Глава VII. Ветер с востока

5976Глава VII

 

Ветер с Востока

 

Народничество: отступление в будущее

 

 

Марксизм начертал ясный путь прогресса. Но российские социалисты опять предлагали двигаться в другом направлении. С точки зрения марксизма их проект был регрессом, отступлением. Но недостроенная магистраль ведет в тупик, и отступление с нее – это путь к выходу.

Российские мыслители играли ведущие роли в формировании социалистической идеи – наравне с немцами и французами. В этом отношении Россия не была провинцией, но сама по себе она казалась неблагоприятной почвой для произрастания социалистических идей и уж тем более для их воплощения в жизнь. Самодержавный режим ограничивал возможности для теоретической дискуссии, отставание в развитии индустриализма и капитализма ставило в повестку дня не социализм, а обычную модернизацию. И только община, соединенная Герценом с социалистической идеей, придавала России имидж резервной территории социализма. Но европейские умы не предполагали, что «резерв» двинется в атаку уже в 70-е гг. В 1874 г., когда поражение Интернационала в Западной Европе становилось все очевидней, тысячи молодых народников двинулись по просторам России в свой первый поход «в народ». С этого момента и до конца Российской революции народничество станет весомым фактором европейского социалистического движения.

Народничество, часто воспринимаемое как «крестьянский социализм», как мы видели, было гораздо более сложным учением уже в своих основаниях, разработанных Герценым, Чернышевским и Бакуниным. Тем очевиднее становится не-крестьянский характер народничества в его практическом воплощении. Интеллигенция пытается понять народ и из него вывести основания своей программы. Народ, который в Западной Европе сам выходит на улицы и заставляет интеллектуалов откликаться на этот вызов, здесь, в России, изредка просыпается для разрушительного локального бунта, а в остальное время спит и не желает перемен. Кому же нужны эти перемены? Народу. Ибо положение его бедственно, что видно невооруженным глазом. Почему же сам народ не видит необходимости перемен? Потому что не имеет достаточной культурной подготовки, чтобы осознать эту необходимость. Таким образом, у народников социальный проект соединяется с просветительским.

Впрочем, высказав предложение «идти в народ», сам Бакунин не возлагал на этот поход просветительских надежд. Народ лучше революционеров знает, что ему нужно – за исключением нескольких «затемняющих черт» его сознания – патриархальности, поглощения лица миром и веры в царя, а также изоляции общин друг от друга. Соответственно, революционерам следовало преодолевать своей агитацией этот консерватизм и монархизм, и обеспечивать связь между революционными очагами в деревне[876]. Именно для такой связи, а не для последующего управления послереволюционным обществом (в чем его обвинял Маркс), Бакунин считал возможным создать тайную (то есть подпольную) революционную организацию[877].

Идеи Герцена и Бакунина заложили основы взглядов народников, но в принципе пафос революционного просветительства вытекал даже не из трудов основоположников народничества, а из этики интеллигенции. Как только индустриализм начал «вырабатывать» интеллектуальный слой, его общественно активная часть, которая будет именоваться интеллигенцией, стала искать возможности преобразования общества. Этот универсальный процесс принял в России специфическую форму, наложившись на этическое наследие дворянской революционности и высокие нравственные требования православной культуры.

Говоря об источниках взглядов народнической интеллигенции, современный исследователь Г.С. Кан обращает внимание на «Евангелие, с которым подавляющее большинство радикалов 1870-х гг. знакомилось в возрасте 10-13 лет, т.е. в период, когда формировался их характер и духовный облик»[878]. Евангелие научило юных социалистов борьбе за правду, самоотречению, готовности «положить душу свою за друзей своих». Христианский базис народной психологии учитывался народниками в агитации. «Стремление пророков раннего христианства к социальному равенству… многие семидесятники склонны были принимать за еще неисчерпанный потенциал в борьбе за социальное равенство»[879], – пишет исследователь народничества В.А. Малинин. Российская империя очевидно не соответствовала высоким нравственным требованиям Евангелия, и этот конфликт требовал разрешения – обычно в отрицании как империи, так и обслуживающей ее нужды Церкви. В условиях, когда модернизация уже началась, а официальное мировоззрение опиралось на традиционную религиозную ортодоксию, социализм отчасти играл роль русской реформации. Если для одних народников символом их веры был атеизм, то другие считали возможным использовать христианскую традицию в агитации, а третьи сами были последователями христианства и исходили именно из его принципов при формировании своего мировоззрения. «Либо Христово учение, либо Государство должно было пасть»[880], – утверждал В.А. Энгельсон. Софья Бардина на суде утверждала, что она хранила верность христианским взглядам «в том их чистом виде, в каком они проповедовались самим основателем христианства»[881]. Прудонист Н. Соколов прямо выступал с идеями евангельского социализма: «Что такое учение Иисуса Христа, как не кодекс коммунизма? Иисус Христос и его апостолы проповедовали, чтобы мы владели всем сообща… Иисус был не только коммунист, но также и анархист, потому что он не имел и понятия о гражданском управлении. Каждый магистрат казался ему естественным врагом человека»[882].

Критический настрой молодых радикалов получил дополнительное обоснование в «нигилистических» статьях Д.И. Писарева, далекого, впрочем, от разработки конструктивных социалистических идей. «Нигилизм», сыгравший в России интеллектуально-критическую роль, аналогичную той, которую в истории западной социалистической идеи сыграло левое гегельянство, не мог предложить конструктивную альтернативу существующему строю. И здесь идея «общинного социализма», разработанная Герценым и Бакуниным, заняла свое законное место, тем более, что почва для нее была подготовлена вполне легальной полемикой западников и славянофилов, а также пропагандой Чернышевского и других демократов – «шестидесятников».

* * *

 

Народничество как массовый феномен родилось во время первого «хождения в народ» в 1874 г. Значение этого события обычно недооценивается в историографии: «оно, как известно, было полностью безрезультатным, и привело к аресту более 4000 человек, в том числе и почти всех «чайковцев»»[883]. Тезис о полной безрезультатности «хождения» (да еще с припиской «как известно»), крайне поверхностен. «Хождение» стало первым знакомством революционной интеллигенции с социальной реальностью страны, которую она собиралась преобразовывать. Это был первый шаг к преодолению грандиозной дистанции между революционным меньшинством и народом, которая, «как известно», отличала декабристское движение, но уже не была характерна для позднего народничества. «Хождение в народ» стало «разведкой боем». Этот опыт создал генерацию семидесятников, влияние которых на общественное движение будет сохраняться вплоть до российских революций, ставших зримым доказательством влияния народничества и его идей – в том числе и на крестьянство, которое в 1874 г. еще невнимательно слушало народников, но затем стало относиться к ним серьезней. Именно в результате «хождения в народ» образованная Россия обратила свое внимание на народничество. Его пафос гражданского неповиновения, предвосхитивший этику гандизма, потряс Россию во время процесса 193-х – прямого следствия «хождения в народ». В итоге «преследования народников нанесли страшный удар престижу власти; сами же народники завоевали высочайший моральный авторитет»[884]. Развернув репрессии против пропагандистов, правительство подтвердило вывод Бакунина о том, что революция должна начаться с разрушения власти. Бакунизм в этом отношении способствовал политизации стратегии народников (хотя Бакунина часто обвиняют в антиполитичности). Самодержавие стало «громоотводом» социалистической «молнии», который возвышался над строением социальной системы России. Но иначе и быть не могло – без решения минимальных задач демократизации широкое обсуждение социальных требований было невозможно.

«Хождение в народ» показало, что крестьянство в 70-е гг. не было настроено бунтовать. Это стало очевидным фактом, и последующим историкам оставалось только демонстрировать наивность Бакунина и его последователей, которые рассчитывали на крестьянский бунт[885]. Легко быть мудрым задним числом. Но так ли наивны были эти расчеты? Ведь в 60-е гг. крестьянство бунтовало. Одна из задач «хождения в народ» заключалась как раз в выяснении настроений крестьянства. И некоторые сигналы обнадеживали революционеров. Крестьяне то ностальгически вспоминали о бунтах, то вдруг поддерживали демократические предложения: «Да что царь! Вот в других землях лучше: выберут его на четыре года, а там не понравился – пошел к лешему – и получше тебя найдем»[886]. В отличие от нынешних критиков народничества, охранители того времени хорошо поняли опасность революционной агитации и ее относительную результативность – крестьяне слушали агитаторов с интересом, прямой «отпор» давали им крайне редко. В 1875 г. правительство решило изучить причины, в результате которых «та или иная местность в России оказывается восприимчивою к проповедываемым революционным идеям, какие условия народной жизни содействуют успехам пропагандистов и дают им надежду на колебание в народных массах верности религии и престолу»[887].

И в исторической перспективе планы крестьянской революции выглядят не столь наивными – в начале ХХ века крестьяне снова стали бунтовать, и далеко не всегда это происходило в результате пропаганды оппозиции. В 70-е гг. революционеры ошиблись относительно сроков вызревания недовольства в деревне, но не по поводу самого факта нарастания кризиса, разразившегося в 1905 г. Тем более, что отдельные волнения происходили и в 70-е гг., что вселяло в революционеров вполне практические надежды. Рассказав народнику И. Деникеру о бунте, один крестьянин сказал, сославшись на мнение стариков села: «Ну что же, раз усмирили, а мы снова подымемся»[888]. С крестьянскими волнениями 1875 г. связано и «Чигиринское дело», где революционеры добились своеобразного успеха. Революционер Я. Стефанович в 1877 г. создал в Чигиринском уезде (где два года назад прошли бунты) «Тайную дружину», которая должна была поднять восстание против помещиков, но «за царя», якобы жаждущего дать землю крестьянам. Крестьяне готовы были поддержать такое движение – в дружину вступила почти тысяча бойцов. Попытка перейти от тактики Бакунина, который категорически настаивал на подрыве веры крестьян в царя, к Нечаеву, от открыто республиканского движения к рискованной тайной интриге, закончилась провалом. Обман был разоблачен, Стефанович и множество крестьянских заговорщиков были арестованы[889]. И это будет не последний провал «нечаевщины», несколько раз воспроизводившейся в сумрачных условиях подполья, куда загоняло оппозицию самодержавие.

Но большинство народников не отступало от своих основных принципов. Потерпев неудачу в «атаке» на деревню, они приступили к длительной осаде – к жизни среди крестьян, пропаганде, созданию поселений. Интенсивная «осада» будет продолжаться всего несколько лет, но работа народников в деревне растянется на несколько десятилетий, позволит им лучше понять деревню и адаптировать свои идеи к ее стремлениям. Труды воздадутся сторицей – в начале ХХ века народническая партия эсеров станет самой популярной в деревне, и народничество получит, наконец, основания выступать от имени крестьянства.

* * *

 

«Хождение в народ» было подготовлено пропагандистскими организациями начала 70-х гг., крупнейшей из которых было Большое общество пропаганды («чайковцы» – по имени одного из лидеров Н.В. Чайковского). Как писал участник Большого общества пропаганды Н.А. Чарушин, оно было организовано «по типу, совершенно противоположному нечаевской организации» – без уставов и формальностей, на близости взглядов и «искренней привязанности друг к другу»[890]. Можно согласиться с современным исследователем В.П. Сапоном в том, что «кружок «чайковцев» послужил наглядным прообразом ячейки либертарно-социалистического общества»[891]. Это была реализация идеи о выстраивании прообраза будущего общества в самом общественном движении, за которую ратовали федералисты Интернационала.

Большое общество пропаганды положило в основу своих взглядов «начала самоуправления», большинство ее членов в ходе идеологической дискуссии «вынуждено было признать анархизм»[892]. Более подробное изложение программы движения с согласия товарищей взял на себя П.А. Кропоткин. Он описал взгляды, преобладающие в петербургской группе общества, в работе «Должны ли мы заняться рассмотрением идеала будущего строя?» (1873). Этот текст написан под влиянием бакунизма (Кропоткин уже успел принять участие в работе Интернационала, народники были знакомы с «Государственностью и анархией» М. Бакунина), и существенно отличается от будущих радикально-коммунистических работ Кропоткина, который после эмиграции стал выступать уже как оригинальный мыслитель.

В своей записке 1873 г. Кропоткин с одобрения своих товарищей (записка была обсуждена Петербургской группой общества) излагает бакунистскую концепцию, уточненную в ряде положений с учетом собственных практических суждений, которые делают программу более умеренной, сдвигающейся ближе к Герцену и Прудону.

Кропоткин утверждал, что идеалом социалистов является равенство в правах и обязанностях, в том числе и на труд «при наибольшем возможном просторе для развития индивидуальных особенностей, в способностях, безвредных для общества»[893]. После социальной революции земля передается во владение сельским общинам, а предприятия – общинам рабочих. «Мало-помалу» вводится общинная обработка земли. Фабрики начинают работать «на артельном начале» с выборными распределителями работ. Квартиры распределяются городским самоуправлением примерно поровну на основе жребия. При этом Кропоткин подробно разбирает финансовую проблему. «Звонкая монета» переходит в распоряжение самоуправления территории, так как придется что-то покупать за ее пределами.

В отношениях общин между собой желательно, чтобы они объединились в союзы и добровольно обменивались продуктами своего труда. Для этого Кропоткин предлагает ввести тщательный учет производительности труда за час времени (о различии в качестве труда он не задумывается). Но если часть общин не одобрит такой безденежный обмен (а на самом деле – обмен на основе упрощенной «конституированной стоимости», чеков, указывающих количество отработанного времени), то возможны и расчеты между общинами на основе «звонкой монеты»[894]. Как видим, народники на этом этапе разделяли непредрешенчество Бакунина относительно конкретных форм межобщинного обмена, в том числе рыночного.

Чайковцы, в отличие от Бакунина, не понимали различия коллективизма и коммунизма, и, излагая коллективистскую программу, употребляли как синоним коллективизма слово «коммунизм». На этом основании, конечно, нельзя считать, что они отходят от бакунизма, как полагает В.П. Сапон[895]. Как и Бакунин, чайковцы – коллективисты, и терминологические недоразумения ничего не меняют в содержании их программы.

Вообще, исследователи народничества, критически относящиеся к бакунизму, не оставляют попыток доказать, что народники, разделявшие основы бакунинских социальных взглядов, не были бакунистами. Ведь их взгляды по разным вопросам не соответствовали бакунинским в точности[896]. Но в этом случае вообще не приходилось бы говорить об идейных течениях, включая марксизм. За исключением самых догматических сект.

«Чайковцы» считали, что более подробно обсуждать идеал будущего строя рано – необходимо сосредоточить все усилия на уничтожении препятствий для анархического преобразования общества. Также, как и Лавров, Кропоткин в это время считает, что сразу после революции анархический идеал все равно не удастся осуществить во всей полноте. В целом проект Кропоткина, несмотря на его заведомую неоригинальность (задача проекта – вывести взгляды, приемлемые для большинства революционеров), фиксирует приверженность народников анархизму, чуть более умеренному, чем у Бакунина.

При всем огромном значении воздействия на революционную молодежь работ Бакунина и Лаврова, революционный актив в России не воспринимал эти идеи слепо. Жизнь приводила молодых революционеров к постановке тех же проблем, которые решались в работах лучших эмигрантских мыслителей. В.Н. Черкезов вспоминает о чтении в России первого номера бакунинского «Народного дела»: «Мы нашли, наконец, в печати ясно сформулированными наши мысли, наши заветные стремления»[897]. Так идейные лидеры нередко обретают последователей – не открывая для них истину, а более четко и красиво формулируя то, что уже созрело в сознании будущих сподвижников. Это дает лидеру авторитет, благодаря которому последователей увлекают уже его новые, неведомые им ранее идеи, вытекающие из логики развития идейного течения, к которому неофиты прежде не были причастны.

* * *

 

П. Кропоткин и Н. Чарушин по разным причинам позднее пытались отмежевать «чайковцев» от анархизма вообще. Взгляды Кропоткина впоследствии стали значительно радикальнее, и он уже глядел на своих товарищей того времени как на социал-демократов[898]. Н. Чарушин, который ко времени написания мемуаров не разделял анархистских идей «чайковцев», пытается представить дело так, будто П. Кропоткин, составляя программу общества, излагал преимущественно свои личные анархистские взгляды[899]. Но анархизм очевидно преобладал в среде «семидесятников». Конструктивной программой народников, ходивших «в народ», был «союз производительных общин», как об этом возвестил с трибуны суда по делу 193-х И. Мышкин[900]. Идеалом «Земли и воли», крупнейшей народнической организации, возникшей в результате «хождений в народ» и существовавшей в 1876-1879 гг., были «анархия и коллективизм», но в качестве перехода к ним землевольцы считали необходимым «полное мирское самоуправление», союз общин, из которой каждая определит, какую долю власти она отдает своему правительству[901]. «До конца 70-х годов революционные народники (землевольцы в частности) почти все были анархистами… Анархизм народников был естествен. Он коренился в самой идеологии народничества»[902], – комментирует Н.А. Троицкий.

Землевольцы считали, что социализм органически вытекает из стремлений самого крестьянства. Они требовали ликвидации собственности на землю и передачи ее во владение общинам, полного общинного самоуправления. Как пишет о программе организации землеволец О.В. Аптекман, «ничего оригинального в этой программе не было. Это была, прежде всего, программа Бакунина, только более полно обоснованная историческими данными и фактами современной действительности»[903]. Хотя это мнение и поныне пытаются оспаривать, противники вывода о бакунизме «Земли и воли» не привели каких-то программных (а не тактических) положений «землевольцев», которые расходились с мнением Бакунина. Что касается тактики, то ее можно рассматривать применительно к ситуации, которая менялась со времени публикации «Государственности и анархии»[904]. Несостоятельна и попытка обнаружить различия землевольцев с Бакуниным в его, якобы, стремлении немедленно достичь анархического идеала уже в ходе восстания. Он прямо утверждал: «Я не утверждаю – заметьте – что при такой переделке деревни сверху донизу она сразу создаст совершенную организацию, соответствующую по всем пунктам тому идеалу, о котором мы мечтаем. В одном убежден я: это будет живая организация, и как таковая она станет в тысячу раз выше существующей теперь»[905]. В связи с этим разногласия этого времени между Бакуниным, Лавровым и землевольцами корректнее рассматривать как тактические. В 1873 г. Лавров призывал «поднять народ», а когда попытка не удалась, предложил перейти к более длительной пропаганде. Бакунин в 1875 г. тоже пришел к выводу, что в ближайшее время революции не предвидится.

* * *

 

Народничество середины 70-х – 80-х гг. не отличалось большой теоретической оригинальностью, опираясь на достижения мысли предыдущего периода. Оно вело тот же поиск синтеза идей, который происходил в это время и на Западе.

Противоречия народников 70-х гг. почти не связаны с темой конструктивной социально-экономической программы социализма. Все они выступают за общинный социализм, но одни вслед за Бакуниным считают необходимыми более радикальные методы борьбы, а другие, подобно прудонистам – призывают к осторожности. Ключевое различие между народниками заключается в отношении к государству как инструменту преобразований.

Народников принято распределять по трем направлениям: «бунтарскому» (Бакунин), «пропагандистскому» (Лавров) и «заговорщическому» (Ткачев). Название «пропагандистского» направления дезориентирует – и бакунисты, и ткачевцы тоже занимались пропагандой. Дискуссия шла о тактике достижения целей, не подвергавшихся сомнению.

Ближе всего друг к другу бакунисты и лавристы. Молодых радикалов, зачитывавшихся «Государственностью и анархией» Бакунина, не устраивала умеренность тактики Лаврова и его журнала «Вперед». Лавров убеждал молодых радикалов, что революционер должен идти в народ не учителем, а «скромным учеником», он «не более, как школьник революции»[906]. «Не думает ли редакция «Вперед» открыть приготовительные курсы для революционеров с премией на аттестат революционной зрелости?»[907], – возмущались «чайковцы» и «чистые» бакунисты. А не мешало бы открыть такие курсы.

Отвечая нетерпеливым радикалам, поклонникам Бакунина, Лавров показывал, что как раз в этом вопросе (как и в большинстве других) у него нет разногласий с «великим бунтарем»: ««Образование есть несомненная сила», – пишет М.А. Бакунин и даже повторяет с еще большею энергиею: «Знание – сила; невежество – причина общественного бессилия»»[908].

Все три течения выступали за общинный социализм, широкую автономию общин и регионов по достижении социализма. Но Бакунин требовал этой автономии уже в условиях революции, Лавров сначала также сразу, а позднее, скорректировав свою точку зрения – после завершения гражданской войны, а вот Ткачев – после осуществления социалистических преобразований. Позиция Ткачева, таким образом, имеет принципиальное отличие от взглядов Бакунина и Лаврова.

Остальные различия менее существенны. Несмотря на то, что Бакунин и Ткачев занимали радикальный фланг народничества, остальные народники 70-х гг. также были революционерами. Они спорили между собой, насколько важно готовить предварительную культурную почву для революции, просвещать народ. Революционное просвещение народа по Лаврову ставит перед собой не чисто просветительские, а политические задачи – создать очаги массовой поддержки революционеров в народной среде. В принципе, и сам Бакунин был не против этого, он просто сомневался, что революционеры мудрее народа и могут его «научить» и просветить. Нужно предоставить народу свободу самообразования.

При этом М. Бакунин и П. Ткачев считали необходимым достичь искомого результата как можно скорее, приближая революцию действиями революционеров. Но и Лавров одобрял работу революционеров в России, не считал, что нужно сидеть сложа руки в ожидании революции.

Не является ли деятельность революционеров провокационной? Ведь они стремятся к революции, к потрясениям, а значит, и бедствиям? Это было бы верно, если бы революционеры провоцировали революцию, которой без них не случилось бы. А обычный революционер стремится к скорейшему наступлению революции, которая неизбежно произойдет. Сами социальные противоречия в России и неспособность власти разрешать назревшие проблемы с помощью реформ уже являлись с точки зрения революционеров достаточным основанием для революционного взрыва, и дальнейшее углубление противоречий делало предстоящую революцию еще более кровавой. Поэтому с точки зрения революционера не следует ждать дальнейшего «вызревания предпосылок», которое на деле является загниванием, умножением страданий. Исторически революционеры-народники оказались правы, так как, несмотря на поражение революционеров, революция все равно произошла в 1905 г. и позднее. Уничтожая революционеров, империя не избежала революции.

При всей общности взглядов народников по большинству вопросов конструктивной программы, которая и позволяет рассматривать их как единое течение, в его недрах проявились принципиальные разногласия между анархистами и государственниками.

Не все народники разделяли идеи федерализма и организации власти снизу. Ткачев, в отличие от Бакунина, добавлял к «общинному социализму» идею революционного государственного переворота, перенося на русскую почву бланкизм. Как бланкист, Ткачев оказался между позициями Бакунина и Маркса. Мы видели, что в области социально-экономической программы реальные бланкисты (в отличие от марксистов) вполне могут принимать социально-экономическую программу прудонизма (а значит и бакунизма). Но в области политической программы различия бланкизма и анархизма более существенны.

Марксисты не всегда придают значение этим различиям между народническими «ересями». Энгельс счел Ткачева бакунистом[909], что повлияло на оценки других марксистов (в частности, Г. Плеханов, понимавший различие двух течений, все же характеризовал взгляды Ткачева как «упрощенный бакунизм»[910]).

Энгельсу простительно было принять Ткачева за бакуниста. Во-первых, его работы не были широко известны, но было очевидно, что он, как и Бакунин – народник, а во-вторых, имел наглость заступиться за Бакунина против клеветы Маркса и Энгельса. Прочитав ответ Ткачева, альтер эго Маркса распалился, и написал против Ткачева две статьи, где по инерции нападал на Бакунина, цитируя якобы написанный им нечаевский катехизис и обвиняя русских бакунистов в том, что они не способны на «настоящее дело, которое доказало бы, что у них действительно есть организация и что они занимаются еще чем-нибудь другим, кроме попытки образовать кружок в дюжину человек!»[911] Это написано, когда тысячи сторонников анархистских идей пропагандировали «в народе», отправляясь за это в царскую тюрьму.

Справедливости ради, нужно сказать, что Энгельс много лет спустя понял свою ошибку. А. Воден вспоминает о своем общении с Энгельсом в 1893 г.: «приписав Ткачеву по существу бакунистские мысли, Энгельс поспешил написать мне, что, раздобыв первоисточники у Мендельсона, он убедился, что смешал того и другого путаника…»[912] Правда, в этом эпизоде путаником оказался Энгельс.

