Предощущение бойни

(Фрагмент статьи «Высоконадёжное «вечное» хранение информации: идеологические оформления»)

Полная печатная версия статьи для ссылки:

Строев С.А. Высоконадёжное «вечное» хранение информации: идеологические оформления. // Репутациология. ISSN: 2071-9094. Январь–июнь 2023. Т. 16, № 1–2 (67–68). С. 11–45. DOI: 10.34925/2071-9094.2023.1.67.003

История развития человечества, начиная с самого его возникновения и вплоть до вполне исторического времени, никогда не была подобна непрерывной восходящей прямой. Кроме регулярно возникавших внешних конфликтов между социумами (от межродовых распрей до межгосударственных, а затем и мировых войн) и внутренних смут, история человечества характеризуется чередованием периодов поступательного прогресса и периодов деградации, утраты достигнутых культурных достижений, упрощения экономической и социальной организации. Нам, людям, живущим в начале XXI века, история последних шести столетий может казаться практически непрерывной восходящей линией научно-технического и социального прогресса, поднявшего человечество от уровня аграрного феодального общества (к тому же в состоянии глубокого кризиса конца Средневековья) с почти натуральным хозяйством до современной постиндустриальной цивилизации, совершившей сперва промышленную, а потом информационную революцию, вышедшей в космос и доросшей до расшифровки и редактирования генома. Но человеку, жившему в VIII веке от Р.Х., равный период времени в последние для него 600 лет виделся бы, наоборот, линией непрерывной инволюции и деградации от II века, ставшего вершиной развития Античной цивилизации с её развитым товарным хозяйством, единым государственным, экономическим, правовым и культурным пространством Римской империи и развитой культурой, – к варварским королевствам с примитивным уровнем хозяйства, архаичной социальной организацией и почти поголовной неграмотностью.

В чём причина того, что цивилизации приходят в упадок? В зависимости от точки зрения и фокуса внимания конкретного исследователя, в качестве первопричины могут быть выделены самые разные факторы, от социобиологических (например, в одной из ранее опубликованных работ [1] нами была предложена умозрительная модель, в соответствии с которой время жизни социальной структуры ограничено неустойчивостью баланса между эгоистическими и парохиально-альтруистическими моделями социального поведения, то есть преобладанием положительных обратных связей, усиливающих любую начавшую преобладать тенденцию до состояния катастрофы, над отрицательными, направленными на то, чтобы вернуть соотношение к равновесному состоянию) до чисто культурных и гуманитарных (например, концепт кризиса культуры [2] как фактора, формирующего общество из отдельных индивидуумов [3] и задающего ориентиры и смыслы развития [4]). В ряду таких объяснений стоит и марксистское представление о нарастании противоречий между экономическим базисом и политической, правовой и культурной надстройкой, а также между уровнем развития производительных сил и характером производственных отношений внутри самого экономического базиса, равно как и несколько более узкие представления об «исчерпании возможностей той или иной экономической модели», и даже несколько сомнительная с научной точки зрения гумилёвская концепция смены фаз этногенеза по мере исчерпания пассионарности. Во всяком случае представляется интуитивно понятным, что общество, так же как и индивидуальный организм, имеет некий ограниченный срок и естественный цикл жизни и, если оно не погибает от воздействий внешних факторов (природные катаклизмы, нашествия завоевателей, эпидемии, исчерпание природных ресурсов и т.п.), то рано или поздно «стареет» и «дряхлеет» само, то есть накапливает в своём развитии критическое количество дефектов и противоречий, несовместимое с возможностью дальнейшего существования. По-видимому, при этом экономические, политические, демографические, социальные и культурные проявления кризиса являются просто разными внешними аспектами, отражающими с разных сторон один и тот же единый процесс, то есть, хотя они и взаимосвязаны причинно-следственными связями, но вопрос о том, какой из этих факторов первичен, относится скорее к модели описания, чем к объективной реальности.

Весьма продуктивную на наш взгляд идею, говоря о катастрофе бронзового века, высказал историк Юрий Викторович Андреев: «… как бы мы ни оценивали долю микенского наследия в общем богатстве греческой культуры I тыс. [до н.э.], сам факт резкого разрыва между этими двумя эпохами не подлежит сомнению. Переход с одной ступени на другую носил кризисный, катастрофический характер и сопровождался весьма заметным замедлением и даже полной приостановкой культурного развития, утратой многих важнейших достижений микенской эпохи. Очевидно, только такой ценой греческое общество способно было найти выход из той тупиковой ситуации, в которой оно рано или поздно должно было оказаться (или, может быть, уже оказалось), если бы не сошла со сцены микенская дворцовая цивилизация, по всем признакам, представлявшая собой один из вариантов той обречённой на застой социальной системы, которыми так богата история древнего Востока» [5]. Применимость этой идеи захождения самой логики восходящего эволюционного развития в тупик, выходом из которого может быть лишь возврат в глубоко архаическое состояние, выходит далеко за рамки одного конкретно взятого бронзового коллапса. По-видимому, эта идея тупиковости дошедших до пределов своего развития высокоспециализированных форм применима универсально ко всем цивилизациям, да и к развитию биосферы тоже (здесь можно вспомнить великие вымирания: ордовикско-силурийское, девонское, пермское, триасовое, мел-палеогеновое, а также множество менее значительных).

Каковы же признаки того, что наша собственная цивилизация в настоящее время подошла к пределам возможностей своего прогрессивного развития и близка к коллапсу?

1. Цивилизационный и культурный кризис, выраженный в распаде базовых мировоззренческих парадигм (онтологических, гносеологических, аксиологических, эстетических и этических), лежавших в основании цивилизации, европейской по своему историческому происхождению и мировой по своему актуальному состоянию. Этот кризис или, точнее говоря, не кризис, а коллапс был описан нами ранее достаточно подробно в работе «Инферногенезис. К вопросу о цивилизационном кризисе» [2]. Он проявляется в самых различных сферах, включая дехристианизацию, кризис парадигм и подрыв авторитета науки и рационального мышления в целом, комплекс вины за колониализм и пресловутые «доминирование и социальные привилегии белых», самоотрицание собственной расовой и культурно-исторической идентичности, утрату эстетических канонов и вытеснение классического академического искусства нарочито примитивными и вульгарными постмодернистскими формами, паразитирующими на отсутствии в искусстве объективных критериев оценки качества и ценности, утрату общепринятых и общепризнанных норм поведения и образа жизни и т.д. Это состояние описывается модным словом «постмодерн» и его многочисленными производными, прилагающими приставку «пост-» практически к любым словам, описывающим любые аспекты социальной жизни: постиндустриализм, постэкономика, постполитика, постнаука, постискусство и т.д. Все эти игры с префиксом «пост-» означают не что иное, как попытку описания охватившего тотально все сферы социальной жизни состояния аномии, то есть утраты скрепляющих общество социальных норм и, как следствие, распада социальных институтов. Причём, если в случае постмодерна мы видим просто процесс разложения и «естественной» деконструкции культурных оснований европейской (а по факту единственной на сегодня общемировой) цивилизации, то со стороны различных левацких движений – в спектре от якобы «антирасистских» (на самом деле как раз расистских, просто антибелых и антиевропейских) до феминистских и от «экологистских» (энвайронменталистских) до неофрейдистских – проводится вполне целенаправленная линия на целенаправленное насильственное разрушение и уничтожение всей культуры «господства белых мужчин» начиная с Платона и Аристотеля, как «репрессивной», «империалистической», «сексисткой», «антиэкологичной», «подавляющей чувства и влечения бессознательного» и т.д. Разумеется, ничего конструктивного взамен существующей не первое тысячелетие культурной традиции не создаётся, идёт чистое разрушение и, что особенно важно, ведущую роль в этом активном и деятельном разрушении играют не столько «восставшие против культурного угнетения белыми» негры и азиаты, сколько сама же белая молодёжь, явно воспринимающая свою собственную культуру как нежеланное бремя. В этой связи стоит упомянуть фундаментальную для современной антропологии работу Джозефа Хенрича «Секрет нашего успеха» [3], в которой он весьма подробно раскрывает содержание антропогенеза (включая не только культурный, но и неразрывно с ним связанный биологический) как развитие способности к интернализации социальных норм. Человек как культурный вид настолько адаптирован к существованию в рамках социальных норм, что их утрата или распад могут оказаться несовместимы не только с культурным (включая научно-технический) прогрессом, но и с возможностью простого биологического воспроизводства, поскольку даже биологическая репродукция у человека не сводится к совокупности генетически детерминированных поведенческих и физиологических актов, но включает в себя и фактор культурно заданных норм и институтов, в том числе форму организации семьи. Распад этих норм вполне закономерно ведёт к тому, что в современной социологии политкорректно именуется «вторым демографическим переходом», а в переводе на простой человеческий язык означает попросту вымирание, то есть падение рождаемости ниже уровня смертности даже в условиях непрерывного (пока, до поры до времени) роста продолжительности жизни.

2. Социально-экономический коллапс, связанный с тупиком развития капитализма. В простейшем случае он может быть описан следующим образом. Мировой капитализм как система в целом мог устойчиво существовать, только непрерывно расширяясь, то есть сбрасывая избыток производимых продуктов в некапиталистическую периферию и одновременно поглощая эту периферию. В тот момент, когда некапиталистическая периферия закончилась, то есть капиталистическая система охватила весь мир, дальнейшее развитие капитализма как системы, основанной на непрерывном экономическом росте и непрерывном расширении производства, стало невозможно. Подчеркнём этот момент: капитализм не может существовать в состоянии нулевого роста, то есть просто стабильно воспроизводить себя так, как это делали в равновесии с вмещающим экотопом традиционные аграрные и, тем более, охотничье-собирательские общества. Даже замедление темпов роста при сохранении самого роста в рамках капитализма воспринимается как явление, угрожающее стабильности системы и самому её существованию. Остановка же роста означает то, что в качестве фактора разрушения капитализма предсказывали ещё Карл Маркс и Фридрих Энгельс – а именно падение до нуля и даже ниже нуля средней нормы прибыли. Поскольку прибыль при капитализме является единственным смыслом производства, падение средней нормы прибыли до нуля или, тем более, ниже нуля означает, что одни элементы системы могут выжить, продолжив извлекать прибыль, только за счёт уничтожения других по принципу «умри ты сегодня, а я – завтра». Иными словами, система в этом случае начинает активно переваривать сама себя. Примечательно, что невозможность дальнейшего воспроизводства мировой капиталистической системы была осознана самой верхушкой мирового капиталистического класса в лице его «мозговых центров» и ведущих идеологов – начиная со знаменитого доклада Римского клуба «Пределы роста» (и последующих) и заканчивая работами и выступлениями Жака Аттали и Клауса Мартина Шваба. Коллапс капитализма имеет две стороны – как собственно экономическую, связанную с коренным изменением модели мирового хозяйства, так и общественно-политическую, связанную с распадом всей неразрывно связанной с капитализмом политической, социальной и правовой надстройки, включая институты национальной государственности, буржуазной демократии, права частной собственности, да и вообще права в целом как категории. Не имея возможности здесь, в рамках настоящей статьи, подробно разбирать этот вопрос, сошлёмся на две ранее опубликованные наши работы, в которых он был рассмотрен в достаточной степени детально: «Итоги 2013: мир и Россия в эпоху конца капиталистической иллюзии» [6] и «Понять происходящее и обрести способность к действию» [7]. В данном же случае нам важно то, что, хотя мировыми элитами вполне заметно осуществляется попытка управляемого проектного демонтажа капитализма и построения на его месте некой посткапиталистической административно-распределительной системы «нового домината», весьма велика вероятность того, что распад т.н. «среднего класса», составляющего основу прежнего буржуазного гражданского общества, приведёт к перерастанию проектного «управляемого хаоса» в хаос совершенно реальный, то есть никем уже не управляемый. Кстати, механизм распада гражданского общества в результате концентрации капитала и разорения слоя мелких и средних экономически самодостаточных собственников обнаруживает крайне настораживающие параллели между современными нам процессами и процессами, происходившими в Римской империи в последние столетия накануне её падения и наступления Тёмных веков.

3. Частным проявлением коллапса капитализма является неизбежно надвигающийся в общемировом масштабе долговой коллапс. Накопление непрерывно растущих долгов давно перешло черту, когда они в принципе не могут быть выплачены, и приближается к той черте, когда становится невозможным и просто их обслуживание, то есть выплата процентов. Закредитованность мировой экономики распространяется на все уровни, начиная с государственных долгов и заканчивая долгами отдельных домохозяйств. Сам по себе неизбежный мировой долговой и, как следствие, финансовый коллапс не является фактором цивилизационного масштаба. Он мог бы быть разрешён путём разового дефолта, перезапускающего всё систему заново с нуля. Конечно, такой дефолт был бы достаточно болезненным для мировой экономики кризисом, однако масштабом скорее одного порядка с Великой депрессией, чем с падением Римской империи. Проблема, однако, в том, что для других, гораздо более фундаментальных факторов, он может стать тем самым камнем, который, сорвавшись сам, запускает сход лавины.

4. Демографический кризис. Как уже было отмечено выше, катастрофический распад скрепляющих западное (да и ряд вестернизированных восточных) общество социальных норм и институтов, в частности, кризис семьи, падение влияния религии, резкое изменение экономических, социальных и правовых условий в совокупности вызвали нарастающую депопуляцию, то есть падение рождаемости ниже уровня простого биологического воспроизводства. Само по себе простое снижение численности населения в условиях нынешней перенаселённости не только не было бы проблемой, но скорее могло бы стабилизировать и разрядить ситуацию. Проблема, однако, не в самом по себе снижении численности населения, а в двух других факторах, с которыми оно неразрывно сопряжено. Первым из них является нарушение баланса между работающими производителями товаров и услуг и пенсионерами-иждивенцами. Проблема сама по себе в условиях нынешнего уровня автоматизации труда, порождающего избыток рабочей силы и дефицит рабочих мест, разрешимая и не катастрофическая, хотя и создающая дополнительное давление на и без того переживающую кризис капитализма экономику. Гораздо опаснее второй фактор: то, что сокращение коренного населения развитых стран (причём, в первую очередь, наиболее образованного, культурного и социально благополучного) происходит на фоне замещающей, переходящей в вытесняющую, миграции из стран Третьего мира. При этом мигранты не ассимилируются и не перенимают культурных норм принимающих развитых стран (как мы помним, сами эти нормы пребывают в состоянии распада и отрицания самим же местным населением, впадающим в состоянии аномии и социальной атомизации, особенно молодёжью). Напротив, социальные нормы мигрантов, стоящих на гораздо более низкой ступени как минимум социального и культурного развития, оказываются сегодня намного более фактически действующими и жизнеспособными, объединяющими и мобилизующими пришельцев, одновременно противопоставляя их деморализованному и разобщённому коренному населению. В результате возникает сценарий надвигающегося «глобального мирового Косова». Кстати, сценарий опять-таки вплоть до мелких деталей напоминает процесс внутренней ползучей варваризации Римской империи накануне её обрушения. Разве что с той разницей, что готы испытывали к римской культуре и уже господствовавшей в ней на тот момент христианской религии гораздо больше уважения, чем к западной белой культуре испытывают сегодня как исламские фундаменталисты, так и негритянские расисты.

5. Истощение природных ресурсов и экологический кризис. Хотя пресловутое изменение климата давно превратилось в пропагандистский жупел, утилитарно используемый в целях, не имеющих ничего общего с сохранением природы, в целом проблема антропогенной нагрузки на биосферу Земли вполне реальна. Стремительное сведение лесов, разрушение биотопов, сокращение видового разнообразия биосферы, истощение и выветривание почв, загрязнение окружающей среды нефтью, пластиком, токсичными и радиоактивными соединениями – всё это в совокупности вполне может стать дополнительным фактором коллапса цивилизации в её нынешней форме. Но гораздо бо́льшую угрозу именно человеческой цивилизации представляет истощение невосполнимых природных ресурсов, способное подорвать мировую экономику. Опять-таки сам по себе фактор истощения природных ресурсов мог бы даже стимулировать научно-технический прогресс, принуждая к переходу на более совершенные и экономные технологии, использующие возобновляемые ресурсы, но в сочетании с остальными факторами, дестабилизирующими как экономику, так и сферу управления, он тоже может сыграть роль триггера краха всей системы.

Таким образом, как мы уже отмечали [8], произошло совпадение во времени, наложение и интерференция одновременно нескольких кризисов – общецивилизационного (тупик парадигм гуманизма, рационализма и сциентизма) [2, 9-12], социального (структурная деградация общества, интеллектуальная и культурная деградация населения мировой метрополии, неконтролируемая массовая миграция в цивилизованный мир дикарей из бывших колоний) [13-18], экономического (невозможность воспроизводства капитализма в «замкнутом пространстве» полностью охваченной им планеты, падение до нуля и даже до отрицательных значений средней нормы прибыли на капитал, конфликт производительных сил, соответствующих уровню развития информационного общества, и капиталистических общественных отношений) [2, 6, 10, 19-23], финансового (невозможность дальнейшего обслуживания мирового долга и кредитования конечного потребительского спроса) и политического в узком смысле слова (фактический раскол внутри мировой олигархии и, как следствие, распад единого субъекта мирового управления и утрата управляемости глобальными процессами) [6, 24-29].

Практически все крупнейшие мировые геополитические субъекты сегодня буквально зависли над пропастью. В США раскол как элит, так и населения страны настолько глубок, что выборы 2020 года прошли буквально на грани перерастания политического противостояния в гражданскую войну [30]. При этом факторы раскола как элит, так и общества отнюдь не устранены, нынешнее затишье вполне может впоследствии оказаться затишьем перед бурей. Европа, помимо социальной дестабилизации, вызванной последствиями миграционного кризиса 2015 года, а также экономическими, социальными и финансовыми последствиями «борьбы с пандемией коронавируса» (включая вливание в экономику огромной массы необеспеченных денег), столкнулась в 2022 с дополнительным фактором разрыва устоявшихся торговых путей в связи с военным конфликтом на Украине. Прекращение поставок нефти и газа, продовольствия (сельскохозяйственной продукции) и минеральных удобрений из России в связи с усиливающимся (в интересах США и отчасти Китая) конфликтом между РФ и странами ЕС, случившееся как раз в разгар перехода Европы на новую модель энергетики, привело к резкому скачку инфляции (особенно цен на продукты питания), больно ударило по энергоёмким отраслям промышленности, сократило потребительский спрос, привело к оттоку промышленного капитала в страны с более энергетически благоприятной ситуацией. Китай столкнулся сначала с кризисом прежней экономической модели, ориентированной на экспорт и обеспеченной дешевизной собственной рабочей силы. Попытка поменять модель, переориентировав экономику на внутренний спрос, что требует повышения покупательной способности, а, следовательно, и оплаты труда собственного населения, породила новые проблемы, такие как дисбаланс в развитии разных регионов, резко возросший объём долга и т.д. Экономическая нестабильность отчасти порождает, а отчасти накладывается на внутриполитическую (слом прежней системы регулярной смены элит и «узурпация» власти Си Цзиньпином, оставшимся на третий срок, что порождает внутренний конфликт в правящей элите) и внешнеполитическую (эскалация конфликта с Тайванем и стоящими за ним США).

В каждом из перечисленных выше случаев нарастание внутренних противоречий и дисбалансов может привести как к смуте внутри крупного кластера общемировой системы (будь то США, ЕС или Китай), так и к попытке экспортировать противоречие, преобразовав его во внешнеполитический кризис и разрешив через «маленькую победоносную войну». Итак, острый кризис в США (раскол элит и общества), Европе (специальная военная операция РФ на Украине и конфликт между ЕС и РФ) и Китае (попытка вырваться из долговой ямы и тупика экономической модели, экспортировав внутренние проблемы вовне) создают в современном мире опасное напряжение, заметно повысившее риск втягивания в Третью мировую войну, которая может перерасти в глобальный ядерный Апокалипсис.

При этом стоит отметить два характерных для современного положения фактора, которые в истории человечества достаточно уникальны.

Во-первых, обратим внимание на то, что, по-видимому, впервые за всю историю человечества сложилась ситуация экономической избыточности подавляющего большинства населения. Со времён неолитической революции, когда развитие производительных сил привело к тому, что человек смог производить заметно больше продукции, чем необходимо для его собственного выживания и биологического воспроизводства, большинство обществ пошло по пути классового расслоения и формирования системы классовой эксплуатации (как она описана в марксизме) или редистрибуции (как она описывается в субстантивизме). Несколько упрощая, можно сказать, что в этой ситуации большинство населения (производящие классы) стали источником ресурсов (жизненных благ) для элиты (господствующего, эксплуатирующего класса). Рассматривая эту ситуацию, как классики марксизма, так и их многочисленные эпигоны каждый раз делают акцент на антагонистическом характере классовых противоречий. Между тем, классовые противоречия (при том, что они, разумеется, вполне реальны) на самом деле не имеют именно антагонистического характера. В самом деле, если трудящиеся массы в любой классической общественно-экономической формации (будь то восточный способ производства, рабовладельческий строй античного типа, феодализм или капитализм, при всей условности этих понятий) являются для господствующего класса источником дохода, собственного благосостояния и военного и экономического ресурса в борьбе с элитами конкурирующих политических образований, то очевидно, что господствующий класс заинтересован не просто в физическом выживании, но и в преумножении подвластных ему народных масс. Больше подданных – больше доходов. Это значит, что в интересах правящего господствующего класса обеспечить такую ситуацию, при которой народные массы, во-первых, успешно размножаются (для чего условия их существования должны быть если не комфортными, то хотя бы вполне сносными), а, во-вторых, наращивают производительность труда, то есть осваивают новые полезные навыки, умения, технологии и ремёсла, иными словами, интеллектуально и профессионально развиваются. При капитализме к этому подключается ещё и заинтересованность буржуазии как класса в целом в наличии платёжеспособного спроса на внутреннем рынке, что может быть обеспечено только повышением уровня жизни населения (отсюда и логика кейнсианства). Подобно тому, как любой облигатный, достаточно адаптированный к постоянному хозяину паразит в природе всегда имеет тенденцию минимизировать наносимый хозяину ущерб и стремиться к превращению в комменсала, а то и в мутуалиста, так и господствующий класс, эксплуатирующий народные массы, заинтересован в том, чтобы делать это рачительно, не подрывая, а преумножая в количественном и качественном отношении источник собственного существования и благополучия. Более того, элита, не заботящаяся о благополучии своих подданных, теряя экономические и, следовательно, военные ресурсы, обязательно проиграет конкурентную борьбу соседним элитам и будет устранена. Таким образом, своего рода естественный отбор будет благоприятствовать тем элитам, которые наилучшим образом обеспечивают развитие подвластных им масс. Следовательно, и с точки зрения интересов народных масс господствующий класс из нежелательного паразита превращается по мере своей адаптации в симбионта, выполняющего целый ряд объективно полезных и даже жизненно необходимых функций, таких как поддержание порядка и законности, защита от внешних врагов, организация производства и социальной сферы (здравоохранение, образование, социальная помощь), формирование фондов на случай неурожаев или иных бедствий, организация инвестиций в дальнейшее научно-техническое развитие и т.д. Всё это не отменяет наличия классовых противоречий, но придаёт им сложный, диалектический, отнюдь не однозначно антагонистический характер.

