Точка зрения

«Хлебная сверхдержава». Дореволюционная Россия как ресурсное государство

В канун очередной, 98-й годовщины Октябрьской революции с экранов телевизоров, из радиоприемников, со страниц газет и журналов опять мы видим и слышим рассуждения о том, что Россия представляла собой активно развивающееся благополучное капиталистическое государство, однако пришли «злобные большевики» и столкнули страну со столбовой дороги цивилизации на обочину.

Пшеница и нефть

С эпохи распада СССР прошло уже почти 25 лет, выросло целое поколение тех, для кого Советский Союз – история. Возможно, многие из них сейчас уже и не подозревают, что все эти инвективы либеральных пропагандистов – вывернутая наизнанку схема вульгарного, упрощенного марксизма, «истмата», который был официальной идеологией в СССР. Его сторонники также доказывали, что Россия до революции была страной успешно развивавшегося капитализма, настолько передового, что в ней сформировался рабочий класс, вполне готовый произвести социалистическую революцию и даже построить социализм в отдельно взятой стране. Только Октябрьская революция при этом изображалась как следствие «железной необходимости», ведущей капитализм к его гибели. Из этой конструкции вынули тезис о «железной исторической необходимости», сменили оценки на противоположные – и получилась схема либерального агитпропа о капитализме в России и злобных большевиках.

На самой деле обе этих картинки имеют очень отдаленное отношение к действительности. Капитализм в России до революции был очень и очень своеобразным, совсем не похожим на классический, западный. Но, кстати, весьма напоминающим современный российский…

Бурное развитие капитализма в России связывают со знаменитыми реформами 1861 г., которые создали условия для утверждения рыночного уклада. По Положению о крестьянах 1861 г. было отменено крепостное право, крестьяне превратились в юридически свободных подданных империи, они теперь имели возможность заниматься своим хозяйством, наниматься к помещику, а то и на определенных условиях уехать в город и стать рабочими на мануфактурах и фабриках. Казалось бы, Россия пошла по тому пути, который уже к тому времени прошли страны Запада, к примеру, Англия или Германия. Действительно, в России стали строиться железные дороги, промышленные предприятия, начал формироваться свой национальный рабочий класс и даже заявлять о своих правах, устраивая стачки. Промышленное производство, по оценкам историков, выросло в 7–10 раз.

В то же время ситуация имела существенные отличия от картины зарождения и развития капитализма на Западе. Несмотря на относительно высокие темпы промышленного роста, даже в 1913 г., то есть даже через полвека после начала реформы, на Россию приходилось лишь 4,4% мирового промышленного производства, тогда как, например, на США – 35,8%. (О.А. Арин. «Правда и вымыслы о царской России»). Подавляющее большинство населения Российской империи (от 70 до 80%) и в начале ХХ в. оставалось в деревнях, занимаясь там тяжелым, в основном ручным трудом. Количество горожан росло не так быстро, как это диктовали требования индустриализации. В России начала ХХ в. всего лишь 12,6% населения были горожанами, тогда как в Англии процент горожан еще в 1840 г. перевалил за 50%. Кстати, именно это предопределило то обстоятельство, что в России конца XIX – начала XX вв. не сформировался и сколько-нибудь крепкий «средний класс», бывший на Западе опорой либеральных преобразований. Городская прослойка была слишком тонкой, а ведь среда развития среднего класса – это именно города.

Слаба была и российская буржуазия, как показали потом и события революции 1905 года. Она так и не сумела стать самостоятельной политической силой и постоянно склонялась к тому, чтобы идти на поводу у власти. Это имело объективные причины: основная часть пореформенной российской промышлености принадлежала либо государству, либо иностранцам. В 1912 г. в текстильной промышленности доля немецкого капитала достигала 50%. В металлургической, машиностроительной, механической, электрической, электротехнической, светильногазовой промышленности 71,8% принадлежало немецкому капиталу, 12,6% – французскому капиталу, 7,4% – бельгийскому капиталу. На долю российской буржуазии приходилось лишь 8,2%. До 1/3 коммерческих банков, работавших в России до Первой мировой войны, были иностранными (О.А. Арин. «Правда и вымыслы о царской России»).