Сегодня также встречается стремление нивелировать разногласия Бакунина, Лаврова и Ткачева. В.П. Сапон настаивает, что у всех трех теоретиков не только цели, но и «методы и средства изживания «государственного элемента» в обществе… были в значительной степени схожи»[913]. «В значительной степени» – понятие растяжимое. Ведь черты сходства, и даже «в значительной степени», имели идеи таких противников, как Бакунин и Маркс[914].

Подытожим, что уже говорилось о «методах и средствах изживания государственного элемента» у Бакунина и Лаврова. Метод Бакунина – немедленное разрушение государства с заменой его федерацией общин, которая, по Бакунину, уже не является государством. Лавров первоначально не отличается в этом отношении от Бакунина, а начиная с середины 70-х гг. корректирует позицию, признавая необходимость временных государственных структур. Но он не считает, что эти структуры могут быть инструментом создания социалистических отношений. Социализм может возникать только снизу, он – творение низов.

Взгляды Бакунина и Лаврова близки – при всех их тактических разногласиях. Бакунин готов обсуждать «меньшее из зол» на шкале от самодержавия до республиканского федерализма государственников (особенно в 60-е гг.[915], в начале 70-х гг. – меньше). Но это не мешает Бакунину категорически утверждать, что даже самая благоприятная государственность все же не дает освобождения, а лишь «минуты свободы». То, что он считает государством – организация защиты интересов элиты, машина подавления трудящихся масс – не дает свободы даже при самом демократическом фасаде. Но фасад может быть полезен, может быть меньшим из зол.

Со временем Бакунин заостряет свои выводы, считая полутона не столь актуальными в условиях революционного подъема. В этом отношении он не сближается с ткачевизмом (бланкизмом) и даже лавризмом, а удаляется от них в условиях жесткого конфликта с марксистской фракцией Интернационала (представление которой о государстве ближе позиции Ткачева, чем Бакунина).

Позиция Ткачева отличается от мнения Бакунина принципиально, а от мнения Лаврова – существенно. Ткачев называет себя государственником или якобинцем. Он считает, что «у народников и государственников цель одна и та же – социальный переворот»[916]. Здесь характерно не указание на сходство (ведь это сходство всех социалистов), а то, что Ткачев встает на сторону государственников в их отношениях с народниками. Ткачев отождествляет народников с анархистами, но он не согласен с ними. Он убеждает их встать на сторону государственников: «для народников, для анархистов скорейшее осуществление революционного государства может быть только выгодно»[917]… Из этого никак не следует, что Ткачев – анархист. Напротив, он здесь призывает народников-анархистов отказаться от своей программы, уверяя, что лучше знает путь к свободе, чем его оппоненты. Таким же образом агитировал своих партнеров-анархистов Ленин, пока не подготовил почву для их разгрома.

Ткачев исходит из того, что «революционное меньшинство уничтожит непосредственных врагов революции и устранит первоначальные препятствия, мешающие практическому осуществлению социально-революционных идеалов»[918]. Ставка на революционное меньшинство как движущую силу уже начавшейся революции, уничтожающую врагов, отличает позицию Ткачева и от взглядов Бакунина и даже Лаврова, у которых революционеры – советники и помощники восставших масс. Лавров видел в революционной интеллигенции силу, которая может подготовить субъективные предпосылки революции, Бакунин допускал тайное влияние подпольной организации на ход восстания, но никто из них не соглашался с Ткачевым в том, что революционное меньшинство может совершить революцию само по себе, без решающей роли народного восстания.

Против взглядов Бакунина Ткачев написал работу «Анархия мысли», употребляя слово «анархия» в значении «беспорядок», а не «свобода». Ткачев прямо обличал «анархию» и противопоставлял ей государство, в котором видел «единственную силу, которая может своею мощною рукою изменить нынешнее невыгодное положение труда и обуздать своекорыстие капитала»[919]. Хорошо «сходство» со взглядом Бакунина на этот вопрос! Даже Лавров выступил против такого ярко выраженного этатизма Ткачева.

Ткачев ставит условием отмирания государства достижение социального равенства: «самая существенная, самая характерная черта будущего общества и должна выражаться не словом анархия, а словом – равенство… Где братство, там и равенство, где равенство – там и безвластие, там и свобода»[920]. Свобода автоматически вытекает из нового социального устройства, специально заботиться о ней не имеет смысла. В этом взгляды Ткачева ближе к марксизму, чем к бакунизму.

Таким образом, вывод В.П. Сапона о «либертарно-социалистической доминанте» у Ткачева[921] не обоснован. У Ткачева присутствует ярко-выраженная этатистская доминанта. В.П. Сапон отдает Ткачеву пальму первенства реализма среди теоретиков народничества, не приводя, впрочем, доказательств своего вывода[922]. Причина очевидна – взгляды Ткачева ближе всего к марксистско-ленинской модели революции. Он считает, что революционеры не выпустят власть из своих рук, пока не уничтожат своих врагов[923]. Если Лавров и Бакунин понимают опасность такого сценария, то для Ткачева такое развитие событий желательно.

В одном можно согласиться с Плехановым: взгляды Ткачева гораздо проще, чем идейное наследие Бакунина и Лаврова. И в этом была их сила. По мере роста рядов народнического движения, обострения борьбы с самодержавием, усиления ее драматизма идеологическое самообразование отошло на второй план среди других задач революционеров. В драке «идеологический кистень» бланкизма оказался куда сподручней бакунинского «багажа». Практика толкала народников к политизации (это подтверждает и эволюция взглядов Лаврова). В итоге спектр народничества в 70-е гг. сдвигался от участка «Бакунин – Лавров» к участку «Лавров (тоже усиливший государственный элемент своей теории) – Ткачев». Но в силу схематизма своих взглядов Ткачев так и не стал идеологом того крыла народничества, которое отошло от анархизма.

* * *

 

Народничество осталось исключительно российским феноменом. В 1878-1879 гг. оно сорвалось в террористическую борьбу с режимом (во всяком случае в своей наиболее дееспособной части, объединившейся в партию «Народная воля»). Первые террористические акты, этическая мотивировка которых была понятна общественности, вызвали поддержку со стороны широкой разночинной демократии. Выстрел В. Засулич был встречен общественностью с одобрением, вердикт присяжных о ее невиновности стал явным признаком революционной ситуации и краха старой легитимности. Массовая манифестация, встречавшая Засулич у дверей суда, сделала невозможным ее повторный арест. Это создавало уникальные возможности для наращивания гражданского движения. Но успехи первых терактов сыграли злую шутку с радикалами – они почувствовали свою силу в авторитарном обществе, где заговор был привычнее массовой борьбы. Вместо продолжения кампании по радикализации городских средних слоев, которая дала такие успехи в 1878 г., революционеры сделали ставку на терроризм. В 1879 г. произошел раскол «Земли и воли» на террористическую «Народную волю» и «Черный передел», сохранивший верность пропагандистской линии.

И хотя терроризм не стал единственным средством борьбы «Народной воли», и в охоту на чиновников был вовлечен ничтожный процент членов организации, но именно несколько террактов, проведенных народовольцами, определил и их место в истории, и судьбу партии. Характерно, что анархистская «Земля и воля», для которой террористические действия были вспомогательными, уничтожила 9 чиновников и провокаторов, а «Народная воля» – 6 и (по ошибке, по ее признанию) 11 солдат. Но среди «целей» «Народной» воли был царь… Охота на царя заставила народовольцев отложить подготовку вооруженного восстания против самодержавия.

Борьба с политическим фигурами переносила центр тяжести революционной программы в область государственной политики. Сохранив обычные для народничества социальные требования, народовольцы выдвинули идею Учредительного собрания для создания федеративной республики. Она вдохновляла революционеров вплоть до 1918 г. Газета «Народная воля» предполагала в 1879 г., что социалисты-революционеры могут получить в Учредительном собрании большинство, так как выражают интересы крестьян. Г. Плеханов позднее назвал эту надежду «фантастическим элементом»[924]. Ему еще предстоит дожить до реального голосования в Учредительное собрание, на котором эсеры действительно станут самой большой фракцией, а сторонники социалистической революции из разных партий получат безусловное большинство. Революция радикализует настроения избирателей, и надежды лидеров «Народной воли» в этом отношении были не так уж фантастичны.

Теперь «Народная воля» считала возможным добиться «общинного социализма» через посредство демократического политического устройства. В грядущем Учредительном собрании народовольцы были намерены бороться для начала за парламентскую республику, мирское самоуправление, выборность всех государственных должностей, передачу земли и предприятий общинам рабочих и крестьян.

Лавров критиковал террористическую тактику и парламентские иллюзии народовольцев. Этот путь наиболее вероятно приведет к поражению, а в случае успеха власть перейдет или к буржуазии, которая более успешно будет действовать на ниве парламентаризма, или к волевым выдвиженцам терроризма, которые далеки от идейной работы и привержены авторитарным методам руководства.

Сосредоточившись на политических проблемах, лидеры «Народной воли» отошли и от анархистской стратегии. А. Желябов, выступая на процессе первомартовцев, назвал анархизм старым обвинением. Однако помимо «парламентских иллюзий» конструктивная программа революционеров претерпела незначительные изменения по сравнению с концепцией Герцена-Лаврова. Просто народовольцы не стали заглядывать так далеко, как стратеги народничества старшего поколения. А вот в области тактики произошел заметный сдвиг от линии Бакунина и Лаврова к Ткачеву, хотя народовольцы в своей программе всегда оставались значительно демократичней Ткачева. А. Желябов и А. Михайлов были ближе по взглядам к Лаврову, а Н. Морозов тяготел к Ткачеву и считал необходимым после революции вводить демократию постепенно. Морозов высказывал скептическое отношение к общине, отходя в этом вопросе от народничества. Л. Тихомиров в общетеоретических вопросах следовал в фарватере народничества, но при этом возлагал большие надежды в проведении преобразований на государство. После 1 марта 1881 г. Тихомиров попытался даже отмежевать «Народную волю» от социалистического течения, но под влиянием «чернопередельцев», с которыми шли переговоры об объединении, согласился на возможность постепенного превращения партии в социал-демократическую[925]. В целом народовольцы не отличались теоретической оригинальностью, а нюансы взглядов каждого из лидеров организации часто зависели от их практического опыта.

Создав реальную угрозу царю, народовольцы вызвали концентрацию репрессивных усилий режима до того, как подготовили достаточные силы, необходимые для его разрушения. Убийство Александра II 1 марта 1881 г. стало пирровой победой и способствовало консервативному сдвигу в политической ситуации. В феврале-марте 1881 г. «Великий Исполком» партии был раскрыт. Но работа «Народной воли», хотя и ослабленная этим поражением, продолжалась.

Уже в 1882 в военную организацию народовольцев было вовлечено около 400 офицеров (не считая членов рабочих дружин), что создавало новую угрозу режиму. Но народовольцам не суждено было повторить попытку декабристов. Заговор был раскрыт новым членом исполкома С. Дегаевым, который, превзойдя самого Нечаева в беспринципности, вступил в альянс с руководителем столичной секретной полиции Г. Судейкиным для осуществления переворота. Судейкин и Дегаев договорились способствовать успехам друг друга. С одной стороны, Дегаев должен был выдавать других лидеров «Народной воли», устраняя конкурентов и усиливая авторитет Судейкина «в верхах», а Судейкин должен был помогать Дегаеву устранять консерваторов в правительстве с помощью содействия терактам. Этот план, как казалось Дегаеву, мог привести к захвату власти их тандемом. Но если Дегаев наивно выполнял свои обязательства, то Судейкин обманывал своего партнера, рассчитывая полностью разгромить «Народную волю». Когда обман вскрылся, Судейкин был убит революционерами, но физический и моральный удар по «Народной воле» привел движение к окончательному разгрому в 1883 г.

В принципе поражение «Народной воли» было предопределено раньше – когда ее главным делом стало не развитие гражданского демократического движения, рожденного еще «хождением в народ», а узкий заговор. Этот метод борьбы настолько отрывался от демократизма целей, что рано или поздно цели должны были быть принесены в жертву авторитарному средству. Сдвиг в сторону Ткачева оказался пагубным. Дегаевщина в той или иной форме была неизбежна. Но еще более трагично эту проблему поставит XX век, когда партия большевиков примется крайне авторитарными средствами строить самый свободный и демократический (в теории) общественный строй – коммунизм. И тогда выяснится: результат преобразований определяется не только целью, но и средствами ее достижения. Цель не оправдывает средства, а поглощается ими.

* * *

 

В конце века народничество могло развивать лишь самые общие свои идеи в подцензурной прессе (чем занимался Н.К. Михайловский) либо продолжать «хождение в народ» в мирных формах, связанных с теорией «малых дел». Она была выдвинута Я.В. Абрамовым, который в 1885 г. провозгласил: хватит рассуждать о невозможности капитализма в России, и пора заняться тем, чтобы «возможно более оградить население от печальных сторон этих порядков»[926]. Таким образом, легальное народничество направило острие своей борьбы против капитализма, а не против самодержавия.

Иногда легальное народничество называют либеральным, что некорректно – либерализм приветствует частную собственность и тем несовместим с народничеством. Антикапиталистический пафос легального народничества сочетался со своего рода поссибилизмом: «из этих маленьких дел слагается жизнь миллионов»[927] – утверждал Абрамов.

Эта стратегия помощи крестьянам «по мере возможности» позволяла осуществить третье «Хождение в народ». Представители интеллектуальной элиты могли начать «выплату долга» народу и в мирных формах, работая врачами и учителями. Такое «оседание интеллигенции на земле»[928] должно было также интеллектуализировать село, реализовать просветительский проект – пока без революционного. То, что революционеры надеялись осуществить после революции – обеспечить культурное освобождение крестьянства, легальные народники готовились сделать уже в рамках существующего строя. Правда, самоотверженные «рыцари культуры» смогли быстро убедиться, что социальные условия Российской империи воспроизводят социальные язвы быстрее, чем их залечивают интеллигентные альтруисты.

Историк В.В. Зверев считает: «Уход в область «культурничества» не учитывал еще одной важной стороны вопроса: ведь вакуум политической жизни неминуемо заполняется, как известно, другими теориями, и не обязательно умеренного, центристского толка»[929]. Но вакуум создавали не легальные народники. Они действовали в тех условиях, в каких могли, развивая народническую субкультуру после разгрома радикального народничества. Не случайно в ходе революции 1905 г. большинство народников вернулись к революционной политике. Работа легальных народников подготовила массовую поддержку эсеров в 1917 г.

Радикальное народничество продолжало развиваться, то и дело возникали и подвергались разгрому кружки, претендовавшие на роль воссоздателей «Народной воли». В начале ХХ в. этот процесс вылился в создание Партии социалистов-революционеров. Но возможность возродить революционную партию зависела от ситуации в обществе, а соотношение течений освободительного движения обуславливалось другим – противопоставив свою теорию тенденциям капиталистического развития, легальное народничество также вставало поперек дороги индустриального прогресса. Тенденции эпохи были сильным аргументом для их оппонентов – и либералов, и нового для России течения – марксизма.

* * *

 

Общественная мысль России обратилась к марксизму сначала из общего интереса к различным тенденциям западного социализма. Настоящий народник должен быть знатоком современной социалистической литературы. Но в 80-90-е гг. развернулось наступление марксистов на народничество.

Идеологи «Народной воли» были довольно слабыми авторами в сравнении с генерацией народников 70-х гг., что понятно – «народовольцы» были прежде всего людьми дела. А дело это проиграло.

Поражение «Народной воли» требовало осмысления. Успехи «Черного передела» были не лучше – крестьяне слишком медленно впитывали революционные идеи пропагандистов. Эмигрантский центр «Черного передела» во главе с Г.В. Плехановым отходил от прежних идейных принципов. Крестьянство не подошло на роль движущей силы революции, а община, в которой народники видели потенциальную основу будущего общества, стала разлагаться. Правда, вопрос о необратимости разложения общины был дискуссионным. И даже полный распад общины под давлением капитализма не опровергал бы основную идею общинного социализма о том, что социалистическое общество должно возродить на новой основе общинное начало. Но для Плеханова и его товарищей текущие социально-экономические тенденции оказались решающим аргументом. Методом исключения несложно найти новую почву под ногами – если не народничество, то марксизм.

Плеханов усиленно изучал работы Маркса, которые дали ему альтернативу народническим социально-экономическим представлениям. Возник мимолетных шанс для синтеза марксистских и народнических идей. Маркса и Энгельс, как мы видели, также стали связывать с Россией больше надежд. Они не исключали, что революция в России может дать толчок пролетарской революции на Западе, а победивший пролетариат Запада – помочь общинным крестьянам произвести коммунистический переворот в системе землевладения.

«Чернопередельцы» стимулировали Маркса к разработке этой темы. По инициативе своих товарищей В. Засулич в 1881 г. обратилась к Марксу с вопросом о перспективах развития общины в социалистическом направлении. Маркс ответил тактично – он считал Засулич народницей (в действительности «чернопередельцы» в 1881 г. уже тяготели к марксизму), и, по справедливой оценке С.В. Тютюкина, «предпочел воздержаться тогда от каких-либо жестких выводов относительно судеб российского капитализма и крестьянской общины»[930]. Маркс признал общину «точкой опоры социального возрождения России» при условии ее свободного развития и защиты от «тлетворных влияний»[931]. Эта формулировка относится ко времени наивысшего успеха народовольцев в борьбе с самодержавием (письмо датировано 8 марта 1881 г.), и здесь Маркс позволяет себе, пусть и в размытой форме, сделать наиболее благоприятное для «общинного социализма» допущение. Но и это письмо не меняло принципиальных позиций «основоположников», что подтвердило их предисловие к русскому изданию «Манифеста коммунистической партии»: «Если русская революция послужит сигналом пролетарской революции на Западе, так что обе они дополнят друг друга, то современная русская общинная собственность на землю может явиться исходным пунктом коммунистического развития»[932]. Такое допущение определяло место союзных «мелкобуржуазных» течений в общей стратегии мировой революции. Центр – в развитых странах Запада. На периферии – свои особенности, использование общинных традиций для ускоренной коммунистической модернизации под руководством пролетариата передовых народов.

Тексты Маркса и Энгельса 70-80-х гг. создавали новое поле для развития марксистской мысли в периферийных странах. Однако пока эти возможности не были востребовали. Ответ Маркса «запоздал» – «чернопередельцы», задававшие вопрос, ответили на него куда категоричнее, чем сам Маркс. Они перешли на позиции ортодоксального марксизма и пришли к выводу, что община обречена, и России предстоит двигаться тем же путем, что и Запад. Только в начале ХХ века жизнь заставит уже учеников Плеханова вернуться к проблеме особенностей пути к социализму в крестьянской стране.

В 1881-1883 гг. «чернопередельцы» рассматривали возможность войти в «Народную волю» и редакцию ее заграничного органа, «поскольку они предполагали народовольчество постепенно заменить марксизмом»[933]. Но в 1883 г. в условиях провалов народовольцев переговоры об объединении закончились неудачей. После этого ничто уже не связывало группу Плеханова с народничеством. В сентябре 1883 г. была провозглашена первая русская марксистская группа «Освобождение труда». Отныне Плеханов стал относиться к идейному сходству с народниками как к ереси.

* * *

 

Крестьянство 80-х гг. оказалось в целом равнодушно к революционным идеям. Силы интеллигенции недостаточны для свержения самодержавия. И демократическая, и тем более социалистическая революция требует иных социальных рычагов. Марксизм указывал на эти силы и давал новые надежды. Самодержавие будет неизбежно уничтожено растущей буржуазией, а социализм создан пролетариатом. Но это станет возможным по мере развития капитализма в России, на которое нужно время. Придется подождать – все равно иных шансов на победу социализма нет.

Но Плеханов не предлагает сидеть сложа руки. Интеллигенция не может совершить социалистический переворот своими силами, но она может способствовать росту организованности и «ясности сознания» рабочего класса, и в этом отношении «она должна стать руководительницей рабочего класса в предстоящем освободительном движении, выяснить ему его политические и экономические интересы, равно как и взаимную связь этих интересов, должна подготовить его к самостоятельной роли в общественной жизни России»[934].

Эта мысль о руководстве интеллигенции получит развитие в идее Ленина о внесении социалистической идеологии в недра рабочего класса через интеллигенцию.

С выходом в 1884 г. работы Г. Плеханова «Наши разногласия» русский марксизм начинает систематическую борьбу с народничеством за кадры революционной интеллигенции. В условиях кризиса общественного движения оно было податливо к новым идеям, указывающим новый выход. Михайловский вспоминал об этом: «после тупой безнадежности 80-х гг. марксизм захватил умы своею верою и надеждою, тем «радостным прогнозом», который он принес с собою; это был дождь после томительной засухи»[935]. Марксисты ринулись в наступление, и демократически настроенная общественность слушала их с интересом. Но вскоре выяснилось, что марксисты тоже предлагают очень разные стратегии развития России.

 

Анархизм Кропоткина: бакунизм + коммунизм

 

В последней трети столетия произошла своеобразная «рокировка»: марксизм проникал в Россию, а народники оказывали решающее воздействие на развитие западного анархизма.

Если марксисты использовали затишье социальных бурь для воспитания кадров пропагандистов своего учения, то пропаганда анархизма развивалась стихийно. Бакунину не удалось создать своей школы. Работая с молодежью, он увлекся радикальной формой, что привело к непониманию последователями его программы-минимум. Часть бакунистов, занявшись выработкой программы-минимум в условиях упадка революционного движения, отступила к марксизму, более приспособленному для индустриального общества. Часть стала искать выход в структурах самого рабочего класса и обратилась к синдикалистской идее. Часть осталась верна максимализму, надеясь на революцию, которая немедленно установит анархический строй, основанный на альтруизме и солидарности.

Направление дальнейшего развития анархистской идеологии зависело не только от объективных обстоятельств, но и от фигур ведущих теоретиков, которые возьмутся за разработку теории после Бакунина. Нишу ведущего теоретика анархизма в конце 70-х гг. занял Петр Алексеевич Кропоткин (1842-1921).

По уровню своей общей культуры, жизненному опыту и авторитету революционера Кропоткин превосходил других лидеров анархистского движения после смерти Бакунина. «Структура момента» сложилась так, что движение не имело другого идеолога такого же калибра. От идейного выбора Кропоткина зависело направление дальнейшего развития анархистской идеи. Несмотря на то, что Кропоткин прямо не возражал Бакунину, он радикально пересмотрел его конструктивную программу. Как писал ветеран и историк анархистского движения М. Неттлау, в 1880 г. под влиянием Кропоткина произошел идеологический переворот против «коллективистического анархизма, который в течение 13 лет был гордостью анархистов»[936]Кропоткин заменил коллективизм коммунизмом. Наследие Бакунина после этого сохранилось в радикализме, антиэтатизме и антипартийности.

Популярность Кропоткина в анархистских кругах конца XIX в. объясняется не только его личными качествами, но также радикализмом его программы, импонировавшим как анархистской молодежи, так и части рабочих масс, вчерашних крестьян, которые оказались в тяжелейших социальных условиях. Уровень развития капиталистических отношений не позволял обеспечить стабильные условия существования рабочих, капитализм еще не получил прививку «социального государства».

Еще во времена Большого общества пропаганды Кропоткин унаследовал от Бакунина основные конструктивные идеи освободительного социализма и анархизма. Но в дальнейшей разработке этих идей в конце XIX века Кропоткин руководствовался прежде всего своими знаниями в области «естественных» наук, распространяя их выводы на человеческое общество. Лишь в самом конце века он предпринял самостоятельные исследования социально-экономических проблем, что дало весьма продуктивный результат и привело к корректировке его взглядов.

* * *

 

Кропоткин своей разносторонностью и достижениями в различных областях науки напоминает титана возрождения. Но попытка применить абсолютизированные закономерности разных наук к человеческому обществу сыграли с видным географом злую шутку: обнаружив в живой природе примеры альтруизма и взаимопомощи, Кропоткин принял за аксиому, что человек – по природе своей альтруист. Увы, образ человека-альтруиста весьма далек от реального многообразия человеческой натуры.

Как и все анархистские теоретики, Кропоткин отрицает начала современного ему общества как в экономической, так и в политической сфере. В этом обществе «все было захвачено в свою пользу небольшой горстью людей в течение той долгой истории, составившейся из грабежей, переселений, войн, невежества и насилий, которую человечество пережило с тех пор, как стало учиться побеждать силы природы»[937]. Сделав такую экологическую заявку на объяснение причин социального господства, Кропоткин не развивает ее, а движется по пути наименьшего сопротивления – уже известной критики государства и товарно-денежных отношений. Господство олигархии, опирающейся на силу государства и капитала, по мнению Кропоткина крайне неэффективно: «они мешают рабочему производить то, что нужно всем, и заставляют производить не то, что нужно другим, а то, что дает наибольший барыш хозяину»[938]. Автор опускает важное обстоятельство: чтобы товар принес «барыш хозяину», он все же должен быть «нужен другим».