В последние десятилетия в мире впервые сложилось ситуация, когда рост автоматизации труда привёл к тому, что объём существующей рабочей силы стал избыточным, в то время как лимитирующим фактором производства всех видов жизненных благ стали природные ресурсы [31]. Это фундаментально перевернуло отношения между элитами и массами, которые впервые в истории человечества на самом деле приобрели подлинно антагонистический характер. Впервые в человеческой истории бо́льшая часть населения для правящих элит превратилась из полезного и даже необходимого ресурса (объекта эксплуатации труда и изъятия производимого прибавочного продукта) в чистое обременение и источник заведомых экономических издержек (то есть в бесполезных проедателей и без того убывающих ресурсов, в том числе невозобновляемых). Соответственно, впервые в известной истории элиты оказались заинтересованы не в размножении и развитии населения, а в его сокращении и (поскольку речь идёт не о производящих трудящихся, а о заведомых нахлебниках) в снижении его интеллекта, способности к мышлению и моральных качеств. Фактически элиты оказались объективно экономически заинтересованы в контролируемом геноциде населения, причём не какого-то чужого, а своего собственного, им подвластного. Это значит, что не только массы для элит, но и элиты для народных масс превратились из полезного симбионта в объективного врага. Именно этот факт вполне объективного расчеловечивания элит на уровне мифологического образного массового сознания весьма наглядно и иллюстративно преломляется и отражается в популярных конспирологических теориях о мировом заговоре рептилоидов, то есть нелюдей.

Однако проблема «лишних людей» отнюдь не ограничивается одними только отношениями между элитами и массами. Если со времён неолитической революции количественный рост общества повышал его удельную продуктивность и был объективно выгоден каждому его члену в отдельности, то теперь сложилась ситуация, когда «человек человеку – занятое место и зря проеденные ресурсы». Труд большинства людей избыточен, а рабочие места (равно как и просто ниши социальной самореализации, даже сугубо некоммерческие) оказались в остром дефиците. Дело совершенно всерьёз идёт к ситуации, в которой работник не только не будет получать за свой труд зарплату, но и вынужден будет оплачивать своё право на занятость из средств базового основного дохода [4]. Иными словами, производство и потребление в наиболее развитых и богатых странах вот-вот поменяются местами: потребление превратится в оплачиваемый труд, а возможность участвовать в производстве – в роскошь и требующее оплаты удовольствие. Так называемая «экономика услуг» служит здесь лишь паллиативом и не решает проблемы по существу. Всё бо́льший объём занятости становится искусственным, порождая феномен псевдозанятости (pseudowork) или «дерьмовой работы» (bullshit job) [32, 33]. Социальный эффект этой ситуации очевиден. Во-первых, человек склонен смотреть на окружающих людей как на не просто бесполезный, а явно вредный хлам, занимающий дефицитное социальное место, которого так остро и жизненно не хватает ему самому. Это относится не только к оплачиваемым рабочим местам, но и к любым нишам социальной самореализации, особенно связанным с творчеством и его признанием: слишком много жаждущих высказаться, самовыразиться и творчески самореализоваться при практически полном отсутствии потенциальных слушателей и зрителей, каждый из которых сам желает высказаться, а не служить аудиторией, обеспечивая социальное признание другим. Во-вторых, человек, занятый посредством искусственного создания заведомо бессмысленных трудовых мест, теряет всякое уважение к собственному труду, а затем и ощущение смысла и ценности собственной жизни. Не только чужая, но даже своя жизнь в этой ситуации теряет содержательный смысл, а, следовательно, и ценность.

Этот процесс касается отнюдь не только работы, трудовых мест и заработка. Как уже было отмечено выше, он затрагивает все формы, в том числе и абсолютно некоммерческие, самореализации и самовыражения, начиная от всех видов художественного творчества и заканчивая просто коммуникацией в социальных сетях, где главным дефицитным ресурсом становится не высказывание, а тишина, оставляющая место для возможности высказаться. На ещё более фундаментальном уровне этот же процесс ненужности человека поразил самую фундаментальную ячейку общества – семью. Согласно современным представлениям, впервые сформулированным Клодом Оуэном Лавджоем и в настоящее время более или менее общепринятым, фундаментальным фактором антропогенеза был переход далёких предков человека к преимущественной моногамии при сохранении социального (стайного, стадного) образа жизни. Иными словами, моногамная семья – это тот социальный институт, который сформировал человека сначала как род (Homo), а затем и как современный вид (Homo sapiens). Со времён возникновения полового размножения на протяжении всей эволюции животных секс был неразрывно и нерасторжимо связан с функцией размножения. Иными словами, рождение потомства было неминуемым следствием удовлетворения полового инстинкта. Этот универсальный для всех обладающих половым размножением животных принцип, разумеется, был в полной мере верен и для предков человека, и для самого человека на протяжении всей его предыстории и истории. Так было вплоть до XX века, когда технологии контрацепции из давно существовавшей, но редкой и морально осуждаемой экзотики превратились в легальный и общедоступный элемент повседневной жизни широких народных масс. Если до этого рождение детей было автоматическим следствием удовлетворения полового инстинкта, то теперь сексуальность и репродукция оказались разобщены, и вопрос заведения ребёнка из инстинктивно срабатывающей автоматики превратился в вопрос осознанного выбора. Однако как раз в это же время сработали ещё три фактора: институциональный, экономический и юридический. Институциональный связан с разрушением социальных механизмов, обеспечивавших фактическое принуждение к исполнению традиционных высококонсервативных норм, регулирующих образ жизни каждого человека и предписывавших, в частности, вступление в брак как традиционный социальный институт и заведение детей. Экономический фактор определяется тем, что изменение характера производства, длительности обучения в совокупности с развитием пенсионной системы и иных форм социальной поддержки превратило рождение детей из выгодной и почти что необходимой для обеспечения собственной старости инвестиции в заведомо экономически неокупающуюся растрату материальных и временны́х ресурсов, неизбежно снижающую как социальную успешность и экономическую конкурентоспособность (в том числе за счёт ограничения мобильности), так и потребительское качество жизни, а, значит, опять-таки и социальный статус. Добавим к этому юридический фактор, а именно гипертрофированное расширение т.н. «прав ребёнка» (на самом деле реализуемых, разумеется, не в интересах ребёнка, а в интересах специфических институтов опеки и ювенальной юстиции и стоящих за ними институтов олигархической капиталократии) в ущерб правам родителей и, в особенности, отца. В итоге возникла опять-таки уникальная в истории человечества ситуации ненужности детей родителям. Фундаментальная функция всего живого – размножение и самовоспроизводство – в силу уникального стечения социальных факторов оказалась заблокирована настолько, что даже в условиях изобилия и переизбытка материальных ресурсов рождаемость в ряде стран (что характерно, преимущественно развитых, то есть богатых) упала ниже уровня простого воспроизводства. Этот феномен депопуляции («второй демографический переход») на самом деле является частным проявлением упомянутой выше тенденции ненужности людей друг другу и ощущения того, что «нас и так слишком много». В этом плане ненужность детей родителям – это просто частный случай ненужности людей людям вообще. Как мы уже отмечали ранее [34], родительское поведение в сущности является элементарной базовой формой парохиального альтруизма, поэтому доведение до крайнего предела отрицающего парохиальный альтруизм эгоизма в конечном счёте в условиях разрыва между сексуальностью и репродукцией приводит к выбору в пользу бездетности и к вымиранию сообществ, утративших мотивацию воспроизводства коллективного надындивидуального «мы».

Совместное выращивание детей, забота о них и обеспечение их выживания, благоприятных условий развития и последующего успеха (социального и репродуктивного) изначально были основным фундаментальным смыслом формирования устойчивых парных связей, а затем и института семьи (моно- или олигогамной) и брака. Вне контекста рождения, обеспечения и воспитания детей семья оказалась весьма хрупким и неустойчивым институтом. При этом на репродуктивный коллапс «второго демографического перехода» наложился ряд дополнительных кризисных факторов. С экономической точки зрения урбанизация привела к разрушению внутрисемейного разделения труда, делавшего семью единой монолитной производственной единицей. В ситуации, когда муж и жена работают независимо каждый на своей работе и независимо получают каждый свою зарплату, они фактически перестают быть друг другу необходимы. Экономическая эмансипация женщины неизбежно имела следствием как формально-правовую, так и неформальную на уровне «само собой разумеющихся» моделей поведения. На это наложился уже неоднократно упомянутый коллапс традиционных социальных норм и институтов (в том числе религии и Церкви), обеспечивавших внешнее принуждение и выступавших гарантами верности в браке и его пожизненного характера. Развитие бытовой техники, институтов социального обеспечения на случай болезни, инвалидности и старости выбили из-под семьи последнюю опору средства взаимного страхования («эффекта катамарана»), превратив её в чистую издержку в плане ограничения социальной мобильности и манёвренности для каждого из супругов. На всё это наложились идеологические факторы, такие как распространение феминизма и идеологии «борьбы за гендерное равенство» с их агрессивной пропагандой конкурентного антагонизма полов, позиционированных как социальные группы с враждебными друг другу интересами, а также дискриминационный по отношению к мужчине характер семейного законодательства (в частности, качественное неравенство репродуктивных прав) и правоприменительной практики. В результате взаимодействия всей совокупности этих факторов (из которых, разумеется, более важны не идеологические, а объективные экономические и социальные) оказался разрушен ещё один институт, на микроуровне скреплявший людей в общество, формировавший между ними устойчивые социальные связи и делавший их нужными друг другу и самим себе. Таким образом, вступил в силу ещё один механизм социальной атомизации, отчуждения и распада, усиливающий эффект ненужности человека человеку, в данном случае – ненужность женщины мужчине и мужчины женщине.

То же самое можно сказать и о нарастании поколенческого антагонизма. Когда-то в процессе антропогенеза у далёких предков человека современного вида увеличение продолжительности жизни сверх периода репродуктивной функциональности было одной из важных адаптаций. Вышедшие из репродуктивного возраста особи обоего пола, то есть старики и старухи, играли важнейшую роль в сохранении и передаче молодому поколению коллективной памяти – негенетической культурной информации. Они были хранителями и учителями разного рода полезных знаний, традиций, социальных норм, ритуально-обрядовых практик, а также практических навыков и умений. В этом плане они играли важнейшую общественно-полезную роль в социальных сообществах людей и их предков, были социально востребованы, нужны, уважаемы и ценимы, что и определяло их высокий социальный статус старейшин. Кроме того, пожилые женщины традиционно помогали своим дочерям и / или сыновьям нянчить, растить и воспитывать внуков, опять-таки выполняя важную, нужную и ценимую социальную функцию в традиционной расширенной трёх- или четырёхпоколенной семье. При этом старики и молодёжь занимали разные социальные ниши и не конкурировали друг с другом, напротив, были друг другу необходимы как взаимодополняющие части одного общего социального организма. Совершенно иная ситуация сложилась теперь. Распад расширенной многопоколенной семьи и формирование нуклеарной (которая, впрочем, тоже переживает дальнейший распад) в совокупности с широким распространением институтов общественного воспитания, таких как ясли, детский сад и всеобщая обязательная школа, почти исключили бабушек из процесса воспитания внуков, лишив их важного, едва ли не главного в их возрасте биологического смысла жизни. Стремительность технологического прогресса и изменений уклада жизни, социальных норм и отношений резко обесценила функции стариков как в роли знатоков технических навыков и приёмов (по большей части успевающих за одно поколение устареть и потерять актуальность, а что не потеряло – то есть в справочниках и в Интернете), так и в роли хранителей социальных норм и традиций (также воспринимаемых чаще как устаревший отживший хлам, чем как актуальная для новых поколений ценность). В современном мире гораздо чаще и техническим приёмам, и актуальным социальным нормам старикам приходится учиться у молодых, нежели наоборот. В результате возник своего рода культ молодости, а социальный статус пожилых людей резко и болезненно для них упал: старик стал восприниматься скорее как брюзжащий и отставший от жизни комический персонаж, нежели как убелённый сединами и окружённый всеобщим почтением геронт. Свой вклад в падение социального статуса стариков внесли и изменение социально-экономических условий (возможность самому встать на ноги независимо от наследства), и уже упомянутый распад традиционной расширенной семьи, и утрата семьёй значения производственной ячейки с передачей профессии и «семейного дела» по наследству от отца к сыну. С другой стороны, старики и молодые в современном мире стали занимать одни и те же «возрасто-нейтральные» («возрасто-обезличенные») социальные ниши, вступая за них в конкуренцию. Это касается как рабочих мест, так и любых позиций, связанных с самореализацией и обретением социального статуса – в политике, бизнесе, науке, искусстве, общественных организациях, информационном пространстве и т.д. Достигшие в жизни успеха, занявшие статусные позиции и успевшие обрасти нужными связями старики цепко держатся за свои позиции, стараясь защитить их от покушения со стороны молодых захватчиков – тем более, что только эти позиции и обеспечивают их востребованность, социальное признание и сам смысл продолжать существование (специфические «эксклюзивно-стариковские» социальные роли, как уже было сказано, полностью обесценены). По мере непрерывно идущего увеличения продолжительности активной жизни и повышения пенсионного возраста, старики удерживают всё больше позиций, отнимая рабочие места и ниши социальной самореализации у молодых, которым при вступлении во взрослую жизнь зачастую просто не находится свободного места – во всяком случае, соответствующего их запросам и амбициям. В результате, всё тот же принцип «человек человеку – занятое место» проявляется, среди прочего, и в форме нарастающего отчуждения и взаимного ожесточения поколений, при этом парадигма «борьбы за права» (в данном случае – с «эйджизмом») не только не разрешает, но и усугубляет ситуацию, придавая возрастным группам статус псевдоэтнических идентичностей и возводя индивидуальную конкуренцию людей разного возраста в ранг конкуренции групповой и «командной».

Итак, первый уникальный фактор сложившегося на сегодня положения – это ощущение «ненужности» людей друг другу: масс – элитам, элит – массам, сограждан – друг другу, детей – родителям и т.д. Парадигма «человек человеку – занятое место» в сочетании с ощущением своей собственной невостребованности и ненужности уже сами по себе являются сильной предпосылкой для мысли о желательности и необходимости «прополки», то есть некоего кризиса, радикально снижающего численность «лишних» людей, не приносящих пользы, но потребляющих невосполнимые и постоянно убывающие природные ресурсы. Второй же фактор связан с распадом внутри обществ единой связывающей людей системы ценностей и норм. Вся эволюция человека как вида по существу в значительной степени сводится к развитию и совершенствованию способности усваивать социальные нормы [3]. Иными словами, человек на биологическом уровне адаптирован жить и воспроизводиться в условиях действия устойчивых социальных норм, общеобязательных для каждого члена конкретного общества. В современном мире произошёл распад этих самых норм. Разумеется, история человечества полна кровавых конфликтов, но во всех прежних конфликтах противостояние происходило по линии «мы» (настоящие люди) – они (не-люди, то есть нелюди). Границей противопоставления «мы – они» как раз и были социальные нормы, формирующие эффект культурного псевдовидообразования. Более того, как показали исследования, даже гражданские войны связаны скорее с этническими или религиозными различиями, а не с классом, доходом или политической идеологией. Это так, потому что наш разум готов разделить социальный мир на этнические группы, а не на классы или идеологии [3, 35-37]. В ситуации распада связующих общество норм, в качестве «чужих» («они») начинают восприниматься буквально вообще все. «Своих» просто не остаётся. Специфика настоящего времени, однако, в том, что в обществе возникает бесчисленное количество разделений по самым разным ценностным установкам, признакам и направлениям (мультиэкспектатизм по Анне Николаевне Васильцовой, то есть множественность вариантов ожидаемого социального поведения и социальных запросов в отношении определения социальных ролей [38]). Таким образом, человек оказывается одновременно во множестве несовпадающих в своих границах групп этнической, политической, социальной и культурной идентичности, однако принадлежность к каждой из них при этом слаба, поскольку по любому другому вопросу и признаку эти «свои» оказываются уже «чужими». Эта ситуация постоянной смены сиюминутной ситуативной коалиции по любому вопросу ценностей удерживает общество в неустойчивом равновесии, не позволяющем кристаллизоваться устойчивым сообществам с внятной и определённой границей «мы и они» по всем значимым признакам одновременно. Такое положение крайне травматично для человека, потому, что он на биологическом уровне приспособлен к существованию категории «мы», «свои», с которыми он не просто вступает во вре́менную ситуативную коалицию по одному конкретному вопросу, а разделяет весь набор базовых ценностей. Именно поэтому достигаемое таким способом равновесие, хотя и ситуативно стабилизирует общество, мешая ему расколоться на отдельные чётко очерченные группы, но является крайне неустойчивым. Вынужденная необходимость сосуществования с носителями принципиально несовместимых норм ведёт к непрерывному росту потенциала агрессии, которая, не имея возможности выплеснуться, накапливается в таком объёме, что может сдетонировать в ответ на самый ничтожный внешний толчок. При этом, очевидно, стирание границ по всем менее значимым вопросам и консолидация коллективного субъекта (противопоставление «мы» и «они») может произойти внезапно и совершенно стремительно. Наиболее вероятными представляются два возможных сценария. Первый – это взрыв взаимной нетерпимости между этническими, расовыми и конфессиональными группами, в условиях современного мультикультурализма проживающими компактно и смешанно на одной и той же территории. Это и есть сценарий «глобального мирового Косова»: ожесточённый до готовности к жесточайшим этническим чисткам и тотальному геноциду конфликт между коренными европейцами (в случае США – белыми) и мусульманскими мигрантами и потомками мигрантов (в случае США – неграми и латиносами). Второй сценарий, чреватый не меньшим ожесточением – это столкновение носителей традиционной и «новой» этики. То есть столкновение религиозных консерваторов и солидарных с ними светских традиционалистов с активистами ЛГБТ+, адептами радикального феминизма, «критической расовой теории» и идеологии «прав животных». Такое столкновение может быть ещё более жестоким, чем этническое, потому что в этом случае носители противоположной системы ценностей воспринимаются уже не просто как «они» («чужие»), а как в самом буквальном смысле нелюди, как скверна, утратившая всякое право вообще на принадлежность к человеческому роду, как то, от чего необходимо очистить Землю в буквально понимаемых ветхозаветных традициях. Подчеркнём ещё раз: в современном обществе накоплен колоссальный потенциал агрессии, вызванной вынужденной необходимостью ежедневно сталкиваться и соприкасаться с носителями диаметрально противоположных, фундаментально несовместимых норм, ценностей и идентичностей. Человек биологически не приспособлен к такой ситуации. Вся эволюция человека приспособила его к условиям существования среди «своих», разделяющих всю совокупность его норм и ценностей, при наличии географической (в отношении представителей чуждых расовых, этнических и конфессиональных групп) и социальной (в отношении представителей чуждых классовых, образовательных и культурных групп) границы, отделяющих его от опасных и вызывающих смесь страха, ненависти и отвращения носителей несовместимых ценностей, мировоззренческих установок и поведенческих норм. Вынужденный и совершенно противоестественный для человека постоянный контакт с носителями чуждых норм, ценностей и этнокультурной принадлежности, не говоря уже о распаде «само собой разумеющихся» и всеми по умолчанию признаваемых иерархических отношений, определявших ролевую модель взаимодействия между представителями разных социальных групп, сословий, полов и возрастных групп, является сильным стрессом и триггером агрессии. Не имея возможности (до поры) выплеснуться и реализоваться в действии из-за несовпадения границ идентичности по каждому из частных признаков по отдельности, потенциал агрессии непрерывно копится.

К чему может привести эта ситуация в сочетании с общим ощущением перенаселённости, избытка «лишних», «ненужных», занимающих остро дефицитное социальное место и «зазря проедающих невосполнимые природные ресурсы» людей, а также с наложением и интерференцией множества перечисленных выше кризисов от глобального общецивилизационного до текущего военно-внешнеполитического?

В последние годы в мировом кинематографе обозначилась примечательная тенденция эстетического смакования сцен бессмысленной бойни. Речь в данном случае не о жанрах слэшера (slasher), сплэттера (splatter film) или их соединения, существующих уже давно и эксплуатирующих те же механизмы психики, что и другие поджанры фильмов ужасов (horror film, horror movie). Речь идёт о принципиально другой тенденции, достаточно новой, где демонстрация сцен массовой бойни не эксплуатирует тяги к переживанию острых ощущений страха, а, скорее отражает образ неминуемой развязки, очевидно, резонирующий с тем, что при всём скептицизме и осторожности к этому исходно юнгианскому понятию можно обозначить как «коллективное бессознательное». Доктор философских наук Валерий Дмитриевич Губин в одной из своих книг (хотя и популяризаторской, а не академической) упоминает случай, будто бы накануне Первой мировой войны Карл Густав Юнг в течение нескольких недель видел один и тот же сон: будто бы из земли проступает кровь и поднимается выше и выше, заливая всё вокруг; Юнг бежит от этого потопа в горы, но море крови подходит и туда, и в нём плавают обрубки человеческих тел. Юнг уже решил, что сходит с ума, и подумывал обратиться к врачу, как вдруг разразилась мировая война, и сны прекратились. Потом он (якобы?) выяснил, что подобные сны снились не ему одному [39]. Разумеется, творчество Юнга ближе к оккультизму и мистицизму, нежели к академической науке, и его концепции коллективного бессознательного и архетипов вполне справедливо вызывают настороженность и скепсис. Однако случай с массовым предощущением грядущей, уже надвигающейся бойни, отражавшимся, в том числе, и в сновидениях, не требует никаких мистических причин и может быть объяснён совершенно рационально и материалистически. Академик Владимир Михайлович Бехтерев – доктор медицины, невролог, физиолог, основатель рефлексологии, и вне всякого сомнения добросовестный и вполне академический учёный, хотя и интересовавшийся феноменами вроде гипноза, – тоже отмечал накануне Первой мировой войны явление, названное им психической эпидемией [40], которое современными авторами зачастую определяется как «коллективный психоз».

Не прибегая к любого рода мистическим теориям, можно отметить, что, с одной стороны, феномен «психического заражения», вероятно, вполне реален (и может быть связан, например, с работой зеркальных нейронов и поведенческими механизмами автоматического, неосознаваемого подражания и эмоциональной эмпатии, присущей далеко не только человеку, и вполне фиксируемой воспроизводимыми экспериментальными методами), а, с другой стороны, характер социальных, экономических и политических реалий вполне может однотипным образом отражаться на высшей нервной деятельности людей (включая их эмоциональное состояние и образное восприятие мира, в том числе преломляющееся и в сновидениях) и на индивидуальном уровне, независимо друг от друга. Возможно, в этом, очищенном от изначальной юнгианской метафизики и мистицизма, смысле с необходимыми оговорками всё-таки допустимо использовать определение «коллективное бессознательное», как совокупность однотипных нейрофизиологических процессов и поведенческих реакций синхронно и массово распространяющихся в обществе либо вследствие механизмов бессознательного подражания и «психической эпидемии», либо под действием одних и тех же социальных факторов, одинаково влияющих на множество индивидуумов независимо от их коммуникации друг с другом. В конце концов, феномены типа массовых убийств и самоубийств, самобичеваний, оргиастических плясок, коллективных религиозных экстазов, знаменитых крестовых походов детей и пастушков – все эти факты хорошо известны, надёжно задокументированы и их достоверность не вызывает сомнений. Сомнение может возникнуть скорее в отношении возможности разного рода пророческих видений, на первый взгляд, противоречащих тому принципу, что следствие не может происходить во времени раньше своей причины. Однако причинная связь здесь может быть как раз обратной, и в этом случае мы имеем вполне рационально объяснимый феномен самосбывающегося пророчества. Не грядущее, ещё не наступившее событие предощущается «коллективным бессознательным» заранее по типу некоего мистического ясновидения, а, напротив, массовое возбуждение и готовность к наступлению события становятся причиной или, по крайней мере, одной из причин того, что оно на самом деле наступает.

В этом плане ряд современных фильмов и популярных сериалов явно улавливают и визуализируют те разлитые в актуальном массовом «коллективном бессознательном» образы, которые можно описать, как предощущение, и, что ещё опаснее, предвкушение надвигающейся бойни, воспринимаемое не как тревожное предостережение, а как смакование запретного, но неосознанно желанного. При этом речь идёт не об издержках жестокого, но созидательного процесса, разрешающего противоречия развития, не о революции, а о бойне как самоценности, реализующей потребность в радикальном очищении пространства от людей одновременно «экономически избыточных», то есть «лишних», и ставших «чужими» в силу распада объединяющих людей в общество ценностей.