Наконец, российский рабочий класс составлял к Первой мировой войне не более 10% населения. Но и эти 10% вовсе не были квалифицированными профессиональными пролетариями, большинство из них были крестьянами, которые выезжали в города для сезонной подработки, они были «приписаны» к своим деревням и имели там земельные наделы и семьи.

Капитализм в пореформенной России так и не сумел преодолеть аграрного характера экономики страны. Более половины экспорта Российской империи начала века составляло зерно. Россия вывозила хлеб и другую сельскохозяйственную продукцию, а ввозила машины и промышленные товары. Единственной областью промышлености, которая развивалась в пореформенные годы крайне динамично и не находилась под контролем иностранцев, были железные дороги. Но это и понятно: железные дороги были нужны, чтобы вывозить в Европу хлеб, которым царская Россия торговала с каждым новым предреволюционным десятилетием все активнее и активнее (если в 1900 г. было вывезено 418,8 миллиона пудов, то в 1913-м – уже 647,8 миллиона пудов (Покровский С.А. «Внешняя торговля и внешняя торговая политика России»).

Все это мало походит на страны развитого капитализма. Зато очень напоминает современное российское сырьевое государство, которое возникло после неудачных либеральных реформ Горбачева, а затем Ельцина–Путина, целью которых – по крайней мере декларируемой, было поначалу вывести СССР (Россию) на уровень наиболее развитых стран Запада. Только современное российское сырьевое государство стоит на продаже за рубеж нефти и газа, а дореволюционная Россия стояла на продаже хлеба. Россия Путина – это «энергетическая сверхдержава», а Россия последнего царя из династии Романовых была, так сказать, «хлебной сверхдержавой». Разумеется, слово «сверхдержава» в данном случае необходимо употреблять с изрядной долей иронии. Речь идет о стране, встроившейся в систему мирового капитализма на правах периферии, источника дешевых ресурсов, но при этом достаточно большой, обладающей значительным военным потенциалом и могущей пытаться шантажировать отдельные страны метрополии ради удовлетворения своих региональных интересов.

К 1910-м гг. Российская империя превращается в крупнейшего в мире экспортера пшеницы, ржи, овса и ячменя (основными импортерами были Голландия, Бельгия, Германия и Великобритания). В 1913 г. Россия поставляла на мировой рынок 22,1% зерна, тогда как Аргентина – 21,3%, США – 12,5% , Канада – 9,58%, Голландия – 8,74%, Румыния – 6,62%, Индия – 5,62%, Германия – 5,22% (Юрий Бахарев. «О производстве зерна в царской России»). Причем структура экспорта менялась. Если в 1880–1890-х гг. преобладала пшеница, то в 1910-х гг. – ячмень. Сложилось даже своеобразное разделение труда среди губерний России: одни производили пшеницу, другие – рожь, третьи – ячмень, четвертые – кукурузу.

И это притом, что урожайность зерновых в 1908–1912 гг. в России на круг была 8 центнеров с гектара, а во Франции и США – 12,4, в Англии – 20, в Голландии – 22 центнера. В 1913 г. в России было собрано 30,3 пуда зерна на душу населения. В США – 64,3 пуда, в Аргентине – 87,4 пуда, в Канаде – 121 пуд.

Таким образом, в России была самая низкая урожайность в мире (причины ее – не только примитивность технологий сельского хозяйства, но и объективные географические условия), однако царское правительство все равно упорно экспортировало хлеб в страны Запада, превращая зерно, политое потом и кровью русских крестьян, в золото, деньги и акции помещиков, банкиров, биржевиков, членов правительства, высшей аристократии, то есть, одним словом, российской элиты того времени. Упоминание о крови не является преувеличением: в 1891–1893 гг. в России разразился голод, тем не менее Россия продолжала экспортировать зерно за границу. Вывоз продолжался даже когда из-за неурожая душевой сбор стал 14 пудов при критическом 19,2 пуда. Притчей во языцех стало восклицание, приписываемое министру финансов Вышнеградскому: «Недоедим, но вывезем!», в правление которого, кстати, экспорт российского хлеба вырос в 2 раза.