Отрицая рыночные отношения в их частнособственническом варианте, Кропоткин выступает против них и в случае коллективной собственности на средства производства. Рыночные отношения не устраивают его в принципе: «С того дня, когда люди начали менять услуги, оказываемые обществу, платя за них деньгами или какой-либо другой формой заработной платы,… – с этого дня вся история капиталистического общества была (при содействии государства) написана заранее»[939].

Кропоткин, как и Маркс, считает, что эксплуататорская система возродится, если рыночные принципы будут сохранены после революции. Называя «коллективистами» государственных социалистов, Кропоткин под видом критики их построений приводит аргументы против экономических методов стимулирования к труду вообще. Таким образом, он косвенно критикует и Бакунина. Кропоткин пишет: «»Каждому – по его делам!»- говорят они. Но человеческое общество не могло бы просуществовать и двух поколений подряд, если бы каждый не давал иногда другим гораздо больше, чем он надеется получить от них в виде денег или рабочих чеков»[940]. Но ни государственные социалисты, ни бакунисты не предлагали распространить принцип оплаты по труду на все жизненные ситуации. Попытка Кропоткина довести идею до абсурда ничего не доказывает.

Зато сам Кропоткин выступает как максималист и требует «осуществить коммунизм» на следующий день после победы революции: «как только революция сломит силу, поддерживающую современный порядок, нашею первою обязанностью будет немедленное осуществление коммунизма»[941].

Кропоткин выступает за немедленную экспроприацию хозяйства у экономической олигархии, за «возврат обществу того, что ему принадлежит по праву»[942]. Все хозяйство переходит в распоряжение всего общества, которое тут же организует производство «уже не ради барышей кому бы то ни было, а для того, чтобы обеспечить жизнь и дальнейшее развитие всего общества»[943]. Так возникает опасная тема «общества», которое действует как целое от имени своих членов. Но общество никогда не едино, тем более – на следующий день после революции. Кто же распоряжается ресурсами общества от его имени? Это – та же проблема, которую поставил Бакунин перед Марксом: кто будет действовать от имени рабочих после установления «диктатуры пролетариата»? Ответ Кропоткина поражает своей бесхитростностью: от имени общества будут действовать все.

Кропоткин отрицает не только собственность, но в теории – и владение: «Пусть все принадлежит всем…»[944] В то же время, несмотря на такие максималистские формулировки, Кропоткин считает, что не нужно лишать людей мелкого владения, включая и домик с приусадебным участком[945]. Но кроме домика и участочка есть огромная и сложная хозяйственная машина. Фабрики и поля нельзя отдать во владение тем, кто на них работает – тогда будут нарушены права «всех» остальных жителей. Кто обеспечит их интересы, кто наладит производство и распределение?

Если Маркс возлагал надежды на умения управленцев и контроль над ними со стороны рабочих, то Кропоткин «решает» проблему еще проще: люди сами все чудно наладят.

Кропоткин надеется, что захват запасов прежнего общества обеспечит населению «право на довольство» и позволит пережить тяжелый период разрушения экономики, вызванный революцией[946]. Уравнительное обеспечение всех продовольствием должно, по мысли Кропоткина, вызвать в недрах трудящихся творческие силы и коллективистские чувства, достаточные для того, чтобы наладить производство на новых, уже коммунистических, началах.

«Пусть только представят народу свободу действия, и через неделю распределение припасов будет происходить с удивительной правильностью. Сомневаться в этом может только тот, кто никогда не видел рабочего народа в действии, кто провел всю жизнь, уткнувшись в бумаги»[947]. Однако эти оптимистические строки сами навеяны скорее книжными образами истории, нежели реальной практикой. Парижская Коммуна, которую Кропоткин приводит в подтверждение своей идеи, дает множество примеров неразберихи и нерациональности в распределении, которые были порождены не только бюрократизмом, но и отсутствием у коммунаров навыков экономической самоорганизации. В конце жизни Кропоткин сможет наблюдать «свободу действия» рабочего народа осенью 1917 – весной 1918 гг., и этот опыт тоже не подтвердит его гипотезу о способности рабочих за неделю «с удивительной правильностью» наладить распределение (не говоря уж о производстве).

Как показывает опыт революционных событий в Испании в 1936-1937 гг., энтузиазм трудящихся при проведении анархистских преобразований действительно позволял творить экономические чудеса, хотя и не столь впечатляющие, как это представлялось Кропоткину. Но энтузиазм оказывался весьма краткосрочным фактором, после которого должны действовать другие мотивы[948].

Как будет происходить это «распределение припасов с удивительной правильностью»? Кропоткин призывает: «пусть каждый берет сколько угодно того, что имеется в изобилии, и получает ограниченное количество всего, что приходится считать и делить!»[949]. Своего рода шведский стол на развалинах старой цивилизации, проедание ее запасов. Надолго ли хватит?

Чтобы «распределять» продукты сколько-нибудь долго, нужно наладить их производство. В условиях разделения труда это требует взаимодействия работников разных предприятий и отраслей, обмен продуктами. Как будет организована эта хозяйственная система?

Кропоткин категорически отрицает централизованное управление «общенародным» хозяйством. Распорядителями анонимного общества должны быть автономные союзы людей, объединившихся совершенно свободно ради выполнения какого-либо дела. Согласование вопросов в таких союзах предусматривается на основе консенсуса, причем органы согласования не вольны принимать самостоятельного решения – они лишь ведут предварительные переговоры. В итоге нужно прийти к согласию по любому поводу между всеми людьми, ведь они – равноправные совладельцы всего общественного хозяйства.

Но что будет, если многочисленные стороны не придут к консенсусу? Бесконечная затяжка переговоров? В условиях постоянно меняющихся экономических реалий это означает раскол «единого экономического пространства» на самостоятельные части, которые должны как-то взаимодействовать друг с другом. Собственность перестает быть общей, абстрактное стремление к равенству превращается в равенство возможностей. Возникает потребность в универсальном экономическом посреднике – деньгах. Иная перспектива теоретически возможна лишь при высочайшем развитии духовной культуры и средств коммуникации, предпосылки которого стали возникать лишь во второй половине ХХ в. Но и в наше время рано говорить о том, что этот процесс зашел достаточно далеко, чтобы обеспечить быстрое согласование интересов групп с разными интересами. Тем более – согласие большинства людей.

Таким образом, стремление немедленно ввести и коммунизм, и анархию в условиях индустриального общества, современного Кропоткину, порождает множество проблем. Их решение возможно лишь в случае принятия за аксиому ряда очень спорных предположений (например, о пробуждении альтруизма в массе тружеников в условиях тотального разрушения современной им цивилизации; о готовности трудящихся немедленно организовать общество всеобщего достатка простым перераспределением накопленных прежде продуктов; о способности большого количества участников гигантских союзов немедленно договариваться друг с другом по множеству самых разных вопросов и т.д.).

Противоречия, заложенные в анархо-коммунистической модели Кропоткина, сформулированной на материале ХIХ в., проявятся и в концепциях его последователей в ХХ в.[950] Попытка немедленно организовать коммунизм вела к быстрым разочарованиям и отступлению к переходным коллективистским или государственно-коммунистическим моделям. Радикальный коммунизм Кропоткина не выдержал экспериментальной проверки в ХХ веке. Впрочем, сам Кропоткин еще раньше отказался от радикальных требований немедленного осуществления коммунизма.

* * *

 

Конкретизируя свой план, Кропоткин начинает шаг за шагом сдавать позиции радикального анархо-коммунизма.

Основным субъектом общества по Кропоткину первоначально должна стать большая территориальная община (Париж с округой, например) – это уже все-таки не весь мир и даже не целая страна. Все принадлежит не всем, а территориальной коммуне, от имени которой действуют ее органы самоуправления. Мало того – несмотря на уравнительные принципы социальной революции, другие коммуны вовсе не обязаны просто так снабжать Париж продовольствием. Это предполагает взаимовыгодный обмен без единого плана, что de facto ведет к признанию рыночных отношений между территориальными общинами.

Правда Кропоткин надеется на то, что сами коммуны вскоре перейдут к самообеспечению, сформировав индустриально-аграрные территориальные комплексы, которые вскоре покончат с мировым разделением труда. Но поскольку Кропоткин не призывает к примитивизации жизни до уровня средневекового натурального хозяйства, создание таких территориальных комплексов требует экономического рывка, построения в каждой коммуне комплекса производства всех видов продуктов, которые производит мировое хозяйство. Из этого следует, что от революции до создания развитой экономики автаркичных общин предстоит длительный период экономического развития.

Экономическая автаркия – синоним замкнутости, монополизма и дефицита «импортных товаров», которые где-то за рубежом умеют делать лучше, чем у нас. Но и открытость экономики миру немногим лучше – она несет с собой зависимость от глобальных хозяйственных центров, равнодушных к интересам данной территории. Страна, открытая глобальному рынку, занимает узкое место в мировом разделении труда, и ее судьба зависит от минутного состояния экономической конъюнктуры. Призыв Кропоткина к экономическому самообеспечнию – естественная реакция на издержки глобализации и экономическое неравенство народов. Если избавить эту идею от максимализма, она вполне разумна: территория должна стремиться к экономическому самообеспечнию основными продуктами, не отказываясь от торговли «излишками» и предметами, обеспечивающими улучшение качества жизни.

Кропоткин не сводит свой коммунизм к сообществу территориальных автаркичных коммун. Постепенно коммуны превратятся в экстерриториальные сообщества: коммуна – «не территориальная агломерация; это скорее родовое понятие, синоним группировки «равных», не признающих ни границ, ни стен»[951]. Таким образом, это уже не люди, живущие вместе, а субкультура, связанна культурными узами и открытая вовне: «Социальная Коммуна организуется путем свободной группировки, которая разрушит стены и уничтожит границы. Возникнут миллионы коммун, но не территориальных, а готовых протянуть друг другу руки через реки, горные хребты, океаны, и объединить в одну единую и единородную семью «равных» всех индивидуумов, рассеянных по различным концам земного шара»[952].

Пожалуй, только в эпоху Интернета это явление приобретает зримые очертания. В чате все равны, нет границ, стен, территориальных привязок. Модель коммунизма по Кропоткину. Увы, пока только модель, ибо виртуальное равенство не сохраняется там, где начинается раздел ограниченных ресурсов. А ресурсы, необходимые человеку, все еще весьма ограничены.

Доказывая легкость согласования интересов различных коммун после того, как специализация будет сведена к минимуму, Кропоткин приводит примеры преимущественно из рыночной практики.

Ссылаясь на абонементную оплату за газ, воду, пользование библиотекой и др., Кропоткин видит в этих явлениях приближение к коммунизму и доказательство его возможности. Что это – прогрессивная тенденция или присущие любому обществу упрощения оплаты? Ведь к неудовольствию Кропоткина и эти «коммунистические» услуги оплачиваются деньгами, и пользователи и работники не имеют голоса в заведывании делом. Значит, это – в принципе не коммунизм. Но характерно, что Кропоткин ищет примеры будущего общества в современности. Это значит, что переход к пост-капиталистическому обществу – не акт разрыва со всеми элементами современности, а процесс преобразования тех структур, которые уже есть в существующем обществе.

* * *

 

Итак, люди будут жить в территориальных коммунах и сообществах по интересам, свободно обмениваться продуктами… Но неудобные вопросы остаются. Кто будет организовывать производство в коммуне, принимать решения. Все? Что делать, если «все» не договорятся и в коммуне? Все-таки это – тысячи, а то и миллионы людей. А поводов для социально-экономических разногласий множество. Получают все по потребности или, если образуется дефицит (а как не образоваться) – поровну. Но тогда необходимо, чтобы все и работали поровну, причем с максимальной отдачей. А что делать, если обнаружатся «лентяи», которые откажутся трудиться в анархической коммуне или будут работать «спустя рукава», для вида? Принуждать их к труду нельзя, но кормить их коммуна тоже не обязана. Если лентяи откажутся делать хоть что-нибудь «признанное общественно-полезным», они должны будут покинуть коммуну[953]. Но очевидно, что при отсутствии иных стимулов к труду, кроме моральных, лица, равнодушные к анархической морали (а первоначально это – далеко не отдельные индивидуумы), будут формально исполнять какую-то работу, фактически саботируя ее. Мы уже видели, что такая ситуация гасит стимулы к труду и у самоотверженных работников – трудно отдавать свои силы обществу, когда этим пользуется лентяй, валяющий дурака у тебя на глазах.

Вопрос о «лентяях» показывает, насколько реализация анархо-коммунистической модели непосредственно зависит от этики. По замыслу Кропоткина, анархо-коммунистическое общество будет состоять из альтруистов. Следовательно, необходимо воспитывать альтруистов уже в рамках капиталистического общества. Предпосылкой анархической революции является способность большинства людей разделять анархическую этику еще до наступления анархии.

Кропоткин считает, что противопоставление альтруизма и эгоизма бессмысленно, ибо альтруистическое поведение к конечном итоге ведет к пользе каждого. Чтобы доказать это, Кропоткин предлагает людям брать пример с муравьев: «Живи заодно с массами, и тогда, что бы с тобой не случилось в жизни, ты будешь чувствовать, что заодно с твоим бьются те именно сердца, которые ты уважаешь, а против тебя бьются те, которые ты презираешь. Когда мы это говорим, чему мы учим, — альтруизму или эгоизму?… Если бы муравьи не находили бы все сильного удовольствия в общей работе на пользу муравейника, муравейник не существовал бы… Никогда, ни в какую эпоху истории, ни даже геологии благо индивида не было и не могло быть противоположно благу общества. Во все времена они оставались тождественны… Вот почему различие между альтруизмом и эгоизмом, на наш взгляд, не имеет смысла»[954]. Если так, то интересы всех индивидуумов тождественны между собой. В конечном итоге — может быть. В реальной жизни по реальным вопросам — нет. Массы людей, которым предлагается жить по закону муравейника, имеют очень разные представления о жизни. Это показал уже эксперимент Оуэна. Очевидно, идеи анархистов и их представления о морали не совпадут с мнением какой-то части «человеко-муравьев». В любом человеческом обществе остаются люди с различными интересами и идеями по тому или иному поводу. А ведь Кропоткин требует уважения к личности, отказывается от права «ломать человеческую природу во имя какого бы то ни было нравственного идеала»[955]. А раз так, революция невозможна, пока большинство людей не готово жить по-анархически: «Во всех социальных вопросах главный фактор – хотят ли того люди?»[956] А люди-то далеко не всегда хотят перемен, тем более – радикальных, непредсказуемых. Значит ли это, что и перемены не нужны? Отсюда – один шаг до поссибилизма.

* * *

 

Первоначально Кропоткин надеялся на немедленную перестройку сознания современного ему человека в ходе революции, причем именно в том направлении, которое соответствовало анархо-коммунистической теории. Человек предрасположен к альтруизму, государство исказило его психологическую структуру. Исчезновение государства позволит выправить это искажение. Но произойдет ли такое изменение само собой, как в упругом теле, на которое перестала воздействовать внешняя сила. А если психология людей «пластична», и выправления не произойдет без целенаправленных усилий? Или еще более неприятное для Кропоткина предположение: альтруизм – не изначальное свойство человека, а возможный результат развития культуры.

Вслед за Прудоном в своей поздней работе «Этика» Кропоткин признает, что для достижения справедливости «необходимо высокое развитие идеалов и чувства солидарности со всеми, а это достигается только путем долгой индивидуальной и социальной эволюции»[957].

В конце жизни Кропоткин (как и Бакунин) пришел к выводу о необходимости разработки анархической этики, которая на деле является не выявлением «подлинного» нравственного чувства (здесь Кропоткин, похоже, выдает желаемое за действительное), а моральных принципов анархического авангарда. Отринув этику традиционных религий, авторы социальных доктрин в конечном итоге не могут обойтись без этической основы своих учений. Этические поиски Кропоткина привели все к тому же «золотому правилу нравственности», известному еще до Христа и признаваемому христианством: «Поступай с другими так, как бы ты хотел, чтобы в тех же условиях другие поступали с тобой»[958].

Распространение альтруистической этики, нравственных ценностей свободы и солидарности рассматривается Кропоткиным как предпосылка революции. Д.И. Рублев считает, что в этом Кропоткин «пошел дальше своего великого предшественника» Бакунина[959]. Но Бакунин понимал, что нравственность зависит от общественных отношений, и упования на нравственную проповедь наивны, пока не меняются социальные структуры. В этом отношении Кропоткин делает шаг назад от научного социализма к морализму утопистов XVIII века. Но может быть научный социализм потерял от своего строго социального прагматизма?

Проблема соотношения этики и социальных (в том числе – экономических) структур может быть решена с позиций взаимного детерминирования. Социальные структуры во многом зависят от нравственной традиции и этических представлений, но и нравственность исторически формируется социальными структурами. Кропоткин прав в том, что этот фактор нельзя игнорировать, но и Бакунин прав в том, что сама по себе нравственная проповедь даст ограниченные результаты – классовое общество легко изолирует чудаковатых альтруистов. Носителями этики будущего должны быть деловые самоотверженные революционеры. Христианская моральная проповедь не сделала массы христиан альтруистами. Но и создание нового общества невозможно без нравственных сдвигов. Эти два процесса не должны отрываться друг от друга. Отсюда необходимость постепенного формирования новых отношений в тесной связи с распространением альтруистической морали – первоначально в рамках освободительного движения и локальных социалистических (коммунистических) экспериментов. Бакунин был поборником нравственного воспитания революционеров, Кропоткин как революционер формировался в альтруистичной среде Большого общества пропаганды. Анархистская среда, революционный авангард должен быть носителем высоких нравственных идеалов – в этом поздний Бакунин и поздний Кропоткин вполне согласны.

Прежде чем совершится анархическая революция, очаги альтруизма должны возникнуть и укрепиться в обществе. Анархия возникает сначала не как всеобъемлющая структура общества, а как субкультура, образ действия части людей: «Анархия — не утопия на будущие времена, а одухотворяющий принцип для действий во всякое время: сегодня, также как и завтра»[960]. Здесь Кропоткин сближается с анархо-коммунистом Тэккером и идет дальше – принципы организации анархических очагов и субкультур у Кропоткина более конкретны и гуманистичны. Его утопия, которая была наивной применительно к обществу в целом, более адекватна небольшим коммунам и сообществам. В небольшую коммуну объединяются люди определенных убеждений, из нее можно изгнать «лентяя», который «не дорос» до альтруизма. В это новое общество не нужно принимать всех, как после революции. Начав с радикального проекта скорейшего всеобщего разрушения государственности и рыночной экономики, Кропоткин затем перешел к стратегии долгого пути к анархии и коммунизму.

Комментируя Прудона, который в свою очередь сослался на Моисееву фразу «разрушая, мы будем создавать», Кропоткин писал: «Теперь, когда мы знаем из опыта, как трудно бывает «создавать», заранее не обдумавши весьма тщательно на основании изучения общественной жизни, что и как мы хотим создать – приходится отказаться от изречения предполагаемого творца и хозяина природы, и сказать – «создавая, разрушу!»"[961] Как не вспомнить Бакунина: «Дух разрушающий есть в то же время дух созидающий».

Кропоткин не оригинален в своих предложениях переходных форм к коммунизму. Он поддерживает синдикализм, предлагая дополнить отраслевую структуру также территориальной самоорганизацией и коммунами-поселениями. Теперь (в 1913 г.) он положительно оценивает и прудонистские идеи коллективного владения и сети производственных и потребительских организаций: «рабочие профессиональные организации, владеющие средствами производства, – вместе с общинами, организовавшими потребление, заступающими государство, – это идея Прудона, которая легла в основу Интернационала»[962].

Среди анархо-коммунистических авторов нового поколения также шел поиск моста между анархическим идеалом и реальными возможностями общества, даже освобожденного от господства олигархии. Анархо-синдикалист М. Раевский в 1915-1916 гг. высказал идею о необходимости «переходного периода» после революции на пути к анархо-коммунизму[963]. Эта идея, уже выдвинутая Лавровым, получила в анархизме второе рождение.

Таким образом, в начале ХХ века наивный радикализм анархо-коммунистической теории успешно преодолевался. Однако этого не заметили ни массы молодых анархо-коммунистов того времени, ни даже некоторые современные исследователи. Так, В.П. Сапон считает, что и в 1917-1919 гг. Кропоткин «хранил непоколебимую веру в скорую победу безгосударственного коммунизма»[964]. Якобы только в 1920 г. под давлением неумолимого практического опыта Кропоткин согласился с необходимостью существования федеративного государства. В действительности Кропоткин в начале ХХ века уже не был так наивен, как кажется марксистам, корректировка взглядов теоретика анархо-коммунизма произошла ранее.

Уже на Государственном совещании в августе 1917 г. Кропоткин выступал за Учредительное собрание и федеративную республику – явно переходное состояние, отличное от анархии[965]. В 1917-1918 гг. Кропоткин был лидером Лиги федералистов (а не анархистов). Такие эволюционные и «государственнические» идеи вызвали недоумение со стороны его радикальных поклонников. Вспоминая о своей реакции на само участие Кропоткина в Государственном совещании, Н. Махно писал: «он из бывшего учителя революционной анархии превратился в сентиментального старца, ищущего спокойствия и сил для последнего применения своих знаний в жизни»[966]. Радикальный анархо-коммунизм, проповедовавшийся Кропоткиным в 80-90-е гг., продолжал господствовать в анархистской среде в первой трети ХХ века. При этом, как только анархисты приступали к преобразованиям – в ходе Российской революции (Махновское движение) и гражданской войны в Испании (Каталония, Арагон), им приходилось отходить от анархо-коммунистического радикализма к федерализму с элементами рыночного социализма. Таким образом, теоретический поиск Кропоткина шел в том же направлении, в котором затем будет развиваться и практика.

За свою долгую жизнь Кропоткин проделал большой путь от чрезвычайно радикальной концепции революции, которая немедленно порождает анархию и коммунизм, к идее постепенного движения в сторону идеала по мере нравственного взросления человечества, создания анархистских очагов и субкультур уже в недрах капиталистического общества.

Критикуя Кропоткина за наивность, нежизнеспособность анархо-коммунистической модели для уровня развития общества XIX – ХХ в., мы не можем сбрасывать со счетов этот идеал для нашего будущего, ибо Кропоткин по крайней мере в конце жизни указывал на необходимость длительной подготовки к коммунизму. В этом отношении он не отличался от марксистов, однако, как и всякий анархист, отрицал возможность создания нового строя с помощью диктатуры. Если марксизм предполагает централизм общественно-экономических отношений, то Кропоткин — последовательный федералист. В споре авторитарного и освободительного социализма Кропоткин, несмотря на свой коммунизм — всегда на стороне второго.

Если рассматривать эволюцию Кропоткина от радикализма к умеренности, то мы можем воздать ему должное за принципиальность в начале пути и мудрость в конце. Но умеренный конструктивный анархизм был подробно разработан Прудоном, а радикальный — Бакуниным. При этом коллективистские построения Бакунина для своего времени, да и для индустриальных обществ ХХ в. выглядят гораздо реалистичнее кропоткинского немедленного коммунизма.

* * *

 

Таким образом, с учетом «переходного периода», путь к анархии распадается на ряд этапов: вызревание элементов анархических отношений в недрах эксплуататорского общества, социальная революция, которая приводит к возникновению не анархического коммунизма, а системы федерализма, предложенной еще Прудоном, постепенное укрепление анархических и коммунистических начал по мере развития альтруистической морали. Если примерять анархо-коммунистический идеал не к обществу ХХ века, а к нашему будущему, то отпадают и возражения против этой модели, связанные с особенностями индустриального общества. Кропоткин не разделяет индустриальной гигантомании марксистов. Но он не ограничивается гуманистической критикой индустриализма, как Михайловский. Кропоткин провел исследование экономики наиболее развитой страны того времени — Великобритании и нашел малые формы промышленности перспективными («Поля, фабрики, мастерские», «Мелкая промышленность в Англии»). Теперь Кропоткин с полным основанием заявляет, что при коммунизме «не будет никакой необходимости в большой фабрике»[967]. Это означает, что дальнейшее развитие гибких маломасштабных технологий позволит облегчить задачи управления техникой, а также возродить общинно-коллективистские отношения с их солидарностью и самоуправлением.