Наиболее наглядно эту тенденцию эстетизации и смакования образа бойни как самодостаточной самоценности иллюстрируют телесериалы «Мир Дикого Запада» (“Westworld”) Джонатана Нолана и Лизы Джой 2016–2022 годов и «Дивный новый мир» (“Brave New World”) Оуэна Харриса 2020 года (почти не имеющий отношения к литературному первоисточнику), а также фильм «Чужой: Завет» (“Alien: Covenant”) Ридли Скотта 2017 года, но в менее эксплицитном, концентрированном и незавуалированном виде она проходит и через ряд других менее наглядных в этом смысле произведений. Едва ли следует понимать эти произведения в буквально конспирологическом смысле как осознанную, целенаправленную и кем-то заказанную подготовку общественного мнения к запланированному и готовящемуся сценарию (хотя кто знает наверняка?). Скорее речь идёт именно о художественном улавливании и воплощении образов того самого «коллективного бессознательного», может быть, даже неосознанном, а не об их коммерческой эксплуатации. Но практически несомненно то, что наглядная яркая визуализация, ретрансляция и тиражирование этих образов средствами массовой культуры ещё более актуализирует, усиливает и в некотором смысле легитимизирует их присутствие в «коллективном бессознательном», а, возможно, уже и в массовом сознании, воплощает их в зримой материальной форме и ярком художественном образе, повышая и без того уже немалый риск того, что идея, овладевшая массами, буквально по Карлу Марксу станет вполне материальной силой, и «пророчество» обретёт механизм самосбывающегося.

Подведём итоги.

Во-первых, история, как письменная, так и в ещё большей мере реконструируемая на основе археологии, убедительно свидетельствует о том, что человечество отнюдь не развивается по непрерывно восходящей прямой. Периоды бурного прогрессивного развития регулярно чередуются в истории с моментами, когда восходящее развитие заходит в тупик, и единственным выходом оказывается катастрофа, приводящая к «обнулению настроек» если не совсем до базовых, то зачастую близко к тому. В такие моменты происходит предельное упрощение социальной структуры, сопровождающееся утратой огромного объёма научных знаний, практических навыков и умений, ремёсел и технологий, а также произведений искусства и исторической памяти. Такие откаты в истории человечества происходят настолько закономерно, регулярно и периодически, что было бы совершенно необоснованным ожидать или даже хотя бы надеяться на то, что наша современная цивилизация станет исключением из всеобщего правила.

Во-вторых, анализ самых разных сторон человеческого бытия (культурных парадигм, состояния социальных институтов, экономики, политики, социальной биологии и демографии), рассматриваемых даже независимо друг от друга, приводит к одному и тому же заключению, что мы, весьма вероятно, находимся на локальной вершине развития очень близко к точке перехода от длительного, продолжавшегося несколько столетий, отрезка поступательного восходящего развития к резкому и глубокому падению, означающему разрыв непрерывности и «обнуление» если не всех, то очень многих достижений прогресса, достигнутых в период известной нам истории. Предощущение надвигающейся катастрофы и бойни буквально разлито в «коллективном бессознательном» и периодически прорывается в образы, тиражируемые массовой культурой.

[1] Строев С.А. Между групповой сплочённостью и эгоизмом: естественные ограничители. // Репутациология. ISSN: 2071-9094. Январь-июнь 2022. Т. 15. № 1–2 (63–64). С. 13–49.

[2] Строев С.А. Инферногенезис: к вопросу о цивилизационном кризисе. // Революционная линия. Сборник статей. СПб.: Издательство Политехнического Университета, 2005. 97 с. ISBN 5-7422-0821-9. С. 3–43.

[3] Henrich J. The Secret of Our Success: How Culture is Driving Human Evolution, Domesticating our Species, and Making us Smarter. // Princeton & Oxford. Princeton University Press. 2016. ISBN 9780691166858.

[4] Строев С.А. Структура человеческих потребностей и проект «Ковчег». // Репутациология. ISSN: 2071-9094. Январь–июнь 2022. Т. 15, № 1–2 (63–64). С. 74–93. doi: 10.34925/2071-9094.2022.63.1.005

[5] Андреев Ю. В. Гомеровское общество. Основные тенденции социально-экономического и политического развития Греции XI-VIII вв. до н. э. – СПб.: Издательство Санкт-Петербургского института истории РАН «Нестор-История», 2004. – 496 с, илл.

[6] Строев С.А. Итоги 2013: мир и Россия в эпоху конца капиталистической иллюзии. // Репутациология. ISSN: 2071-9094. Январь–апрель 2014. Т. 7, № 1–2 (29–30). С. 30–67.

[7] Строев С.А. Понять происходящее и обрести способность к действию. // Репутациология. ISSN: 2071-9094. Июль–декабрь 2015. Т. 8, № 3–4 (37–38). С. 59–67.

[8] Строев С.А. Проект «Ковчег» и потребность в выживании как цель хозяйственной деятельности. // Репутациология. ISSN: 2071-9094. Июль-декабрь 2018. Т. 11. № 3–4 (49–50). С. 34–42.

[9] Строев С.А. Матрица: фантастика или реальность? // Вызов виртуализации. Сборник работ. СПб.: Отпечатано ФГУП «Ульяновский дом печати», заказ № 362. 2005. 80 с. С.11-27.

[10] Строев С.А. Постисторическая виртуальность как итог глобализации. // Философия хозяйства. ISSN: 2073-6118. 2007. № 1 (49). С. 146-158.

[11] Строев С.А. Зуд суррогатности. Пространное эссе об искусственных камнях, гендере, трансрелигиозах и французской революции. // Коммунисты, консерватизм и традиционные ценности. Сборник статей. СПб.: Издательство Политехнического Университета, 2012. 811 с. ISBN 978-5-7422-3699-3. С. 258-284.

[12] Строев С.А. Цивилизация комфорта против мира жертвы. // Коммунисты, консерватизм и традиционные ценности. Сборник статей. СПб.: Издательство Политехнического Университета, 2012. 811 с. ISBN 978-5-7422-3699-3. С. 285-297.

[13] Строев С.А. Реквием. «Нулевая» политическая теория вместо «четвёртой». // Реквием. СПб.: Издательство Политехнического Университета, 2010. 83 с. С. 4-57.

[14] Строев С.А. Коммунисты и традиционные ценности. // Коммунисты, консерватизм и традиционные ценности. Сборник статей. СПб.: Издательство Политехнического Университета, 2012. 811 с. ISBN 978-5-7422-3699-3. С. 19-44.

[15] Строев С.А. Инструментарий капиталократии. СПб.: Издательство Политехнического Университета, 2009. 58 с.

[16] Строев С.А. Итоги 2010. Закат революции дегенератов. // Коммунисты, консерватизм и традиционные ценности. Сборник статей. СПб.: Издательство Политехнического Университета, 2012. 811 с. ISBN 978-5-7422-3699-3. С. 477-500.

[17] Строев С.А. Миграция – оружие в войне против гражданского общества. // Коммунисты, консерватизм и традиционные ценности. Сборник статей. СПб.: Издательство Политехнического Университета, 2012. 811 с. ISBN 978-5-7422-3699-3. С. 45-51.

[18] Строев С.А. Современная левая: революция «пятого сословия»? // Чёрная книга. Сборник статей. СПб.: Издательство Политехнического Университета, 2009. 256 с. ISBN 978-5-7422-2285-9. С. 220-230.

[19] Строев С.А. Критические замечания по поводу представленного Программной комиссией проекта новой редакции Программы КПРФ. // Новая Программа КПРФ. Предложения и критика. СПб.: Издательство Политехнического Университета, 2008. 48 с. ISBN 978-5-7422-1820-3. С. 18-47.

[20] Строев С.А. К вопросу о цивилизационном кризисе. // Антиглобализм: новые повороты. Сборник. Сост. Е.А. Громова, Е.Г. Широкова. М.: ЛО «Московия», 2005. 224 с. С. 52-67.

[21] Строев С.А. К новой редакции Программы КПРФ. // Вызовы нового века. Сборник статей. СПб.: Издательство Политехнического Университета, 2006. 90 с. ISBN 5-7422-1268-2. С. 79-89.

[22] Строев С.А. Пределы возможного. // Чёрная книга. Сборник статей. СПб.: Издательство Политехнического Университета, 2009. 257 с. ISBN 978-5-7422-2285-9. С. 121-128.

[23] Строев С.А. Проект объединительной программы народно-патриотического движения восточнославянских народов. // Коммунисты, консерватизм и традиционные ценности. Сборник статей. СПб.: Издательство Политехнического Университета, 2012. 811 с. ISBN 978-5-7422-3699-3. С. 156-158.

[24] Строев С.А. Основные события и тенденции мировой политики. // Думские партии. Итоги 2009. Отчёт о реализации информационных и аналитических проектов. Отдел ЦК КПРФ по информационно-аналитической работе и проведению выборных кампаний, Центр исследования политической культуры России, под ред. С. И. Васильцова, С. П. Обухова. – М.: Изд-во ЦИПКР “Русский летописец”, 2010. – 371, (1) с. ISBN: 978-5-93360-023-7. С. 7-15.

[25] Строев С.А. Итоги выборов 2010 года в странах Европы. // Репутациология. ISSN: 2071-9094. Январь-апрель 2011. Т. 4, № 1-2 (11-12). С. 81-105.

[26] Строев С.А. Итоги 2010. Основные политические события и тенденции года. // Коммунисты, консерватизм и традиционные ценности. Сборник статей. СПб.: Издательство Политехнического Университета, 2012. 811 с. ISBN 978-5-7422-3699-3. С. 444-460.

[27] Строев С.А. Западное гражданское общество против капиталократии: итоги 2011 года // Репутациология. ISSN: 2071-9094. Май-август 2012. Т. 5, № 3-4 (19-20). С. 38-49.

[28] Строев С.А. Основные события и тенденции мировой политики 2012 года. // Репутациология. ISSN: 2071-9094. Сентябрь-декабрь 2013. Т. 6, № 5-6 (27-28). С. 60-83.

[29] Строев С.А. Итоги 2012 года для «мировой метрополии». // Репутациология. ISSN: 2071-9094. Май-август 2013. Т. 6, № 3-4 (25-26). С. 60-76.

[30] Строев С.А. Мир на пороге глобальной нестабильности: США накануне выборов 2020 года. // Репутациология. ISSN: 2071-9094. Июль–декабрь 2021. Т. 14, № 3–4 (61–62). С. 5–33. DOI: 10.34925/2071-9094.2022.62.4.001

[31] Строев С.А. Три составляющие Русского вопроса. // Спасение Русского народа – главная задача. СПб.: Издательство Политехнического Университета, 2008 г., 106 с. ISBN 5-7422-1717-X. С. 87-105.

[32] Строев С.А. Постиндустриальный симулякр: добро пожаловать в ролевую игру // Философия хозяйства. ISSN: 2073-6118. 2007. № 3 (51). С. 103–116.

[33] Graeber D.R. Bullshit Jobs: A Theory. Penguin. 2018. ISBN 978-0241263884.

[34] Строев С.А. Между групповой сплочённостью и эгоизмом: не только биология. // Репутациология. ISSN: 2071-9094. Январь-июнь 2020. Т. 13. № 1-2 (55-56). С. 41–61.

[35] Esteban J., Mayoral L., Ray D. Ethnicity and conflict: An empirical study. // American Economic Review. 2012. V. 102. № 4. P. 1310–1342.

[36] Esteban J., Mayoral L., Ray D. Ethnicity and conflict: Theory and facts. // Science. 2012. V. 336. № 6083. P. 858–865.

[37] Fearon J.D. Ethnic mobilization and ethnic violence. // In The Oxford Handbook of Political Economy, edited by D. A. Wittman and B. R. Weingast, 852–868. Oxford: Oxford University Press. 2008.

[38] Васильцова (Клюева) А.Н. Личные сообщения.

[39] Губин В.Д. Философия. Серия «Я познаю мир». М., АСТ, 1997.

[40] Бехтерев В. М. Внушение и его роль в общественной жизни. – СПб. : Питер, 256 с. 2001.

Аннотация.

В статье рассматривается политическая ситуация, сложившаяся в США к осени 2020 года в условиях глубокого раскола элит и общества. Анализируются основные события и тенденции четырёхлетного периода президентства Дональда Трампа от его победы на выборах 2016 года до вступления в завершающий этап выборной кампании 2020 года. Представлен анализ действующих социальных сил, конфликта их интересов и основных этапов противостояния. Собственно выборы 2020 года и их итоги будут рассмотрены в отдельной статье.

 
В ряде статей, написанных и опубликованных в период с 2003 по 2016 год, в том числе в статьях серии «Итоги года» (2009 – 2015), нами была предложена и достаточно подробно разработана модель, объясняющая суть происходящих глобальных мировых процессов (в том числе место и положение в этих процессах России), а также позволяющая прогнозировать направленность дальнейших изменений и трансформаций. В основе этой модели лежит представление о фундаментальной исчерпанности мирового капитализма, достигшего пределов своего развития. Напомним, что капиталистическая система может устойчиво воспроизводиться, только постоянно расширяясь за счёт поглощения некапиталистической периферии и одновременно сбрасывая в эту периферию избыток производимых товаров. Основами существования капитализма являются два ключевых принципа: расширение производства и извлечение прибыли. Прибыль может быть извлечена только в том случае, если система производит больше, чем потребляют её участники. Этот принцип верен независимо от того, идёт ли речь об отдельном капиталистическом производстве или о мировой капиталистической системе в целом. Следовательно, охват мировой капиталистической системой всей планеты и исчезновение некапиталистической периферии автоматически означают коллапс капитализма. Эта тема исследовалась нами начиная со статей 2004 и 2005 года («Инферногенезис. К вопросу о цивилизационном кризисе», «Матрица: фантастика или реальность?»), в которых описывалась виртуализация капитализма и его превращение в искусственный социоуправленческий симулякр, и заканчивая статьями 2014 года («Итоги 2013: мир и Россия в эпоху конца капиталистической иллюзии», «Понять происходящее и обрести способность к действию»), в которых речь уже идёт конкретно о плановом демонтаже политической надстройки капитализма самими же капиталократическими мировыми элитами.

Капиталократические элиты, стремящиеся в условиях объективного коллапса мирового капитализма сохранить сосредоточенную в их руках власть и социальное господство, пошли по пути управляемой плановой замены мировой системы относительно эквивалентного рыночного обмена товарами и услугами «административно-командной» системой изъятия и директивного распределения. Это вполне закономерный итог и финал монополизации и происходившей в течение всего развития капитализма концентрации капиталов, сосредоточившихся в итоге в руках крайне узкого и закрытого круга супермонополистических семейств. Ключевым этапом этой исторической трансформации стала монополизация совокупностью частных банковских структур права эмиссии необеспеченных (фиатных) денежных единиц (см. подробнее «Инструментарий капиталократии»). При этом в течение достаточно долгого времени капитализм, переставший существовать как объективная экономическая реальность, сохранялся в виде виртуальной управленческой «матрицы». Однако этот этап, похоже, подходит к своему концу. Объективное исчерпание экономического базиса капитализма ведёт к разрушению (осуществляемому в форме управляемого проектного демонтажа) всей буржуазной социально-политической и правовой надстройки, включая национальную государственность, гражданское общество, буржуазную демократию, право частной собственности (да и вообще право как таковое), приватность и неприкосновенность частной жизни. Происходящая трансформация имеет удивительные исторические параллели с последними веками существования античной цивилизации, когда происходила гибель полисного уклада, гражданской общины, правового общества и республиканских институтов, и выстраивалась военно-административная вертикаль позднеимперского домината, отрицающего и отвергающего как суверенитет личности, так и горизонтальные социальные связи гражданского типа. В этом смысле античный римский империализм и империализм Нового времени, порождённый капитализмом, но ставший его могильщиком, поразительно напоминают друг друга. Впрочем, продолжая аналогию с последними веками Античности, стоит отметить, что концентрация всей полноты власти в руках военно-административного аппарата Империи отнюдь не укрепила античную государственность, а была по существу проявлением её агонии, предшествовавшей окончательному распаду и гибели. Финалом античного империализма стал крах тогдашней цивилизации и наступление т.н. «Тёмных веков» – эпохи глубокой социальной, хозяйственной и культурной деградации, и есть все основания полагать, что финал нынешнего капиталократического империализма по своим историческим последствиям будет аналогичен.

Раскол мировых элит

Нынешняя трансформация мирового глобалистского сверхмонополистического капитализма в мировую административно-командную вертикаль сопровождается  резким обострением конфликтов внутри мировой элиты, которая, по сути, утратила качество единого мирового субъекта и раскололась на несколько антагонистически враждебных друг другу субъектов. Об этом мы также писали ещё в 2010 – 2012 годах в статьях «Итоги 2010. Закат революции дегенератов», «Итоги 2011. Западное гражданское общество против капиталократии» и др. Первым ярким и заметным извне признаком раскола в мировой элите стало выступление директора-распорядителя Международного валютного фонда Доминика Стросс-Кана 3 апреля 2011 года на ежегодном заседании МВФ и Всемирного банка, в котором он подверг резкой критике правила Вашингтонского консенсуса, и последовавший уже в мае 2011 года его арест и вызванная этим арестом отставка. Прямое отношение к этому расколу, по-видимому, имела и стартовавшая в конце 2010 – начале 2011 года т.н. «Арабская весна», приведшая к разрушению государственности в одних арабских странах и к её резкой дестабилизации в других. В 2015 году с началом предвыборной президентской кампании в США (в которой в итоге победил и в 2017 году стал президентом Дональд Джон Трамп), кампании подготовки референдума по «брекзиту» в Великобритании (референдум состоялся 23 июня 2016 года, а выход Великобритании из состава ЕС – 31 января 2020 года) и началом предвыборной президентской кампании во Франции (выборы состоялись в два тура 23 апреля и 7 мая 2017 года, впервые во второй тур вышел кандидат от Национального фронта) раскол мировой элиты перешёл фактически в стадию открытой войны. Республиканская и Демократическая партии США, между которыми прежде не существовало никаких существенных политических различий, стали стремительно поляризоваться: Республиканская партия – сдвигаясь к радикальному правому трампизму и ещё дальше к политизированной субкультуре «альтернативных правых» («альт-райт»), а Демократическая – к радикальному альтерглобалистскому левачеству, неотроцкизму и лоббированию преференций негров и содомитов. Соответственно, как умеренные (оппозиционные трампизму) республиканцы, так и умеренные, не склонные к левачеству демократы, напротив, стремительно теряли позиции. Такая поляризация как самого общества, так и политических элит с годами становится всё более взрывоопасной. В этом плане начавшаяся ещё в 2015 и достигшая апогея в 2020 году история со сносом в США памятников героям проигранной войны за независимость Юга, вызвавшая весьма серьёзное и острое гражданское противостояние и перераставшая порой в массовые столкновения, может оказаться только первым сполохом большой грозы.

При этом мы уже не раз отмечали, что самое слабое дуновение ветерка в «Эмбере» (мировой метрополии) оборачивается настоящим ураганом в «отражениях» (в мировой периферии). Это касается и экономических кризисов (экономический или финансовый кризис в США всегда приводит к тому, что слабые вторичные валюты вроде российского рубля падают к доллару, а кризис, возникший в мировой метрополии и вызванный её внутренними причинами, по мировой периферии бьёт гораздо больнее, чем по самой метрополии), и правовых и, тем более, политических. Нельзя полностью исключить возможности, что схватка мировых элит в конце концов разразится серьёзными массовыми столкновениями в США или в Западной Европе, но на периферии мира они воюют уже давно. К примеру, свержение и арест в 2011 году в Египте полностью лояльного по отношению к США Мухаммеда Хосни Сейида Мубарака во многом были связаны с проектом «трансформации» Ближнего Востока с целью зачистки победившими в США демократами диктаторских режимов, ориентированных на республиканцев, равно как и последующее свержение военными Мухаммеда Мурси Исы Аль-Аййата во многом было реваншем сил, ориентированных на республиканцев. Военный разгром Ливийской Арабской Джамахирии и убийство Муаммара Мохаммеда Абделя Саляма Хамида Абу Меньяра аль-Каддафи, по-видимому, также связаны не только с предвыборной президентской кампанией во Франции, но и с борьбой на гораздо более высоком уровне – на уровне МВФ и высшей мировой финансовой элиты. Даже когда сейчас заходит речь о противостоянии США и Китая как государственных субъектов, корни противоречий уходят гораздо глубже: Китай в данном случае выступает частью проекта глобализации и тесно интегрирован и с британскими, и с американскими глобалистскими элитами. Фактически противостояние США и Китая является отражением конфликта элит, в том числе, внутри самих США (и внутри Китая, кстати, тоже), другим отражением которого является борьба демократов и республиканцев, хотя, разумеется, столкновение кланов мировой элиты отражается в предвыборной борьбе партий не прямо, а с существенными преломлениями: сами республиканцы, как, впрочем, и демократы, далеко не едины. В этом плане экономические санкции, вводившиеся администрацией Д. Трампа против Китая, являлись проявлением не только противостояния США и Китая как геополитических субъектов, но и ударом по глобалистскому проекту, за которым стоят мировые элиты, в том числе и американские.

Внутри самих США как части мировой метрополии каждая из фракций расколовшейся элиты имеет свою собственную социальную базу. Ранее мы уже неоднократно писали о том, что в современном мире основной фронт социальных антагонизмов проходит не между буржуазией и наёмными работниками, как это было в эпоху капитализма. Хотя между буржуазией и наёмными трудящимися, разумеется, сохраняются противоречия классовых интересов, эти противоречия не имеют сегодня антагонистического характера, поскольку эксплуатация трудящихся уже давно не осуществляется в тех людоедских формах, которые были характерны для раннего капитализма, да и сама структура труда по мере автоматизации производства существенно изменилась. Национальная производственная буржуазия (в спектре от мелкого бизнеса и индивидуальных предпринимателей до крупной, но не транснациональной буржуазии) и наёмные трудящиеся, имеющие в развитых странах довольно высокий уровень как доходов, так и социальных и политических прав, в глобальном социальном противостоянии находятся на одной стороне, составляя полюс гражданского буржуазного общества. Противоположный полюс представлен мировой транснациональной, по преимуществу финансовой (а не производственной) олигархией, монополизировавшей эмиссию фиатных денежных знаков, а также тесно связанными с нею транснациональными компаниями и интернет-монополистами типа Гугла, Твиттера и Фейсбука (в 2021 году компания переименовалась в Meta). В совокупности банкократы обладают колоссальными финансовыми ресурсами (по сути, возможностью неограниченно «создавать деньги из ничего», поскольку фокус капиталократии состоит в том, что обеспечивают производимые ими деньги товарами и услугами не они, а весь остальной мир, признающий фиатные деньги в качестве эквивалента стоимости!). Социальной опорой банкократии выступает массовое деклассированное люмпенство – безработные («профессиональные» получатели велфера – не путать с временно потерявшими работу трудящимися), расовые и этнические меньшинства (негры, латиносы, разного рода мигранты, в особенности нелегальные), всевозможные половые извращенцы (содомиты, лесбиянки, трансгендеры и прочие), представители асоциальных и открыто антисоциальных субкультур (панки и им подобные), наркоманы, уличный криминалитет и прочие подонки общества. Политическую смычку между сверхбогатой монополистической финансовой олигархией и люмпенскими массами, а также идеологическое оформление этой смычки обеспечивают разного рода левацкие «активисты» анархистского, троцкистского и маоистского толка, феминистки, ЛГБТ-активисты, зоозащитники, радикальные «зелёные», борцы за легализацию наркотиков, а также всевозможная дегенеративная псевдогуманитарная псевдоинтеллигенция в спектре от «концептуальных художников» до «левых философов».