Впрочем, и в урожайные годы дело обстояло немногим лучше. Вот что пишет об этом дореволюционный экономист-народник А.Н. Энгельгардт: «… Мы продаем хлеб не от избытка… мы продаем за границу… хлеб, необходимый для собственного нашего пропитания. Пшеницу, хорошую, чистую рожь мы отправляем за границу, к немцам, которые не станут есть всякую дрянь… а самую что ни на есть плохую рожь, с пухом, костерем, сивцом и всяким отбоем, получаемым при очистке ржи для винокурен – вот это ест уж мужик. Но мало того, что мужик ест самый худший хлеб, он еще недоедает…»

Конечно, кроме хлеба Россия экспортировала и другие сельскохозяйственные продукты, такие как шерсть, лен, масличные культуры, сало. В целом доля сельскохозяйственного экспорта составляла в конце XIX в. до 80%, в 1913-м – 75%; экспорт промышленных товаров равнялся лишь 20%, соответственно – 25% (причем к промышленным товарам относили, например, лес, поскольку он – продукт лесной промышленности, бревна ведь пилили, прежде чем грузить в вагоны).

Разумеется, сегодняшние монархисты уверяют, что деньги за вырванный из полуголодной деревни и проданный за границу хлеб и другие сельхозпродукты шли на нужды промышлености, на модернизацию промышленности, закупку новых машин, расширение производства. Отчасти так оно и было. Но только отчасти. За типичный 1907 г. доход от продажи хлеба за рубеж составил 431 миллион рублей. Из них на предметы роскоши для элиты было потрачено 180 миллионов. Еще 140 миллионов хрустевшие французскими булками русские дворяне оставили за границей – потратили на курортах Баден-Бадена, прокутили во Франции, проиграли в казино, накупили недвижимости в «цивилизованной Европе». На модернизацию России «эффективные собственники» начала прошлого века потратили аж одну шестую дохода (58 миллионов рублей) от продажи зерна, выбитого у полуголодных а то и голодающих крестьян (С.А. Нефедов. «О причинах русской революции»).

Приведу слова министра земледелия 1915–1916 гг. А.Н. Наумова, весьма реакционного монархиста, которого уж никак не заподозришь в стремлении «очернить царский режим»: «Процветают спекуляция хлебом, хищничество, взяточничество; комиссионеры, поставляющие зерно, наживают состояние не отходя от телефона. И на фоне полной нищеты одних – безумная роскошь других. … Вокруг усадеб власть имущих вымирают селения. Они же тем временем заняты постройкой новых вилл и дворцов».

История повторяется, и наш «высший класс», сорящий на Лазурном Берегу Франции и в Швейцарии, деньгами, вырученными от продажи за границу нефти и газа, мало чем отличается от этих русских буржуа и аристократов начала века. Логика ресурсного государства остается неизменной.

Ничего удивительного в превращении России начала ХХ в. в периферийное сырьевое государство не было. Реформы 1860-х гг. были проведены так, что они предопределили именно это развитие событий.

Как замечают исследователи, Россия после реформ 1861 г. не пошла ни по американскому, ни по прусскому пути капитализма. Первый, американский, путь предполагал полную ликвидацию помещичьего землевладения и превращение крестьян в фермеров и батраков. Второй, прусский, путь предполагал сохранение помещичьего землевладения и освобождение крестьян без земли, так чтобы они превратились в наемных работников и могли работать либо на помещиков в деревнях, либо на фабрикантов и заводчиков в городах.

Однако Положение о крестьянах 1861 г. освобождало крестьян от личной зависимости и в то же время обязывали помещиков выделить крестьянам «усадебную оседлость и полевой надел», то есть дом с приусадебным участком и надел земли, на котором крестьянин мог бы вести хозяйство, чтоб покормить себя и семью (отказаться от этого и уехать в город крестьянин не мог, закон запрещал ему это в течение первых 9 лет). Сначала крестьянин продолжал нести барщину или платить оброк помещику (помещик оставался владельцем всех земель), затем крестьянину предлагалось эту «оседлость» и поле выкупить у помещика. Чтоб облегчить крестьянам выкуп, государство само покупало у помещиков крестьянские, общинные земли (единовременно помещикам было выплачено 80% выкупной суммы) и отдавало их общинам с условием выплаты кредита в течение 49 лет. Естественно, чтоб выплачивать кредит, крестьяне нанимались к тем же помещикам или к кулакам.