Несмотря на вторичность его основных социальных идей, Кропоткин внес значительный вклад в развитие концепции наиболее отдаленного (для начала ХХ в.) идеала, который может последовать за прудоновским федерализмом и бакунинским коллективизмом. Кропоткин подробно остановился на этических предпосылках перехода к анархии и отметил тенденции развития производства, которые могут облегчить такой переход в будущем. Кропоткин часто преувеличивал скорость, с которой мир идет к новому обществу, но для нас, живущих значительно позднее, эти ошибки Кропоткина имеют уже меньшее значение, так как признаков такого продвижения становится все больше.

 

Марксисты против народников

 

С расколом Первого Интернационала западноевропейские марксисты избавился от тесного общения с этими излишне радикальными русскими. Но не надолго. К радости Энгельса возникла русская социал-демократия, с ревностью неофитов отстаивавшая ортодоксию марксизма. Эта ортодоксальность подчеркивала в марксизме его наиболее радикальные левые черты. Россия становилась очагом левого марксизма, наиболее полно представленного большевизмом. Но и идейный лидер левого крыла немецкой социал-демократии Роза Люксембург была выходцем из Российской империи. Этот сдвиг левого центра идеологического поиска к востоку не случаен. Там, где индустриальное общество становилось зрелым, где успехи капитализма были очевиднее, а его социальные стабилизаторы – эффективнее, там и интеграция социал-демократии в Систему шла успешнее. На востоке Европы капитализм был слабее, и социалистическое движение сохраняло идейную свежесть времен Первого Интернационала. С востока можно было смотреть на западную стабильность глазами предыдущего революционного поколения, выступая идейной реинкарнацией юного, зрелого, но еще не увядающего Маркса и лидеров революционного народничества.

Русский марксизм, сравнивая состояние капитализма в своей стране и на Западе, не мог удержаться на центристской каутскианской позиции. По законам признаваемого Марксом, Энгельсом и Каутским экономического детерминизма германская социал-демократия медленно сползала вправо по мере успехов капитализма, а русские упрямо указывали на язвы его недоразвитых форм. Русский социалист должен был либо стать революционным ортодоксом по образцу марксизма 40-70-х гг., либо, признавая недоразвитость русского капитализма, считать социализм делом далекого будущего, предвосхищая, а затем одобряя выводы Бернштейна по соображениям «места и времени» – почва еще не готова для социализма, капитализм должен вызреть, необходимо учиться у старших товарищей, которые устами Бернштейна предлагают эволюционные методы работы.

Этот внутренний конфликт молодой российской социал-демократии развивался в условиях постоянного воздействия народнической традиции, с которой социал-демократы оказывались в отношениях конкуренции и взаимовлияния.

Россия, таким образом, превращалась в важную идейную лабораторию, недооцененную западной социал-демократией вплоть до 1905 года. Между тем именно в среднеразвитых странах Система еще не была настолько сильна, чтобы эффективно интегрировать социалистическое движение. Отсюда, из России, были понятнее особенности не только специфически российской ситуации (на чем настаивали уже народники), но и новый революционный потенциал Азии.

* * *

 

В середине 90-х гг. русский марксизм развернул решающее наступление на народничество. В своем труде «К вопросу о развитии монистического взгляда на историю» и других выступлениях Плеханов попытался сокрушить главного народнического теоретика этого времени – Михайловского. Экономический детерминизм должен был развеять субъективизм Михайловского. Но Плеханов в полемической горячности больше спорил с выдуманным им, «поглупевшим» Михайловским. Как пишет биограф Плеханова С.В. Тютюкин, «в сущности говоря, настоящей научной дискуссии с Н.К. Михайловским, например, у Плеханова явно не получилось, причем в ряде случаев он либо не понял, либо явно исказил точку зрения своего оппонента»[968].

Русский марксист выступил с позиций крайнего фатализма, обвиняя оппонента в утопизме уже на основании того, что тот решился писать о «желательном обществе»[969]. Михайловский объясняет, что на общественные процессы можно смотреть двояко: объективно, исследуя их течение безоценочно и исключая собственное воздействие на него, и субъективно, вводя критерии оценки процесса и рассматривая возможности воздействия в положительном (с точки зрения субъекта) направлении. Путать эти два подхода, по Михайловскому, это то же, что складывать «аршины с пудами». Плеханов не понимает предупреждения Михайловского, говоря о его знаменитой формуле прогресса: «Она говорит не о том, как шла история, а о том, как она должна была бы идти, чтобы заслужить одобрение г. Михайловского»[970]. Если бы Плеханов перечитал под этим углом зрения работы Маркса о французских революциях, например, он бы обнаружил там немало оценок исторических событий, которые заслуживали одобрение или неодобрение «основоположника». Маркс во всяком случае не был фаталистом, история «заслуживала» от него одобрение и порицание, как и от Михайловского.

Плеханов же с радикальностью неофита изгоняет «утопию» (то есть в данном случае – осмысление посткапиталистической модели общества), и разрешает выдвигать только минималистскую программу преобразований: «обобществление труда, создаваемое новейшей промышленностью, должно привести к национализации средств производства»[971]. Вот он, предел дозволенных мечтаний, куда уж помыслить о социализме. Плеханов в испуге перед народническим «утопизмом» загоняет себя в узкие рамки «буржуазных задач» революции, что предопределяет его будущий меньшевизм.

Маркс и Энгельс глядели куда дальше, и Плеханов вынужден признать этот их «идеализм». Но стратегию своих учителей Плеханов понимает как научно-просветительскую: «У Маркса и Энгельса был идеал, и очень определенный идеал: подчинение необходимости – свободе, слепых экономических сил – силе человеческого разума»[972].

Плеханову приходится защищать марксизм от обвинения в фатализме, и он также делает это в духе будущего меньшевизма. Он соглашается, что существующее общество необходимо преобразовывать, но считает необходимым опираться на тот «элемент действительности», «в котором зреет будущее». Применительно к России по Плеханову это – капитализм. Получается, что социал-демократы должны поддерживать капиталистическую тенденцию. А это бессмысленно, так как буржуазия и сама справится с феодализмом (впрочем, словно опровергая это, Плеханов все же будет выступать за активную борьбу с самодержавием). Остается одно – работать над ростом самосознания пролетариата. Но содержательная часть этой работы без модели будущего общества сводится к тред-юнионизму, который, согласно Марксу, также является ложным путем. Нужно создавать партию пролетариата, но у нее, согласно Плеханову, пока нет возможности выработать программу преобразований России, так как время для этого еще не пришло. Плеханов оказывается в идейном тупике, из которого его выведет только появление новой генерации русских социал-демократов.

* * *

 

Явление марксизма в России проходило в такой форме, что обмен идеями то и дело перерастал в склоку, да и само наследие Маркса пока не столько углублялось, сколько примитивизировалось для более удобного потребления рабочими и студенческой молодежью (аналогичная примитивизация, как мы видели, происходила и на Западе). Михайловский позднее писал о русских марксистах 80-90-х гг.: «Они преклонялись перед единоспасающим идолом «экономического фактора», они издевались над правом нравственного суда над явлениями общественной жизни, они выбрасывали за борт истории многомиллионную массу крестьянства ради его «деревенского идиотизма»; они третировали интеллигенцию как ничтожную или состоящую «на содержании» величину; они видели прогрессивное явление в кулачестве-ростовщичестве, фатально имеющими превратиться в свою противоположность, и т.д., и т.д. При этом, гордые своим «новым словом», они не находили достаточно сильных слов для изображения глупости, невежества и «реакционных стремлений» своих предшественников»[973]. Идеи Маркса заострялись и упрощались неофитами, заставляя морщиться и тех народников, которые были готовы включить теоретические достижения Маркса в палитру своих взглядов.

Германские социал-демократы предпринимали некоторые усилия к тому, чтобы добиться сближения Группы «Освобождение труда» и группы «старых народовольцев», объединившихся вокруг Лаврова. Немецким марксистам казалось, что при интенсивном диалоге можно быстро объяснить народникам правоту единственно-научного социализма. Но на переговоры о таком сближении Плеханов не явился, и с Н. Русановым, представлявшим народников, в 1892 г. общался Энгельс. Его ждал неприятный сюрприз. Оказывается Русанов – бывший марксист, неплохо знающий литературу «основоположников», и при том – народник. Как может быть, что человек, уже прикосновенный к истине, может променять ее на заведомо более слабые идеи? Ответ Энгельс находит все в том же экономическом детерминизме – в России еще не созрели условия для преобладания марксизма. Но скоро эта проблема решится сама собой: «Для вас политическая экономия все еще абстрактная вещь, потому что до сих пор вы не были достаточно втянуты в водоворот промышленного развития, которое выбьет из вашей головы всякий отвлеченный взгляд на ход экономической жизни… Теперь это положение меняется… Шестерня капитализма уже крепко врезалась местами в русскую экономику… Но вы в большинстве случаев не отказались еще от архаических понятий… Впрочем, повторяю, это не ваша вина, сознание отстает от бытия…»[974] Но вся история социалистической мысли показывает, насколько сознание способно опередить бытие. Полемика марксистов и идеологов освободительного социализма предвосхитила почти все основные проблемы, с которыми человечество столкнулось в ХХ веке.

* * *

 

Спор народников и марксистов прежде всего развернулся на поле оценки степени развития капитализма в России. Тема вполне легальная. Но выводы из нее выходили за рамки легальности – можно или нет миновать капитализм на пути к социализму.

На этом поле объединенные еще марксисты надеялись нанести поражение народничеству как научной теории, доказать преимущество своей научной теории и получить таким образом право на выработку научной же стратегии перемен в России.

Если развитие России возможно только по капиталистическому пути, то прав марксизм, и предпосылки социализма появятся на свет в результате капиталистического развития. Это – концентрация производства, высокий уровень промышленного развития, многочисленность и сознательность пролетариата. Народники настаивали, что экономика России может развиваться и не разрушая традиционного сельского мира, сохраняя такие предпосылки социализма, как соединение работника и средств производства, общинное самоуправление. Если это так, то и путь России к социализму особенный, капитализм может не только создавать предпосылки социализма, но и разрушать их. Народники при этом не настаивали на вредоносности всех проявлений капитализма и тем более промышленного развития, но призывали ограничивать наиболее разрушительные стороны процесса, прежде всего – пауперизацию крестьянства и разрушение общины.

В этом споре о капитализме было сделано много ценных наблюдений. Народники, предвосхищая кейнсианство, доказывали, что разорение крестьянства сужает рынок и задерживает развитие хозяйства (Н. Даниельсон), марксисты – что оно способствует этому развитию, пополняя количество свободных рук. Марксисты подробно перечисляли элементы капитализма, проявившиеся в России, стремясь доказать необратимость капиталистического пути.

Кто оказался прав, народники или марксисты? Свой резон есть в обоих линиях рассуждения. Оба правы. Марксисты могли доказать, что капитализм глубоко проник в ткань российского общества, но представить его господствующим укладом можно было только путем разного рода расширительных толкований, когда капиталистическим представлялись любые индустриальные и любые товарные отношения.

В принципе этот спор о степени развития капитализма в России не мог быть завершен победой одной из сторон, так как на любой аргумент можно было привести контраргумент. Это был спор о том, что стакан наполовину пуст или наполовину полон[975].

Сколько бы ни было уже элементов капитализма в русской деревне, она еще не была капиталистической. А поскольку подавляющее большинство подданных российской империи жило в деревне, то и Россия капиталистической еще не была. Но капитализм в ней без сомнения наличествовал и развивался. Решить эту проблему было несложно с помощью понятия многоукладности. Но можно ли создавать социализм на основе только одного уклада из многих?

Социал-демократы косвенно признавали правоту народников, выступая за передачу крестьянам помещичьей земли, что должно было задержать пролетаризацию села. Отличие марксистов от народников в этом пункте заключалось в том, что первые полагали: крестьянство все равно будет разорено, и это станет на пользу делу социализма[976]. Но это – в любом случае дело будущего.

Важно было решить: достаточно ли развитие капитализма, чтобы ставить собственно социалистические задачи. Однако такая постановка вопроса имела смысл прежде всего для марксистов, которые воспринимали социализм как высшую степень развития индустриального общества (не употребляя такого термина, а отождествляя происходящий промышленный прогресс с «капитализмом»). Народники видели в социализме не сверх-индустриальную систему, а общество, организованное на основе самоуправления. Наступающий индустриализм (в данном случае капитализм) этому не способствовал (как считали марксисты), а мешал. Поэтому то, что для марксистов было дорогой к социализму, вызреванием предпосылок социализма, для народников XIX века было нарастанием препятствий, усложнением задачи.

Имея в виду это различие позиций двух направлений социалистической мысли, мы можем оставить в стороне богатый фактический материал, вводившийся в теоретическое сражение дискутирующими сторонами. Независимо от этого материала, спор шел о качественных показателях. Индустриализм бурно развивался в России в двух формах – капиталистической и этатистской (казенной). Народник В. Воронцов напоминал, что капиталистическое производство – это только одна из форм промышленного прогресса.

Периферийный, «азиатский» капитализм оказывался куда менее продуктивным, чем западные образцы. Н.С. Русанов, подытоживая народнические исследования экономического развития, утверждал: «капитализм развивается у нас почти исключительно как форма эксплуатации (ростовщической, кулацкой, скупщицкой), а не как форма национального производства…». Крупные промышленные центры существуют лишь в нескольких местах, говоря современным языком – анклавах. Когда крестьянин разоряется, он, вопреки марксистской схеме, обычно направляется не на фабрики, а «бредет куда попало»[977]. Происходит накопление бедствующей, дичающей, деструктивной маргинальной массы. Марксисты пока выражали надежду, что в будущем эта масса будет интегрирована фабрикой, и капитализм станет зрелым и будет развиваться по общим правилам. Промышленное развитие вело к индустриальному обществу (либо капиталистическому, либо – государственно-капиталистическому или чисто этатистскому). Но вело ли оно к социализму? На этот счет русский марксизм не приводил доказательств, так как считалось само собой разумеющимся, что за нынешним мировым капитализмом может наступить только социализм и ничто другое. Для народников проблема была сложнее. Социализм для них был грядущим обществом, но его возникновение именно из «перезревшего капитализма» народники считали сомнительным. Капитализм виделся некоторым отклонением (может быть и неизбежным) на пути к социализму.

Спор между марксистами и народниками, таким образом, сводился к проблеме: является ли полноценное развитие капитализма обязательной предпосылкой на пути к социализму. Мы видели, что применительно к России даже Маркс не был апологетом тотальной капиталистической трансформации. Однако для него (как позднее и для большевиков) было очевидно, что страны менее развитого капитализма не могут самостоятельно создать социалистическое общество. Они могут выступить союзниками западноевропейского пролетариата и с его помощью строить свой социализм – не более. Будет ли этот социализм иметь принципиальные особенности по сравнению с западноевропейским? Эта проблема была оставлена будущему.

Практический опыт Российских революций позволил разрешить некоторые из этих теоретических проблем лучше любой статистики. Уровень развития страны оказался достаточен для того, чтобы преодолеть капитализм (если понимать под ним систему, основанную на частной собственности). Этот уровень оказался недостаточным, чтобы создать социализм (если понимать под ним общество без элитарного класса и эксплуатации). Страна продолжила движение по пути индустриализма, индустриальный уклад (потеряв капиталистическую оболочку) стал господствующим. Но социализм так и остался гипотетической перспективой, и если ему суждено стать реальностью, то она будет уже пост-индустриальной. Это делает вновь актуальными размышления народников о таком социализме, который будет вытекает не из промышленного роста, а из его введения в рамки, ограниченные интересами личности и емкостью природной среды, а в дальнейшем – преодоления индустриализма.

* * *

 

В этой полемике на общественную арену вышел Владимир Ильич Ульянов (Ленин) (1870-1924). Теме, будоражившей русское мыслящее общество конца века, посвящена его первая монография «Развитие капитализма в России». Уже на этом этапе заметна двойственность отношения Ленина к капитализму. Как грамотный марксист, Ленин понимал, что без капитализма нельзя достичь социализма. Но как человек, общавшийся с рабочими и интересовавшийся фабричной жизнью, он писал: «Рабочий становится частью громадного машинного аппарата: он должен быть также беспрекословен, порабощен, лишен собственной воли, как и сама машина»[978]. Здесь Ленин, как и в свое время Маркс, вплотную подходит к пониманию того, что угнетенное положение работника на фабрике определяется не характером собственности, а самой индустриальной организацией. Работник будет угнетен, пока действует эта организация, пока он является придатком к машине – даже если она принадлежит государству и (формально) всему обществу, всем рабочим.

Но затем Ленин уже не развивает эту мысль. Его интеллект бьется над задачами текущей политики, над технологией свержения существующего строя, а не организации грядущего. Индустриальный базис капитализма воспринимается как гарантия почти автоматической самоорганизации нового общества, которая произойдет после крушения капитализма. Конструктивные задачи революции застанут Ленина врасплох, что заставит в 1918 г. формировать программу преобразований второпях. Проблема индустриального господства над работником будет заброшена, а Ленин после прихода к власти станет адептом тэйлоризма[979].

* * *

 

В. Ульянов начал свою полемическую деятельность с брошюры «Кто такие друзья народа и как они воюют против социал-демократов», напечатанной самиздатским способом в 1894 г. Он тоже выбрал в качестве объекта критики Михайловского. Естественный выбор для юного радикала – напасть на ведущего теоретика противоположного лагеря. И пусть ветеран не заметит полемических уколов юноши, но все же честь велика. Также во второй половине ХХ века юные радикалы будут самоуверенно атаковать забронзовевшие фигуры Ленина и Маркса.

Впрочем, Ленин не оспаривает своей вторичности. Он – апологет Маркса. В схватке идеологий он – передовой боец марксова войска, защитник интересов пролетариата. Против кого? Ульянов обвинял Михайловского в мещанстве, ни мало не смущаясь тем, что прагматизм мещанина куда ближе логике экономического детерминизма, осуждаемой теоретиком народничества, чем этический субъективизм Михайловского. Чтобы как-то оправдать свою характеристику, Ульянов квалифицирует в качестве мещанина (но не крестьянина) мелкого производителя, хозяйствующего при системе товарного хозяйства. Но тогда это – и сам Ульянов.

На противника Ульянов смотрит свысока. Позднее в ссылке Ульянов писал: «народник выбрасывает за борт всякий исторический реализм, сопоставляя всегда действительность капитализма с вымыслом докапиталистических порядков»[980]. Здесь юный марксист явно спутал народничество и славянофильство. И тут же он ссылается на работы народника А. Энгельгардта, описывавшего мелкособственнические черты поведения крестьян. Получается, что народник далеко не всегда занимается «фальшивой идеализацией» (выражение Ульянова) русской деревни. Ульянов признает, что более раннее народничество ближе к его позиции своей революционностью и откровенностью (как тот же Энгельгардт). Так значит дело не в народничестве, а в переживаемой эпохе общественного затишья, когда наиболее заметные теоретики и у народников, и у марксистов – легалисты. Но если легальные марксисты близки к фатализму и предпочитают союз с либерализмом, то легальные народники, хотя и тяготеют к некоторым славянофильским идеям, не отрицают в то же время значения модернизации, готовы взять в будущее ее положительные черты, но в то же время стремятся сохранить те институты общества, которые позволят смягчить издержки модернизации и подготовить почву для социализма. Михайловский не идеализирует общину настолько, чтобы считать ее коммуной. Но он считает деревенское самоуправление полезным и потому защищает.

Работа Ульянова, еще неопытного публициста, весьма беспорядочна. Он прыгает от темы к теме, перемешивает аргументы с руганью, так что из его текста трудно понять, что такого зловредного утверждает этот самый Михайловский. Но замысел Ульянова грандиозен – защитить марксизм от нападок идеологов народничества по всем статьям их критики. В кривом зеркале статьи Ульянова Михайловский предстает еще большим глупцом, чем карикатурный Прудон из книги Маркса «Нищета философии». Но, придя к власти, Ленин распорядился высечь имя Михайловского на обелиске с перечнем крупнейших социалистических мыслителей. Это не случайно – по мере исследования проблем, поставленных перед Ульяновым Михайловским, отношение Ленина к ним менялось.

Михайловский утверждает, что с помощью экономического материализма нельзя понять роль национального вопроса. Вместо внятного объяснения, в чем же заключается марксистское объяснение национального вопроса, Ульянов излагает марксистский план решения проблемы: «сплочение класса угнетенных против класса угнетателей» в каждой стране независимо от национальных различий, а также – объединение этих классовых партий в международную организацию[981].

Ульянов напрасно не прислушался к предупреждению Михайловского: «Международное общество рабочих, организованное в целях классовой борьбы, не помешало французским и немецким рабочим в момент национального возбуждения резать и разорять друг друга»[982]. Правота Михайловского стала окончательно ясна во время краха Второго Интернационала в августе 1914 г. Мысль Михайловского стала постановкой задачи, программой исследования национального вопроса Лениным, который накануне и во время Первой мировой войны нашел наконец свое объяснение связи национальных и социально-экономических факторов.

Программой исследований Ленина станет и требование Михайловского «не сшибать лбами трудовые слои общества»[983]. Ленин не откажется от идеи превосходства пролетариата над крестьянством, но будет искать возможности создания рабоче-крестьянского союза.

Программой для исследований Ленина станет и указание Михайловского на то, что концентрация производства сама по себе не устраняет разобщение работников. Опыт ХХ века подтвердил, что господство индустриализма ведет к атомизации человеческих отношений. Более того, концентрация сама по себе не ведет к выработке психологии классовой солидарности и социального освобождения. Для этого необходимо просветительское воздействие извне, которое Михайловский связывал с обстановкой политических свобод[984]. Ленин в конце жизни также выдвинет просветительские задачи на первый план своей стратегии продвижения к социализму.

Автор наиболее подробной из современных биографий Ленина В.Т. Логинов утверждает: «в противоположность Михайловскому, предлагавшему сначала просвещать, а уж потом бороться, Ульянов считал, что в российских условиях ждать, когда с помощью кружков саморазвития, воскресных школ, специальных книжек и лекций будет достигнут должный (??) уровень сознания и организованности, – бессмысленно»[985]. Характерно, что, отдавая пальму теоретического первенства Ульянову, В.Т. Логинов не приводит ни одной цитаты из Михайловского. Михайловский не определяет, какой уровень сознательности является «должным», он просто видит, что без целенаправленной работы над повышением уровня культуры работников волна классовой борьбы приведет к погромам и резне. Ленин смог убедиться в серьезности этого предупреждения в 1918-1922 гг.

В.Т. Логинов продолжает воспроизводить логику рассуждений Ленина: «А между тем опыт 90-х годов говорил о том, что ничто не оказывает столь мощного организационного и воспитательного воздействия на массу рабочих, как сама борьба, и в частности такая ее форма, как стачка»[986]. Стачка организует рабочих, но стачка, перерастающая в бунт и погром, может облегчить властям задачу разгрома уже создавшейся структуры рабочего движения. Об этом тоже предупреждал Михайловский. Есть и еще одно обстоятельство, которое станет сюрпризом и для Ленина, да и для большинства социал-демократов после 1917 г. – самые организованные рабочие, сплотившиеся в борьбе против старого строя, вовсе не готовы с тем же рвением, с которым они вели борьбу против капиталистического работодателя, работать на нового, «коммунистического».

И уж тем более индустриальная культура не готовит пролетария к управлению обществом. Индустриальное развитие способствовало росту общей культуры населения, который является предпосылкой социалистического развития. Однако накопление культурного потенциала было односторонним – рост технологической культуры очевидным образом опережал общегуманитарное и демократическое культурное развитие. И это было не только специфической российской чертой. Индустриальная система, основанная на специализации, четком выполнении управленческих команд, инструментализации человека, требует технологической грамотности, а не гуманитарной, без которой невозможно компетентное решение социальных проблем.

* * *

 

В. Ульянов в полемике с народниками преувеличивал степень развития капитализма в России. Продолжением этой линии его рассуждений стала книга «Развитие капитализма в России», которая как раз и была посвящена доказательству значительности успехов капитализма в деревне. Это исследование до сих пор сохраняет научную ценность, хотя и справедливо критиковалось за преувеличение степени развития капитализма в выводах книги. Научная заслуга Ульянова в том, что он перечислил все, что только можно было тогда найти капиталистического в деревне. Но могло ли это перечисление доказать, что капитализм в России «развит»? Как-то развит, но менее развит, чем в Германии (где социал-демократы и в 1919 году не нашли достаточных предпосылок для социализма).

Пошла ли Россия по пути капиталистической модернизации, стал ли этот процесс необратимым? Марксисты утверждают, что стал. Но Ленин идет дальше своих более умеренных коллег. Раз капиталистическое развитие зашло так далеко, то пора ставить новые, социалистические задачи. И здесь Ленин неожиданно оказывается на стороне народников, которые также предлагают ставить социалистические задачи, даже если капитализм и недостаточно развит. Из этого последует ограниченное сближение Ленина с народничеством, когда марксистская конструктивная модель социалистического и коммунистического общества будет осуществляться с опорой на российскую социальную почву – не только на пролетариат, но и на крестьянство.