У противоположной стороны с политическим оформлением большие трудности. Если в Европе (как Восточной, так и Западной), включая Россию, общим знаменем для национальных сил всё более становится синтез Христианства (в форме традиционной для каждой конкретной страны конфессии), социализма, национализма и социального консерватизма, то в США и странах англосаксонского мира в целом социализм полностью монополизирован леваками, а социальный консерватизм неразрывно связан в сущности с либеральными ценностями «священной частной собственности» и «свободы частной жизни». Поскольку капитализм не просто проектно демонтируется правящей олигархией, но и объективно изжил себя в силу своей внутренней логики, идеология и политическая программа американских консерваторов в целом исторически проигрышна. Отказ от разрыва связи с капитализмом и либерализмом в условиях их объективного упадка и отмирания не позволяет американским правым выдвинуть собственную жизнеспособную долгосрочную стратегию как альтернативу глобалистскому проекту банкократического «социализма». Тем не менее тактически и на уровне среднесрочной перспективы им удалось выдвинуть политическую программу, действительно объединившую интересы американского национального бизнеса и широких масс американских трудящихся. Суть этой программы по существу сводится к двум ключевым положениям: реиндустриализация и деглобализация.

Глобалистский проект предусматривает превращение мира в единое экономическое пространство, в котором товары, деньги и человеческие массы перемещаются свободно и никак не ограничиваются национальными и государственными барьерами. В этом случае капитал вполне естественно «утекает» туда, где производство дешевле в силу дешевизны рабочей силы, более благоприятных климатических условий или готовой инфраструктуры. В рамках этой логики реальное промышленное производство перемещается из США в Китай и Юго-Восточную Азию, которые в рамках всемирного разделения труда превращаются в «мировую фабрику», в то время как США и Западная Европа превращаются в мировой офис. Руководство КПК и китайского государства такая ситуация более чем устраивает, поскольку позволяет Китаю получить инвестиционный приток капитала и весь мир в качестве рынка сбыта, завершить индустриализацию и стать мировым промышленным центром. Ради этого китайские власти готовы подвергать безжалостной эксплуатации собственное население и до поры готовы терпеть заведомо мошенническую мировую финансовую систему, которая позволяет тем же США получать китайские товары практически даром (в обмен на виртуальные, по существу фиктивные денежные знаки, которые сам же Китай и обеспечивает, принимая к оплате и накапливая). Именно поэтому тоталитарный якобы «коммунистический», а по сути практически фашистский Китай парадоксальным образом является на сегодня главным приверженцем мирового либерализма в смысле свободного движения капиталов и товаров без границ и протекционистских таможенных барьеров. В этом проекте и состоит смычка Китая и американских банкократов-глобалистов, чью программу транслирует Демократическая партия. Для американского крупного производственного бизнеса эта глобалистская программа означает разорение и банкротство, всеобщую перспективу т.н. «Ржавого пояса». Для трудящихся, то есть наёмных работников, разорение и закрытие производств означает, соответственно, потерю работы, разрушение привычного образа жизни, резкое падение как доходов, так и социального статуса людей, живущих своим трудом, деклассирование, десоциализацию и маргинализацию, переход в категорию безработного люмпенства. Для мелкого бизнеса массовое разорение населения означает потерю платёжеспособного спроса, а, значит, также и собственное разорение. Как ни странно, но в этом плане последствия экономической «либерализации» для социального положения населения и экономики США очень напоминают последствия «неолиберальных реформ» для населения бывшего СССР. Большая часть населения страны в этом случае оказывается «экономически неоправданной» и, если его невозможно сгеноцидить одномоментно, то оно попросту сбрасывается на обочину в социальную яму – без работы, без перспектив, без медицины (зачем тратить средства на лечение заведомого экономического балласта?), без образования (в отсутствие производства учёные и инженеры не нужны, а университеты можно загрузить гендерными исследованиями и постмодернистской «философией»). В рамках проекта финансового капитала (чьим политическим интерфейсом выступают демократы) США должны играть роль банка и биржи в едином глобализированном человейнике, в то время как реальное производство выносится к другие, специализированные именно на этой функции регионы единой мировой системы, что превращает США в страну люмпенов на пособии и университетских гуманитарных балаболов на грантах. Тем и другим финансовая олигархия гарантирует некоторый «социальный пакет» дармовых подачек, а также заигрывает с ними политически как с неким новоявленным «революционным классом-гегемоном».

Программа Дональда Трампа и стоящих за ним политических сил была противоположна: предельное повышение таможенных барьеров, закрывающее внутренний рынок США от потока товаров из Китая и Юго-Восточной Азии. В этом случае Китай, лишённый внешних рынков сбыта, в условиях относительно слабо развитого внутреннего рынка (как раз потому, что рабочая сила дешёвая, а значит собственное население малоплатёжеспособное, во всяком случае пока) захлёбывается в кризисе перепроизводства, с последующим перетеканием экономического коллапса в социальный и политический. Зато Америка в этом случае получает защищённый внутренний рынок сбыта. Производство растёт, национальная промышленная буржуазия богатеет, рабочие имеют надёжный спрос на свою рабочую силу (гораздо чаще умственную, чем физическую), а значит, растёт и оплата труда, так что квалифицированные рабочие сохраняют своё положение фактически среднего класса. Речь, правда, в этом случае идёт не о классических рабочих, занятых механическим ручным трудом, а скорее о высококвалифицированных операторах автоматических производственных линий, по характеру своего труда всё более приближающихся к инженерам и IT-специалистам. Таким образом, в рамках проекта реиндустриализации, продвигавшегося Трампом и трампистами, США – это в перспективе страна производственного бизнеса, высококвалифицированных рабочих и научно-технической интеллигенции. Левацкие анархо-троцкистские революционные горлопаны остаются в этом варианте будущего не у дел. Безработным предлагается широкий спектр вакансий, а, следовательно, принципиально не желающие работать лица теряют статус жертв безработицы и открыто проявляют себя в качестве тунеядцев. Впрочем, подавляющее большинство этих вакансий требует высокого образования и овладения сложными производственными навыками, способности и готовности их осваивать. Ещё раз обратим внимание, что современный рабочий – это оператор автоматизированных производственных систем, в том числе 3D-принтеров, и работает он, не столько стоя у станка, сколько сидя за экраном компьютера. Поэтому у маргинальной публики из гетто в этом будущем своего места попросту нет, она не нужна, как не нужна и львиная доля ничего не производящей, кроме праздной болтовни, гуманитарной псевдоинтеллигенции. Развитие промышленности формирует для системы образования спрос на инженеров, технологов, учёных и учителей – высококлассных профессионалов, а не на «гендерных исследователей» и прочих демагогов-болтологов. Такая программа внутреннего развития, завязанная на реиндустриализацию и восстановление экономического суверенитета, естественным образом сочетается с выводом США из участия в разного рода глобалистских наднациональных проектах, для которых они являлись основным донором, что означает фактически свёртывание этих проектов и их ликвидацию.

Такова реальная суть противостояния, и в этом суть раскола Америки. Необходимо понимать, что экономическая и политическая программа банкократии, проводником которой являются радикальные демократы, означает экономическое уничтожение американского среднего класса и политическое уничтожение американского гражданского общества. И, поскольку американский средний класс является естественным противником этой программы и препятствием её реализации, основные усилия финансовой глобалистской капиталократии направлены именно на слом «позвоночника» американскому гражданскому обществу, а таким «позвоночником» являются WASP – культурное ядро американского народа, белые англосаксонские протестанты (в особенности экономически самодостаточные мужчины нормальной половой ориентации, отцы семейств). Против них и направлен фактически развязанный террор. В этом ряду и уничтожение памятников, зримо выражающих культурную и историческую американскую идентичность (как, например, памятников Христофору Колумбу), и открытая расовая дискриминация в пользу негров и прочих меньшинств, и постоянные требования «покаяния», и откровенный уличный террор, включая избиения, ограбления и убийства белых, и изнасилования белых женщин. При этом за лозунгами «равноправия» стоит ни в коем случае не стремление подтянуть негров и цветных к уровню жизни белого среднего класса ни в имущественном, ни в правовом, ни в образовательном и культурном смысле. Напротив, негры, цветные и всевозможные субкультурные дегенераты используются банковской капиталократией просто как таран для разрушения американского и европейского гражданского общества, низвержения среднего класса, уничтожения системы образования, права и вообще цивилизации как таковой, для низведения благоустроенных районов до уровня всеобщего криминального гетто, исписанного граффити, погрязшего в наркомании, анархии, грабежах и стрельбе по случайным прохожим. Активисты чёрного расизма из движения BLM («Black Lives Matter», при этом, однако, не следует думать, что все чёрные расисты сами чёрные!) и перекрашенные в «антифашизм» банды уличных погромщиков из «Антифа» играют в этих событиях роль вполне классических фашистских штурмовиков, непосредственно осуществляющих прямую террористическую диктатуру наиболее реакционных кругов крупного монополистического банковского капитала.

Трамп и его неустойчивая коалиция

Однако рассмотрим события в их историческом контексте. 20 января 2009 года президентом США стал негр Барак Хуссейн Обама II, внук кенийского знахаря, что было демонстративным, символическим актом глумления над американской культурной идентичностью и в буквальном смысле втоптало в грязь национальное достоинство белых американцев. В течение восьми лет в стране происходила широко развёрнутая кампания мобилизации в правящий класс наиболее маргинальных и отвратительных подонков американского общества, включая негритянских активистов, радикальных феминисток, открытых педерастов и трансгендерных существ. Гражданское общество на некоторое время было полностью деморализовано и оказалось в состоянии глубокого шока от невероятности происходящего. Все те явления, которые ещё вчера добропорядочные граждане воспринимали как разрешённую в порядке демократии, но совершенно маргинальную фриковщину, внезапно на полном серьёзе стали формировать политику государственной власти. Механизм такого предательства элит (не будем забывать, что сами финансовые и политические элиты по своему составу всё ещё белые!) на самом деле непрост, и более детально был рассмотрен нами в серии ранее опубликованных статей, посвящённых балансу альтруистических и эгоистических поведенческих стратегий успеха. Шок, пережитый американским гражданским обществом, был столь парализующим, что демократам удалось даже протащить на выборах 2012 года Обаму на второй срок. Однако за восемь лет американское общество смогло оправиться от него. Президентские выборы 2016 года продемонстрировали уже не только глубокий раскол американских и мировых элит, но и крайнюю степень поляризации общества, что привело к резкой радикализации двух основных политических партий. Если в 70-е, 80-е и даже 90-е годы XX века разница между республиканцами и демократами была по большей части декоративной, и они различались едва ли более, чем две футбольные команды, то к 2016 году между ними возникли непримиримые противоречия, как политического и экономического плана, так и на уровне национально-культурной идентичности. На фоне стремительной поляризации самого общества в каждой из двух партий умеренное крыло проиграло всё более крайним радикалам. Демократическая партия стремительно сдвинулась в сторону левацкой маргинальщины в духе чёрного расизма, радикального феминизма, «экологизма» и альтерглобализма, персонализировавшись на президентских выборах в фигуре Хиллари Дайан Родэм Клинтон. Республиканская партия в лице трампистов сдвинулась, хотя и намного более осторожно, в сторону прежде не имевшего доступа в реальную политику движения «альтернативных правых» (Alt-right) – широкой неформальной коалиции культурных консерваторов, белых супрематистов, националистов и антифеминистов. Фактически предвыборная кампания Дональда Джона Трампа (Donald John Trump) 2015 – 2016 года, шедшая под лозунгом «Сделаем Америку снова великой», позиционировалась как революция одновременно против политического истеблишмента (не только демократического, но и старого республиканского) и против навязанной культурной парадигмы политкорректности и мультикультурализма – того явления, которое американские консерваторы зачастую именуют «культурным марксизмом» (хотя на самом деле к реальному марксизму оно отношения не имеет). Сам Д. Трамп не стеснялся открыто озвучивать обещания пресечь нелегальную иммиграцию (для чего предполагалось построить «Великую стену» на американо-мексиканской границе, причём за счёт Мексики), временно запретить въезд в США мусульманам, прекратить вывод производств в другие страны и повысить таможенные пошлины, чтобы ограничить поток иностранных товаров, подрывающих собственное американское производство. Любопытно при этом, что многочисленные обвинения Трампа в белом расизме, антифеминизме и «гомофобии» фактически работали на него, формируя у консервативно настроенного избирателя совершенно определённые надежды и политические ожидания, за которые при этом Трампу не приходилось брать на себя прямой ответственности.

Победа Дональда Трампа на президентских выборах 2016 года была неожиданностью, большинство аналитиков предрекали победу Клинтон. Она привела к настоящей панике в рядах радикальных демократов, леваков и всевозможных адептов политкорректности и толерантности, но и к явно завышенным ожиданиям со стороны консервативно настроенного гражданского общества. Суть этих завышенных ожиданий состояла в возможности вернуть ситуацию по существу к норме 50-х годов, разом обнулив все преференции, которые в течение прошедших десятилетий вымогали себе негритянские, феминистические, содомитские и прочие борцы за «положительную» дискриминацию белого большинства (так называемые SJW – Social Justice Warriors – «Борцы за социальную справедливость»). Эти завышенные ожидания играли на руку Трампу в ходе предвыборной кампании и фактически сделали его президентом, но сразу же после избрания стали для него серьёзной проблемой. Перед ним возник серьёзный выбор: либо действовать соответственно этим ожиданиям и вполне открыто пойти на эскалацию гражданского противостояния вплоть до полномасштабной гражданской войны, либо отмежеваться от радикальной части своего электората, предав его ожидания. Каждый из этих вариантов был сопряжён с крайне высокими рисками. Риски гражданской войны понятны и очевидны: проигравший в ней лишается всего, в том числе может лишиться и собственности, и свободы, и самой жизни, особенно учитывая, что в условиях той культурной и антропологической пропасти, которая разделяет сегодня противостоящие стороны, война между ними имеет все шансы дойти до полного, тотального физического уничтожения противника, не воспринимаемого более как существо вообще человеческое по своей природе. Однако отказ от эскалации противостояния означал для Трампа практически неминуемое поражение, поскольку в этом случае он всё равно оставался непримиримым «экзистенциальным» врагом («расистом и сексистом») для «левых» и при этом лишался поддержки и, хуже того, становился предателем для «правых». Едва ли в данном случае решение принимал сам Трамп лично. Вероятнее всего, выбор делался в рамках неформальной и неинституированной  системы согласования интересов и принятия решений выдвинувшими его финансово-промышленными и политическими элитами, которые в итоге так и не решились поступить симметрично «демократам» и впустить в статусную политику антисистемных правых как политический и культурный авангард консервативно настроенных белых (WASP) мужчин нормальной половой ориентации. В итоге Трамп действительно начал, и весьма решительно, реализовывать программу реиндустриализации США, активного возвращения производства в страну, защиты внутреннего рынка, борьбы за внешние рынки и демонтажа глобалистских конструкций типа Транстихоокеанского партнёрства (ТТП) и Трансатлантического торгового и инвестиционного партнерства (ТТИП), но при этом в расовом и «гендерном» вопросах его политическая позиция оказалась крайне невнятной, нерешительной, оппортунистической и, в конечном итоге, капитулянтской и пораженческой.

Как уже было отмечено, вряд ли ключевые решения в данном вопросе Трамп мог принимать сам по своей воле, но, тем не менее, стоит присмотреться и к его личным качествам. Престарелый долларовый миллиардер, дважды разведённый и женатый третьим браком на фотомодели, на 24 года моложе себя, которая позировала для журналов, в том числе, голой. Шоумен и телеведущий с явной склонностью к демонстративности, эксцентричности и эпатажности. Всё это не слишком соответствует ни образу, ни психологическому типу традиционного американского предпринимателя-пуританина, который мог бы быть органичным и аутентичным лидером консервативного движения. За свою жизнь Трамп трижды менял партийную принадлежность: сначала выступал сторонником Республиканской партии, затем поддерживал Партию реформ, с 2001 по 2008 год был демократом, а затем вновь вернулся к республиканцам, хотя при этом сам до своего выдвижения в президенты в 2015 году не занимал никаких государственных постов и не баллотировался на выборах. Давно, задолго до своего выдвижения кандидатом в президенты, Трамп выступал с программой реиндустриализации США, в том числе, посредством протекционистской налоговой и таможенной политики, однако его собственный бизнес трудно назвать производственным, а уж, тем более, высокотехнологичным: преимущественными сферами его интереса (и, соответственно, вложения капитала) была сфера недвижимости – строительный, гостиничный и игорный бизнес, а также шоу-индустрия, в частности, конкурс красоты «Мисс Вселенная». Таким образом, с точки зрения своей реальной социальной принадлежности он никак не является сам производственником, хотя и стремится представлять их интересы.

Заслуживают внимания и его семейные связи. Его дочь Иванка Мари Трамп (бывшая в течение президентства Дональда Трампа его ассистентом и советником, то есть работавшая в его команде) замужем за Джаредом Кори Кушнером, который, кстати, тоже принимал активное участие в предвыборной кампании Трампа и затем занял пост старшего советника президента США, курируя отношения США с Израилем. Проблема не в том, что Джаред Кушнер имеет еврейское происхождение и даже не в том, что он в частном порядке является исповедующим ортодоксальный модернизм иудеем (Иванка Трамп, выходя за него замуж, официально перешла в иудаизм, пройдя ортодоксальный гиюр и приняв еврейское имя Яэль). Проблема в том, что он является сыном миллиардера и одного из лидеров еврейской общины Нью-Йорка Чарльза Кушнера. Таким образом, брак дочери Трампа с Джаредом Кушнером имеет явные черты теснейшего, на семейном уровне, политического альянса Трампа с верхушкой еврейской диаспоры и со сверхкрупным монополистическим еврейским капиталом. Кстати, этот династический союз даёт ключ к пониманию ряда приоритетных направлений внешнеполитической активности США в годы президентства Д. Трампа, включая и резкое обострение американо-иранских отношений вследствие выхода США из т.н. «Совместного всеобъемлющего плана действий» («Ядерной сделки 5+1») и введения против Ирана новых «калечащих» санкций; и подписанный Трампом 25 марта 2019 года документ о признании оккупированных Израилем ещё в 1967 году Голанских высот «частью Израиля»; и официальное признание Иерусалима столицей Израиля 6 декабря 2017 года; и подписанный 15 сентября 2020 года на лужайке перед Белым Домом в Вашингтоне при посредничестве США т.н. «Авраамский договор» о нормализации отношений между Государством Израиль и Объединёнными Арабскими Эмиратами; и последовавшая сразу вслед за ним бахрейнско-израильская декларация – «совместное коммюнике об установлении дипломатических и мирных отношений», подписанное 18 октября 2020 года. Одним словом, мало кто из американских президентов, действуя в союзе с американской еврейской диаспорой, столь последовательно и успешно использовал внешнюю политику США в интересах Израиля. Едва ли это способствовало прочности и искренности союза Трампа с американскими патриотами и альтернативными правыми, традиционно настроенными по отношению к сионизму и еврейству негативно.

Поддержку Трампа на президентских выборах 2016 года со стороны «альтернативных правых» (Alt-right) и других крайних консерваторов во многом обеспечил руководитель его избирательной кампании Стивен Кевин «Стив» Бэннон (Stephen Kevin “Steve” Bannon) – талантливый и неординарный политик, выделяющийся смелостью, стратегическим масштабом и проектностью своего мышления и понимания мировых процессов и удостоившийся от глобалистов-плутократов вполне почётного ярлыка «расиста, сексиста, антисемита и антиисламиста». С 20 января по 18 августа 2017 года он занимал должность старшего советника президента по стратегическим вопросам и возглавлял Группу стратегических инициатив – фактически мозговой центр формирования политической стратегии. Однако 18 августа он был уволен  – по одним версиям по собственной инициативе, по другим – в результате возникшего конфликта в ближайшем окружении президента. Отставка Стива Бэннона и его уход из команды Трампа чётко совпали по времени с событиями в Шарлоттсвилле, при этом озвучивались как версии о том, что Марш «Объединённых правых» стал причиной отставки, так и о том, что Бэннон сам планировал свой уход и подал прошение об отставке еще 7 августа, но как раз из-за шарлоттсвилльского кризиса вынужден был задержаться. Достаточно сложно, не обладая инсайдерской информацией, достоверно реконструировать, что же именно произошло. В прессе озвучивались версии о том, что причиной отставки могло стать изменение конфигурации в президентской команде в связи с отставкой главы аппарата Белого дома Райнхольда Ричарда Прибуса 27 июля и назначением на эту должность Джона Фрэнсиса Келли, а также о конфликте Бэннона с Иванкой Трамп и Джаредом Кушнером. Озвучивалась также версия о том, что причиной отставки стали подозрения о возможной причастности Стива Бэннона к утечам компрометирующей информации о советнике по национальной безопасности Герберте Макмастере.

Вообще говоря, команда Трампа с самого начала отличалась крайней разнородностью и нестабильностью: за время избирательной кампании и первые два года президентства подали в отставку сами либо были уволены более двадцати изначально входивших в неё политиков. Среди них члены избирательного штаба Роджер Стоун и Сэм Нунберг (уволены в августа 2015 года), первый и второй главы избирательного штаба – Кори Р. Левандовски (ушёл в отставку или был уволен 20 июня 2016) и Пол Джон Манафорт-младший (подал в отставку 19 августа 2016 года в связи с обвинениями в незаконном получении денег от партии Виктора Януковича), советник по национальной безопасности Майкл Томас Флинн (подал в отставку 13 февраля после того, как стало известно о его разговорах с российским послом в Вашингтоне Сергеем Кисляком, о которых он не информировал высшее руководство), Директор ФБР Джеймс Брайан Коми младший (отправлен в отставку 9 мая  Трампом «за некомпетентность и неспособность к эффективному руководству» в связи с нарушениями, допущенными при расследовании дела о переписке Клинтон и, возможно, в связи с его отказом прекратить расследование по поводу вмешательства РФ в американские выборы 2016 года), Директор по связям с общественностью администрации президента Майкл Д. Дубке (подал в отставку 18 мая 2017, уволен 2 июня 2017), временный поверенный в делах США в Китае Дэвид Рэнк (подал в отставку 6 июня 2017 после решения президента Трампа выйти из Парижского соглашения по климату), официальный представитель Белого дома Шон Майкл Спайсер (подал в отставку 22 июля 2017 года в связи со своим несогласием с назначением на должность главы Белого дома по связям с общественностью Энтони Скарамуччи), глава Белого дома по коммуникациям Энтони Скарамуччи (уволен 31 июля 2017 года, то есть всего через 10 дней после своего назначения в связи с формированием новой команды, возглавляемой Джоном Келли, впоследствии стал политическим противником Трампа и, оставаясь республиканцем, поддержал на выборах 2020 противника Трампа кандидата от демократов Джозефа Робинетта Байдена младшего), Директор по коммуникациям Белого дома Хоуп Шарлотта Хикс (уволилась 1 марта 2018 года), Госсекретарь США Рекс Уэйн Тиллерсон (отправлен в отставку 13 марта, очевидно, в связи с явным несоответствием проводимой им внешнеполитической линии позиции президента), Постоянный представитель США при ООН Нимрата «Никки» Рандхава Хейли (подала прошение об уходе в отставку 9 октября 2018 года и прекратила полномочия 31 декабря 2018 года), Генеральный прокурор Джефферсон Борегард (Джефф) Сешнс III (вышел в отставку по просьбе президента 7 ноября 2018 года в связи с отказом от надзора за расследованием спецпрокурора Роберта Свэна Мюллера III относительно вмешательства России в президентские выборы США 2016 года), Министр обороны США Джеймс Норман Мэттис (20 декабря 2018 года подал в отставку в связи с разногласиями с президентом по поводу вывода войск из Сирии и утечки информации о планируемом выводе как минимум половины американского контингента из Афганистана, 1 января 2019 года перестал быть главой Пентагона фактически), советник по национальной безопасности Джон Роберт Болтон II (10 сентября 2019 года отправлен в отставку из-за своей слишком жёсткой позиции в отношении РФ, КНДР и Ирана).