В итоге крестьяне продолжали, как и до реформы, работать на земле помещика. Только уже не как как крепостные, а как «свободные» наемные работники.

Итак, сложилась любопытная ситуация. Помещики сразу же получили от государства деньги за свои земли, что для многих из них было крайне необходимо: к 1860 г. около половины помещичьих угодий, где работали 2/3 крепостных крестьян, были заложены в банках. Если бы не крестьянская реформа 1861 г., немало разорившихся дворян оказались бы в долговых тюрьмах. С другой стороны, крестьяне перестали быть крепостными, а значит, помещики больше не были за них в ответе. До реформы помещик был по закону обязан следить за состоянием дел в деревне, оказывать помощь больным, голодающим (хотя, конечно, не все и не всегда эти законы соблюдали). Кроме того, он должен был предоставлять своим крестьянам лес для строительства домов, пастбища для выгула скота. Наконец, он просто экономически не был заинтересован в том, чтобы крестьяне измождали себя трудом, болели и умирали, ведь у него было ограниченное количество крестьян и новых пришлось бы покупать. Теперь, когда крестьяне стали свободными, а помещик превратился в буржуа-работодателя, состояние здоровья крестьян, условия их жизни и прочее его уже перестали интересовать. На место истощенным работой, больными и умершим просто придут другие.

Причем крестьяне были лишены возможности в массовом порядке переселиться в города и пробовать там найти себе средства к существованию. И в этом плане государство позаботилась о помещиках, нуждающихся в дешевой рабочей силе для своих латифундий. Как уже говорилось, первые 9 лет закон вообще запрещал крестьянам куда-нибудь уезжать, они должны были трудиться на бывшего своего помещика как временнообязанные. Но и потом перед переездом в город были поставлены серьезные ограничения. Освобождались крестьяне не в индивидуальном порядке, а общинами. Каждый крестьянин был приписан к сельскому обществу, которое только и могло по закону отпустить его, но, как правило, не очень желало лишаться работника (разве что если он отправится в город на сезонные работы). Кроме того, в Российской империи существовал строгий паспортный режим. Представители податных сословий, то есть прежде всего крестьяне, должны были для того, чтобы выехать за пределы места жительства, получить у полицейского начальства временный паспорт («бесплатный вид на отлучку»). Выдавался он лишь на год (в отличие от «постоянного», который выдавался на 5 лет в случае отсутствия долгов по сборам платежам) и по истечении этого срока крестьянин обязан был вернуться в свое село.

Таким образом, больше всего выиграли от «освободительной реформы» именно дворяне – крупные землевладельцы. Они получили дешевую рабочую силу и безграничные возможности ее эксплуатировать. В результате их поместья превратились в крупные латифундии, основанные на наемном труде, использующие машины и новейшие технологии и бесперебойно поставляющие хлеб на мировой рынок.

Таких крупных помещиков-латифундистов было всего около 30 000 человек, менее 1% от населения империи. Богатейших среди них было не более 700 семей. Но они владели 70 миллионами десятин земли и на их долю приходилось 47% всего хлебного экспорта Российской империи.

Они и составляли элиту империи, теснейшим образом связанную с двором и императорской фамилией (вплоть до родственных связей). Их влияние на политику невозможно было переоценить. При выборах в третью Государственную Думу закон о выборах был составлен так, что, по словам С.Г. Кара-Мурзы, «30 тыс. помещиков получили в III Думе в два раза больше депутатских мест, чем 20 млн крестьянских дворов». По сути дела, они были олигархами «хлебной сверхдержавы», ради благополучия которых фактически и были произведены реформы. Конечно, российская интеллигенция, либеральные круги дворянства и чиновничества еще с конца XVIII в. возмущались существованием крепостной зависимости крестьян. Но государство уничтожило эту зависимость только в 60-е гг. XIX века, и это освобождение совпало по времени с беспрецедентным и стабильным ростом цен на зерно на мировом рынке, что делало очень выгодным преобразование поместий богатейших русских дворян в капиталистические предприятия по производству хлеба для рынка. На это совсем не случайное совпадение указывают российские сторонники мирсистемного анализа И. Валлерстайна, в частности, Б. Кагарлицкий, рассматривающие реформы 60-х гг. через призму теории периферийного капитализма.