Ленин, как в свое время Маркс, ищет социальную армию для осуществления социального проекта. Сначала это – пролетариат. Но когда в ходе революционных действий выяснится, что эта армия слишком мала и еще недостаточно развита, Ленин предложит социал-демократам вступить в союз с революционной частью крестьянства и мещанства. Соответственно, и власть в понимании Ленина станет не чисто рабочей, а рабоче-крестьянской (ходя в действительности, как показал еще Бакунин, «рабоче-крестьянские» органы власти будут состоять из бывших рабочих и бывших крестьян, а также бывших мещан, дворян, интеллигенции и других слоев разрушающегося социума бывшей Российской империи).

Вся политическая биография Ленина сопровождается колебаниями между использованием народнического «ноу хау» (крестьянская революция в интересах социализма) и марксистским социальным проектом, в интересах которого Ленин пытается использовать и рабочее, и крестьянское движение. Эти колебания стали одной из причин резкого перелома в политике Ленина в 1918 г. от поддержки стихийного движения масс к его подавлению[987].

Ульянов критикует волюнтаризм народников, которые воспринимают себя как субъект, воздействующий на народную среду. Но позднее и он будет рассуждать подобным образом, признает, что революционная теория возникает вне рабочего класса и вносится в него социал-демократией. Более того, как это ни покажется странным для радикального материалиста, Ульянов считает, что в России не хватает идейный предпосылок социалистической революции – рабочий класс еще не усвоил социал-демократических идей: «когда передовые представители» класса рабочих «усвоят идеи научного социализма, идею об исторической роли русского рабочего, когда эти идеи получат широкое распространение, и среди рабочих создадутся прочные организации, преобразующие теперешнюю разрозненную экономическую борьбу в сознательную классовую борьбу, – тогда русский РАБОЧИЙ, поднявшись во главе всех демократических элементов, свалит абсолютизм и поведет РУССКИЙ ПРОЛЕТАРИАТ (рядом с пролетариатом ВСЕХ СТРАН) прямой дорогой открытой политической борьбы к ПОБЕДОНОСНОЙ КОММУНИСТИЧЕСКОЙ РЕВОЛЮЦИИ»[988]. Эта идея «прямой дороги» легла в основу ленинской стратегии, которую он будет исповедовать и в 1917 г. В ней заметен сильный идеалистический элемент – для победы не хватает идейно-организационных, субъективных, а не социально-экономических предпосылок. Обеспечению этих задач и должны посвятить себя социал-демократы. Ведь обеспечение социально-экономических задач расширения капиталистических отношений лежит на классе буржуазии и идеологах капитализма – либералах. Концепция «прямой дороги» сближает Ленина с народниками, которое в свою очередь воспринимали многие идеи марксизма.

Как творческий мыслитель и русский революционер, Ленин подвергался влиянию народничества. Однако при всем этом влиянии он оставался в рамках марксизма, принимая лишь те народнические идеи, которые прямо не противоречили позиции Маркса. Критики Ленина пытаются найти в народничестве истоки его «отклонений» от марксизма, включая не только поиск союза с крестьянством и «мелкобуржуазными партиями», но и… политический централизм[989]. Народничество тут, разумеется, не при чем – федерализм в нем преобладал над централизмом. А вот Маркс как раз не имел ничего против организационного централизма. Народничество тут – явно излишнее звено. Будучи марксистом, не нужно изучать Ткачева, чтобы стать сторонником централизма.

Некоторое сближение позиций большевиков и эсеров по отдельным вопросам не означает, что Ленин, а затем Сталин, коммунисты проводили неонароднический, «эсеровский» курс. И Ленин, и Сталин исходили из марксистского коммунистического идеала, оставались последовательными централистами. Они оставались марксистами. Но, реализуя этот идеал на практике в отдельно взятой стране, не прошедшей этапа индустриальной модернизации, они даже для того, чтобы удержаться у власти, сохранить возможность для проведения антикапиталистической политики, вынуждены были брать на вооружение некоторые народнические идеи, в частности – о своеобразии путей к социализму в разных странах, о союзе с крестьянством. Как мы видели, и Маркс был склонен к известной гибкости в этих вопросах. Но при этом коммунисты отрицали ядро «общинного социализма» – его конструктивную программу.

Однако, как мы видели, марксизм много взял у своих оппонентов, и в этом отношении элементы антиавторитарного социализма могли найти немало точек опоры в официальной марксистско-ленинской идеологии СССР. С этим связано «проступание» элементов народничества в советской культуре, в том числе и вопреки ленинизму. Но существуют и более глубокие причины этого явления. Марксизм (в том числе ленинизм) является социалистическим течением, наиболее адекватным индустриальному обществу, а значит – задачам модернизации, которые стояли перед страной. Народничество было течением социализма, наиболее адекватным традициям страны. Насколько в советском обществе осуществлялась модернизация – реализовывался марксистский проект; насколько народ при этом заставлял режим учитывать благотворные для социализма традиции страны – воспроизводились элементы народничества.

* * *

 

Михайловский внимательно следил и за развитием стран Запада, где капитализм быстрее развился, быстрее обнажил острый конфликт между пролетариатом и буржуазией, но к концу века стал обнаруживать способности к новой интеграции, позднее получившей наименование социального государства. Он положительно относится к этим тенденциям: «свободная мысль и сообразно ее указаниям и под ее контролем происходящее правительственное вмешательство в видах удовлетворения масс – вот, по указаниям европейского опыта, остов, который должен быть облечен «плотью и кровью политической формы»»[990].

Сглаживание социального антагонизма вызывает удовлетворение Михайловского, но не испытывает он и бернштейновского оптимизма относительно перспектив Запада. Пролетариат, несмотря на противоречия классовых интересов, включился в культурную работу Запада. Однако обнаруживаются тревожные тенденции – распадение общества на люмпен-пролетарские атомы. Проявлением этого Михайловский считает и анархизм, трактуемый им, впрочем, превратно, на основании внешних террористических проявлений и потому почти отождествляемый с ницшеанством[991]. Анархизм здесь является синонимом крайнего индивидуализма, и если понимать Михайловского так, то перед нами – картина атомизации личности, характерная для западных обществ второй половины ХХ века.

Как противостоять этой тенденции? К чему объективно вела стратегия народников? Они защищали многоукладное общество, которое развивается в сторону демократического социализма. В сложной социальной структуре России народники стремились к сохранению всего, что может содействовать социализации личности, ее защите перед лицом капиталистического молоха. Было ли это стремление утопичным?

В.А. Твардовская и Б.С. Итенберг уверены: «Воплощение заветных требований Михайловского действительно означало бы развитие по пути капитализма, то есть начертанного Марксом пути. Но это был путь капитализма «демократического», наименее болезненный и мучительный для масс путь к цивилизации, при котором муки нового строя смягчались и сокращались»[992]. Сила марксизма заключается еще и в том, что даже те авторы, которые в последние годы перешли к критике марксистского учения, продолжают мыслить в марксовой системе координат. Они отождествляют с капитализмом не только индустриальное общество, рыночные отношения, но и самою цивилизацию. Между тем, после возникновения социального государства капиталистические отношения являются не единственной доминантой социально-экономического развития даже на Западе. Путь, который предлагали народники, предусматривал борьбу за многоукладность, где капитализм будет развиваться в рамках, ограниченных государственными и гражданскими структурами, которые не являются капиталистическими по своему характеру, даже если вовлечены в рыночные отношения. И германские социал-демократы, и народники способствовали продвижению общества к социальному государству. Но ортодоксальные социал-демократы были поборниками индустриальной унификации, а народники стремились сохранить многообразие социальной системы, максимально демократизировать общественные структуры, чтобы облегчить дальнейшее движение социума за горизонт социального государства.

Михайловский не стал социал-либералом, он отрицал, что иерархическая государственная система может действовать на благо всего общества. Это вызывало возмущением марксистов. Михайловский утверждал: «В обществе, имеющем пирамидальное устройство, всевозможные улучшения, если они направлены не непосредственно ко благу трудящихся классов, а ко благу целого, ведут исключительно к усилению верхних слоев пирамиды». Плеханов, «прицепившись» к неосторожному слову «исключительно», заявил о том, что ему удалось опровергнуть это правило. «Мы торжествовали победу и до сих пор со справедливой гордостью вспоминаем о ней»[993]. Жаль, что Михайловский не заметил этой победы. Впрочем, если заменить слово «исключительно» на «преимущественно», то задача опровержения становится гораздо сложнее, что и следует из дальнейших рассуждений Плеханова. Он воспринимает закон Михайловского как плохо, односторонне изложенное «учение о противоположности интересов буржуазии и пролетариата»[994]. Можно было бы поблагодарить Михайловского, который умудрился в краткой формуле изложить то, что у марксистов составляет целое учение. Но Плеханов не склонен видеть какие-либо теоретические достижения народничества 70-80-х гг. Все уже объяснил Маркс на примере западных рабочих: «Маркс писал когда-то, что немецкий рабочий класс страдает не только от развития капитализма, но и от недостатка его развития»[995]. Но народники писали не о Германии, а о России, где есть свои особенности, которые Плеханов теперь не желает учитывать. Еще в 1882 г. он написал Лаврову: я «не вижу в русской истории никаких существенных отличий от истории Запада»[996].

Впрочем, формула Михайловского не имеет прямого отношения к спору о пролетариате и капитализме. Она сформулирована в более общем виде. Насколько она верна с учетом сделанной нами поправки? Вопрос не праздный. Плеханов вспоминает о демократии. Демократия нужна и буржуазии, и пролетариату. Это значит, что и Плеханов, подобно Каутскому, считает «демократией» либеральное государство. Но как раз здесь Михайловский прав – введение демократии для элиты, каковой является парламентская республика, усиливает позиции социальных верхов в большей степени, чем пролетариата, у которого нет средств на прессу, который не может заставить подчиняться себе даже социал-демократических парламентариев, не говоря об остальных представителях власти. Рабочий класс и другие «низы» получают выгоду от демократических преобразований лишь постольку, поскольку «демократическое» государство занимается улучшением именно их положения. Что касается реальной демократии, то есть народовластия, то она выгодна «низам» пирамиды, но не выгодна «верхам», в том числе буржуазии.

Все это не значит, что Михайловский выступает против либеральных свобод – он и за них боролся. В это время они были нужны не «всему обществу», а преимущественно средним слоям. Но теоретик народничества предостерегает от иллюзий по поводу борьбы за интересы «общества», устроенного пирамидально. Даже если государство будет называться «демократическим» «пролетарским» или «рабоче-крестьянским», его пирамидальная организация предопределяет преимущественную выгоду именно «верхов», осуществляющих социальные и «национальные» проекты, задуманные якобы в интересах всего общества.

В конце века именно Михайловский, несмотря на все атаки марксистов, стал лидером оппозиционного общественного движения, и не только социалистического. На этом основании его иногда называют лидером «либерального народничества». Этот термин очевидно некорректен – Михайловский является социалистом, а не либералом. Слово «либеральный» может употребляться также в значении «менее авторитарный» (например – «либеральные коммунисты» 80-х гг. ХХ в.), но поскольку большинство народников и так не разделяют авторитарных идей, то к ним этот термин не применим ни в каком значении. Михайловский – легальный народник. Слово «легальный» указывает не на его принципы (мы видели, что он сотрудничал и с подпольем), а на ситуацию, в которой развернулась его общественная деятельность.

В 80-90-е гг. легальность общественных течений была вынужденной – власть научилась оперативно подавлять подпольную активность, а революционного подъема в стране не наблюдалось. Но и легальные круги по мере изменения ситуации могли стать штабами революционных армий. Так и произойдет в 1905 г.

Легальные формы полемики накладывали на мысль авторов очевидные ограничения, и лишь по мере развертывания дискуссии становилось ясно, являются эволюционные взгляды делом принципа (как у Струве), или тактическим прикрытием (как в экономических работах Ленина). При этом между легальным народничеством и подпольными народническими революционными кружками существовали связи. Идейный лидер легальных народников Н.К. Михайловский пользовался популярностью среди народнической молодежи как теоретик, легальные народники приходили на полу-подпольные дискуссии, в которых участвовали радикалы как народнического, так и марксистского направлений.

Современный исследователь В. Блохин утверждает, что в конце 80-х – 90-е гг. произошел переход Михайловского «от социализма к демократии»[997]. В это время к Михайловскому и его взглядам стала проявлять симпатии либеральная земская общественность. Но это свидетельствует в большей степени об эволюции земской интеллигенции, чем о каком-то пересмотре взглядов Михайловского. Во всяком случае, не приводится текстуальных подтверждений отказа Михайловского от социалистической позиции. Вполне естественно, что в условиях царской России Михайловский не имел возможности писать о социалистической перспективе регулярно.

Можно согласиться с В. Блохиным в том, что Михайловский в этот период «по праву становится лидером российской демократии»[998]. Но при чем же здесь «переход от социализма»? Лидером освободительного демократического движения вполне может быть и социалист, а противопоставлять социализм Михайловского (и близких ему направлений народничества) и демократию вообще бессмысленно. Это – демократический социализм, который может выдвигать и собственно социалистические, и общедемократические требования. В обстановке конца 80-х – 90-х гг. Михайловский концентрировался на общедемократических задачах. Основные социалистические идеи были им уже изложены, а политическая ситуация требовала борьбы за гражданские свободы.

Марксистские и пост-марксистские авторы, воспитанные на ленинской доктрине смены этапов общественного движения, принимают без доказательств факт победы марксистов над народниками в полемике 90-х гг. «Михайловский не хотел признать, что ему на смену приходит иная доктрина, идеология, наконец – иные властители дум»[999]. И правильно делал. Они не «приходили на смену», а существовали наряду с народничеством. Схема, в соответствии с которой народничество в конце XIX века оказалось вытесненным марксизмом, осуществилась лишь в воображении марксистов. Влияние, которое оказал марксизм на народничество, несомненно, как и влияние народничества на российский марксизм, а через него – на мировую марксистскую мысль (впрочем, еще раньше народник Бакунин также оказал воздействие на формулировки Маркса и Энгельса).

Марксисты отвоевали себе «место под солнцем», но не более. С 90-х гг. марксизм и народничество сосуществуют в общественном движении России, то теряя друг друга из вида, то снова сталкиваясь в сложных коллизиях соперничества, союзов, борьбы на уничтожение. Так будет продолжаться до физического уничтожения носителей оппозиционных идейных течений в 30-е гг. А в начале ХХ века власти, тревожно следившие за ростом оппозиционных настроений, констатировали, что именно народники сохраняют преобладание над марксизмом и даже над либерализмом.

В 1902 г., опасаясь новой волны беспорядков в связи с запланированными общественностью празднованиями юбилея русской публицистики, Министр внутренних дел В. Плеве вступил в откровенные переговоры с Михайловским. Министр констатировал: «это общественное движение есть плод литературы». Обращаясь к Михайловскому как «генералу революционной армии», Плеве утверждал: «Ваш журнал – главный штаб революции, особенно теперь, когда вы сразили марксизм и остались одни»[1000].

Плеве потребовал от Михайловского на время покинуть столицу. На это Михайловский ответил вежливым отказом: «Обдумав Ваш благожелательный совет, долгом совести своей считаю довести до Вашего сведения, что не могу ему последовать… Только с совестью я советовался, принимая это решение, грозящее мне тяжкими последствиями»[1001]. Над Михайловским сгустились тучи, но в 1904 г. он скончался. Впрочем, Плеве верно оценивал угрозу. Через несколько месяцев он был сражен эсерами, которые были идейными последователями Михайловского, хотя и придерживались более радикальной тактики борьбы с режимом.

 

На выучке у капитализма

 

Ровно по тем же причинам, по каким Россия стала «базой» радикального социализма, она была хорошей почвой для бернштейнианства. Ведь здесь капитализм менее развит, чем на Западе. Следовательно, по логике марксизма, предстоит еще более долгий путь к социализму. Если Германия, может быть, уже готова к нему, то нам, лапотным, до него еще идти и идти через капиталистические дали. Эта логика чувствуется уже в работах Плеханова 80-х гг. Ее развивает российский «легальный марксизм», идеолог которого П.Б. Струве даже опередил Бернштейна в формулировании эволюционной стратегии социал-демократии.

Лозунгом дня легального марксизма стала фраза Струве из вышедшей в 1894 г. (до выступления Бернштейна) книги «Критические заметки к вопросу об экономическом развитии России»: «признаем нашу некультурность и пойдем на выучку к капитализму»[1002].

В. Ульянов подверг Струве критике за этот призыв, после чего теоретик легального марксизма сделал разъяснения в левом духе: «это вовсе не означает, для меня по крайней мере, – «будем служить буржуазии», ибо капиталистические отношения подразумевают не одну буржуазию, но и ее антипода»[1003]. Ульянов и Струве, радикальные и легальные марксисты, пока еще оставались союзниками пред лицом народничества.

Несмотря на такую поправку, своими «Критическими заметками» 1894 г. Струве предвосхитил ряд мыслей Бернштейна. С выступлением Бернштейна позиция Струве приобрела новый характер: из реакции на отсталость России и неразвитость капитализма она превратилась в часть мирового течения. Одно дело, когда постепеновство объяснялось неразвитостью капитализма в России. Другое дело, когда оно проповедовалось в Германии, стране развитого капитализма. Там задачи капиталистического развития уже почти полностью решены, и выясняется, что следом за таким развитым капитализмом следует дальнейшая эволюция, а не революционный переворот. Какое разочарование для русских социалистов с их революционной традицией!

Теоретические рассуждения «легальных марксистов» сомкнулись с течением «экономизма» в социал-демократии – требованием сосредоточиться на борьбе за постепенное улучшение социального положения рабочих, отказавшись от революционных политических требований, которые мешают этой тред-юнионистской работе.

Для Ульянова и других радикальных социал-демократов экономизм был нешуточным теоретическим и практическим вызовом. Они рассчитывали, что по мере роста стачечной борьбы рабочий класс будет сплачиваться, осознавать свои классовые задачи, переходить на «свои» марксистские позиции. А практика стачечного движения 1895-1896 гг. выявила не коммунистические, а тред-юнионистские настроения в среде рабочих.

Ленин – сторонник продвижения по пути капитализма в сторону социализма и видит в социальном государстве тормоз на этом пути. Позиция бернштейнианцев и экономистов – прямо обратная: улучшение положения трудящихся (даже незначительное) важнее, чем цель разрушения капитализма.

Это стратегическое разногласие вскрылось с выступлением Бернштейна. Теперь уже нельзя было списывать уступки либерализму на неразвитость России – знамя правого ревизионизма было поднято в стране самого «развитого» рабочего класса – Германии. Значит, угроза эволюции социал-демократии вправо, превращения ее в социал-либерализм, прямо не связана с неразвитостью капитализма и рабочего класса. Умеренность правых социал-демократов и профсоюзных лидеров по мере развития капитализма может не преодолеваться, а усиливаться.

Увлеченный борьбой с народничеством, Ленин не сразу ответил на угрозу. Лишь после образования РСДРП в 1898 г. Ульянов увидел в правом крыле социал-демократии вызов революционным взглядам и, срочно объявив о победе в войне с народниками[1004] (что, конечно, не соответствовало действительности – вскоре возникнет партия эсеров), бросился в новое сражение.

Здесь Ульянов объективно оказался союзником народников. Михайловский сразу вскрыл буржуазный характер учения Струве с его призывом идти на выучку капитализму: часть капиталистов «будет рада взять себе на выучку способных людей», хоть они и мечтают в далеком будущем заменить капитализм каким-то новым строем. «Но ведь улита едет, когда то будет! Когда-то еще она доползет до последнего термина гегелевской триады, да и так ли оно вообще будет, а пока погреть руки можно»[1005]. Писатель К. Белов пишет о Михайловском: «ядовитые стрелы его критики ускорили расслоение, внутреннее брожение и, в конечном итоге, разложение того мещанского «марксизма», который исповедовали русские «ученики»»[1006].

* * *

 

Манифест РСДРП 1898 г., подготовленный П. Струве, С. Радченко и А. Кремером, исходил из логики союза с либерализмом: «Политическая свобода нужна русскому пролетариату, как чистый воздух нужен для здорового дыхания. Она – основное условие его свободного развития и успешной борьбы за частичные улучшения и конечное освобождение»[1007].

При этом Манифест обличал трусость буржуазии и признавал в связи с этим, что пролетариат на востоке Европы должен выполнить часть задач, которые в других условиях должна была взять на себя буржуазия.

Как позднее признавал сам Струве, манифест не соответствует в полной мере его взглядам. Не мудрено – он работал на заказ более радикального актива.

Интересно представление о Манифесте ведущего французского лениноведа академика Э. Каррер д’ Анкосс. Она то утверждает, что в нем «провозглашались идеи «Народной воли», но без привлечения террористических методов» (то есть получается, что первая программа РСДРП была народнической), то обнаруживает, что текст был разработан Струве «по образцу Манифеста коммунистической партии»»[1008] (то есть, это все-таки марксистский документ). Вообще с народничеством у французской ученой большие проблемы (о марксизме и не говорю). Бакунин у нее «убежден, что Россия – наилучшее место для уничтожения всякой организованной общественной жизни»[1009] (то есть получается, что и общин, и рабочих союзов, и коллективов, и федераций, и всего прочего, за что выступал реальный Бакунин), «Народная воля», – это общество, «единственной целью которого был террор»[1010] (а не социализм и народовластие, как в реальности). Становится совсем непонятно, что за специфические идеи «Народной воли» мог привить П. Струве социал-демократам (как утверждала та же Э. Каррер д’Анкосс), если он отказался от ее «единственной» цели – террора. Из той же путаницы вытекает и приписанные Ленину «народнические убеждения», которые не имеют ничего общего ни с народничеством, ни со взглядами Ульянова того периода: «Он всегда был ближе к интеллигенции, чем к рабочим, которых он почти не знал и которых боялся, в тайне опасаясь, что, получив образование, они смогут создать свою элиту, способную конкурировать с той интеллигенцией, к которой он сам принадлежал»[1011].

Страх Ленина перед пролетариатом, его стремление защитить интеллигенцию от конкуренции образованных пролетариев – это воистину открытие мирового масштаба, учитывая ту антипатию, которую Ленин питал к большинству представителей интеллигентского слоя. Разумеется, сам Ленин не был рабочим, но он рассчитывал на продвижение своей идеологии именно через просвещение (марксистское) рабочего класса. Ленин прилагал немалые усилия для того, чтобы вовлечь как можно больше рабочих в партию, чтобы потеснить в ней интеллигенцию.

Это субъективное стремление не сделало партию полностью рабочей, а после ее прихода к власти она вовлекла в свой состав самые разнообразные маргинальные слои, среди которых выходцев из крестьянства было объективно больше, чем выходцев из рабочего класса и, разумеется, интеллигенции. Но до конца дней своих Ленин продолжал вести борьбу против интеллигенции и «мелко-буржуазной стихии», которая «размывала» рабочий класс. Свою опору Ленин всегда видел именно в нем, а не в вечно рассуждающей интеллигенции или «ежеминутно воспроизводящем капитализм» крестьянстве.

Весь миф о боязни, которую Ленин задолго до прихода к власти якобы испытывал к рабочим, Э. Каррер д’Анкосс выводит из того, что в 1897 г. Ульянов «отверг возможность принимать в партию рабочих»[1012], хотя в действительности речь тогда шла о введении рабочих в руководство Союза борьбы (в деятельности организации рабочие, разумеется, участвовали, и возражать против этого было бы абсурдно, учитывая, что Союз был связан с предприятиями). Спор в Союзе борьбы возник до выхода Ульянова из заключения между К. Тахтаревым и его сторонниками, затем «экономистами», и Б. Горевым, С. Радченко и сторонниками развития политической организации. Введение рабочих в руководство отвергалось политическим крылом по чисто тактическим, конспиративным соображениям. Когда к дискуссии присоединился Ульянов, спор уже сместился в сторону соотношения чисто экономических и политических задач организации, став преддверием полемики с «экономистами»[1013].

Полемика эта развернулась сразу после провозглашения РСДРП.

* * *

 

Струве считал необходимым союз социал-демократии и либерализма в борьбе за политические права. Позднее это приведет его в лагерь либерализма, а по пути, проторенном легальным марксизмом, пойдет правая часть меньшевиков. Некоторые «экономисты» считали излишней борьбу за «буржуазную» демократию, как и политическую борьбу вообще. Но это не был синдикализм, для которого экономисты были слишком умеренным течением. Экономизм стал российским вариантом тред-юнионизма и поссибилизма, выросшего не из профсоюзной, как на Западе, а из социал-демократической среды.