Из одного только сделанного выше перечисления видно, до какой степени нестабильной и полной внутренних противоречий оказалась сложившаяся вокруг Дональда Трампа коалиция. Несомненно, все эти добровольные отставки и увольнения нельзя свести к какой-то одной общей причине. В некоторых случаях Трамп просто избавлялся от людей, которые вообще никогда не были членами его команды и были назначены ещё при Обаме, как, например, в случае с Джеймсом Коми и Дэвидом Рэнком. Другую часть отставок вполне можно объяснить чисто деловыми причинами, например, расхождением мнений по поводу новых возникающих внешнеполитических ситуаций и проблем, как, например, в случае с Джеймсом Мэттисом и Джоном Болтоном. Однако нельзя не заметить, что множество других отставок явно были связаны с теми или иными громкими скандалами, будь то расследование пресловутого «вмешательства РФ в американские выборы» (те самые выборы 2016 года, по итогам которых Трамп стал президентом США), многочисленные коррупционные скандалы, истории про дачу заведомо ложных показаний под присягой (как в случае с Сешнсом) и слив компромата на конкурентов, формально принадлежащих к своей же команде. Возможно, часть возникших склок имеет чисто личностный или хотя бы клановый характер, однако нельзя не заметить, что, по меньшей мере, некоторая часть расколов в команде президента Трампа имела принципиальный политический характер.

Победа Трампа на президентских выборах 2016 года во многом смогла состояться в результате ситуативного союза явно антисистемных политических сил, чьей программой была революция против американского политического истеблишмента в целом, с частью этого самого истеблишмента, вынужденной радикализоваться в результате раскола элит. Союз этот был чисто ситуативным и не мог быть надёжным, прочным и долговечным. Вполне очевидно, что между традиционными «старыми» системными американскими правыми (особенно на уровне статусных политических элит, связанных с Республиканской партией) и «альтернативными правыми» в совокупности с вполне традиционными для США, но столь же традиционно маргинальными и недопускаемыми в статусную политику праворадикалами (белые националисты, белые супрематисты, куклуксклановцы, «неоконфедераты», палеоконсерваторы, палеолибертарианцы, национал-анархисты и ультраправые анархисты из «Движения суверенных граждан», члены «гражданских ополчений», антифеминисты, включая членов «Движения за права мужчин» и т.д.) существует не просто практически непреодолимый политический, но и своего рода культурно-антропологический разрыв. Это настолько разные типы людей в социальном, ментальном, психологическом и культурном смысле, что традиционному «старому правому» республиканцу гораздо проще вести переговоры и договариваться со «старым», «традиционным» демократом, нежели с внесистемным «альтернативным правым». «Альтернативные правые», как и традиционные «ультраправые» для системных классических правых республиканцев существует только как электорат, то есть как объект управления, но никак не в качестве субъекта, с которым можно договариваться. Впускать внесистемные силы в сферу реальной актуальной политики классические системные республиканцы, конечно, не хотели и не собирались. Но за последние годы демократы настолько шатнулись влево, настолько трансформировались и сами открылись для заведомо прежде несистемных маргиналов, что это вынудило республиканцев сделать симметричный ход со своей стороны, чтобы как-то уравновесить резко перекосившееся политическое поле. Потому что одно дело классическому системному республиканцу договариваться, скажем, с демократом типа Альберта Арнольда Гора младшего – выпускника Гарвардского университета и сына сенатора, и совсем другое дело – договариваться с той же Камалой Деви Харрис – дочерью иммигрантов в первом поколении, получившей сносное среднее образование по пресловутой печально известной программе «басинга», а высшее образование – в «чёрном» Говардском университете. В условиях, когда Демократическая партия заключила «сделку с дьяволом», открыв «ящик Пандоры» и впустив в статусную политику негров, цветных, феминисток, содомитов, трансвеститов, трансгендеров и т.п. сброд, республиканцам просто не осталось другой возможности, кроме как попытаться привлечь и использовать внесистемных правых, что было, конечно, сугубо вынужденным с их стороны решением. Впрочем, предполагалось использовать их чисто утилитарно, не впуская в реальную статусную политику, потому что по сути для системных правых внесистемные праворадикалы и их ценности были и остаются столь же неприемлемы, как и для демократов. Цель правых радикалов была, разумеется, диаметрально противоположной: использовать раскол в политическом истеблишменте для того, чтобы взломать невидимую стену, неформально, но в высшей степени действенно изолировавшую их от реальной политики и десятилетиями загонявшей в заведомо маргинальное положение. А потом, разумеется, снести весь превратившийся в закрытую наследственную, почти кастовую корпорацию «политический класс», включая, в том числе, и совершенно чуждых им ценностно и культурно традиционных «старых» республиканцев.

Трамп победил в 2016 году в результате вынужденного, практически на грани возможного состоявшегося ситуативного альянса между правым крылом расколовшегося истеблишмента (солидными, респектабельными, зачастую потомственными в нескольких поколениях республиканскими профессиональными политиками, связанными принадлежностью к закрытым элитным клубам, зачастую сформированным на базе наиболее престижных университетов) и впервые прорвавшимися в реальную политику ультраправыми. Как только выборы были выиграны, этот ситуативный союз тотчас распался, а интересы вчерашних партнёров по коалиции разошлись самым диаметральным образом. Системные республиканцы (пусть даже в лице их правого, условно «трампистского» крыла) сразу же попытались загнать использованных ультраправых обратно за «невидимую стену» в положение фриков и маргиналов, ни в коем случае не дать им закрепиться в статусной политике. Архитектором победы Трампа во многом был третий и последний руководитель его избирательной кампании Стив Бэннон, но он же был главным стратегом и персонализированным живым воплощением прорыва внесистемных правых в реальную политику. Перед Трампом стояла очень трудная, почти невозможная по своей сложности политическая задача: удержать в своей упряжке «обе лошади», сбалансировать интересы. Только в этом случае он имел шанс переизбраться. И в случае разрыва с поддерживающей его частью истеблишмента, и в случае утраты массовой уличной «подпорки справа», он автоматически терял равновесие и был обречён упасть. Эту попытку «впрячь в одну телегу коня и трепетную лань» и отражает необычайная пестрота его команды, в которую вошли и центрист, перешедший в своё время из Демократической партии в Республиканскую Майкл Ричард Пенс, и внесистемный ультраправый Стив Бэннон, и представители еврейской финансовой верхушки: уже упомянутый выше Джаред Кушнер и Стивен Тёрнер Мнучин, бывший сотрудник банка Goldman Sachs, сотрудничавший в своё время с Джорджем Соросом.

Удержать в одной упряжке столь разные и трудно совместимые политические силы Трампу в итоге не удалось, что и стало ключевой причиной его поражения. Его политические противники, очевидно, понимали хрупкость ситуативного альянса, который привёл Трампа к власти, и опираясь на который он мог бы её удержать, и нанесли в высшей степени эффективный удар, который не мог этот альянс не разрушить. Речь идёт о кампании сноса памятников героям Конфедерации.

Война памятников и Шарлоттсвилль

Вообще стоит отметить, что история Гражданской войны в США (которую правильнее было бы называть проигранной Войной за независимость КША) до крайности мифологизирована. Идеологизированный миф перетолковывает её как якобы войну за освобождение негров. В реальной истории, разумеется, освобождение негров-рабов было не причиной и не целью войны, а исключительно прикладным орудием в ходе неё. Причиной войны были, во-первых, трудноразрешимые экономические противоречия между двумя слишком разными хозяйственными укладами (включая вопросы таможенной политики и конкуренцию за освоение «ничейных» западных территорий), а, во-вторых, тот факт, что на базе этих разных хозяйственных укладов сформировались общности с разной культурной идентичности, имеющие тенденцию превратиться в две разные независимые нации. Освобождение негров было провозглашено северянами только в середине войны – фактически в порядке политической и экономической диверсии против южан. После военного разгрома и оккупации КША, предоставление неграм гражданских прав опять-таки не имело отношения к борьбе за их интересы: негры продолжали использоваться северянами исключительно инструментально – как орудие национального унижения проигравших южан и противовес на случай, если они вновь попытаются самоорганизоваться для борьбы за независимость. По мере того, как на Юге оккупационный режим сменялся политикой интеграции, и в пределах своих штатов южане восстанавливали своё самоуправление, гражданские права негров утрачивали актуальность, и на сто с лишним лет о них благополучно забыли. Вспомнили о них уже в совершенно иных условиях, когда они снова понадобились исключительно в качестве орудия, но уже для решения другой задачи: разрушения гражданского общества и слома сопротивления т.н. «среднего класса» глобалистским проектам верхушки транснационального финансового капитала.

Активный снос памятников (сначала только героям проигранной войны за независимость Юга), как символа национального примирения, начался в 2015 году. Формальным предлогом для этого стал инцидент 17 июля 2015 года, когда Дилан Сторм Руф застрелил нескольких негров в Чарльстоне. Фактически же борьба с символикой Конфедерации вообще и демонстративный демонтаж памятников её героям в частности стал частью начавшейся избирательной кампании в условиях того глубокого раскола и элит, и самого американского общества, о котором уже было сказано выше. Снос памятников фактически стал для демократов средством разрыва существовавшего до этого политического консенсуса и фактического объявления новой гражданской войны, целью которой является полный демонтаж американской национально-культурной идентичности. И, соответственно, средством мобилизации тех социальных сил, которые являются непосредственным тараном этого разрушения – негритянских расистов из BLM, фашистских штурмовиков из «Антифа», всевозможных девиантов и вырожденцев из SJW и т.п. Летом и осенью 2015 года всё началось даже не с памятников, а с удаления флагов Конфедерации, и к этой инициативе сразу же подключилась Хилари Клинтон, фактически превращая борьбу с символами Конфедерации в часть своей уже начавшейся избирательной кампании. Осквернение памятников в этот период уже происходило, но пока только в качестве частных актов вандализма.

Старт кампании уже собственно сносу памятников был дан в декабре 2015 года решением городского совета Нового Орлеана, проголосовавшего за демонтаж четырёх городских памятников южанам. Впрочем, реализовано это решение было лишь спустя более года – с марта по май 2017 – городскими властями были уничтожены четыре исторических монумента: памятник президенту Конфедеративных Соединенных Штатов Джефферсону Дэвису, обелиск в честь битвы у Либерти-Плейс, конную статую генерала Пьера Борегара и статую Роберта Ли. Но это было только начало. За этим решением последовала целая серия решений о сносе, переносе на другое место или в музеи памятников полководцам, солдатам и даже просто гражданским общественным деятелям Юга.

30 августа 2015 года на территории Университета штата Техас в Остине по решению местных властей был демонтирован памятник Президенту КША Джефферсону Дэвису. В ноябре-декабре 2016 года 70-футовый обелиск, посвящённый героям Конфедерации, был перемещён из Луисвилля, где он располагался на территории Университета, в небольшой городок Бранденбург, расположенный неподалёку. В августе 2017 года в Балтиморе демонтировали четыре памятника – памятники генералам Конфедерации Роберту Ли и Томасу Джексону, монумент женщинам Конфедерации, памятник солдатам и морякам Конфедерации, а также памятник судье Роджеру Бруку Тейни, автору постановления Верховного суда 1856 года, которое отрицало гражданство негров. Подобных прецедентов в период с 2016 по 2017 год было множество. Впрочем, это были ещё относительно цивилизованные и формально законные акции, осуществлявшиеся рабочими бригадами по прямому указанию местных властей. Демонтируемые таким образом памятники либо переносились на другое, менее значимое, место, либо поступали в музейные хранилища. Характерно, что чаще всего подобные демонтажи осуществлялись по ночам, чтобы избежать сопротивления защитников памятников. Однако даже это первая волна сноса памятников вызвала резкую эскалацию гражданского противостояния. Это противостояние затронуло не только общество (массовые демонстрации как с требованием демонтажа памятников, так и в их защиту), но и политическую элиту. В этом плане показательно опубликованное в СМИ сообщение, согласно которому в связи со сносом монументов в Новом Орлеане не названный по имени законодатель из соседнего штата Миссисипи призвал в фейсбуке «линчевать всех, кто, как и так называемые власти Луизианы, уничтожает память о нашей истории», а также не названный кандидат в конгресс от Южной Каролины предлагал за каждый снесённый памятник солдатам и генералам Конфедерации ликвидировать по монументу чернокожим рабам. Если допустить, что эта информация правдива и не является фальшивой новостью, то она свидетельствует о том, насколько радикализовались не только массы, но и политики.

Апогеем гражданского противостояния, спровоцированного первой волной демонтажа памятников, стали события в городе Шарлоттсвилле, где в связи с решением городских властей демонтировать памятник генералу Роберту Ли столкнулись наиболее радикальные группы сторонников и противников сноса памятника. Стоит отметить, что хотя раскол затрагивает весьма широкие массы населения, «лицом» протеста с обеих сторон закономерно оказываются наиболее радикальные группировки. Именно они и столкнулись в ходе событий 11 и 12 августа 2017 года во время т.н. марша «Объединённых правых». Итог столкновения ультраправых и ультралевых радикалов оказался вполне предсказуемым: оно привело к жертвам. В результате столкновений как минимум 19 человек с обеих сторон было ранено, одна женщина (со стороны левых радикалов) погибла. И хотя правые радикалы были в этих столкновениях стороной скорее обороняющейся (во-первых, они фактически защищали status quo в смысле сохранения уже существующего более девяноста лет памятника, являющегося неотъемлемой частью национальной исторической памяти и имеющего несомненную художественную и эстетическую ценность, во-вторых, не стоит забывать, что столкновения были спровоцированы тем, что именно агрессивно настроенные левые экстремисты явились на акцию своих политических противников, а не наоборот, вместо того, чтобы провести собственное мероприятие в другом месте) средства массовой дезинформации, находящиеся преимущественно в руках стоящего за леваками и либералами крупного финансового капитала, представили дело так, будто бы имело место нападение «расистов и фашистов» на «протестующих против расизма граждан» и неспровоцированное умышленное убийство ими женщины. Это выразилось и в тенденциозной, если не сказать откровенно лживой трактовке событий, и даже в используемом языке, в котором правые радикалы именуются не иначе как «расистами» и «экстремистами», а левые экстремисты, погромщики и вандалы – «активистами» и «протестующими».

Августовские события в Шарлоттсвилле были итогом длительного и целенаправленного подстрекательства со стороны демократов. Суть провокации была в том, что победа на президентских выборах Дональда Трампа расценивалась и умеренно консервативными американцами, и правыми радикалами как знаковая победа, то есть их коллективный приход к власти. Фактически же полномочия и возможности президента в США весьма ограничены: президент не имеет легальных полномочий вмешиваться в юрисдикцию правительства штатов и местного самоуправления. В результате возник драматический зазор между символическим образом власти и явно завышенными ожиданиями от победы на президентских выборах с одной стороны – и фактическими властными полномочиями и возможностями с другой. Символическое надругательство над исторической памятью консервативных белых американцев имело конкретные цели. Во-первых, деморализовать их, сыграв на завышенных ожиданиях от победы на президентских выборах, демонстративно растоптать эту победу. Во-вторых, символически наглядно продемонстрировать бессилие президента и федерального правительства: «вот, мы безнаказанно уничтожаем и оскверняем ваши святыни при вашем же президенте, и ничего он нам не сделает – он либо бессилен, либо не настолько ваш, как вы думаете». И, в-третьих, спровоцировать столкновения с расчётом принести «сакральную жертву», что демократам в итоге и удалось в Шарлоттсвилле. Шарлоттсвилльский инцидент был по существу сконструирован как классический цугцванг в шахматной партии: какой бы ход в ответ ни сделали сам Трамп и его администрация, они неизбежно теряли фигуры. В ситуации, когда демократы практически контролировали СМИ и формировали картину реальности, маркировав правых радикалов как «расистов, экстремистов и убийц», а левацких экстремистов, чёрных расистов, откровенных анархистов и примкнувших к ним уголовников как «граждан, протестующих против расизма», Трамп был поставлен перед выбором: либо солидаризоваться с наиболее боевой, пассионарной и решительной частью своего электората, или от неё отмежеваться. Ясно и однозначно поддержав защитников памятников и полностью с ними солидаризовавшись, он сохранил бы свою поддержку со стороны «улицы», но получил бы ярлык «маргинала», «расиста» и «пособника убийц», что однозначно сказалось бы на его отношениях системной частью республиканской партии и с еврейской диаспорой и неоднозначно – на его рейтинге в среди умеренно консервативных пассивных обывателей. Ясно и однозначно отмежевавшись от шарлоттсвилльских радикалов и осудив их, Трамп потерял бы поддержку «улицы», став для своих наиболее радикальных и боевитых сторонников предателем, но укрепил бы репутацию системного «респектабельного» политика. Оба варианта были для него в сущности невыгодны, потому что резко сокращали его базу поддержки по сравнению с периодом первой избирательной кампании, лишали возможности усидеть на двух (на самом деле – даже на трёх) стульях. В итоге Трамп проявил нерешительность, попытался «замять дела», уйдя от однозначного ответа в надежде удержать выгодную для него неопределённость. Непосредственно сразу после шарлоттсвилльских событий 13 августа он выступил с весьма невнятным заявлением в котором высказался в том смысле, что вина за произошедшее «ложится на многие стороны», призвал к единству и к осуждению ненависти и насилия. Такое заявление было воспринято не только ультраправыми радикалами и «альтернативными правыми», но и более умеренными защитниками памятников и консервативными носителями традиционной белой англо-саксонской протестантской идентичности как предательство если не прямых предвыборных обещаний, то, по меньшей мере, возлагавшихся на Трампа надежд и связанных с его победой чаяний. В то же время, демократы в подконтрольных им СМИ интерпретировали слова Трампа как «уравнивание расистов и их жертв», что дало повод навесить на него все ярлыки, которые бы на него были навешаны и в случае прямой поддержки защитников памятников и осуждения их сноса как вандализма. Крайне негативной оказалась и реакция еврейской общины, озвученная раввином Хаскелом Лукстейном – тем самым, который «принимал в иудаизм» дочь Трампа Иванку. В результате, не определившись с выбором, Трамп не только не сохранил предвыборную ситуацию, когда неопределённость позволяла каждой части его электората связывать с ним свои надежды, но оказался в диаметрально противоположной ситуации, когда каждая из сторон трактует сказанные им слова в наихудшем для себя смысле. В результате в последующих выступлениях Трамп вынужден был изменить позицию, всё более определённо осуждая «расистов». Однако эффект от этих выступлений был совсем не таким, как если бы эта позиция была заявлена им изначально: теперь это выглядело не как отмежевание статусного политика от маргиналов, а как покаяния и попытки оправдываться. Вообще весь тон «разъяснений» президентской администрации и республиканской партии был пораженческим, в духе «президента не так поняли». Но кто же мешал ему высказаться однозначно и без двусмысленностей? В результате Трамп из шарлоттсвилльской ловушки вышел с максимально возможными репутационными и политическими потерями, заработав клеймо «расиста», но притом ещё и расиста слабого, трусливого, кающегося и предавшего своих избирателей. Худшего варианта нельзя было придумать.

В итоге наиболее решительные сторонники Трампа – его потенциальная уличная армия на случай прямого силового гражданского противостояния – в определённой мере от него отвернулись, резонно сделав вывод, что предатель хуже открытого врага. Символом этого разрыва стала последовавшая сразу же после событий в Шарлоттсвилле отставка Стивена Бэннона, олицетворявшего связь администрации Трампа с движением альтернативных правых. При этом разрыв Бэннона с администрацией Трампа не ограничился чисто формальным уходом с должности, а едва не перерос в судебные разбирательства. Умеренные же консерваторы, которые могли бы при более благоприятных обстоятельствах служить радикальному авангарду ультраправых надёжным тылом и по ходу эскалации гражданского конфликта сами постепенно радикализоваться и втягиваться в активную борьбу, почувствовав трусливую нерешительность Трампа, увидев, как маргинализируются и демонизируются радикальные правые активисты, естественным образом деморализовались и затаились, понимая, что инициатива не на их стороне, и лучше не лезть в пекло. И действительно, спустя три года предвыборные опросы и сами итоги выборов 2020 года показали размывание ядерного электората Трампа: от него отвернулась часть белых мужчин, голосовавших за него в 2016 году. Правда, он при этом нарастил поддержку среди негров и латиносов, переставших видеть в нём белого расиста, и в плане абсолютного числа голосов он даже улучшил свой результат, но для исхода выборов в США победа в ключевых штатах важнее абсолютного числа голосов. А как раз в ключевых штатах, ранее в 2016 году голосовавших за него, Трамп к 2020 году частично потерял поддержку своего ядерного электората – белых мужчин.

В результате 2017 год стал в карьере Трампа переломным: его изначальная широкая наступательная коалиция распалась, инициатива перешла к его противникам. Это выразилось, прежде всего в том, что статусные респектабельные демократы и стоящие за ними банковские плутократические элиты стали всё более открыто опираться на левацких маргиналов и экстремистов, погромщиков и вандалов, провоцируя их к применению прямого уличного насилия и обеспечивая его юридическую безнаказанность и моральное оправдания в рамках формируемой СМИ картины рамок «нормальности». Чёрные расисты, анархисты, боевики «Антифа», педерасты и трансвеститы, радикальные феминистки и откровенные уголовники почувствовали свою безнаказанность и силу, в то время как представители белого среднего класса, напротив, оказались полностью затерроризированы уличной шпаной с одной стороны и юристами и прессой – с другой.

Наглядной демонстрацией этой ситуации стала вторая волна сноса памятников солдатам и генералам Юга, последовавшая за Шарлоттсвилльским инцидентом. Если до этого демонтаж памятников проводился на формально законном основании по решению местных властей специально нанятыми работниками и чаще всего, чтобы не накалять страсти, в ночное время, то вечером 14 августа произошёл был создан прецедент уже совершенно иного рода. В Дареме (штат Северная Каролина) толпа вандалов-погромщиков – преимущественно негров и цветных, а также примкнувших к ним, а, возможно, как раз организовавших их белых левацких экстремистов – самочинно при полном попустительстве местных властей и полиции сбросила стоявший перед административным зданием бронзовый памятник безымянному солдату Конфедерации и принялась глумиться над памятником, плюя на него и пиная его ногами до тех пор, пока фактически не уничтожила статую. Действия толпа вандалов, разумеется, прямо нарушали законы штата, запрещающие самочинное уничтожение объектов исторического наследия. Однако власти штата не только не смогли пресечь акт вандализма, но и не привлекли виновных к ответственности – и это при том, что надругательство над памятником осуществлялось прилюдно, открыто и демонстративно. Тем самым был создан прецедент – погромщикам, вандалам, уличным экстремистам и прочим подонкам в тех штатах, в которых администрацию контролируют демократы, был дан совершенно ясный сигнал, означающий фактически гарантию безнаказанности произвола и уличного насилия, если оно вписывается в линию «политической целесообразности». Разумеется, после этого по контролируемым демократами штатам прокатилась вторая волна уничтожения памятников – но теперь уже не не демонтажа, а беззаконного уничтожения толпами вандалов, сопровождающегося всяческим демонстративным издевательством, глумлением и осквернением. Законопослушные граждане в демократических штатах оказались в странной ситуации: самоорганизовавшиеся криминальные элементы действовали совершенно открыто, нагло и демонстративно при попустительстве, а, точнее говоря, при фактическом покровительстве местной администрации и полиции, а также полной поддержке СМИ, упорно именующих открытых уголовников – «социальными активистами», «демонстрантами», «протестующими» и «борцами с расизмом». И это при номинальной власти в стране президента-республиканца и преобладании республиканцев как в Сенате (на тот момент 52 республиканца против 46 демократов при двух независимых депутатах), так и в Палате представителей (240 республиканцев против 194 демократов)!