Петр Великий создал служилое дворянство, получившее большие привилегии (главная из которых – право распоряжаться данной государством землей и пользоваться благами, даденными трудом крестьян). Но все это – под условием бессрочной службы государству в качестве военного, гражданского чиновника или придворного. В эпоху Екатерины Великой дворяне добились для себя освобождения от обязательной службы. Полученный их предками от государства ресурс – земля и крестьяне, стал их частной собственностью, но пока что они использовали его в основном для нужд личного потребления. Наконец, в эпоху либеральных реформ

1860-х гг. этот ресурс превратился в товар, собственники земли стали капиталистами, включенными в мировую экономику в качестве поставщиков сырья с периферии.

Перед нами та же самая логика трансформации служилого государства в ресурсно-торговое, которая превратила детей и внуков сталинского «служилого слоя» – партноменклатуры, в собственников нефтяных и газовых предприятий и месторождений, поставляющих углеводороды в Западную Европу и за счет этого живущих в роскоши на фоне обнищания народа. Ничего-то в России не меняется…

Ресурсное государство имеет свои пределы развития, пройдя которые оно погружается в кризис и разрушается. И революция 1917-го произошла не из-за происков большевиков и враждебных иностранных держав, про что сегодня нам долбят с утра до вечера с экранов ТВ и из радиоприемников, а совсем по другой, совершенно объективной причине. С 1911 г., когда из России было вывезено рекордное количество зерна – более 800 миллионов пудов, начинается падение цен на хлеб на мировом рынке. Б. Кагарлицкий связывает его с политикой Турции, которая перекрыла Босфор и, соответственно, торговые пути для русского хлеба, и конкуренцией со стороны Германии, которой удалось увеличить поставки хлеба на мировой рынок за счет повышения производительности труда в сельском хозяйстве.

Вступление России в войну (к чему ее подтолкнули французские бизнес-круги, ведь Россия имела огромный долг перед Францией) казалось решением проблемы, но в итоге окончательно завело страну в тупик. Как отмечает В. Дамье, к 1917 г. мобилизация вырвала из деревни около половины работоспособных мужчин, в итоге сбор зерна уменьшился в 1,5 раза по сравнению с довоенным, 1913 годом. Международной торговле препятствовала война, экономика России стала расстраиваться. В стране началась инфляция, затем – проблемы с продовольствием. Снабжение городов все ухудшалось, страна перешла на карточки, в конце концов стало не хватать даже хлеба. Вспомним, что Февральская революция началась с возмущения в хлебных очередях в Петрограде.

Итак, неудачная конъюнктура международного рынка зерна, невозможность собирать былые большие урожаи из-за военных условий – все это предопределило крах ресурсного государства, чья экономика «сидела на игле» международной торговли хлебом. Нам ли не знать этого, ведь мы тоже живем в подобном государстве, чья экономика «сидит на нефтегазовой игле», и уже больше года мы видим, что с творится с такой экономикой после падения цен на нефть на мировом рынке…

Впрочем, не будь даже войны, «хлебная сверхдержава» все равно была обречена. Страны Запада перешагнули уже рубеж третьего технологического уклада и шли к четвертому. Через пару десятилетий будут изобретены телевидение, реактивные двигатели, атомное оружие. Россия в это время оставалась отсталым аграрным государством, нуждающимся в модернизации и индустриализации. Произвести же их мешала сама элита империи, осыпанная привилегиями и благами, живущая за счет сельскохозяйственного экспорта и не желавшая ничего менять. Даже либерально и антисоветски настроенные современные историки и социологи (такие, например, как автор фундаментальной работы «Серп и рубль» А. Вишневский) признают, что движение России вперед без революции, которая смела бы ту паразитическую элиту, было, по-видимому, невозможно…

И это тоже урок для элиты современной российской «сырьевой сверхдержавы»…

Рустем ВАХИТОВ
Источник: «Советская Россия»

Поделиться

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Поля обязательные для заполнения *

Рубрики

Авторы