«Кредо» экономистов было подготовлено в 1899 г. Е. Кусковой как тезисы для дискуссии среди марксистов. Она одобряла идеи Бернштейна, призывала сосредоточиться на укреплении экономических организаций рабочего класса и отбросить идеи крушения капитализма и захвата власти марксистами. Вывод «Кредо», глубоко возмутившего Ульянова, гласил: «Для русского марксиста исход один: участие, т.е. помощь экономической борьбе пролетариата и участие в либерально-оппозиционной деятельности»[1014]. Ульянов подготовил «Протест русских социал-демократов» против «Кредо», где доказывали несовместимость «Кредо» и манифеста РСДРП (что не совсем верно, учитывая вклад П. Струве в его написание). Ульянов настаивал, что осуществление программы «Кредо» «было бы равнозначно политическому самоубийству русской социал-демократии…»[1015] Это логично – отдав монополию на политическую деятельность либералам, социал-демократы превращаются в их департамент по работе с рабочими. С поправками протест был принят группой ссыльных социал-демократов, что положило начало длительной борьбе с экономизмом. Несмотря на победу над ним на II съезде РСДРП, правое крыло социал-демократии всегда тяготело к бернштейнианству, что выразилось и в линии меньшевиков на союз с либералами в революции 1905 года, и в ликвидаторстве, и в коалиции социал-демократов с кадетами во Временном правительстве.

Развернутым ответом «экономистам» стала книга Ленина «Что делать?». Фактически своей критикой экономизма Ленин открывал атаку и на ряд догматов преобладающей социал-демократической идеологии того времени. Ленин требовал подчинить борьбу за частные улучшения положения рабочих революционной борьбе за свободу и социализм. Ленин осудил крайний экономический детерминизм, утверждение «экономистов» (встречается оно и у «основоположников») о том, что «политика всегда следует за экономикой»[1016]. Социал-демократическая политика – не следует, а идет впереди. Может быть, Ленин разрывает с марксистской ортодоксией? Нисколько. Строгий экономический детерминизм настолько очевидно противоречит реальности, что сопровождается оговорками, во многом обесценивающими саму идею[1017].

Ленин – ученик Плеханова – экономический детерминист. Необходимо решать задачи в свое время, когда они «вызрели». Но Ленин – самостоятельный исследователь российской реальности, Ленин – темпераментный революционер и Ленин – творческий идеолог – не может принять той скорости процесса, при которой «улита» вызревания предпосылок доползет до порога социализма уже после смерти спорщиков начала ХХ века. Для правых социал-демократов всегда остаются основания сомневаться, а вызрела ли ситуация окончательно. Для левых марксистов вызревание хотя бы части предпосылок – уже основание, чтобы опереться на них в своем действии. Таков был и Маркс, надеявшийся на пролетарскую революцию во Франции в 1871 г. (когда там еще не преобладал индустриальный уклад).

В начале ХХ века Ленин выступает как ортодокс марксизма и в то же время высказывает ряд новых для тогдашней социал-демократии идей, соглашается с некоторыми утверждениями народников. Вскоре это повлекло обвинения со стороны меньшевиков в переходе Ленина на позиции народничества, в разрыве с марксизмом. Ленин протестовал, не признавал родства с эсерами, хотя и был готов идти с ними на тактические союзы. Успех Ленина в борьбе за власть в 1917 г. заставляет исследователей рассматривать его отклонения от ортодоксии уже не как «ошибки», а как углубление марксизма, либо как прагматизацию идеологии, когда под видом марксизма проводится какая-то иная система взглядов, оказавшаяся более эффективной с точки зрения борьбы за власть, но направленная на достижение иных целей, нежели марксизм. Сам марксизм предстает в таком случае более утопичным, но очищенным от ответственности за возникновение большевистского режима и результаты коммунистического эксперимента в СССР.

По мнению историка Т. Шанина, «растущее влияние Ленина объясняется также той ловкостью, с которой он научился обращаться к вопросам марксистской легитимации»[1018]. Для Ленина действительно было принципиально важно доказать свою марксистскую ортодоксальность, но это само по себе не значит, что Ленин просто прикрывал марксистской софистикой свои новации. Ленин искренне считал, что новации делаются в рамках марксистской ортодоксии, что он более ортодоксален, чем его противники, что именно он правильно трактует Маркса. И в большинстве случае он был прав в этом отношении.

«Начиная с 1905 г., пропасть между двумя Лениными – популяризатором ортодоксии и оригинальнейшим стратегом – постоянно расширялась…»[1019], – продолжает Т. Шанин. Но что такого «оригинальнейшего» предложил Ленин, что прямо противоречило бы наследию Маркса? Союз с крестьянством? Это – продолжение мысли Маркса и Энгельса о необходимости «второго издания» крестьянской войны. Диктатура рабочего класса и крестьянства – это интерпретация опыта Великой Французской революции и Парижской коммуны. Известно положительное отношение «основоположников» к якобинству для соответствующей стадии развития общества, их союз с бланкизмом против бакунизма и, наконец, идея Маркса о непрерывной революции. Ленин принимает лишь те народнические идеи, которые прямо не противоречат наследию Маркса, и которые действительно соответствуют российской реальности, что определяется его представлением о научности марксизма.

Но это – вопросы тактики. Куда важнее ортодоксальность Ленина в вопросе о цели коммунистического движения. Ленин понимает социализм совершенно ортодоксально, не отличаясь в этом отношении от господствующего течения в европейской социал-демократии: «Социализм требует уничтожения власти денег, власти капитала, уничтожения всей частной собственности на средства производства, уничтожения товарного хозяйства. Социализм требует, чтобы и земля, и фабрики перешли в руки всех трудящихся, организующих по общему плану крупное (а не разрозненное мелкое) производство»[1020].

Из этого понимания социализма неизбежно вытекает отождествление с капитализмом любой товарности, которое должно быть ликвидировано. Вообще в определении Ленина обращает на себя внимание рефрен «уничтожение», явно преобладающий над «конструктивом». Главное конструктивное требование, вполне по Марксу – работа по единому плану.

* * *

 

Ленин утверждает, что существует только «буржуазная и социалистическая идеология. Середины тут нет…»[1021] Здесь интересно, что Ленин допускает классификацию по разным принципам. Буржуазная идеология – это идеология, связанная с классом. Антитезой ей в марксистской системе должна быть пролетарская идеология. Но Ленин пишет о социалистической идеологии, антитезой которой должна быть «капиталистическая» или «либеральная» (в зависимости от контекста()еральнаядеологииылок доползет до порога социализма уже после смерти ХХ века.ает, что ??е идеи, которые прямо не противоречили). Такая замена не случайна. Она позволяет априори отождествить социализм с пролетариатом. Носители социалистической идеологии (разумеется – подлинной, марксистской) выражают интересы пролетариата безотносительно тому, являются ли они сами рабочими.

Но факт остается фактом – идеологи марксизма в большинстве своем рабочими не являются. Все-таки, чтобы вырабатывать идеологию и теорию, нужно иметь соответствующую подготовку, что характерно для интеллигенции.

Доказательство того, что рабочий класс должен поддерживать именно марксистскую политику, осуществляется Лениным «от обратного». Рабочее движение не может поддерживать политику своего классового врага. Не имея собственной политической линии и просто поддерживая либеральную оппозицию, пролетариат будет служить интересам буржуазии, «впадет в буржуазность»[1022]. Рабочий класс вообще склонен к «заражению» буржуазным сознанием. Но и социалистическое сознание – внешнее для пролетариата: «социалистического сознания у рабочих не могло быть. Оно могло быть привнесено только извне»[1023]. Своими силами рабочий класс не может его выработать, поскольку не имеет теоретической подготовки. И это – верно.

Ленин справедливо напоминает, что учение социализма выросло не из пролетарского сознания, а как результат эволюции мысли интеллигенции, имущих классов. Из этого следует, что социализм, воспринимаемый как идеология пролетариата, соответствует не тому, к чему стремится пролетариат, а тому, в чем социалистическая интеллигенция видит его «объективные интересы». Так почему же такая идеология должна считаться пролетарской? Потому что в существующем обществе пролетарии бедствуют, и социализм предлагает уничтожить условия этого бедствования. Но в новом обществе перестанут бедствовать представители всех слоев малоимущих.

Суть разногласия Ленина с «экономистами» – «поднимать рабочих до революционеров» или «опускаться непременно самим до «рабочей массы»»[1024]. Следовательно, рабочий не является альфой и омегой марксизма. Рабочий класс является «могильщиком капитализма» лишь постольку, поскольку он поднялся до осознания марксистских истин. Он – средство осуществления марксистского проекта, который (в соответствии с идеями Маркса) соответствует интересам как рабочего класса, так и подавляющего большинства трудящихся.

Мысль Ленина о проникновении социалистического сознания в рабочий класс извне соответствовала и наблюдениям идеологов других социалистических направлений. Ссылаясь на Бернштейна, Чернов писал: «конструктивный момент привнесен в социалистическое движение творческою мыслью основоположников социалистической теории, деструктивный – стихийным протестом масс против уз эксплуатации»[1025].

Но Ленин отождествляет с социалистическим (социал-демократическим) сознанием не конструктивное стремление к новому обществу, а негативное сознание пролетариями «непримиримой противоположности их интересов всему современному политическому и общественному строю»[1026]. Такая классовая ненависть вполне может возникнуть у пролетариев сама по себе, стихийно. Указав на роль интеллектуалов в формировании сложной социалистической идеологии, сам Ленин понимал ее пока крайне упрощенно. Главное для него – разрушить капиталистический строй, и тогда возникнет единственно возможный социализм. А если нет? А если то, что возникнет, сохранит эксплуатацию и угнетение рабочего класса?

Таким образом, отождествление марксистами (и Лениным в том числе) социалистического и пролетарского сознания априори, основано на логической ошибке. Существует классовое сознание – особенности социальной психологии, вытекающие из социально-классового положения человека. Существует идеологическое сознание – либеральное, социалистическое и др. Связь первого со вторым нужно еще доказывать. Марксистская идеология может соответствовать интересам не только (и даже не столько) пролетариата, сколько управленческой элиты индустриального общества (технократии, бюрократии).

При этом мышление марксиста может быть как конструктивно-теоретическим, ориентированным на моделирование форм будущего, опережающих существующие социальные отношения, так и предельно близким классовым инстинктам, далеким от теоретизирования. Интеллигент-марксист может разделять взгляды и настроения прагматической (тред-юнионистской) и радикальной (например, синдикалистской) части пролетариата, не внося в него фермент теории извне, а переводя настроения массы на язык теории.

Но сближаясь с настроениями пролетарской стихии как практик, Ленин противостоит ей как носитель марксистского проекта. Он не может усомниться в том, что марксистское учение соответствует интересам рабочего класса в принципе. Нужно найти нечто в пролетариате, что препятствует осознанию им своих подлинных интересов. И это – как раз стихийность, которой нет места в плановом нетоварном обществе. Стихийный, не организованный партией пролетариат не может осуществить свою миссию. Раньше считалось, что уже капитализм, сама фабричная система делает пролетариев организованными. Но Ленин считает это совершенно недостаточным. Все зависит от партийной организационно-просветительской работы. Ленин видит в агитации работу, «сближающую и сливающую воедино стихийно-разрушительную силу толпы и сознательно-разрушительную силу организации революционеров»[1027]. Таким образом, именно эта организация, объединяющая не просто рабочих, а «сознательных рабочих», становится представителем пролетариата на общественной арене. Так выстраивается модель «пролетарской революции»: организация рабочего класса (марксистская интеллигенция + сознательные рабочие) руководит всем пролетариатом, а от его имени – также революционной частью крестьянства. От партии исходит организованность, которая все глубже проникает в тело стихии.

Несмотря на свою критику стихийности, Ленин в 1917 г. покажет себя мастером управления стихийными настроениями. И здесь нет противоречия. Пока оппоненты Ленина в социал-демократическом движении критиковали его за боязнь стихийности, Ленин выстраивал организацию, которая будет способна этой стихией управлять. Ленин понимает, что революция – это стихия. Но он считает, что революция может быть успешной только тогда, когда этой стихией управляют и могут воспользоваться не только буржуазные элиты, но и «представители пролетариата».

«Сознательные рабочие» (то есть организованные и прошедшие через марксистское просвещение) становятся социальной силой, на которую рассчитывает Ленин, в то же время неприязненно глядящей на интеллигентских «болтунов». Победе над «экономистами» в РСДРП способствовала позиция не рабочих масс, а рабочего актива, с которым взаимодействовали социал-демократы. Это естественно, так как в социал-демократы шли те рабочие, которые сами уже были полу-интеллигентами. Марксизм был их идеологией постольку, поскольку они «поднимались» над пролетариатом. Но они были связующим слоем, который позволял социал-демократической элите находить общий язык с пролетарскими массами и возглавить их движение, руководствующееся пока лишь задачами социальной защиты или социальной непримиримости.

* * *

 

В борьбе с «экономистами» объединился широкий круг социал-демократов, получивших по названию своего печатного органа наименование «искровцев». Они были согласны, как казалось, в главном – рабочий класс должен иметь свой политический инструмент, свою партию. Вскоре выяснится, что за согласием в вопросе о партии может стоять совершенно разные стратегии применения «инструмента». Из этого следовало различие в представлении о структуре партии. Конфликт разворачивался по двум основным линиям, намеченным в модели Ленина: отношений партии («сознательных рабочих») и пролетариата; пролетариата (в лице той же партии) и крестьянства.

Уже при создании проекта программы партии в 1902 г. вскрылись пока незначительные теоретические противоречия Ленина и Плеханова. Плеханов пишет текст по немецкому шаблону. Ленин редактирует, упирая на отечественные особенности.

Плеханов говорит о господстве капиталистических отношений в современном мире. Ленин возражает: капитализм – это экономический строй, уклад. Значит, нужно учитывать и другие уклады. Средства производства в современном обществе принадлежат не только капиталистам, но и мелким производителям (здесь Ленин вопреки обыкновению не называет их мелкой буржуазией, подчеркивая принципиальное отличие крестьян от капиталистов). Ленин напоминает Плеханову, что пролетариат не составляет большинства населения во многих странах (речь идет, в том числе, о России). Ленин не согласен, что технический прогресс приводит к экспроприации мелких собственников. Этому виной частная собственность, а не прогресс. Ленин стремится умерить пыл Плеханова, который пишет о необходимости «беспощадно раздавить» препятствия, которые встретятся на пути пролетариата к его цели. Даже употребление термина «диктатура пролетариата» вызывает у Ленина сомнение в таком контексте[1028].

Ленин утверждает: «Никому и никогда не будем мы помогать «разрушать общину»». Он предлагает встать на более принципиальную позицию: бороться за демократизм, разрушая все, что ему противоречит. В том числе и в общине – круговую поруку, ограничение свободы крестьян в распоряжении землей. При этом Ленин сочувствует общине как «товарищескому соседскому союзу»[1029]. Здесь мы снова видим сближение с народнической теорией в границах, установленных еще Марксом. И это не значит, что Ленин переходит на позиции народничества. Стремясь обеспечить гегемонию социал-демократии в освободительном движении, Ленин вынужден адаптировать марксизм к многоукладной реальности среднеразвитых обществ, которую народники понимают лучше и поэтому чаще бывают правы. А это неизбежно требует восприятия марксизмом части народнического наследия.

В ходе дискуссии Плеханова и Ленина по программе «танцующие менялись местами», и Плеханов демонстрировал пусть ограниченное, но признание особенностей развития России, необходимости привлечения на сторону пролетариата непролетарских слоев. При этом ленинская оценка революционного потенциала крестьянства была ограничена марксисткой догматикой. Ленин по-прежнему считал, что в борьбе против буржуазии крестьянство «является реакционным классом»[1030]. Ленин определял логику будущей политики союзов: бороться вместе с народниками против крепостнических пережитков, за демократию. Но марксистская партия должна выступать против привилегированного положения крестьян в отношении пролетариата[1031]. В 1918 г. большевики уже будут отстаивать привилегии пролетариата в отношении крестьянства.

После раскола «искровцев», прежде единодушно одобривших «Что делать?», меньшевики и большевики стали искать во взглядах друг друга «мелкобуржуазность». Уязвимой стороной Ленина в этом отношении являлись те пункты, где он, не будучи догматиком, соглашался с народниками. По мнению Мартова (высказанному, впрочем, не сразу, а после начала острого конфликта с Лениным), концепция «Что делать?» «по существу своему больше годилась для санкционирования политики социалистов-революционеров»[1032]. Мысли, аналогичные ленинским, были высказаны в статье Б. Савинкова, которую он прислал в «Искру»[1033]. И что с того – и социал-демократы, и эсеры стремились организовать массы на борьбу с самодержавием. Ленин, когда речь шла о тактике, не боялся обвинений в «народовольчестве» и считал необходимым создавать заговорщическую организацию, что неизбежно в самодержавной стране[1034]. Жестокая борьба с самодержавием, условия подполья предполагают централизм, подчинение членов партии Центральному комитету. Впрочем, после крушения самодержавия Ленин не изменил прежних организационных принципов.

Организационные споры, наложившись на межличностные отношения, вызвали раскол на большевиков и меньшевиков на II съезде РСДРП в 1903 г. Оба течения выступали за централизм и демократию, но большевики делали акцент на первом, а меньшевики – на втором, отождествляя при этом демократию и плюрализм.

Разногласия между большевиками и меньшевиками заключались в степени внутрипартийного централизма и радикализма. Меньшевики видели опасность ленинского централизма в том, что он может привести к перерождению в авторитаризм. Но меньшевики не собираются отказываться от централизма вообще. Мартов тоже выступает за «централизованную организацию»[1035]. Чтобы не возобладал «формально-«бюрократический» принцип» организации, нужно, чтобы центральные органы партии находились под давлением «партийного «общественного мнения»»[1036]. Партия должна состоять из активных людей, которые постоянно давят на аппарат, заставляют его работать в соответствии со своими требованиями. Впрочем, такое давление актива на верхи партии было и у большевиков.

Централизм должен быть демократическим. Но и Ленин выступает за демократический централизм. Так в чем же разногласие? В текущей практике, когда Ленин, подобно фабричному менеджеру пытается избавиться от болтунов, а меньшевики пестуют плюрализм мнений? Но и те, и другие стремятся решить одну и ту же проблему: как создать эффективную политическую организацию (что с их точки зрения предполагало централизм), сохранив в то же время демократию и равноправие членов. Партия должна действовать как единый организм, который в то же время будет состоять из самостоятельных активных клеток. Но чем больше нагрузка на организм, тем меньше возможностей для автономии клеток.

Нюансы организационных идей большевиков и меньшевиков вытекают из более существенных стратегических разногласий. Концепция Ленина возлагает на партию огромную нагрузку форсирования прогресса. Меньшевики считают невозможным преодолеть капитализм без достаточных предпосылок социализма. Большевики пытаются формировать предпосылки, заменять недостающие паллиативами. Пролетариат не организован? Нужно усилить организованность авангарда и радикализировать массы – чтобы учились скорее. Пролетариат малочислен – мобилизовать революционную энергию крестьянства. Позднее аналогично будет решаться проблема низкого культурного уровня, индустриальной модернизации, которая станет смыслом коммунистической политики после победы в гражданской войне. Прогресс можно форсировать. Для этого нужен организационный инструмент – централизованная партия как прообраз централизованного общества.

Ленин считал, что есть вещи поважнее демократии и свободы споров – тем более для коммуниста. В партии должно быть обеспечено «нечто большее, чем «демократизм», именно: полное товарищеское доверие между революционерами»[1037]Партийная организация – это своего рода модель коммунистических отношений, их ячейка. Здесь коммунизм должен стать реальностью прежде, чем победит в обществе в целом.Отсюда недалеко до идей Мао Цзэдуна и Че Гевары, где партизанское боевое братство становится зачатком коммунистического общества, независимо от того, из кого класса пришли участники этого братства. Его атмосфера способна изменить бывшего представителя любого класса.

Э. Каррер д’Анкосс, путая профессиональный революционеров и интеллигенцию, считает, что Ленин со своей идеей профессиональных революционеров противостоит Плеханову, который не считал нужным создавать отдельную организацию для интеллигенции[1038]. Так ведь и Ленин не собирается создавать для интеллигенции отдельные организации, его профессиональные революционеры – это не интеллигенты, а выходцы из разных слоев, прежде всего – рабочие. Напомним, что при обсуждении организационного строения партии на II съезде РСДРП Плеханов поддержал Ленина, а не Мартова.

Меньшевики, особенно группа Плеханова, и сами приложили руку к выстраиванию централистичной модели социал-демократии, а затем критически разбирали то, что в результате этого вышло. П. Аксельрод видел в системе подчинения ЦК редакции Центрального органа партии, «утопию теократического характера: светское общество отдается во власть маленького духовного органа…»[1039] От этого уставного положения скоро откажутся, но дело было не в нем. Проблема приобретет новую актуальность после гражданской войны, когда Ленин обнаружит, что носителями социалистического проекта в Советской России остается вовсе не пролетариат, а тонкий слой идеологов, надстроенный над массой бюрократии. И борьба в «маленьком духовном органе» Политбюро будет определять судьбу коммунистического проекта. Как ни составляй устав, а носители коммунистической стратегии оставались фактором, который играет самостоятельную роль, сопоставимую с влиянием классов.

Меньшевики и большевики были уверены, что только их фракция является подлинным выразителем интересов именно пролетариата, и это было важнее для них, чем конструктивная модель будущего общества, по поводу которой заметных разногласий не было. Соответственно, противник воспринимался как проводник мелкобуржуазных интересов. Меньшевики при этом отмежевывались от более правого «экономизма». П. Аксельрод видел в «экономизме» «пропаганду политической опеки либеральной интеллигенции над пролетариатом», а в излишнем «увлечении «политикой»» (намек на Ленина) «отдачу рабочих масс под команду революционных элементов буржуазии…»[1040]. Таким образом намечается линия будущей критики левого крыла социал-демократии как мелкобуржуазного революционаризма, якобинства или бланкизма.

* * *

 

«Ученичество у капитализма», которое проходил русский марксизм, предполагало и уроки по истории буржуазных революций. В начале ХХ века революционеры России примеряли на себя их одеяния. Не удивительно, что возникшие организационные разногласия меньшевиков и большевиков в более широкой исторической перспективе стали оцениваться через призму опыта прошедших революций, прежде всего – Великой французской.

В 1901 г. Плеханов сравнил левое и правое течения социал-демократии с якобинцами и жирондистами. Таким образом Плеханов был не прочь сравнить себя с якобинцами. Орган «экономистов» «Рабочее дело» возразил против этой аналогии. Якобинцы и жирондисты с точки зрения газеты представляли разные классы, а «экономисты» и «искровцы» представляют один класс – рабочий. Ленин не согласился с «Рабочим делом» сразу в двух отношениях. Во-первых, якобинцы тоже были течением буржуазным. Во-вторых, «экономисты» и «бернштейнианцы», в отличие от истинных марксистов, являются проводниками буржуазной идеологии в рабочем движении[1041].

Такое двойное опровержение лишний раз подтверждает, что разделение на «Гору и Жиронду» не носит классового характера. Значит, аналогия Плеханова верна. После раскола на большевиков и меньшевиков она зажила новой жизнью – пролетарские революционеры с ее помощью стали заимствовать опыт предыдущих, «буржуазных» революций.

Меньшевики бросили Ленину вызов, сочтя его линию уклонением от марксизма к якобинству и, следовательно, от рабочей политики к мелко-буржуазной либо плебейской, маргинальной (ведь якобинцы в силу исторической эпохи, так сказать по определению, не могли быть пролетарскими революционерами). Ленин принимает вызов (тем более, что трудно не заметить сходство его радикального централизма с якобинством и наследовавшим ему бланкизмом). В современную эпоху, на новой стадии развития, революционеры могут тяготеть или к якобинству, или к жирондизму. Это было с мелко-буржуазными революционерами, это происходит и с пролетарскими. Ленин утверждает: «Якобинец, неразрывно связанный с организацией пролетариата, сознавшего свои классовые интересы, это и есть революционный социал-демократ. Жирондист, тоскующий о профессорах, гимназистах, боящийся диктатуры пролетариата, вздыхающий об абсолютной ценности демократических требований, это и есть оппортунист»[1042]. Получается формула: якобинство + пролетарская организация = революционный марксизм.