США на грани второй гражданской войны

Итак, опишем в общих чертах ситуацию в США после шарлоттсвилльских событий. В стране законно избранный президент-республиканец опирается на республиканское большинство в обеих палатах Конгресса (до конца 2018 года, когда по итогам выборов демократы получили большинство в Палате представителей). Демократы формально являются оппозицией, контролируя при этом, однако, чуть менее половины Сената, более трети Палаты представителей и почти половину штатов. Фактически же и политический истеблишмент, и стоящие за ним кланы сверхкрупного монополистического капитала расколоты. Безусловно, Трамп на самом деле не являлся на тот момент внесистемной фигурой. Сам по себе будучи даже не мультимиллионером, а миллиардером, он имел поддержку как части статусной политической элиты, так и влиятельных финансово-промышленных групп, в особенности – связанных с промышленным производством. Тем не менее, раскол внутри элит произошёл таким образом, что антитрампистские силы с самого начала были всё-таки более влиятельны – поэтому именно Трамп зачастую воспринимался как якобы «противник истеблишмента» и чуть ли не «революционер».

Во-первых, спекулятивный финансовый капитал в США уже давно превосходит капитал промышленный и производственный.

Во-вторых, на стороне противников Трампа оказалось не только большинство наиболее влиятельных традиционных СМИ, но и практически все супермонополисты в сфере социальных сетей. И именно они создали картину реальности, в которой консерваторы выглядят в лучшем случае ограниченными ретроградами, а в худшем – расистами и неонацистами, и наоборот, даже откровенно криминальные противоправные действия и прямое насилие со стороны чёрных расистов и левацких экстремистов легитимизируется как «акции прямого действия борцов с неравенством и дискриминацией». В результате такого преимущества в отношении средств пропаганды (в особенности сетевых медиа) в обществе была сформирована асимметрия восприятия насилия: любой акт насилия со стороны «правых» воспринимался как возмутительное и абсолютно нетерпимое проявление их тёмной расистской, сексистской и вообще склонной к насилию сущности, в то время как регулярное и систематическое противоправное насилие со стороны леваков и негритянских расистов подавалось либо как не заслуживающий внимания случайный эксцесс, не имеющий прямого отношения к в целом мирному и ненасильственному гражданскому движению, либо и того хуже – как насилие, легитимное в рамках «прогрессивного революционного  правосознания».

В-третьих, демократы контролировали преимущественно густонаселённое Атлантическое и Тихоокеанское побережье, в то время как республиканцы – преимущественно сельскую «одноэтажную» Америку. И хотя США являются федеративным государством, в котором важную роль играют правительства отдельных штатов, всё-таки в условиях предреволюционной ситуации именно крупные города имеют решающее значение, потому что здесь массы населения более сконцентрированы и легче поддаются мобилизации. При этом именно в городах в условиях постиндустриальных реалий количество людей, не занятых непосредственным производительным трудом, всегда превосходит количество людей, им занятых. Поэтому при переходе событий в революционное русло активистскому анархолевачью и неграм из гетто проще провозгласить себя «народом», чем реднекам из сельских фермерских штатов или белым жителям «Ржавого пояса».

Таким образом, уже в 2017 году, то есть в первый же год президентства Трампа, ситуация в США приобрела признаки кануна гражданской войны. Во-первых, раскол элит, о котором мы писали начиная с 2011 года, достиг такой глубины и остроты, что проигравшие выборы демократы практически открыто взяли курс на саботаж и непризнание легитимности контролируемых республиканцами федеральных органов. Во-вторых, в контролируемых демократами штатах местные администрации создали прецедент полной безнаказанности заведомо и демонстративно противоправных действий уличных экстремистов левацкого толка. Тем самым они разрушили на контролируемых ими территориях обязательность действия установленных законом правовых норм и монополию государства на легитимное насилие. Фактически для того, чтобы дезорганизовать работу федеральных органов государственной власти, они искусственно создали в стране революционную ситуацию, при которой одним из источником власти становится уличная толпа, присваивающая себе право говорить от имени «народа» и не считаться с законами и прописанными в них процедурами. В этой ситуации решающим фактором становится не количество голосов, а организованность, решительность и готовность к неправовому насилию активных меньшинств, поддерживающих ту или иную сторону. Снос, а затем и беззаконное разрушение памятников как раз и стали инструментом мобилизации экстремистов, выступающих радикальным боевым крылом Демократической партии, а также приучения их к безнаказанности демонстративного попрания правовых норм и законов и утверждения своей воли прямым насилием, то есть узурпации власти явочным порядком.

Цель этих действий понятна. Во-первых, максимально парализовать администрацию Трампа, лишить её фактических возможностей реализовать свою программу реиндустриализации Америки и соответствующего изменения её социальной структуры. Реиндустриализация страны необратимо изменила бы соотношение сил в пользу производственного сектора и среднего класса, подорвав как социальную, так и финансовую базу демократов и стоящих за ними банкократических элит. Во-вторых, просто вызвать в стране социальный и экономический кризис, поскольку отвечать за него в любом случае придётся правящей партии, а партия, формально находящаяся в оппозиции, в ситуации экономического кризиса и роста социального недовольства может рассчитывать на улучшение своих электоральных результатов. То и другое в совокупности называется простыми словами – целенаправленное вредительство и диверсионная деятельность в собственной стране. Но, очевидно, была и третья задача – подготовка сценария революционного захвата власти. В случае, если на выборах одна из сторон (или обе сразу) на полную катушку запускают машину фальсификации результатов (заметим, что несмотря на республиканское федеральное правительство, в контролируемых демократами штатах подсчёт голосов осуществляют именно они), то в итоге может сложиться ситуация, когда обе стороны по итогам выборов объявляют о своей «честной» победе. В этом случае каждая из сторон может призвать своих сторонников «защитить демократию», то есть «волю большинства избирателей». Какова при этом на самом деле воля большинства избирателей – уже не имеет решительно никакого значения, значение имеет только то, которая из сторон сможет более эффективно отстоять свою версию её трактовки. Уровень бесстыдства и откровенности фальсификаций при этом уже не важен, важно лишь то, кто из противников обладает более сплочённым меньшинством и более готов к организованному насилию. Именно на эскалацию гражданского противостояния, на приучение своих сторонников к неправовому насилию, презрению к закону, формальным процедурами и «честным» правилам игры и сделали ставку демократы в первый же год президентства Трампа.

Особо следует подчеркнуть, что несмотря на имидж эксцентричного и непредсказуемого «внесистемного» человека достаточно радикальных взглядов с агрессивной риторикой и наступательной манерой ведения предвыборной кампании, Трамп, в сущности, сразу после своей победы на выборах 2016 года оказался скорее в позиции обороняющегося. Во-первых, будучи президентом, он и его партия несли ответственность за политическую и экономическую ситуацию в стране. Демократы же сразу избрали для себя подрывную стратегию «чем хуже – тем лучше»: чем хуже будет социальная, политическая и экономическая ситуация – тем больше будет недовольство электората правящей партией, формально несущей ответственность за всю ситуацию. Во-вторых, Трамп представлял интересы преимущественно национальной промышленной буржуазии, чьи интересы практически неразрывно связаны с США как конкретным государством и конкретной территорией. Демократы же представляли интересы преимущественно финансового капитала, готового в крайнем случае ради сохранения своего глобального господства пожертвовать США как конкретной страной и территорией. Финансовые активы гораздо проще вывести во внешние юрисдикции, чем активы производственные и вообще материальные. Поэтому противники Трампа, играя на обострение, имели возможность зайти гораздо дальше, чем это мог себе позволить Трамп. В-третьих, как уже было отмечено выше, явное преимущество демократов в сфере контроля средств массовой информации в целом и социальных сетей в особенности создало асимметричную ситуацию восприятия правых радикалов как неприемлемых («расистов», «экстремистов»), а не менее и даже более склонных к насилию левых радикалов – как приемлемых («радикальных антифашистов», «борцов за социальную справедливость»). На уровне формируемого СМИ шаблона общественного восприятия насилие, даже единичное, со стороны представителей «правых» стало выглядеть как «чудовищное», за которое моральную ответственность несёт всё движение в целом, в то время как даже демонстративно противоправное насилие «левых» представляется обществу как несущественные издержки борьбы за якобы «справедливое дело». Именно поэтому Трамп вынужден был отмежеваться от своих наиболее радикальных сторонников и потерял ресурс потенциального уличного насилия. Демократы же не только не утратили связи со своим радикальным крылом, но и сформировали у него полную и устойчивую уверенность в своей безнаказанности.

Вопрос о том, был ли выбор Трампа вынужденной необходимостью или стратегической и фатальной для него ошибкой, уже не имеет существенного значения. Факт состоит в том, что после августа 2017 года его принципиальные возможности борьбы (не важно – организации переворота или противодействия перевороту) с опорой на «улицу» были сведены если не к нулю, то к минимуму. Вообще вся история со сносом памятников (как, кстати, и резкое обострение активности американских феминисток в связи с акцией «Me Too» в октябре – декабре того же 2017 года) имеет явные черты целенаправленного проектного провоцирования социальных конфликтов и искусственной эскалации раскола общества как прикладного средства подрыва управленческих возможностей президентской администрации.

Впрочем, проиграв борьбу за силовую «уличную» поддержку, Трамп нанёс удар на другом направлении, активно и деятельно уничтожая созданные при администрации демократов мировые глобалистские структуры типа Транстихоокеанского партнёрства и Трансатлантического торгового и инвестиционного партнерства (восстановить которые глобалистам будет не так легко) и развязав практически открытую экономическую войну с Китаем с целью вытеснить его с американского рынка. Кстати, корейский кризис 2017-2018 годов, разразившейся вокруг северокорейской ядерной программы (включая создание водородной бомбы и испытаний межконтинентальных баллистических ракет, способных доставить ядерный заряд на территорию США), несмотря на то, что в этот раз Северная Корея формально отмежевалась от Китая, а Китай даже присоединился к санкциям против неё, вполне вероятно, имел прямое отношение к большой игре между США в лице Администрации Трампа и Китаем. В высшей степени показательным в плане расклада мировых сил стал 47-ой Всемирный экономический форум, состоявшейся в Давосе 17-20 января 2017 года. Этот форум произвёл впечатление «мира, перевернувшегося вверх ногами». В то время как в США, более ста лет выступавших главным мировым оплотом экономического либерализма, глобализации и свободы торговли, победил «изоляционист» (в кавычках, конечно) Трамп, в Давосе в качестве главного защитника идей благотворности глобализации, «способствующей мировому экономическому развитию», активизации мировой торговли и свободы перемещения товаров выступил никто иной как… председатель Китайской Народной Республики и по совместительству генеральный секретарь ЦК Коммунистической партии Китая Си Цзиньпин, призвавший отказаться от протекционистской торговой политики и торговых войн. Выступление лидера «коммунистического» Китая, взявшего на себя роль защитника экономического либерализма, свободного рынка и глобализации, вызвало настоящий восторг у представителей мировой транснациональной капиталократической элиты, в том числе у представителей американской делегации, представлявших ещё старую «обамовскую администрацию», включая бывшего вице-президента (на тот момент) США Джо Байдена, призвавшего к «сопротивлению против сил дезинтеграции». Да, именно Давоский форум 2017 года ярко продемонстрировал кажущуюся немыслимой смычку интересов «коммунистического» (на самом деле фашистского) Китая и американских «демократов» в рамках общего проекта глобализации и «мира без границ и барьеров», единого рынка со свободным движением финансов, товаров, услуг и рабочей силы. Разумеется, из этого не следует делать скоропалительного вывода, будто бы при администрации демократов между США и Китаем нет экономического и политического соперничества и конфликта интересов. Однако это конфликт и соперничество в рамках принципиально одной и той же принципиальной системы мироустройства – а именно глобалистской. Конфликт же условных «трампистов» как с американскими, так и с китайскими глобалистами носит принципиально иной характер – характер несовместимости и невозможности совместного существования по принципу «или мы – или они».

Сложно утверждать наверняка, но, возможно, в этом и состояла стратегия Трампа и стоявших за ним сил: не ввязываясь в навязываемые им демократами войны по поводу толерантности, политкорректности, культурной идентичности, гендерных прав и преференций меньшинств, сокрушить экономический базис противника, изменив саму структуру американской экономики, а, следовательно, и социальную структуру американского общества. Возможно, что Трамп рассчитывал, что, дистанцировавшись от маргинальных правых радикалов и достигнув за четыре года заметных экономических и социальных успехов (сделав «Америку снова великой»), он сможет по принципу «победителя не судят» перетянуть на себя симпатии всего среднего класса, независимо от партийной принадлежности, и значительной части элит, в то время как демократы, развязав в своих собственных штатах руки маргиналам, экстремистам и уголовникам, сами себя дискредитируют и маргинализируют в глазах собственного же более или менее вменяемого массового избирателя, имеющего возможность сравнивать ситуацию со спокойными и благополучными штатами, контролируемыми республиканцами. Сейчас, из 2021 года, уже известно, что этот план провалился и привёл к поражению. Но в 2017 и 2018 годах это не было очевидно.

«Пандемия» COVID-19 и пандемия психоза

Начало 2020 года ознаменовалось событиями, весьма радикально повлиявшими на исход решающей схватки.

Первым из этих событий стала эпидемия коронавируса SARS-CoV-2, возбудителя COVID-19, официально объявленная пандемией. Эпидемии COVID-19 как фактору мировой политики была посвящена серия уже опубликованных нами ранее специальных аналитических статей, поэтому здесь мы остановимся на ней лишь самым кратким образом. Первое, на что следует обратить внимание, говоря о COVID-19, – это существенное различие между в собственном смысле биологической эпидемией как таковой и её информационным отражением.

Официальной датой начала «пандемии» считается 8 декабря 2019 года. На 8 декабря 2020 года, по данным официальной статистики в мире в целом число заразившихся вирусом SARS-CoV-2 оценивалось в 68 373 435, а число умерших (не вполне понятно: непосредственно вследствие COVID-19 или только с диагностированным COVID-19) – в 1 558 617 человек. Таким образом, будем условно считать эти цифры годовыми за первый год «пандемии». На 8 декабря 2021 года число заразившихся достигло 267 578 014 (по другим данным 267 728 286), а число умерших – 5 290 476 (по другим данным 5 278 904) человек. Таким образом, за второй год «пандемии» заразилось около 200 миллионов человек и умерло чуть менее 3 миллионов 732 тысяч.

По поводу количественных показателей за первый год (с 8 декабря 2019 года по 8 декабря 2020 года) мы уже отмечали, что по числу жертв «пандемия» COVID-19 превзошла рядовую ежегодную эпидемию гриппа в 2,4 раза, а если принимать во внимание недоучёт по смертности от гриппа и вероятную завышенность данных по смертности от коронавируса – то несколько меньше. Даже с учётом того, что официальные данные по смертности от вируса SARS-CoV-2, по-видимому, несколько завышены за счёт приписывания к жертвам коронавируса многих из тех, кто умер, будучи им заражён, от не связанных с ним причин, это достаточно серьёзная цифра, но всё-таки вполне сопоставимая по порядку величин с обычной ежегодной смертностью от гриппа. Таким образом, не впадая в конспирологические крайности можно констатировать, что да, проблема не надуманна: вирусная инфекция, именуемая COVID-19 реально существует, как существует и вирус SARS-CoV-2, её вызывающий. Да, этот вирус действительно опаснее и агрессивнее, чем обычный, «среднестатистический» для последних лет вирус гриппа. Попросту говоря, за 2020 год человечество потеряло от коронавируса немногим больше, чем обычно в штатном режиме оно теряет за два года, вообще не воспринимая это как что-то выходящее за рамки естественности и обыденности. Или приведём другой пример: среднегодовой уровень смертности от ДТП оценивается примерно в 1,25 миллиона человек, а в некоторые годы он оказывается заметно выше этой цифры. Таким образом, число жертв коронавируса за первый год «пандемии» вполне сопоставимо с количеством жертв, которые человечество добровольно приносит ради скорости и комфорта передвижения, не видя в этом не только повода для паники и истерии, но и вообще не замечая этого и воспринимая, как фоновое значение.

За второй год пандемии её показатели заметно возросли: показатели общей заболеваемости – почти в 3 раза, а смертности – в 2,4 раза (что, кстати, ставит под некоторое сомнение эффективность активно проводившейся в течение почти всего 2021 года по всему миру вакцинации). Таким образом, и вирус, и болезнь несомненно реальны, но вот считать ли уровень распространения инфекции эпидемической вспышкой, эпидемией или пандемией – это уже вопрос не объективного факта, а субъективной интерпретации, потому что критерии различий между этими понятиями не точны, не формализованы и в значительной степени сводятся или к личной оценке, или к произвольно заданным правилам терминологии, или к требованиям политической конъюнктуры.

Вирусная инфекция во всяком случае стала реальным действующим фактором и угрозой, однако масштаб социальных и экономических разрушений, вызванных карантинными мероприятиями в рамках «борьбы с пандемией», оказался явно несопоставим с собственно биологической эпидемией как таковой. Именно эта диспропорция и стала причиной популярности разного рода конспирологических версий происходящего. В простейшем случае конспирологическая версия состоит в том, что вирус якобы был создан искусственно и распространён «мировым правительством» с целью осуществления глобальной социально-политической трансформации мира и установления пресловутого «нового мирового порядка». В отношении искусственного происхождения вируса конспирологическая версия выглядит хотя и теоретически реалистичной, но маловероятной: большинство серьёзных научных исследований сходятся в выводах об отсутствии в геноме вируса следов искусственного происхождения, случайная же утечка естественного немодифицированного вируса из лаборатории в принципе вполне возможна, но этот вариант ничем принципиально не отличается от версии заражения непосредственно из природного источника – ни в смысле природы вируса, ни в смысле случайности и нецеленаправленности первичного заражения. А вот в отношении реализации под прикрытием пандемии некоего единого общемирового плана конспирологическая теория неправдоподобна абсолютно, поскольку коронавирусный кризис во всей наглядности продемонстрировал как раз нечто противоположное: полный отказ управленческих функций на всех уровнях – от надгосударственного до ведомственного и муниципального. В большинстве стран (за исключением Китая, Северной Кореи и некоторых других) система государственного управления в связи с пандемией показала свою полнейшую несостоятельность и фактически коллапсировала.

В итоге мы действительно видим, что эпидемия коронавируса (или пандемия, или, наоборот, всего лишь эпидемическая вспышка) действительно используется лишь как предлог для реализации проектов, напрямую с ней не связанных и многократно превосходящих её по масштабу своих последствий. Действительно, можно сказать, что она используется лишь как прикрытие для глобальной трансформации. Однако трансформация эта не является ни целенаправленной, ни плановой. Множество самых разных субъектов используют возникшую ситуацию для решения своих сугубо корпоративных задач, далеко не всегда учитывая при этом действия других игроков. В результате в мире возник не управляемый, а как раз самый настоящий хаос, во многом аналогичный по своей структуре и последствиям мировой войне, причём многополярной, в которой каждый играет сам за себя. Некоторые субъекты при этом сталкиваются напрямую, другие действуют заодно (не обязательно при этом договариваясь и вообще друг о друге зная), третьи действуют в непересекающихся плоскостях и никак не помогают и не мешают друг другу. Война при этом ведётся на самых разных уровнях: государства решают свои задачи по отношению к другим государствам, внутри государств друг против друга пытаются использовать фактор эпидемии враждующие партии, перераспределяются ресурсы между различными отраслями экономики (туристическая сфера разоряется, зато в фармакологии делаются сверхприбыли), внутри каждой отрасли идёт острая конкуренция между корпорациями, в своих интересах ситуацию используют крупные и мелкие биржевые спекулянты, внося свой вклад в нарастание хаоса. Нет единого мозгового центра, который бы вёл мир к некой заранее намеченной цели, зато есть ситуация неиллюзорного хаоса, из которого мир выйдет действительно иным, но никто заранее не может предсказать – каким именно: слишком много нескоординированных игроков, слишком много факторов неопределённости.

В уже упомянутых статьях, вышедших год назад, мы чуть более подробно проанализировали разные уровни начавшейся большой игры. Здесь же отметим лишь самое главное: фактор «пандемии», безусловно, использовался: 1) в глобальном американо-китайском противостоянии, причём обеими сторонами одновременно, 2) в схватке республиканцев и демократов на президентских выборах 2020 года в США, причём тоже обеими сторонами, 3) в РФ – как президентской администрацией в ходе кампании «обнуления сроков», так и, возможно, во внутриаппаратной борьбе различными, зачастую враждебными друг другу кланами, 4) как инструмент в глобальном переделе мировых рынков углеводородов, 5) как инструмент глобальной спекуляции на валютных, фондовых и сырьевых рынках, 6) Всемирной организацией здравоохранения и государственными медицинскими службами – как обоснование увеличения их финансирования, 7) мировыми фармакологическими компаниями – особенно производителями вакцин и т.д.

Возвращаясь к ситуации в США накануне выборов, отметим, что фактор коронавирусной эпидемии разыгрывался сразу по нескольким направлениям. Для демократов эпидемия стала удачным поводом для максимального введения локдаунов потому, что это позволяло непосредственно накануне выборов обнулить вполне реальные и заметные успехи администрации Трампа в отношении оживления и подъёма национального производства. С одной стороны, это подрывало позиции производственного капитала как ключевой социально-экономической базы Трампа, с другой – вызвало экономические проблемы у широких масс населения, а, стало быть, ослабило электоральные позиции правящей администрации и, соответственно, автоматически усилило находящихся в оппозиции и потому как бы не несущих ответственности за положение дел демократов. Трамп, понимая и экономические, и социально-политические последствия локдаунов, сперва призвал граждан фактически игнорировать эпидемию и продолжать работать, предупреждая (и вполне резонно!), что вызванный локдаунами коллапс экономики ударит по ним намного сильнее, чем собственно биологическая эпидемия. Однако реально быстро распространившаяся в США эпидемия в сочетании с нагнетаемым находящейся преимущественно в руках демократов прессой массовым психозом привела к тому, что локдауны и другие жёсткие карантинные мероприятия ввести всё-таки пришлось. В результате не только все немалые экономические успехи предыдущих трёх лет правления Трампа были в значительной степени обнулены, но вдобавок к этому он получил обвинения в том, что пытался спасти сверхдоходы корпораций ценой жизни простых людей (именно в такой формулировке!). То, что речь шла не только о прибылях капиталистов, но и о спасении производств, дающих простым гражданам оплачиваемые рабочие места, и о бюджете, позволяющем финансировать социальные программы, в том числе и лечение больных, – всё это уже не имело значения: как уже было отмечено, в медийном пространстве демократы имеют существенное преимущество. Фактически Трамп с его призывом продолжать работать был прямо обвинён его противниками в распространении эпидемии и во всех её жертвах и последствиях: мол, если бы он не оттягивал с введением карантинов и локдаунов на самых ранних этапах распространения вируса, то ситуация была бы совсем иной, и многих жертв удалось бы избежать.

Однако фактор «пандемии» активно использовали и сами трамписты. Во-первых, для того, чтобы под предлогом обвинений в распространении эпидемии усилить санкционный нажим на Китай, а точнее – форсировать освобождение от китайских товаров внутреннего рынка США. Именно поэтому конспирологические версии происхождения SARS-CoV-2 получили не только в США, но и во всём мире столь широкое распространение: они изначально использовались как инструмент политической и экономической войны на самом высшем – государственном – уровне. Спектр обвинений был весьма широким – от разработки SARS-CoV-2 специально в качестве биологического оружия и его распространения в качестве целенаправленной диверсии до случайной утечки естественного природного вируса из лаборатории в результате халатного несоблюдения техники безопасности в совокупности с преступным замалчиванием этой утечки и отказом от своевременного оповещения мирового сообщества об уже возникшей эпидемии. В любом случае конечной целью таких заявлений было создание оснований для выдвижения заведомо неприемлемых для китайской стороны и фактически невыполнимых требований компенсации за нанесённый пандемией ущерб, которые бы, в свою очередь, послужили законным предлогом для ужесточения прежних и введения новых экономических санкций, имеющих фундаментальной целью вытеснение китайских товаров с американского рынка и, соответственно, создание условий для подъёма собственного американского производства.