Меньшевики не желали принимать такие правила игры и признавать себя аналогом жирондистов. Зато их устраивали якобинские симпатии Ленина, они увидели в них доказательство его «мелкобуржуазности». А ведь марксисты видели в мелкобуржуазном влиянии объяснение чуть ли не всех уклонений от истины в рабочем и социал-демократическом движении.

П. Аксельрод разъяснял большевикам, что их якобинство не принесет пролетариату никакой пользы. Якобинство вовлекает массы «в движение, конечным результатом которого в самом лучшем, самом идеально благоприятном случае было бы кратковременное господство радикальной демократии, опирающейся на пролетариат… В конце пути, на который она увлекает наше движение, светится, как блестящая точка, якобинский клуб, т.е. организация революционно-демократических элементов буржуазии, ведущая за собою… наиболее активные слои пролетариата»[1043].

Если большевики – якобинцы, значит они пытаются растворить движение пролетариата в общедемократическом движении, надеясь повести последнее к социализму[1044]. Стратегия, близкая эсеровской. Меньшевики были уверены, что «социализм» разношерстных демократических масс не будет настоящим социализмом. Казалось бы, они оказались правы – реального социализма не получилось. Но только ли потому, что капитализм сокрушили не чистопробные когорты пролетариата, а разношерстные плебейские массы?

Характерно, что меньшевики, в свою очередь, также принялись растворять движение пролетариата в общедемократическом движении (соглашаясь на союз с либералами), но в силу формационного догматизма выступали против направления этого движения к социализму, подчиняя интересы рабочих задачам капиталистической модернизации.

* * *

 

Параллели с французской революцией подтвердили свою прогностическую силу (пусть и относительную) в отношении революционного процесса России. Французские алгоритмы опирались на общие социальные механизмы революционного перехода к индустриальному обществу. Маргинализация городских слоев в обществе, пропитанном авторитарным сознанием, создавала благоприятную почву для «реинкарнации» на российской почве плебейского революционаризма – якобинизма.

Но социалистическое движение поставило в повестку дня гораздо более сложный круг проблем, чем Великая французская революция, что обусловило и более сложную расстановку позиций в полемике марксистов (не говоря о социалистах в целом).

Вполне очевидно, что якобинцы – не социалисты, и аналогия социал-демократов с ними – неполная. Политический якобинизм, дополненный социалистической (коммунистической) идеей, развился в бланкизм. Этот термин более адекватно характеризует радикальное авторитарное коммунистическое движение.

Ленинская идея организации профессиональных революционеров – бланкизм ХХ века. Если большевизм – вариант бланкизма, то это – уже не марксизм. Такова логика меньшевиков: «Большевики – не марксисты, а бланкисты»[1045]. Меньшевики не учитывали, что марксизм и бланкизм могут оказаться пересекающимися множествами. Можно разделять радикально-коммунистические авторитарные идеи Бланки, одновременно исповедуя основные идеи Маркса. Большевизм – это марксистский бланкизм, также как ткачевизм – народнический бланкизм (отсюда путаница в работах тех авторов, которые пытаются выводить взгляды Ленина из Ткачева).

Политический бланкизм Ленина – не основание противопоставлять ленинизм учению Маркса. Маркс, как и Бланки, был централистом. Маркс не выступал против партийного проекта Бланки, многие бланкисты стали марксистами, дополнив свою политическую доктрину социально-экономической концепцией Маркса. Маркс более фундаментален, идеи Бланки, которые развивает Ленин, носят прежде всего прикладной, тактический характер. В марксизме и социал-демократии было много общего с бланкизмом, и реальный исторический бланкизм в итоге растворился в социал-демократии.

Оппоненты большевиков не сразу пришли к выводу о бланкизме большевиков – все-таки Бланки и его последователи были вполне уважаемы в Интернационале. Плеханов в письме к Каутскому в 1904 г. писал, что требования большевиков вырождаются «на практике не в «якобинизм», бланкизм и т.п., а в самую что ни на есть заурядную жалкую карикатуру на бюрократическую автократическую систему нашего министерства внутренних дел»[1046]. Однако попытки характеризовать большевизм как пародию на царские порядки или «бюрократически-бонапартистский режим»[1047], в начале века выглядели как результат раздражения, а не анализа. Все-таки оба Бонапарта не совершали, а завершали революции. Плеханову пришлось пересмотреть свой взгляд и характеризовать большевизм все-таки как бланкизм: «Они, подобно Бланки, чужды сознания того, что масса должна быть самодеятельна. Поэтому они, тоже подобно Бланки, не понимают того, что политическое воспитание массы, – которое может быть куплено лишь ценой ее политической самодеятельности, – составляет главное условие успеха революции и главную задачу революционера»[1048]. Здесь утрирована и позиция Ленина этого периода, и позиция Бланки. Они не против самодеятельности масс, но только под руководством коммунистической партии или правительства. Но ведь и Плеханов тоже считает, что авангард рабочего класса – партия – должна руководить «самодеятельными» массами. Итог этих «самодеятельных» поисков массы, ее «воспитания» известен заранее – единственно верные марксистские взгляды. В этом между Лениным и Плехановым возникают не стратегические, а тактические, можно сказать – педагогические разногласия. Как воспитывать массу? Если «самодеятельные» методы воспитания дадут плохие результаты, Плеханов готов быть и строгим педагогом. Он разделял представления Ленина о необходимости диктатуры и даже разгона Учредительного собрания, если оно пойдет поперек линии социал-демократов. В 1917 г. выяснится, что «самодеятельность масс», на которую пытался опереться как раз «бланкист» Ленин, далеко не всегда ведет к тем результатам «воспитания», которые были бы желательны и Ленину, и Плеханову. В 1918 г. «самодеятельное» воспитание осени 1917 г. сменилось суровой педагогикой «военного коммунизма».

* * *

 

Западные социал-демократы, в том числе и левые, поддержали меньшевиков, защищавших плюрализм и демократию (правда, нередко отступавших от них, когда большевики оказывались в меньшинстве). Даже представительница левого крыла германской социал-демократии Р. Люксембург писала о позиции Ленина: «Эта точка зрения… представляет собой систему ни перед чем не останавливающегося централизма, жизненным нервом которого является, с одной стороны, резкое ограничение и отделение организованного авангарда профессиональных активных революционеров от окружающей их неорганизованной, но революционно-активной среды, а с другой стороны, строгая дисциплина и прямое, решающее и категорическое вмешательство Центрального Комитета партии во все проявления жизни последней»[1049].

Люксембург в 1904 г. была решительным критиком большевизма, а в 1918 г. стала матерью-основательницей Коммунистической партии Германии. Кто изменил свою позицию – Ленин или Люксембург, что все же позволило достичь сближения между ними? В момент реальной революции разногласия (которые Люксембург не скрывала и после 1917 г.) казались вторичными по сравнению с общим революционным настроем левого марксизма[1050]. Однако разногласия Люксембург и Ленина носили стратегический характер. В 1904 г. Ленин – сторонник максимально возможного централизма (пусть и демократического), организованности. Его кредо – марксизм и организация революционеров. Люксембург видит в организационной программе Ленина бланкизм и противопоставляет ей не формальный демократизм и не «самодеятельное» воспитание, а самоорганизацию, прямое действие масс, следуя (в отличие от Плеханова) по стопам анархистов и синдикалистов: «Социал-демократическое движение – это первое движение в истории классовых обществ, которое во всех своих проявлениях, при любом ходе событий рассчитано на организацию и самостоятельное прямое действие масс. В этом плане социал-демократия создает совсем иной тип организации, чем прежние социалистические движения, например, якобинско-бланкистского типа»[1051]. Синдикалистское понимание организации ведет к доминированию движения снизу, даже спонтанности над управляющей волей организационного центра.

Это понимание, неприемлемое для Ленина в 1902 г., когда он видит в стихийности источник буржуазного влияния, становится ближе лидеру большевизма в ходе революции 1905 г. Наблюдая самоорганизацию масс и одобрительно воспринимая результат их творчества в виде советов, Ленин увидел в них необходимый баланс между спонтанностью и централизмом. Взаимодействие этих двух начал станет формулой большевизма в 1917-1918 гг. Люксембург до конца своих дней останется сторонницей радикального движения снизу, самоорганизации пролетариата. Из этого вытекает ее умеренная критика действий большевиков после прихода к власти. Но она верит, что массы распорядятся своей победой в соответствии с марксистской стратегией. Отсюда – терпимость Люксембург к большевизму 1917-1918 гг., который, при всех своих авторитарных «ошибках» высвобождал революционную энергию масс. Когда в полную силу проявилась деспотичная сторона большевистской политики, Люксембург уже не было в живых.

В 1904 г. на ленинское утверждение о благотворном организационном значении фабрики для пролетариата Люксембург ответила, что «такую дисциплину, которую имеет в виду Ленин, навязывают рабочим не только фабрика, но и казарма, а также современный бюрократизм, короче – общий механизм централизованного буржуазного государства»[1052].

Люксембург в работе «Социальная реформа или революция?» утверждала, что социализм не может существовать как распределительная надстройка над существующим способом производства[1053]. Левые марксисты не додумывали эту мысль до логического конца: социализм предполагает отрицание индустриальной системы с ее концентрацией машинного производства. Нужен новый, не индустриальный способ производства, чтобы возникли социалистические отношения.

Фабрика основана на управлении человека человеком, а коммунистическая ячейка – на братстве, равноправии и альтруизме. Радикальный (даже в сравнении с Лениным) большевик, а затем – меньшевик Александр Богданов попытался найти новые мотивы альтруизма на уровне психологии: «Дело идет о возрастающей общности основного содержания опыта, а не бесчисленных частных переживаний, о возможности полного взаимного понимания людей, а не об их психическом тождестве; о способности каждого во всякое время овладеть какой угодно частью опыта других людей, а не о фактическом обладании всем этим опытом»[1054]. Такое возможно только при идеальных коммуникациях. Но даже если возникнет такое «универсальное общение», построить взаимопонимание будет нелегко из-за психологических различий и инерции эгоизма. Но во всяком случае социальные различия будут устранены: «Работник будущего общества будет настолько же инженер, насколько рабочий: тип синтетический, сливающий в себе раньше разделенные функции»[1055]. Это невозможно представить себе в условиях фабричной системы, во всяком случае до ее полной автоматизации. Координационные функции в новом обществе также должны быть автоматизированы, что исключит злоупотребления. Богданов предусматривает «создание центров, выясняющих и осуществляющих волю коллектива, но не управляющих им»[1056]. При этом центральная организация сохраняет только научно-статистическую функцию. «Центральному производственному аппарату остается тогда в этой области учитывать факты, но не предписывать нормы»[1057].

Как марксист, Богданов исходит из возможности идеального по своей рациональности планирования, которому безропотно подчиняются все производители и потребители. Пока не созданы технические и культурные предпосылки таких альтруистических, неиерархических отношений, переход к коммунизму невозможен. Отсюда резкая критика Богдановым «военного коммунизма» 1918-1921 гг., большевистского «забегания вперед». «Разница немалая. Социализм есть прежде всего новый тип сотрудничества – товарищеская организация производства; военный коммунизм есть прежде всего особая форма общественного потребления – авторитарно-регулируемая организация массового паразитизма и истребления. Смешивать не стоит»[1058].

У Богданова и Люксембург предельно сближаются два направления коммунистической мысли – марксистское и анархистское. Люксембург уповает на прямое действие масс, не опосредованное политическим центром. Богданов исходит из марксистских постулатов, но рисует модель безвластного общества, критикуя попытку создать «диктатуру пролетариата», подменяющую движение к настоящему коммунизму, к товарищеской организации производства и жизни. Эта идейная линия сдвига левого марксизма в сторону анархизма будет иметь плодотворное продолжение в ХХ веке.

 

Конструктивный социализм эсеров

 

К началу ХХ в. народничество оправилось от поражения первой половины 80-х гг. В 1901-1902 гг. была создана Партия социалистов-революционеров (ПСР), что означало возрождение революционного крыла народничества.

Идеологи эсеров внимательно отнеслись к теоретическим достижениям марксизма и стремились включить их в свой теоретический багаж. Идеолог ПСР Виктор Михайлович Чернов (1873-1952) писал об эсерах как о “партии, чтущей наряду с именами Маркса и Энгельса имена Лаврова и Михайловского”[1059]. Чернов выдвигает две ключевые ценности: “Я до сих пор считал этическим обоснованием социализма стремление рассматривать весь исторический процесс в его закономерном ходе с точки зрения интересов человеческой личности, с точки зрения ея всестороннего и гармоничного развития, предполагающего торжество общественной солидарности”[1060] Сочетание свободы личности и социальной солидарности определяло направление общественной эволюции, к которой стремились эсеры. Ни концентрация капитала, ни классовые интересы пролетариата не должны были встать выше этих ценностей. Сближение с марксизмом не значило поглощения. Программа ПСР признавала неизбежность развития капитализма в России и других среднеразвитых странах, но обращала внимание на двойственность этого процесса, особенно в странах, которые мы теперь называем Третьим миром. Капиталистическое развитие нельзя отождествлять с индустриальным прогрессом. Приветствуя «промышленный гений», Чернов считал капитализм лишь его оболочкой, которую можно свести к минимуму[1061]. Более того, «капитализм, как таковой, никаких положительных сторон не имеет»[1062].

Применяя прудоновскую диалектику (унаследованную от Михайловского), Чернов утверждает, что у социально-экономического развития есть и положительные, и сугубо негативные стороны. «Взаимное соотношение между этими положительными и отрицательными сторонами, более благоприятное в высших отраслях индустрии и в странах классического капитализма, становится все менее и менее благоприятным при переходе к различным отраслям промышленности добывающей, в особенности же к земледелию, и к целым странам, хуже поставленным в международной экономической борьбе. Чем благоприятнее это соотношение, тем более развит современный индустриальный пролетариат и тем больше его значение сравнительно с остальной массой трудящегося и эксплуатируемого населения. Чем всестороннее и последовательнее развиваются в обществе начала буржуазной собственности и хозяйства, тем резче оно распадается на класс эксплуатируемых тружеников, получающих все меньшую и меньшую долю созидаемых их трудом благ, и класс эксплуататоров, сосредоточивающих в своих рука владения естественными силами природы, средствами производства и обмена»[1063]. Уже в начале ХХ века система глобализации вела к глубокому разделению зон капиталистического «процветания» и «загнивания». Стратегия социалистической демократии в этих зонах должна быть различной. Это не сумел осознать меньшевизм, что предопределило стремительное падение его влияние еще в демократических условиях 1917 г. В России нельзя идти к социализму тем же путем, что и в Германии.

Для эсеров как для народников эта проблема оставалась в центре внимания, что подтверждала программа партии: «Развитие капитализма в России характеризуется наименее благоприятным соотношением между творческими, исторически-прогрессивными, и темными, хищнически-разрушительными тенденциями. Все связанные с этим развитием кризисы переживаются Россией в концентрированном виде, в сокращенный период времени, при низком культурном уровне, который обостряется взаимоприспособлением наиболее примитивных форм эксплуатации народного труда и медленно изменяющихся форм патриархального дворянско-чиновничьего царизма»[1064].

Теоретики эсеров признавали, что на Западе буржуазия сыграла определенную положительную роль, но в России она является реакционной и не способна выполнить «даже ту долю освободительной работы, которую она совершила в других странах Западной Европы»[1065]. Поэтому революционное движение приняло антибуржуазное, социалистическое направление, и лидерство в нем принадлежало «идеалистически настроенной части интеллигенции»[1066].

Эсеры, продолжая традицию 60-70-х гг., решились на откровенный разговор о роли интеллигенции в социалистическом движении. Интеллигенты-марксисты видели себя слугами пролетариата и не признавали, что у них есть самостоятельный от пролетариата социальный интерес в качестве интеллигентов. Поскольку марксизм так и не доказал, что именно его проект соответствует интересам пролетариата, он мог быть выражением интересов нового класса, «умственного рабочего», выражаясь словами Я. Махайского. В чем действительные интересы интеллигенции, насколько они совпадают с интересами рабочих? Без постановки этого вопроса интеллигент в рабочем движении был обречен на комплекс неполноценности и недоверие со стороны рабочих, отчасти справедливое. Ведь в социалистическом обществе марксистов работники «сложного труда» должны занять более выгодное положение.

Лидер умеренных народников А. Пешехонов уже в те годы обратил внимание на формирование социального слоя, отличного как от интеллигенции, так и от буржуазии, и в то же время соответствующего как раз антиутопии «умственного рабочего». Вместо концентрации богатства происходит концентрация экономической власти в руках менеджеров, технократов-управленцев. Приобщение к собственности миллионов акционеров не играет большой роли, поскольку капиталом от их имени распоряжаются менеджеры. Народники, таким образом, отличали интеллигенцию от нового господствующего класса, который может сменить буржуазию[1067].

Чернов предлагает сделать положение интеллигенции в социалистическом движении не скрытым, закамуфлированным под представительство интересов пролетариата, а открыто равноправным. Крестьяне, рабочие и интеллигенция – три равноправные составляющие единого фронта трудящихся. Интеллигенция «характеризуется преобладанием в ее труде творческого начала»[1068], которое предполагает индивидуальность и свободу.

Партия социалистов-революционеров отстаивала интересы не только рабочего класса, но прежде всего крестьянства, отличаясь в этом от большинства партий Второго Интернационала. Разъясняя свою политику коллегам по Второму Интернационалу, эсеры утверждали: «мы рассматриваем крестьянство как неотъемлемую часть рабочего класса… наполовину собственников, наполовину пролетариев»[1069]. Таким образом, отождествление крестьян с буржуазией (хотя бы и мелкой) не более правомерно, чем с пролетариатом.

Идеолог партии В. Чернов подчеркивает, что переход к социалистическому хозяйству возможен только после освоения трудящимися более простых общественных форм хозяйствования.

Эсеры обращали внимание на недостаточность тех предпосылок социализма, которые капитализм создает автоматически, сам собой. Для социализма необходимо нечто большее: «Капиталистическая концентрация, доводящая до апогея обычный буржуазный отрыв функции управления от функции труда, для современного социализма есть палка о двух концах»[1070]. Облегчая управленческую задачу социализма, она создает опасность бюрократизации, способную вынуть из социализма «самую душу». Важно, насколько подготовлены к самоуправлению сами рабочие, и как их к этому готовить. А это происходит не на фабрике как таковой, а «в лаборатории собственных трудовых культурно-хозяйственных, кооперативных, синдикальных и идейно-политических организаций – в этих оазисах солидарности в пустыне капиталистической борьбы «всех против всех»[1071]».

Следовательно, необходимо еще в рамках капитализма развивать самоуправляемые общественные формы, постепенно вытесняя капитализм. Этот взгляд продолжает традицию Прудона-Герцена-Михайловского.

При такой социальной умеренности эсеры были крайне радикальны политически – ведь им противостояло крайне консервативное самодержавие. «У истории нужно запрашивать большее, чтобы получить хоть что-нибудь»[1072], – заявил Чернов. Как не вспомнить лозунг западных радикалов 60-х гг. «Будьте реалистами – требуйте невозможного!»

* * *

 

Вполне естественно, что в центре программы эсеров стоял аграрный вопрос, в наибольшей степени интересовавший как крестьянство, так и оппозиционную часть элиты. Революционеры связывали с преодолением помещичьего землевладения расчистку препятствий на пути прогресса. Для эсеров решение аграрного вопроса во многом определяло возможность быстрого продвижения к социализму. М. Гоц считал задачей теории искать возможности «перейти от зоологических пережитков общинности к высшим формам коллективности», причем капитализм для этой стратегии является препятствием, а не подспорьем[1073].

Аграрную реформу планировалось провести на основе социалистических принципов, используя механизм общинного самоуправления. Программа ПСР формулировала этот план так: «Социализированная земля поступает в распоряжение центральных и местных органов народного самоуправления, начиная от демократически организованных бессословных сельских общин и кончая государством (расслоение и переселение, заведование резервными земельными фондами и т.д.). Пользование социализированной землей должно быть уравнительно-трудовым, т.е. обеспечивать потребительную норму при условии приложения собственного труда единолично или в товариществе при обращении рентных доходов путем обложения на общественные нужды; при переходе пользования землей от одного лица и группы к другим устанавливается вознаграждение за произведенные улучшения в земле. Земля переходит в общественную собственность без всякого выкупа; за пострадавшими от этого имущественного переворота признается лишь право на общественную поддержку на время, необходимое для приспособления к новым хозяйственным условиям»[1074].

В дальнейшем эти положения были конкретизированы эсерами и превратились в 1917 г. в подробнейшие планы аграрных преобразований. Было определено, как вычисляется земельная норма в зависимости от региона проживания крестьян, каким образом стимулировать приближение к этим нормам различных по размерам хозяйств. Не углубляясь здесь в детали, обратим внимание на принцип, лежавший в основе эсеровского аграрного плана. Это – замена собственности владением. Земля требует обработки, и, как кормилица человека, она должна каждому дать место. Отсюда – право работника на получение собственной доли земли как места приложения труда, и отсутствие у хозяина права эксплуатировать чужой труд с помощью монопольного права на землю. Эсеры не стремились запрещать сезонные наемные отношения, как позднее большевики, но эсеровская реформа делала устойчивые капиталистические отношения невыгодными. Зачем быть батраком, если можно получить землю для своего хозяйства? Зачем расширять земельный участок, если придется платить за это? Не лучше ли интенсифицировать собственное хозяйство, расположенное на участке оптимального размера?

Чернов был против полного закрепления земли не только за хозяевами, но даже за общинами. Общинная собственность могла привести к раздроблению земли между сельскими обществами, прикреплению к общине крестьян, желавших иметь доступ к земле. Гражданин России на всей ее территории должен был иметь возможность получить свою земельную норму. Аграрную проблему должно было решить не только общинное землевладение, но и внутренняя колонизация — перераспределение земли в масштабах всей страны. Но распределение земли должно было определять не государство, а нормы права. Поэтому эсеры выступали против национализации земли.

“Социализируя землю, мы именно ставим ее в такое положение, в котором обычные определения частного права к пользованию ею становятся более неприложимы. Мы не делаем землю ни имуществом общины, ни имуществом области, мы не переводим ее и просто в разряд современных “государственных имуществ”. Мы делаем ее ничьей. Именно как ничья она и становится общенародным достоянием”[1075]. В отождествлении понятия государственного имущества и ничейности чувствуется влияние марксистского течения социал-демократии того времени, видевшего «собственность» именно в частной собственности. Передача права верховного распоряжения землей государству создавала для бюрократии возможность злоупотребления при распределении этого ресурса. Чтобы избежать этой угрозы, и требуется тщательное определение в нормах права принципов распределения земли, дабы сам процесс в минимальной степени зависел от чиновника.

Эсеров не смущали возражения по поводу эффективности пользования “ничьей землей”. Во-первых, крестьяне, объединенные в общины и органы местного самоуправления, найдут разные условия землепользования в зависимости от местных условий. А во-вторых, движение технологий к машинной обработке земли должно привести к превращению распределительного обобществления в производственное, в “коллективную обработку земли”[1076]. Чернов полагал, “что в смысле производства социализация земли еще не означает никакого коренного переворота. Производство, пользование землей остается индивидуальным. Социализация земли в деревне может, конечно, явиться прекрасным фундаментом для дальнейшей органической, творческой работы в духе обобществления крестьянского труда, развития кооперативного и общинного хозяйства и т.д.”[1077]

* * *

 

План решения земельной проблемы в аграрном обществе был также моделью для решения рабочего вопроса в индустриальной системе: работник должен иметь доступ к рабочему месту и к управлению производством.

В то же время Чернов (в отличие от более радикальных эсеров-максималистов, а затем и левых эсеров) считал обобществление промышленности делом крайне сложным и потому более отдаленным, чем социализация земли. На съезде партии в 1906 г. он спорил с Н. Ракитниковым, который считал необходимым одновременно производить социализацию земли и крупных предприятий, и максималистом Г. Ривкиным, предлагавшим передать в коллективную собственность фабрики и заводы. Главной проблемой для Чернова стала сама возможность управления сложным промышленным хозяйством: «кто и на каких началах будет заведовать фабрично-заводским хозяйством»?[1078] Чернову была неизвестна программа федеративной координации самоуправляющихся организаций, разработанная еще П. Прудоном. В течение десятилетий работы над программой «конструктивного социализма» Чернову пришлось переоткрывать возможные механизмы координации работы социализированных предприятий.