Во-вторых, «пандемия» (на самом деле не столько она сама, сколько меры, введённые под её предлогом) создала для американских компаний возможности для передела глобального мирового рынка углеводородов. Здесь ситуация сложилась несколько удивительная потому, что в отношении т.н. сланцевой революции между республиканцами и демократами наблюдается скорее преемственность, нежели антагонизм. Понятно, что разработка сланцевых месторождений нефти и газа велась и ведётся частным бизнесом независимо от того, республиканцы или демократы находятся у власти, однако примечательно то, что и те, и другие в целом поддерживали развитие этой отрасли. Истории разработки сланцевых углеводородов следовало бы посвятить отдельную работу, настолько она увлекательна. Суть в том, что добыча сланцевой нефти долгое время считалась экономически нерентабельной, поскольку её себестоимость заведомо выше, чем в случае традиционной добычи. Однако сочетание развития технологий добычи и неординарных финансово-экономических и организационных решений в итоге позволило сделать добычу сланцевых углеводородов рентабельной, что привело к радикальным изменениям на мировом рынке. Правда, разработка сланцевой нефти в некоторых регионах США вызвала локальную экологическую катастрофу, но забота о природе бывает актуальна только тогда, когда за ней стоят весомые политические или экономические интересы, в данном же случае она политической целесообразности как раз противоречила, и потому природа была принесена в жертву, притом это не вызвало сколько-нибудь заметного возмущения у сидящих на грантах природозащитных организаций. В результате США из импортёра углеводородов в 2015 году внезапно превратились в их экспортёра. Это позволило администрации Трампа сыграть практически беспроигрышную партию. Если цены на нефть и газ держатся высокими, то это неплохо, потому что, во-первых, США на мировом рынке теперь выступают их продавцом, а не покупателем, а, во-вторых, такая конъюнктура способствует рентабельности и дальнейшему бурному развитию сланцевой отрасли. Если же мировые цены на нефть и газ резко падают, то это ещё лучше потому, что во-первых, дешёвая нефть создаёт идеальные условия для запуска программы реиндустриализации, а, во-вторых, демпинг нефтяных цен может привести к уходу наиболее слабых игроков из некоторых сегментов мирового рынка, которые США в принципе имеют шанс захватить даже в ущерб сиюминутным финансовым расчётам (себе в убыток, с отрицательной рентабельностью) – с тем, чтобы эти потери с лихвой окупились потом после восстановления рынков. Катастрофическое падение нефтяного рынка в первой половине 2020 года было вызвано целым рядом сложившихся вместе объективных и субъективных факторов: «приливом» в предшествующие годы на мировой рынок сланцевой нефти и газа, реальным материальным падением потребления углеводородов в результате локдаунов и, в ещё большей мере, спекулятивным падением цен на бирже в результате паники, а также срывом переговоров между РФ и ОПЕК о совместном сокращении добычи нефти в период острой фазы пандемии, который привёл в марте 2020 года к «демпинговой войне» между Саудовской Аравией и РФ на нефтяном рынке. Впрочем, разумеется, борьба не ограничивалась только этими двумя странами, в неё оказались так или иначе вовлечены все крупные экспортёры и импортёры углеводородов, причём каждый – со своими собственными интересами. Ситуативно катастрофическое падение нефтяных цен привело, конечно, к сокращению добычи сланцевой нефти в США и к серьёзным негативным последствиям для данной отрасли: для части производителей нефтедобыча при таких ценах оказалась просто нерентабельной. Однако в глобальной перспективе передел мировых рынков нефти и газа мог быть в некотором смысле даже выгоден США как стране, совсем недавно сменившей роль импортёра углеводородов на роль экспортёра и потому заинтересованной в захвате рынков, занятых прежде другими игроками.

Именно в этой связи следует рассматривать экономические санкции, вводимые США против российских нефтяной и газовой отраслей в целом и строительства газопровода «Северный поток – 2» в особенности. Политически эти санкции мотивировались соображениями «энергетической безопасности Европы» и «защиты интересов и независимости Украины», однако в целом сам Трамп и его администрация не были настроены принципиально антироссийски и исходили скорее из прагматических интересов собственно США, нежели из характерных для демократов мотивов «глобального продвижения демократии». В этом смысле в многочисленных экономических санкциях, вводимых против строительства «Северного потока – 2», следует усматривать скорее чисто экономические мотивы освоения американскими экспортёрами газа и нефти европейского рынка нежели  реальную заботу о политических проблемах типа энергетической зависимости Европы от РФ, а уж, тем более, о судьбе Украины.

В целом же, если говорить о значении «пандемии» в качестве фактора в борьбе мировых элит вокруг американских выборов, то она определённо сыграла на руку «глобалистам-банкократам», стоящим за американскими демократами. Те преимущества, которые смогли для себя извлечь из «пандемии» трамписты, не идут ни в какое сравнение с их потерями, что и неудивительно, учитывая, что основной удар, помимо туризма и досугово-развлекательной сферы, пришёлся преимущественно именно на реальное промышленное производство, пережившее, за исключением некоторых специфических отраслей типа фармакологии, общий и весьма глубокий спад. ВВП США в 2020 году рухнул, а уровень безработицы резко вырос. По мнению ряда аналитиков именно этот фактор стал для Трампа роковым во время его второй избирательной кампании 2020 года: беспрецедентное со времён Великой депрессии падение экономики, хотя и произошедшее совершенно не по его вине, вызвало протестное голосование в таких штатах, как Мичиган и Висконсин, где на президентских выборах 2016 года ядерный электорат Трампа составляли белые рабочие. Не исключено, что если бы не массовые махинации с бюллетенями, присланными по почте (ставшие возможными, кстати, тоже во многом благодаря пандемии), Трамп и выиграл бы с небольшим перевесом выборы в ключевых спорных штатах, но уверенную победу, с такой разницей голосов, которую нельзя переиграть никакими фальсификациями, он при снизившейся поддержке своего ядерного электората обеспечить себе уже во всяком случае не смог.

Кроме того, говоря о последствиях т.н. «пандемии», следует обратить внимание на такой их аспект как денежная эмиссия. В США (как, впрочем, и в ряде других экономически развитых стран) начиная с марта 2020 года осуществлялась активнейшая накачка экономики деньгами. Во-первых, деньги выделялись непосредственно разного рода производствам – как крупным, так и мелким – чтобы предотвратить их разорение и закрытие в условиях локдаунов и сокращения спроса, а также увольнения работников. Во-вторых, деньги буквально просто раздавались гражданам (безработным, малоимущим, пострадавшим от закрытия предприятий и локдаунов) – чтобы, с одной стороны, поддержать их уровень жизни, а, с другой стороны, спасти в их лице источник платёжеспособного спроса для производителей. Для этого в 2020 году практически все ключевые мировые центробанки, включая ФРС США, Европейский центральный банк, Банк Англии, Национальные банки Швейцарии, Центральные банки Швеции, Австралии, Новой Зеландии, Банк Японии осуществили совершенно беспрецедентную денежную эмиссию. Это не привело к сколько-нибудь драматическим изменениям курса мировых валют, но только потому, что в ответ на массовую эмиссию доллара и евро более или менее пропорциональный объём эмиссии своих валют осуществляли и другие центробанки – причём не столько даже ради осуществления экономической и социальной поддержки, сколько просто чтобы не допустить укрепления своих национальных валют к доллару и нарушения торгового баланса. В итоге при сохранении приблизительного паритета курсов валют созданная в 2020 году огромная избыточная денежная масса пришла в полное несоответствие с объёмом реальных товаров и услуг. Это уже вызвало по всему миру не только рост инфляции, но и падение доходности по вкладам вплоть до отрицательных величин (по фактической покупательной способности – часто, но иногда уже даже и в номинальном исчислении). От срыва в обвальную гиперинфляцию мировую финансово-экономическую систему спасают пока всякого рода хитроумные финансовые манипуляции и ухищрения, позволяющие «откачивать» лишнюю денежную массу и регулировать её поступление непосредственно на потребительский рынок. Это вполне укладывается в многократно изложенные нами ранее представления, согласно которым деньги в современном мире утратили роль инструмента эквивалентного обмена продуктами труда и превратились в инструмент одностороннего управления экономическим и не только экономическим поведением людей, фактически в инструмент их дрессировки. Другой вопрос, что не факт, что этот инструмент находится в руках коллективного субъекта, способного к целенаправленным и осмысленным проектным действиям: не исключено, что на самом деле в кабине мирового управления при всей технической сложности приборов отсутствует главный элемент – пилот, способный осмысленно принимать решения.

Да, мы неоднократно писали о том, что современная финансовая система позволяет ФРС фактически создавать деньги в любых потребных количествах. Однако в конечном счёте любой, даже самый совершенный инструмент имеет пределы прочности. В конце концов необеспеченная реальными товарами и услугами денежная масса либо прорвётся на потребительский рынок и вызовет резкий всплеск инфляции, либо приведёт к надуванию очередных финансовых пузырей, которые потом лопнут, вызвав следующий финансово-экономический кризис. Правда, США, до тех пор, пока американский доллар сохраняет статус мировой резервной валюты, имеют возможность фактически экспортировать свою инфляцию, создавая условия, при которых их эмиссию оплачивает остальной мир, пользующийся долларом как расчётной единицей и средством накопления.

Одним из проявлений острого финансового кризиса, вызванного гипертрофированной эмиссией, стал скачок цен на золото. На пике 6 августа 2020 года золото поднялось до цены $ 2078,3 за тройскую унцию, что существенно превысило предыдущий исторический рекорд, достигнутый во время мирового финансового кризиса 2011 года, когда тройская унция стоила на бирже $ 1902,8. После окончания наиболее острой фазы кризиса цены на золото несколько снизились, но и на конец 2021 остаются на достаточно высоком уровне, колеблясь вблизи отметки $ 1800.

Таким образом, первым существенным фактором, сыгравшим свою роль в развернувшейся в 2020 году вокруг президентских выборов в США схватке мировых элит, стала «пандемия» COVID-19 – причём не столько она сама, сколько её информационная и социальная «тень», ставшая несоизмеримо более значимым явлением, чем собственно биологическая эпидемия как таковая. Именно эта вторая – информационная и социальная – пандемия (и вот как раз она – точно без кавычек) вызвала экономические и финансовые последствия, вполне соизмеримые с последствиями мировой войны: глубокий спад производства с последующим переделом мировых рынков в процессе восстановительного роста и дестабилизацию мировой финансовой системы вследствие эмиссии, практически соответствующей уровню военного времени. Вторым же существенным фактором, стал взрыв чёрного расизма, спусковым механизмом для которого послужил инцидент с гибелью некоего негра-уголовника во время его задержания полицейским.

Взрыв чёрного расизма

Выше мы уже отмечали, что чёрные расисты из BLM (в том числе и довольно многочисленные сторонники чёрного расизма из числа белых), а также присвоившие себе бренд «антифашизма» штурмовики террористической сетевой структуры «Антифа» с самого начала готовились стоящей за Демократической партией фракцией транснационального финансового капитала в качестве ударной уличной силы для запугивания и деморализации социальной базы своих противников. Фактически речь шла об одном из возможных сценариев переворота, в котором любые неугодные результаты выборов могут быть объявлены «сфальсифицированными», после чего для «защиты демократии» используются уже банды уличных боевиков, выступающие от лица «народа» – совершенно независимо от того, как большинство избирателей проголосовало на самом деле. Это классическая технология т.н. «оранжевой революции», обкатанная прежде во многих странах, но теперь неожиданно перенесённая одной из борющихся фракций мировой олигархии во внутриамериканскую политику. Технология эта, впрочем, отнюдь не проста, и она вовсе не сводится к одному только банальному использованию уличных погромщиков для силового захвата власти (собственно, в 2020 году непосредственно силовой ресурс для захвата власти и не использовался: хватило и простой наглядной демонстрации его наличия). Суть технологии совсем в другом: в создании в обществе специфической обстановки, в которой незаконные действия боевиков остаются безнаказанными, а любое сопротивление им (как самооборона граждан, так и действия представителей органов государственной власти в рамках их законных полномочий и даже прямых и непосредственных обязанностей) становится наказуемым. Именно это переворачивание категории легальности действий и формирует революционную ситуацию двоевластия и неопределённости правил игры, когда формально законное становится с позиции «революционного правосознания» нелегитимным, а формально незаконное – легитимным. Организация неправового террора (собственно физического насилия как такового, но – что важнее – запугивания гораздо более широкой категории тех, кто непосредственному физическому насилию не подвергся) является в этой технологии важным элементом, но работает она не сама по себе, а только в сочетании с административным, медийным и юридическим обеспечением паралича общественного сопротивления и легальных государственных институтов, который и вызывает состояние бессилия неорганизованного большинства перед демонстративным произволом со стороны организованного меньшинства, а также уверенность последнего в собственной безнаказанности и подкреплённую этой уверенностью дерзость. Как раз работу этой технологии мы и рассмотрим на наглядном примере действий чёрных расистов (а точнее говоря, тех, кто их спустил с цепи) в США в 2020 году.

Однако прежде, чем перейти к событиям 2020 года, будет полезно сделать краткий экскурс в историю американского «антирасизма», представляющего собой просто чёрный расизм. Движение BLM («Black Lives Matter» – «Жизни чёрных имеют значение») возникло в 2013 году в связи с громким делом Джорджа Майкла Циммермана – общественного патрульного, застрелившего в порядке необходимой самообороны напавшего на него негра и оправданного судом присяжных. Собственно BLM и возникло как инструмент политического давления на судебную систему – в качестве попытки превратить юридический процесс в политический, то есть фактически запретить белым людям защищаться в том случае, если нападающий – негр. В случае с Циммерманом это не удалось, но по мере расширения движения стало получаться. В последующем, впрочем, основным направлением деятельности BLM стала якобы борьба с т.н. «полицейским насилием», причём исключительно в случае его применения к неграм.

Здесь следует учитывать, что полицейская система в США действительно характеризуется достаточно высоким (для развитых западных стран – даже нетипично высоким) уровнем применения полицейскими оружия, причём на поражение. Причин тому много, начиная от американских исторических традиций в духе «Дикого запада» и заканчивая высоким уровнем преступности и правом граждан на владение оружием, что заставляет полицейского всегда исходить из презумпции вооружённости реального или потенциального правонарушителя. При этом полицейские нередко открывают огонь на поражение независимо от того, идёт ли речь о негре, азиате или белом человеке: случаев, когда жертвами неоправданной полицейской жестокости становился белый человек также немало, то есть речь идёт не о каком-то мотивированном расовой ненавистью целенаправленном терроре полиции в отношении негров, а просто о том, что в США полицейские более склонны применять насилие при задержании. Другой вопрос, что негры гораздо чаще белых людей или азиатов вызывают у полиции интерес и подвергаются проверкам и задержаниям. И вот именно в этом адепты BLM в частности и SJW в целом и усматривают «расизм» и «дискриминацию». Мол, поскольку полиция проявляет к неграм повышенный интерес, то они чаще становятся объектами обысков и задержаний, и, как следствие, именно с ними чаще возникают конфликтные ситуации, приводящие к применению полицией оружия. В этой цепочке рассуждений, однако, как бы «случайно» упускается из виду исходный пункт и первопричина. Почему полиция чаще останавливает для проверки, досматривает и задерживает именно негров, а не людей англосаксонского происхождения, азиатов или даже латиносов? Активисты BLM утверждают, что исключительно в силу «расовых предрассудков». А, между тем, причина этих «предрассудков» совершенно прозрачна и лежит на поверхности. Негры составляют в США менее 13% от общего населения, но при этом совершают 52,5% убийств. Близка к этому и их доля в совершении таких преступлений, как грабежи, нападения и угоны автомобилей. В целом негры в восемь раз чаще становятся преступниками, чем белые люди. Вопрос о том, обусловлена ли предрасположенность негров к совершению насильственных преступлений биологическими или культурными факторами, следует вынести за рамки настоящей статьи: реалии «политкорректности» исключают саму возможность проведения в США (да и вообще где бы то ни было) хоть сколько-нибудь беспристрастных научных исследований этого вопроса. В данном случае важен лишь сам факт: негры объективно являются в США по сравнению с другими расовыми группами наиболее криминализированным сообществом. Именно в этом и состоит причина того, что они чаще становятся объектами внимания полиции, то есть чаще подвергаются задержаниям, проверке документов и досмотрам, и, как следствие, чаще вступают с полицией в конфликты, приводящие к применению полицией оружия. Правда, справедливости ради, стоит отметить, что чаще всего жертвами преступлений, совершаемых неграми, становятся сами же негры (равно как и белые люди чаще совершают преступления в отношении белых же). Тем не менее, грабежи в отношении белых совершаются неграми более чем в 12 раз чаще, чем белыми в отношении негров.

Идеология BLM, собственно, не предлагает никакого конструктивного решения проблемы (потому, что категорически отрицает её причину), а оперирует исключительно политическими лозунгами, апеллирующими к эмоциям негритянского плебса и экзальтированного левачья. Почему полиция чаще останавливает, проверяет и обыскивает негров, чем белых или азиатов? Конечно, потому что белые полицейские – расисты. Негры в восемь раз чаще совершают преступления? Не важно, вы не имеете права замечать расовую принадлежность преступников, обобщать данные по расовым группам и относиться к представителям расовой группы с предубеждением, основанным на поведении других её представителей (но это относится только к неграм, конечно, белые люди за колониализм и рабовладение, наоборот, почему-то несут вину коллективно, независимо от своей личной непричастности). Почему негры чаще оказывается преступниками, чем белые люди? Потому что они – жертвы своего социального неблагополучия. Почему они неблагополучны в условиях не просто равноправия, а целой кучи действующих уже десятилетиями только для них расовых преференций и специальных возможностей? Ну, конечно же, потому что «системный расизм»! Кругом системный расизм! В школе белые дети получают лучшие оценки? Это расизм, потому что логика и математика – это науки белых, не учитывающие культурного своеобразия негров, чей интеллект проявляется в иных, но не менее ценных формах, как то умение читать рэп, играть в баскетбол и бурно, не сдерживаясь, выражать свои эмоции (это не шутка, всё это уже объявлено формами «нелогического интеллекта»)! И вообще «вы с нами ещё за века рабства не расплатились». И вообще «все белые – нацисты» (это реальный лозунг американских «борцов с расизмом», превращённый в популярный хэштег #AllWhitesAreNazis, #AWAN). Что конкретно «борцы за права» могут предложить для решения проблемы полицейского насилия? «Defund the police» – «прекратите финансирование полиции». Логично же? И не важно, что 93% негров, ставших жертвами убийств, были убиты неграми же. Упразднить полицию, лишив её финансирования, а деньги направить на социалку – и проблема убийств, насилия и негритянского криминала, от которого в основном страдают сами же негры, разрешится, разумеется, сама собой! Лозунги и слоганы BLM и SJW в целом, как мы видим, совершенно безумны. Но они и не рассчитаны на критическое восприятие и не апеллируют к логике или даже бытовому здравому смыслу (вы же помните, что бурно несдержанно эмоционировать – это теперь проявление интеллекта, ничем не хуже и даже лучше, чем способность делать логические умозаключения), они служат исключительно для того, чтобы эмоционально заводить толпу, не способную и, главное, не желающую мыслить – и в этом смысле они эффективны.

Разумеется, негритянские массы являются не субъектом, а только инструментом политики. Мы уже неоднократно писали о том, что всё это безумное движение с абсурдистскими лозунгами и истеричными воплями вместо программы не составляло бы никакого труда подавить и даже вообще полностью уничтожить, если бы оно не пользовалось поддержкой и покровительством одной из фракций финансовой олигархии и связанного с этой фракцией политического истеблишмента. Именно поэтому анархо-утопический бред о прекращении финансирования полиции, разумеется, не имеет ни малейшего отношения к реальным интересам негров или к попытке улучшить условия их жизни. Он имеет совершенно другую цель и другой смысл: использование негров как простого инструмента при необходимости 1) систематической деморализации и запугивания т.н. «среднего класса» и 2) создания в момент перехвата власти обстановки управляемого хаоса  и паралича государственных институтов.

И здесь возникает занятный нюанс. С одной стороны, есть, пусть и небольшая, категория негров, всё-таки сообразивших, что вся эта кампания, в которой их используют как пушечное мясо для внутриэлитных разборок, совершенно не в их интересах. Таких сообразительных негров, разумеется, мало, но всё же они есть. С другой стороны, помимо утилитарно и довольно цинично использующих негритянское движение белых политиков есть особая категория белых социальных активистов, для которых движение за права негров стало своеобразной суррогатной религией мессианского толка. Более того, ряд СМИ со ссылкой на профессора социологии Мэрилендского университета Дану Р. Фишер сообщали, что 54% участников акций протеста, проводившихся под лозунгами BLM в Лос-Анджелесе, Нью-Йорке и Вашингтоне, округ Колумбия, составляли белые люди. Этот пример перверсии идентичности (отождествление себя с чуждой расовой, этнической или социальной группой и отвержение собственной коллективной идентичности) весьма показателен и иллюстративен в плане изучения социального перепрограммирования естественных, биологически обусловленных поведенческих механизмов парохиального альтруизма, на что мы уже обращали внимание в специально посвящённых этому вопросу статьях. По-видимому, в картине мира этой категории американских и европейских белых леваков негры занимают приблизительно то же место, какое занимало крестьянство в картине мира русских разночинцев-народников или пролетариат – у марксистов. Во всех этих случаях мы видим любопытный феномен: определённая категория людей, относительно образованных и культурных (хотя, чаще всего, весьма посредственно и поверхностно, но хоть как-то), наделяет религиозно-мессианскими чертами социальную группу, запредельно тёмную, невежественную и с максимально низким уровнем культуры и мыслительной деятельности, реальной природы, мотивов и образа жизни которой совершенно не знает и не понимает. Примерно по тому же принципу, кстати, рафинированные интеллигенты, разочаровавшиеся в собственной культуре, периодически начинают искать «неизречённой мудрости» то в бессвязном бормотании обкурившихся дурной травой дикарских шаманов, то в «откровениях» умственно отсталых городских «блаженных». Это вообще занятный феномен приписывания мыслящими (пусть и дефективно) людьми «мудрости», «духовности» или превосходных «нравственных качеств» категории существ, которым при наличии достаточной фантазии можно приписать вообще всё что угодно: они этого не опровергнут просто в силу своей интеллектуальной неспособности сформулировать и вербально выразить какие-либо собственные на сей счёт идеи, каковые, впрочем, у них всё равно отсутствуют. Самые же курьёзные, но при этом весьма показательные и максимально иллюстративные ситуации возникают тогда, когда эти две специфические категории сталкиваются между собой, и белые фанатики «борьбы за права негров» нападают на негров, срывающих и уничтожающих атрибутику BLM, – такие занятные случаи были зафиксированы на видео и выложены в Интернет.

Впрочем, перейдём к событийной стороне дела. 25 мая 2020 года белый полицейский Дерек Шовин при участии своих коллег задержал негра – безработного (на момент задержания) преступника-рецидивиста и наркомана, прежде как минимум 5 раз осуждённого за кражи, торговлю наркотиками и вооружённое ограбление частного дома. Причиной задержания на этот раз было то, что преступник расплатился фальшивыми деньгами, и продавец вызвал полицию. Преступник, находившийся под действием нескольких наркотических веществ одновременно, оказал сопротивление полиции, что вынудило полицейских применить к нему силу и обезопасить, прижав коленом его шею к асфальту. При этом полицейские сразу же вызвали скорую помощь, поскольку задерживаемый начал жаловаться на то «что не может дышать» ещё до того, как начал оказывать сопротивление и был прижат к земле. К моменту, когда преступник был доставлен в медицинский центр, он был мёртв, экспертиза выявила в его крови целый букет разнообразных наркотиков и интоксикантов, ишемическую болезнь сердца, гипертоническую болезнь, опухоль и COVID-19, причём уровень даже только одного из наркотиков являлся летальным и, очевидно, как раз и был причиной отёка лёгких. Первая проведённая экспертиза констатировала отсутствие каких-либо физических данных, подтверждающих диагноз травматической асфиксии или удушения. Иными словами, уголовник-рецидивист в процессе задержания благополучно помер от передозировки наркотиков и её последствий. Однако второе вскрытие, проведённое экспертом, нанятым семьёй умершего наркомана (причём, что характерно, без доступа к образцам тканей!), вполне закономерно «установило», что смерть якобы наступила от удушья, вызванного давлением на шею. Собственно, было бы странно, если бы что-то иное установил эксперт, специально нанятый семьёй, чтобы установить именно это.