Чернов выступает против форсирования социализации промышленности прежде всего потому, что осознает опасность, которая исходит от бюрократии и «государственного социализма»: «Вообще по отношению ко всем мероприятиям, имеющим целью обобществление еще в пределах буржуазного государства тех или иных отраслей народного хозяйства, П.С.-Р. усвоит положительное отношение постольку, поскольку демократизация политического строя и соотношение общественных сил, равно и самый характер соответствующих мероприятий будет давать достаточно гарантий против увеличения таким путем зависимости рабочего класса от правящей бюрократии. Тем самым П.С.-Р. предостерегает рабочий класс против того «государственного социализма», который является отчасти системой полумер для усыпления рабочего класса, отчасти же своеобразным государственным капитализмом, сосредотачивая различные отрасли производства и торговли в руках правящей бюрократии ради ее фискальных и политических целей»[1079].

Однако Чернов отрицает и рыночный социализм. Стремясь заменить рынок организованным распределением, Чернов ставит задачи, которые мудрено решить без множества чиновников: «Социализируя фабрично-заводское дело, необходимо социализировать и распределение продукта, т.е. заменить обмен, торговлю и конкуренцию организованным доставлением продукта потребителям. Это со своей стороны предполагает систематический учет и расценку по степени возможности потребностей населения, как и его производительных сил; распределение производительных сил между отдельными отраслями народного труда в соответствии с потребностями; установление таким путем гармонического соотношения, равновесия между разными отраслями производства. Нечего и говорить, насколько колоссальна эта задача, какой степени сознательности, сплоченности, единства и организаторских способностей рабочего класса требует ее осуществление»[1080]. Отождествление вытеснения капитализма с вытеснением рыночных отношений вопреки желанию Чернова отодвигает социализм в далекое будущее (что создавало предпосылки для сближения эсеров и меньшевиков в 1917 г.). Здесь Чернов под влиянием марксизма уклоняется от собственно народнической логики, выраженной в программе социализации земли. Ведь наличие рыночных отношений в деревне не мешает социализации, которая должна положить начало развитию в сторону социализма. Сам Чернов считал, что и проблема социализации промышленности вскоре встанет в практическую плоскость, но для этого социал-демократия должна встать на путь «конструктивного социализма», который предложит конкретные, детальные планы регулирования хозяйства нерыночными методами. Чтобы избежать бюрократизации, необходимо опираться на профсоюзы, кооперативы и другие организации трудящихся. Их развитие становится основным условием последующей социализации всего хозяйства.

Между тем практический опыт уже в начале века наводил часть эсеров на мысль, что социализация земли требует вытеснения капитализма из сферы промышленности. На I съезде ПСР делегат Уфимского комитета партии утверждал: на Урале «где рабочий рудников и заводов в то же время и крестьянин, немыслима социализация земли и недр без коммунализации и муниципализации самих заводов. Это значило бы разорвать живую человеческую личность надвое»[1081]. Однако Чернов опасается нарушить в этом случае принцип равноправия при распоряжении собственностью. Муниципализация возможна только для предприятий местного значения. Но у других заводов «гораздо более широкий территориальный рынок»[1082]. По мнению Чернова социализированное предприятие должны контролировать не только его работники, но и потребители. А это – огромный круг людей. Как это можно организовать? Предполагается, что социализация крупных предприятий требует привлечения центральных органов «самоуправления». Но эти органы – уже не самоуправление, а государство, социальные интересы которого выражает не столько само распыленное население, сколько бюрократия. Здесь идея социализации у эсеров, как и у других социал-демократов сближается с национализацией. Характерно, что для крестьян Чернов не выдвигает требования контроля потребителей над работой крестьянского хозяйства. Для продвижения от социализации земли к социализму достаточно дальнейшего вовлечения крестьян в кооперацию. Будучи специалистом в аграрной проблематике, в области промышленности Чернов и большинство эсеров оказались под влиянием марксистского крыла социал-демократии. Отсюда – кричащие противоречия аграрной и промышленной программ ПСР.

В вопросе о социализации промышленности Чернов фактически становится на почву коммунистической концепции будущего общества как нетоварного с первых стадий своего развития. У теоретика эсеров было понимание сложности нетоварного распределения, к которому Кропоткин пришел позднее, а Ленин, вопреки предостережениям оппонентов – только после полного краха политики «военного коммунизма». Но эсеры попали в ловушку, типичную для умеренных социалистов – осознание сложности проблемы парализует готовность к преобразованиям. Эсеры, как и большинство социал-демократов, не осознавали вторичность организованного распределения и доставления продуктов в сравнении с необходимостью демократизации самой структуры принятия хозяйственных решений.

Этот «временный» отказ от продвижения к социализму типичен для социал-демократии. Неготовность общества к отказу от рынка и отсутствие у рабочего класса навыков хозяйственного самоуправления (а где бы им взяться в условиях как отсталого, так и классического капитализма) является поводом отказаться от социалистических преобразований «на данном этапе».

Отличие эсеров от правого крыла социал-демократии заключается в том, что ПСР была готова к преобразованиям «здесь и сейчас», но только в аграрном секторе. Ради социализации земли и максимальной политической демократии эсеры были готовы вести бескомпромиссную борьбу с режимом, что придавало их программе революционный потенциал, который все более теряла западноевропейская социал-демократия. «Отсталость» России, необходимость решения общедемократических задач и проблем аграрного общества оправдывали в глазах коллег по Интернационалу радикализм тактики эсеров (вплоть до применения методов терроризма против авторитарного режима). Эти методы не противоречили демократическим принципам эсеров, так как допустимость терроризма четко ограничивалось временем существования автократии. И действительно, в период Временного правительства 1917 г. эсеры категорически отказываются от террористической борьбы.

Однако ради утверждения своих принципов эсеры были готовы создать временную диктатуру: «в случае необходимости партия трудящихся масс, партия революционного социализма не должна будет останавливаться и перед такой временной диктатурой, – временной, ибо ее задачей может быть лишь завершение победы, уничтожение остатков сопротивления, ликвидация гражданской войны для того, чтобы уступить место нормальному правопорядку в новом народно-трудовом государстве»[1083]. В отличие от большевиков и, если взглянуть шире, в отличие от Маркса и его действительных последователей, эсеры (вслед за Лавровым) считали, что революционная диктатура может существовать только в период гражданской войны, а не весь период перехода от классового общества к социализму. Никакой «диктатуры пролетариата» эсеры не допускали. Движение к свободе не может проводиться через ее долгосрочное уничтожение. Движение к социализму исключает усиление иерархического начала в обществе.

В 1917 г. эсеры станут основными соперниками большевиков в борьбе за массы, втянув в орбиту своего влияния меньшевиков. И это также не удивительно – ведь Россия была страной, которая еще не завершила индустриальную модернизацию. Крестьянская партия, вооруженная передовой социалистической теорией, имела значительные преимущества в условиях революции.

 

 

 

Примечания:

 

 877  Там же. С.548-549.

878  Кан Г.С. «Народная воля». Идеология и лидеры. М., 1997. С.36.

879  Малинин В.А. Философия революционного народничества. М., 1972. С.41.

880  Энгельсон В.А. Что такое государство? // «Полярная звезда» за 1855 год. М., 1966. С.27.

881  Революционное народничество 70-х гг. XIX в. М., 1964. С.355.

882  Цит. по: Кузнецов Ф. Публицисты 1860-х гг. Круг «Русского слова». М., 1981. С.280-281.

883  Кан Г.С. Указ. соч. С.35.

884  Плимак Е.Г., Пантин И.К. Драма российских реформ и революций (сравнительно-политический анализ). М., 2000. С.213.

885  См. например, Кан Г.С. Указ. соч. С.60.

886  Цит. по: Базанов В.Г. Русские революционные демократы и народознание. М., 1974. С.428.

887  Там же. С.539

888  Там же. С.428.

889  Справедливости ради нужно вспомнить, что многие крестьяне-заговорщики, узнав об обмане, простили Стефановича. Цели движения были для них важнее монархических иллюзий (Брешко-Брешковская Е. Скрытые корни русской революции. М., 2006. С.171). Прием «самозванчества» поддержал В.А. Осинский и некоторые другие землевольцы.

890  Чарушин Н.А. О далеком прошлом. М., 1973. С.108.

891  Сапон В.П. Указ. соч. С.159.

892  Пирумова Н.М. Указ. соч. С.257.

893  Утопический социализм в России. М., 1985. С.487.

894  Там же. С.487-491.

895  Сапон В.П. Указ. соч. С.161.

896  См. Сапон В.П. Указ. соч. С.188.

897  Цит. по: Рудницкая Е.Л. Русская революционная мысль. Демократическая печать. 1864-1873. М., 1984. С.144.

898  Кропоткин П.А. Записки революционера. М., 1990. С.321.

899  Чарушин Н.А. Указ. соч. С.205-206.

900  Троицкий Н.А. Крестоносцы социализма. Саратов, 2002. С.162.

901  Там же. С.192-193.

902  Там же. С.234.

903  Аптекман О.В. Общество «Земля и воля» 70-х гг. // Революционеры 1870-х гг. М., 1986. С.322.

904  Пытаясь доказать антибакунизм «Земли и воли», Г.С. Кан даже приписывает «землевольцам» отрицательное отношение к политической свободе (Указ. соч. С.56), но без каких-то конкретных цитат.

905  Бакунин М.А. Указ. соч. С.225.

906  Лавров П.Л. Избранные сочинения на социально-политические темы. Т.2. С.104.

907  Аптекман О.В. Общество «Земля и воля» по личным воспоминаниям. Пг., 1924. С.125.

908  Лавров П.Л. Указ. соч. С.71.

909  См. Маркс К. и Энгельс Ф. Собр. соч. Т.18. С.523-536.

910  Плеханов Г.В. Избранные философские произведения. Т.1. М., 1956. С.164.

911  Маркс К. и Энгельс Ф. Собр. соч. Т.18. С.535.

912  Воспоминания о Марксе и Энгельсе. М., 1956. С.343.

913  Сапон В.П. Указ. соч. С.90.

914  В.П. Сапон считает, что доктрины Бакунина, Лаврова и Ткачева имели «намного больше признаков идейного сходства, чем различия». Считать количество «признаков» сходства и различия – дело неблагодарное. Ведь все идеи имеют нечто общее, и нечто различное. В качестве сходства идей трех идеологов народничества В.П. Сапон называет отрицательное отношение к монархии, буржуазной республике, а также «антиэтатизм» (Сапон В.П. Указ. соч. С.112). Но этот набор роднит почти все социалистические и коммунистические концепции XIX века. Если разглядывать социалистические учения в таком далеком приближении, то вовсе не удастся обнаружить в них различия и понять принципиальную сторону конфликтов Маркса и Бакунина, марксистов и народников, Ленина и анархистов, эсеров, меньшевиков. Такая близорукость вряд ли позволит понять многообразие социалистических идей.

915  Не случайно В.П. Сапон ищет черты «сближения» Бакунина с государственничеством Ткачева в работах «великого бунтаря» 1864-1867 гг., то есть до радикализации взглядов Бакунина 1870-1873 гг. Этот метод сравнения игнорирует эволюцию взглядов Бакунина, которая шла в прямо обратном направлении, чем то, которое ждет В.П. Сапон. Только в последние годы жизни, в связи с изменением ситуации в мире, Бакунин возвращается к более умеренным, но не более этатистским позициям.

916  Ткачев П.Н. Избранные сочинения на социально-политические темы. М., 1933. Т.3. С.289.

917  Там же. С.293.

918  Там же. С.265.

919  Ткачев П.Н. Избранные сочинения на социально-политические темы.. М., 1932. Т.2. С.19)

920  Там же. Т.3. С.223.

921  Сапон В.П. Указ. соч. С.146.

922  Там же. С.135.

923  Ткачев П.Н. Указ. соч. С.372.

924  Плеханов Г.В. Избранные философские сочинения. Т.1. С.97.

925  См. Бережанский А.С. Плеханов: от народничества – к марксизму. М., 2006. С.194, 196, 210.

926  Цит. по: Зверев В.В. Эволюция народничества: «теория малых дел». // «Отечественная история». № 4 1997. С.87.

927  Цит. по: Зверев В.В. Указ. соч. С.88.

928  Там же.

929  Зверев В.В. Указ. соч. С.93.

930  Тютюкин С.В. Г.В. Плеханов: судьба русского марксиста. М., 1997. С.70.

931  Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т.19. С.251.

932  Там же. С.305.

933  Бережанский А.С. Указ. соч. С.214.

934  Плеханов Г.В. Избранные философские произведения. Т.1. С.108.

935  Последния сочинения Н.К. Михайловского. С.479.

936  Неттлау М. Очерки по истории анархических идей. Tucson, 1991. С.103.

937  Кропоткин П.А. Хлеб и воля. Современная наука и анархия. М., 1990. С. 28.

938  Там же. С. 28.

939  Там же. С. 181.

940  Там же. С. 185.

941  Там же. С. 51.

942  Там же. С. 40.

943  Там же. С. 45.

944  Там же.

945  Там же. С.101. Путаница по поводу отношения Кропоткина к частной собственности, о которой мы писали выше в связи со взглядами некоторых нынешних анархистов, встречается и у профессиональных исследователей анархизма. Так В.П. Сапон утверждает: Кропоткин «вовсе не ратует за отмену частной собственности» (Сапон В.П. Указ. соч. С.211). Вот тебе бабушка и Юрьев день. Уж думали, хоть Кропоткин предлагает освободить трудящихся от частной собственности. Ан нет. Впрочем, через несколько страниц В.П. Сапон одумался и признал, что Кропоткин все же выступал за отмену частной собственности (Там же. С.225). Эта путаница вызвана тем, что В.П. Сапон не различает частную и личную собственность. Кропоткин безусловно выступал против первой, но считал возможным сохранить вторую, включая и «домик» с приусадебным участком.

946  Кропоткин П.А. Хлеб и воля. Современная наука и анархия. С. 45, 75.

947  Там же. С. 79.

948  Подробнее см. Шубин А.В. Анархистский социальный эксперимент. Украина и Испания в 1917-1939 гг. М., 1998. С.183-189.

949  Кропоткин П.А. Указ. соч. С. 80.

950  Подробнее см. Шубин А.В. Указ. соч. С.91-139.

951  Кропоткин П.А. Речи бунтовщика. М., 1917. С.66.

952  Там же. С.53.

953  Там же. С. 165.

954  Кропоткин П.А. Этика. М., 1991. С.314-315.

955  Там же. С.307.

956  Цит. по: Пирумова Н.М. Указ. соч. С.291.

957  Там же. С.215.

958  Кропоткин П.А. Этика. С.295.

959  Рублев Д.И. Идеи Михаила Бакунина и генезис идей синдикализма в России в начале ХХ в. С.151.

960  Цит. по: Маркин В.А. Неизвестный Кропоткин. С.233.

961  Кропоткин П.А. Хлеб и воля. Современная наука и анархия. С.187.

962  Письмо П.А. Кропоткина к Н.А. Рубакину. // «Пробуждение». №15. 1931. С.50.

963  См. Рублев Д.И. Российские анархо-синдикалисты начала ХХ в. о формах организации рабочего класса. // Общественная мысль, движения и партии в России XIX – начала XXI вв. (конференция пятая). Часть I. Брянск 2002. О дальнейшем развитии идей «переходного периода» к анархии см. Шубин А.В. Указ. соч.

964  Сапон В.П. Указ. соч. С.230.

965  Государственное совещание. М.,-Л., 1930. С.231-232.

966  Махно Н.И. Под ударами контрреволюции. Париж, 1936. С. 131.

967  Кропоткин П.А. Земледелие, промышленность и ремесла. М., 1904. С.160.

968  Тютюкин С.В. Указ. соч. С.142.

969  Плеханов Г.В. Избранные философские произведения. Т.1. С.563.

970  Там же.

971  Там же. С.703.

972  Там же.

973  Последния сочинения Н.К. Михайловского. С.472.

974  Воспоминания о Марксе и Энгельсе. С.336. Эта встреча закончилась для Энгельса конфузом. Он стал доказывать, что народники плохо знают экономические условия России и предложил Русанову поучиться у Сергеевского – русского исследователя, публикующего в немецкой прессе компетентные статьи об экономике России. Но выяснилось, что Сергеевский – это псевдоним Русанова.

975  Спор о степени развития капитализма в России продолжился и в советское время. Об этом см. например: Плимак Е. Политика переходной эпохи. Опыт Ленина. М., 2004. С.29-30.

976  Плеханов. Соч. Т.3. С.415.

977  Блохин В. Указ. соч. С.191.

978  Ленин В.И. ПСС. Т.2. С.94.

979  Там же. Т.36. С.189-190.

980  Там же. Т.2. С.532.

981  Там же. Т.1. С.154.

982  Михайловский Н.К. ПСС. Т.7. Cтб. 742

983  Там же. Т.8. Cтб. 664.

984  Там же. Т.10. Cтб. 62.

985  Логинов В. Владимир Ленин. Выбор пути. Биография. М., 2005. С.262.

986  Там же.

987  См. Шубин А.В. Анархия – мать порядка. М., 2005. С.84-88, 105-108.

988  Ленин В.И. ПСС. Т.1. С.306. Близкие идеи высказывал еще Плеханов в 1882 г., но не так категорично. Ссылаясь на «Манифест коммунистической партии», он утверждал, что успех рабочего класса «зависит от объединения этого класса и ясного сознания им своих экономических интересов» (Литературное наследие Г.В. Плеханова. М., 1940. Сб.8. Ч.1. С.24).

989  Э. Каррер де’Анкосс снова пытается отделить Ленина от марксизма, выводя большевистский централистический партийный проект из чтения В. Ульяновым сочинений П. Ткачева (С.64). И снова без доказательств.

990  Михайловский Н.К. ПСС. Т.4. Cтб.1000.

991  Там же. Т.8. Стб. 906.

992  Твардовская В.А., Итенберг Б.С. Указ. соч. С.197.

993  Плеханов Г.В. Сочинения. Т.15. С.117-118.

994  Там же. С.117.

995  Там же. С.118.

996  Литературное наследие Г.В. Плеханова. М., 1940. Сб.8. Ч.1. С.211.

997  Блохин В. Указ. соч. С.144, 162.

998  Там же. С.162.

999  Там же. С.202.

1000  Там же. С.206.

1001  Там же. С.207.

1002  Цит. по: Ленин В.И. ПСС. Т.1. С.527.

1003  Цит. по: Логинов В. Владимир Ленин. Выбор пути. Биография. М., 2005. С.186.

1004  И сейчас в постсоветской публицистике миф о победе марксизма в идеологических спорах начала века не просто воспроизводится, но доводится до абсурда: «В начале века марксизм в России стал больше, чем теорией или даже учением: он стал формой общественного сознания в культурном слое» (Кара-Мурза С. Советская цивилизация. Кн. 1. М., 2002. С.10). Таким образом, в представлении С. Кара-Мурзы из «культурного слоя» исключается вся немарксистская мысль от либералов до народников. Интерес к марксизму был широким, но господство марксизма «в культурном слое» было достигнуто только после красного террора и «философских пароходов».

1005  Михайловский Н.К. ПСС. Т.7. Cтб.922.

1006  Белов К. Зубы. Этюд о В. Ульянове и Михайловском. М., 1998. С.30.

1007  Первый съезд РСДРП, март 1898. Документы и материалы. М., 1958. С.80.

1008  Каррер д’Анкосс Э. Ленин. М., 2002. С.52.

1009  Там же. С.38.

1010  Там же. С.39.

1011  Там же. С.50.

1012  Там же.

1013  Подробнее см. Логинов В. Указ. соч. С.232-233, 269-272.

1014  Цит. по: Ленин В.И. ПСС. Т.4. С.168.

1015  Ленин В.И. ПСС. Т.4. С.173.

1016  Там же. Т.6. С.42.

1017  Так, Плеханов писал, что следствие может оказывать обратное воздействие на причину (Плеханов Г.В. Сочинения. Т.16. С.178). Это во многом обесценивает новизну марксистского исторического материализма. Ведь замерить силу воздействия экономики, политики и культуры друг на друга невозможно, и если марксист признает, что в некоторых конкретных условиях политика может детерминировать экономику, то он не может доказать, что именно экономика является первопричиной всех исторических явлений.

1018  Шанин Т. Революция как момент истины. 1905-1907 – 1917-1922. М., 1997. С.441.

1019  Там же. С.467.

1020  Ленин В.И. ПСС. Т.12. С.81.

1021  Там же. Т.6. С39.

1022  Там же. Т.4. С.373.

1023  Там же. Т.6. С.30.

1024  Там же. С.131.

1025  Чернов В.М. Указ. соч. С.368.

1026  Ленин В.И. ПСС. Т.6. С.30.

1027  Там же. Т.6. С.175.

1028  Там же. С.195-196, 200.

1029  Там же. С.345.

1030  Там же. С.310.

1031  Там же. С.327-331.

1032  Мартов Ю.О. Избранное. М., 2000. С.66.

1033  Там же. С.67.

1034  Ленин В.И. ПСС. Т.6. С.136.

1035  «Искра». За два года. Т.2. С.117.

1036  Там же. С.119.

1037  Ленин В.И. ПСС. Т.6. С.141.

1038  Каррер д’Анкосс Э. Указ. соч. С.63.

1039  «Искра». За два года. Т.2. С.133.

1040  Там же. С.127.

1041  Ленин В.И. ПСС. Т.6. С.11.

1042  Там же. Т.8. С.370.

1043  «Искра». За два года. Т.2. С.135.

1044  Мартов Ю.О. Указ. соч. С.81

1045  Плеханов Г.В. Сочинения. Т.15. С.154.

1046  «Искра». За два года. Т.2. С.149.

1047  Там же. С.150.

1048  Плеханов Г.В. Сочинения. Т.15. С.152.

1049  Цит. по: Каутский К. Диктатура пролетариата. От демократии к государственному рабству. Большевизм в тупике. С.152-153.

1050  Забавно, что Каррер д’Анкосс выводит дальнейшие конфликты Ленина и Люксембург из злопамятности Ленина, не забывшего обиду 1904 г. (С.73). Такому примитивному объяснению помогает стереотип «восточной дикости», отработанный биографами Сталина, чуть ли не все действия которого в 20-30-е гг. объясняются злопамятностью. Ленин под пером французского академика тоже превращается в коварного злопамятного дикаря. Одно непонятно – почему Ленин то и дело сближается с Люксембург, когда их идеи оказываются близкими, и в итоге Люксембург становится организатором компартии Германии, получавшей помощь большевиков.

1051  Цит. по: Фляйшер Г. Между Марксом и Лениным. Роза Люксембург и русская революция. // Германия и русская революция. 1917-1924. М., 2004. С.131.

1052  Там же. С.132.

1053  См. Бровко Л.Н. Указ. соч. С.71.

1054  Богданов А.А. Вопросы социализма. М., 1990. С.43.

1055  Там же. С.300

1056  Там же. С.302.

1057  Там же. С.303.

1058  Там же. С.342.

1059  Чернов В.М. К обоснованию партийной программы. Пг., 1918. С.6.

1060  Там же. С.10.

1061  Чернов В.М. К вопросу о «положительных» и «отрицательных» сторонах капитализма. // Образ будущего в русской социально-экономической мысли конца XIX – начала XX века. Избранные произведения. М.,1994. С.37.

1062  Там же. С.40.

1063  Чернов В.М. К обоснованию партийной программы. С.273-274.

1064  Там же. С.275.

1065  Партия социалистов-революционеров. Документы и материалы. Т.1. М., 1996. С.115.

1066  Там же. С.115.

1067  Пешехонов А.В. Народный социализм или пролетарский? // Образ будущего в русской социально-экономической мысли конца XIX – начала XX века. Избранные произведения. С.102-103.

1068  Чернов В.М. Указ. соч. С.25.

1069  Партия социалистов-революционеров. Документы и материалы. Т.1. М., 1996. С.131.

1070  Чернов В.М. Указ. соч. С.21.

1071  Там же. С.21.

1072  Чернов В.М. К вопросу о «положительных» и «отрицательных» сторонах капитализма. С.37.

1073  Гоц М.Р. Система правды и наши общественные отношения. // Образ будущего в русской социально-экономической мысли конца XIX – начала XX века. Избранные произведения. С.22.

1074  Партия социалистов-революционеров. С.277-278.

1075  Чернов В.М. Указ. соч. С.48.

1076  Чернов В.М. Указ. соч. С.50; См. также Лавров В.М. “Крестьянский парламент” России. (Всероссийские съезды советов крестьянских депутатов в 1917-1918 годах). М., 1996. С.73.

1077  Чернов В.М. Указ. соч. С.29.

1078  Партия социалистов-революционеров. С.321.

1079  Там же. С.278.

1080  Там же. С.321.

1081  Там же. С.293.

1082  Там же. С.323.

1083  Там же. С.327.

 

Оставить комментарий

Ваш e-mail не будет опубликован. Поля обязательные для заполнения *