Дальше же началась совершенная фантасмагория. Уже на следующий день 26 мая в Миннеаполисе, где произошёл инцидент, начались массовые акции протеста, а на месте смерти уголовника-рецидивиста и наркомана возник стихийный мемориал. Начальник полиции города (первый негр, занявший эту должность, а до того уже отметившийся т.н. «борьбой с системным расизмом в полиции») отстранил от работы и в тот же день уволил четверых сотрудников полиции, участвовавших в задержании, а мэр Миннеаполиса Джейкоб Фрей (радикальный левацкий либерал еврейского происхождения, член Миннесотской демократической фермерско-трудовой партии) призвал прокурора предъявить непосредственно осуществлявшему задержание полицейскому обвинение. Очевидно, что полицейских просто решили принести в жертву разнузданной толпе, надеясь её этим умилостивить и успокоить, но это возымело диаметрально противоположный эффект – негритянская толпа и примкнувшие к ней белые левацкие экстремисты (хотя это ещё вопрос, кто к кому примкнул, не исключено, что и наоборот) восприняли это как проявление страха, слабости и нерешительности местных представителей государственной власти, что их только раззадорило. Во второй половине дня многотысячная толпа собравшихся на месте происшествия т.н. «мирных демонстрантов» (как их аттестует демократическая общественность) двинулась маршем к полицейскому участку и забросала его камнями, произошли жестокие столкновения между погромщиками и полицией.

На следующий день 27 мая «идейные борцы за гражданские права» по устоявшейся традиции перешли к массовым грабежам, мародёрству и вандализму, громя супермаркеты (и разворовывая их содержимое), совершая поджоги частных зданий и автомобилей, а также иные акты защиты гражданских прав. Столкновения с полицией стали более массовыми и ожесточёнными, в городе начали строиться баррикады, к тому же массовые беспорядки перекинулись на соседние города, где тоже начались массовые разграбления магазинов, кафе и аптек. Помимо столкновений с полицией, начались перестрелки между мародёрами и владельцами подвергшихся нападениям частных заведений – к утру 28 мая в результате таких столкновений уже был, по меньшей мере один убитый. 28 мая полиция полностью утратила контроль над ситуацией в городе, 3-й участок полиции, в котором работали уже уволенные к тому времени полицейские, осуществлявшие задержание, был полностью разгромлен и сожжён, впрочем, пожары к тому времени распространились по всему городу. В ночь на 29 мая президент Трамп в Твиттере раскритиковал бездействие мэра города и заявил о готовности ввести в Миннеаполис Национальную гвардию и армию. Проблема, однако, в том, в США федеральная власть обладает весьма ограниченными полномочиями, а губернатор штата Миннесота Тимоти Джеймс Уолз, равно как и мэр Миннеаполиса Джейкоб Фрей, будучи демократами, находились в оппозиции Трампу, так что координация действий между федеральными силами и правительством штата оказалась затруднена. Тем не менее, Национальная гвардия была задействована – прежде всего, для организации доступа пожарных к горящим зданиям и обеспечения их (пожарных) безопасности, поскольку «протестующие борцы за гражданские права», кроме всего прочего, препятствовали тушению ими же устроенных пожаров.

Между тем, акции протеста, переходящие в массовые беспорядки и столкновения с полицией, стали распространяться по всей стране. К началу июня интенсивность протестов достигла максимума, они затронули все штаты страны. В сотнях случаев т.н. «мирные протесты» перешли в разграбление магазинов, поджоги зданий и машин, разбивание окон государственных и частных зданий, разрисовывания их граффити, а также в ожесточённые столкновения с полицией. В одном только Миннеаполисе вандалами было повреждено или подожжено 220 зданий и нанесён ущерб в 55 миллионов долларов, в миллионы долларов ущерба обошлись т.н. «протесты» и в других городах, где вспыхнули беспорядки: в Сент-Поле, в Денвере, в Вашингтоне, в Сиэтле, в Портленде и многих других.

Акции протеста стали одними из крупнейших, возможно, что крупнейшими в истории США. Общее число участников по разным оценкам составило от 15 до 26 миллионов человек, около 14 тысяч человек были задержаны, по меньшей мере 19 человек погибли. Более чем в 200 городах США был введён комендантский час, более чем в 30 штатах к подавлению массовых беспорядков была привлечена Национальная гвардия. Акции протеста, в том числе переходящие в акты вандализма, массовые беспорядки и погромы вышли за пределы США. В общей сложности связанные с событиями акции прошли в 60 странах мира и более чем в 2000 городов в США и за их пределами. Тем не менее, уникальность и историческая значимость этих протестов и беспорядков состоит вовсе не их масштабах. США знали масштабные негритянские беспорядки и до этого: восстание в Уоттсе (Лос-Анджелес) в августе 1965 года, бунт в Детройте в июле 1967 года, Лос-анджелесский бунт к конце апреля – начале мая 1992 года, во время которого погибли 63 человека и был нанесён материальный ущерб на сумму около 1 миллиарда долларов, беспорядки в Фергюсоне, происходившие с августа по декабрь 2014 года и другие. Во всех этих случаях сценарий был одинаков: после того, как полиция или реже просто гражданин в порядке самообороны уничтожали негритянского уголовника, толпа негров принималась грабить магазины, поджигать дома и машины и нападать на белых людей. Через какое-то время полиции удавалось справиться с погромщиками, мародёрами и прочей негритянской уголовной публикой. В 2020 произошло нечто иное: в условиях раскола американских элит и недавно произошедшей «революции», в результате которой президентом США стал не вполне системный политик, негритянский бунт был поддержан… значительной частью американского политического истеблишмента и стоящих за ним финансовых элит.

Начать стоит с того, что за считанные дни уголовник-рецидивист, вор, грабитель, фальшивомонетчик, распространитель наркотиков и наркоман  стал своего рода идолом и предметом культа – чем-то средним между «национальным героем» и «святым мучеником». Его хоронили в позолоченном гробу, сперва выставив для массового поклонения в Миннеаполисе, потом в Рафорде, где он родился, и, наконец, в Хьюстоне, где новоявленный кумир получил в своё время свои пять или шесть судимостей и где его труп, наконец, в итоге закопали. За эти три дня тысячи людей пришли к его гробу на поклонение (в одном только в Хьюстоне – более 6 тысяч человек): негры – чтобы засвидетельствовать свою верность «его делу», белые – чтобы на коленях (!) выразить покаяние за свои привилегии и признать коллективную вину. Похороны свежеканонизированного уголовника сразу же стали важным элементом разворачивающегося предвыборного шоу: засвидетельствовать своё почтение на церемонию приехал кандидат в президенты Джо Байден, конгрессмены, глава полиции Хьюстона, мэр Миннеаполиса, всевозможные «деятели культуры». Бывшая семья новоявленного кумира буквально озолотилась, удачно монетизировав культ и насобирав в качестве компенсации за потерю весьма сомнительного «кормильца» (семью он бросил и материально ей не помогал) пожертвований более чем 15 миллионов долларов (а по некоторым данным – и более 20 миллионов). Его изображения появились по всей стране, пресса наперебой создавала из бандита образ «доброго великана», абсурд дошёл до того, что день его похорон по всей стране объявили официально траурным, в Северном центральном университете Миннеаполиса учредили стипендию его имени «для поддержки молодых темнокожих лидеров», а мэр Хьюстона официально объявил 9 июня днём его памяти. Иными словами, был безо всякого преувеличения создан его культ, а люди, понимавшие всю абсурдность превращения откровенного подонка в «национального героя», вынуждены были молчать, вполне обоснованно опасаясь организованной травли и расправы.

Впрочем, даже возможность просто промолчать по этому поводу была далеко не у всех. Собственно говоря, была такая возможность только у людей непубличных. В их случае проявления коллективного и индивидуального мазохизма в спектре от простого хождения на поклонение трупу негритянского уголовника до вставания на колени и мытья неграм ног в знак покаяния (особо продвинутые дошли до того, что неграм ноги не только мыли, но и целовали) действительно до какой-то степени можно счесть добровольными. Другой вопрос, что и в этом, условно добровольном, случае речь идёт о пусть и гипертрофированно выраженном, но всё же конформизме по отношению к шаблону поведения, который навязан обществу в качестве нормы искусственно целенаправленной пропагандой. Однако совершенно иная ситуация сложилась в случае людей публичных – притом, далеко не только политиков, но и популярных актёров, певцов, музыкантов, спортсменов, телеведущих и т.д. В их случае само молчание было бы воспринято как красноречивое и неизбежно повлекло бы за собой хорошо организованную травлю, равноценную в их случае потере работы и социального статуса, потому что как раз сама их работа неотделима от популярности. Именно поэтому все «знаменитости», особенно белые (актёры, певцы, и прочие), наперегонки бросились выражать во всей искренности свою скорбь, боль и негодование, каяться за свои расовые привилегии и выражать горячую солидарность с бесчинствующими на улицах подонками общества. Эта гонка имела два любопытных следствия. Во-первых, поскольку соревноваться волей-неволей устремились все (в том числе, и даже в особенности, те, кто куда как с большей охотой, будь такая возможность, негров бы линчевал самолично), то теперь «расистом», подлежащим травле и расправе, неизбежно оказался уже не тот, кто промолчал, а тот, кто выразил свой гнев по поводу действий полицейских и свою солидарность с чёрными расистами и уличными погромщиками из BLM недостаточно выразительно и проявил меньше рвения, энтузиазма и показной искренности, чем остальные (как тут не вспомнить: «Ты хрюкаешь так, как будто тебя заставляют. А ты должен хрюкать весело и от всей души, чтоб тебе самому это нравилось»). И именно этот соревновательный характер фарса, в котором в любом случае кто-то да окажется отставшей жертвой, и разогнал действо до полной сюрреалистичности и самопародии. Во-вторых, в ситуации, когда все знаменитости, чтобы не потерять статус знаменитостей, вынуждены были наперегонки скорбеть и каяться, это стало общеобязательной нормой. Мероприятия со вставанием на колени (строго говоря, на одно колено) в знак поклонения помершему вору-рецидивисту и его соплеменникам, стали прокатываться по американским университетам, офисам компаний и корпораций, спортивным командам и, уж  конечно, отделениям полиции. Причём, нежелающие участвовать в этом псевдорелигиозном мазохистском фарсе практически неизбежно подвергались шельмованию как «расисты» с последующими «оргвыводами» в виде увольнения с волчьим билетом.

Вот, собственно, ключевой момент для понимания всей американской кампании «борьбы с расизмом»: белых людей начали ставить перед неграми на колени в самом буквальном, физическом смысле слова. В спортивных командах, в университетах и офисах – фактически в административном порядке под угрозой травли и увольнения начальством, на улицах – под угрозой физической расправы шайками негритянской гопоты и присоединившихся к ней левацких экстремистов. Негритянские активисты стали открыто и демонстративно выходить на уличные акции с плакатами «все белые – расисты» и «убей всех белых». Эти же лозунги стали распространяться в интернете, в том числе в социальных сетях. Выше было отмечено, что в ходе акций протеста и сопутствовавших им беспорядков погибло, как минимум, 19 человек – примечательно, кстати, что в отличие от уголовника и наркомана из-за смерти которого разгорелся весь сыр-бор, их не только не хоронили в позолоченных гробах и не собирали их семьям миллионы долларов, но даже и сами их имена не стали достоянием общественности: видимо их жизни представляли для общества намного меньшую ценность, чем жизнь вора, грабителя и распространителя наркотиков. Но эти 19 человек включают только погибших непосредственно в ходе беспорядков. Сколько белых людей было убито, избито, ограблено и искалечено неграми в «частном порядке» под действием широко разошедшихся лозунгов «убей всех белых» – о том статистика умалчивает, но трудно было бы усомниться в том, что распространение по всей стране подобных призывов, притом в условиях массовых беспорядков и паралича полиции, не могло остаться без практической реализации. Сколько при этом было изнасиловано белых женщин – о том тоже молчат, в том числе, и феминистические организации, по большей части присоединившиеся к негритянской вакханалии. Широкую огласку получило, например, произошедшее уже на следующий год массовое убийство в городе Уокешо (штат Висконсин), где ещё один только что выпущенный из тюрьмы под залог негритянский уголовник-рецидивист и при этом, разумеется, чёрный расист и активист BLM (неоднократно призывавший к расправе над всеми белыми людьми) 22 ноября 2021 года совершил умышленный наезд внедорожником на рождественскую процессию, убив 6 человек и ранив 62. Но, если даже этот вопиющий случай полиция отказалась квалифицировать как террористический акт, то сколько в 2020 и 2021 годах было не столь массовых и не столь громких убийств белых людей, совершённых неграми по мотивам расовой ненависти, но списанных под давлением левацких экстремистов на банальный криминал, – остаётся только догадываться, особенно при резко возросшем в США общем уровне вооружённого насилия.

Примечательно при этом, что не только симметричный BLM лозунг «Белые жизни важны», но даже, казалось бы, совершенно нейтральная и политкорректная формулировка «Все жизни важны» («All Lives Matter») была заклеймена как «расистская» под предлогом, что она якобы представляет собой «попытку убрать фокус с конкретных проблем чернокожего населения Америки», «лишний раз подчёркивает то, что общество не признаёт существование расизма в мире» и «направлена на замалчивание проблем чернокожих». Перед нами совершенно уникальный пример оруэлловского двоемыслия, когда совершенно откровенный чёрный расизм объявляется «борьбой с расизмом», а даже самое мягкое неприсоединение к чёрному расизму объявляется «расизмом». В самом буквальном смысле расизм объявлен «антирасизмом» и наоборот.

Третья волна вандализма

Между тем ещё одним значимым аспектом негритянских бесчинств 2020 года стала третья волна разрушения памятников. Как уже было сказано выше, первая волна разрушения памятников стартовала в 2015 году и характеризовалась тем, что демонтаж осуществлялся по решению местных властей, происходил преимущественно по ночам (чтобы не провоцировать гражданских протестов) уполномоченными на то работниками и касался почти исключительно памятников известным военным и политическим деятелям или безымянным солдатам Конфедерации. При этом памятники обычно не уничтожались, а либо переносились на менее значимое место, либо убирались в музейные хранилища. Это был первый, ещё относительно цивилизованный этап борьбы проникшего в государственные органы левачья против американской исторической памяти и национально-культурной идентичности. Вторая волна уничтожения памятников началась в августе 2017 года сразу после шарлоттсвилльского инцидента. Она принципиально отличалась от первой тем, что в этом случае памятники героям проигранной войны за свободу и независимость КША зачастую не демонтировались уполномоченными службами, а разрушались самочинной толпой вандалов при преступном бездействии, а иногда и прямом подстрекательстве местных властей (там, где они находились под контролем левого крыла демократов), причём уничтожение памятников сопровождалось демонстративным осквернением, глумлением и публичным надругательством над ними. Третья волна разрушения памятников стартовала в конце мая – начале июня 2020 года. Как и вторая волна она была связана с самочинным и противозаконным, хотя и происходившем при пособничестве местных властей, вандализмом озверелой толпы. Однако третья волна отличалась от второй тем, что, во-первых, на этот раз жертвами стали далеко не только памятники героям Конфедерации (хотя и они, конечно, тоже) или хоть как-то связанным с Конфедерацией общественным и политическим деятелям. На этот раз озверевшие от своей безнаказанности негры, представители иных небелых расовых групп и примкнувшие к ним белые левацкие экстремисты уничтожали вообще любые памятники любым белым людям (и не только: на самом деле вообще любые скульптурные изображения и монументы). Во-вторых, особенностью третьей волны стало то, что она вышла далеко за пределы США и прокатилась по странам Европы, где её с восторгом подхватили массы осевших там мигрантов.

Впрочем, в первую очередь, разумеется, пострадали всё-таки пережившие две первые волны вандализма памятники деятелям Конфедерации. Так, например, 31 мая 2020 года в Бирмингеме (штат Алабама) толпа повредила и опрокинула статую Чарльза Линна – моряка, банкира и промышленника, капитана флота Конфедерации. На следующий день 1 июня в том же Бирмингеме самочинная толпа обрушила величественный 15-метровый обелиск «Солдатам и морякам Конфедерации»; примечательно, что возглавлял эту толпу мэр города, неоднократно пытавшийся до этого демонтировать памятник, но проигравший дело в суде, поскольку демонтаж памятника прямо противоречил закону штата. После того, как памятник был обрушен и повреждён, городской совет удалил остатки монумента несмотря на демонстративную незаконность этого действия. В тот же день 1 июня в городе Монтгомери (штат Алабама) был сброшен на землю памятник генералу Конфедерации Роберту Ли, но здесь случилось совершенно уникальное для современных США событие: полиция задержала вандалов и четырём из них было предъявлено обвинение в совершении тяжкого уголовного преступления. 10 июня 2020 года в Ричмонде (штат Вирджиния) толпа вандалов осквернила и сбросила с постамента бронзовую статую первого и единственного президента КША Джефферсона Дэвиса, бывшую частью монументального комплекса, который позднее был демонтирован уже местными властями. 11 июня в Портсмуте (штат Вирджиния) вандалы обезглавили четыре статуи у Монумента Конфедерации, однако, когда они попытались стянуть одну из них с постамента, произошёл курьёзный случай: «альтернативно одарённые» погромщики обрушили её прямо на себя, в результате чего один из них получил серьёзные травмы и впал в кому. Перечислять все случаи уничтожения, разрушения и повреждения памятников, а также надругательства над ними и актов их осквернения нет смысла. Тенденция вполне описывается перечисленными примерами, и подобный вандализм распространился в США крайне широко, особенно в штатах, где власть принадлежит демократам. Ещё больше (счёт, как минимум, на многие десятки) памятников деятелям Конфедерации было убрано более легальным и цивилизованным образом – по решению местных властей либо организаций, которым они или земля под ними принадлежала. Часть из них были перенесены в музеи или временные хранилища, часть (особенно те, что являлись архитектурными сооружениями, а не скульптурами) – просто уничтожены в ходе демонтажа. Но даже в том случае, когда демонтаж памятников осуществлялся по решению властей формально законным способом и без демонстративного надругательства, налицо факт: сделано это было явно под давлением беснующихся толп уличных вандалов, беззаконным произволом присвоивших себе права выступать от имени всего «народа». А, следовательно, тем самым им был дал сигнал, что таким способом они могут добиваться своих целей, то есть фактически демонстративно криминальные акты были легитимизированы как действенный способ навязывать свои желания всему обществу.

Понятно, что наравне с памятниками героям Конфедерации пострадали и памятники никак не связанным с Гражданской войной политическим и общественным деятелям, защищавшим права и интересы белых людей. К примеру, ещё 30 мая 2020 года в Нэшвилле (штат Теннесси) толпой вандалов был сброшен и повреждён памятник Эдварду У. Кармаку – сенатору, юристу и издателю, известному противнику «борцов за права негров». 3 июня в Филадельфии (штата Пенсильвания) была демонтирована статуя Фрэнка Лазарро Риццо – комиссара полиции, а затем мэра Филадельфии, известного противника расселения негров в белых районах и десегрегации школ. Статуя была демонтирована по решению местных властей после её осквернения вандалами и их попыток её свалить. 13 июня в Новом Орлеане (штат Луизиана) вандалы сбросили с постамента и скатили в Миссисипи бюст Джона МакДонога, разработавшего для негров систему самовыкупа из рабства, а также реально действовавшую программу их репатриации обратно в Африку (результатом этой программы стало возникновение государства Либерия). Правда, по решению городских властей бюст впоследствии был отреставрирован и возвращён на прежнее место.

Однако дело не ограничилось памятниками право-консервативным политикам и общественным деятелям. Война с исторической памятью зашла гораздо дальше. Так, по всем США развернулась кампания уничтожения памятников открывателю Америки Христофору Колумбу. Например, 9 июня 2020 года «участники мирной демонстрации» в городе Ричмонд (штат Вирджиния) якобы спонтанно с помощью верёвок стащили с постамента памятник Колумбу, подожгли его, оттащили к озеру и скинули в воду. На следующий день 10 июня толпа обезглавила памятник Колумбу в Бостоне (штат Массачусетс), который уже и до этого начиная с 2004 года многократно становился жертвой вандализма. В тот же день 10 июня в городе Сент-Поле (штат Миннесота) ещё один памятник Колумбу был сброшен с постамента самочинной толпой индейцев без какого-либо законного решения властей при том, что власти знали о готовящемся акте вандализма, полиция была на месте событий, но, как и в других аналогичных случаях, не противодействовала погромщикам. Ещё одна статуя Колумбу, правда не представляющая большой исторической и художественной ценности, была осквернена и снесена вандалами 26 июня в Денвере (штат Колорадо). 4 июля 2020 вандалами была сброшена с постамента и утоплена во Внутренней гавани мраморная статуя Колумба в центре Балтимора (штат Мэриленд). В тот же день или немногим ранее была обезглавлена статуя Колумба в Уотербери (штат Коннектикут). Десятки (!) других памятников Колумбу по всей стране были демонтированы властями – либо в угоду «протестующим» и под их давлением, или чтобы уберечь их от осквернения и разрушения, или (самый занятный вариант!) чтобы избежать возможных травм среди вандалов, возможных при их несанкционированном разрушении. В любом случае итог оказался одинаковым – памятники Колумбу массово были демонтированы и убраны – в лучшем случае в музеи, а то и просто в складские помещения.

Досталось и памятникам американским президентам, включая Отцов-основателей США. 14 июня 2020 года в Портленде (штат Орегон) вандалами была сорвана с пьедестала и сброшена на землю статуя Томаса Джефферсона. В ночь на 18 июня в том же Портленде вандалы снесли с пьедестала и подожгли статую первого президента США Джорджа Вашингтона, мотивируя это тем, что он был рабовладельцем. 11 октября 2020 года снова в Портленде во время т.н. «Дня ярости коренных народов» толпа вандалов сорвала с постаментов и опрокинула ещё две статуи президентов США – Авраама Линкольна и Теодора Рузвельта (конная статуя). Ранее 19 и 20 июня две другие статуи Томаса Джефферсона и Теодора Рузвельта были демонтированы по решению властей: памятник Джефферсону в Декейтере, штат Джорджия – чтобы спасти его от вандалов, конная статуя Теодора Рузвельта в Нью-Йорке, штат Нью-Йорк – потому, что была признана «расистской». 22 июня 2020 года бесчинствующая толпа осквернила и попыталась сорвать с постамента конную статую президента Эндрю Джексона, расположенную рядом с Белым домом – резиденцией президента США в Вашингтоне. При этом были повреждены колёса пушек, являющихся частью памятника. Саму статую спасла только её близость к президентской резиденции: на этот раз полиция всё-таки вмешалась, и один из вандалов был даже задержан. Как видим, в США не осталось вообще ни одной неприкосновенной фигуры, которая могла бы выступать в качестве общенационального символа. В наших работах мы уже не раз отмечали, что деструктивная идеология политкорректности не может остановиться, не уничтожив вообще все культурные артефакты, поскольку вся без исключения история и культура человечества не вписывается в её противоестественные рамки, и с точки зрения этой идеологии любой исторический деятель оказывается «расистом и сексистом», а любое произведение искусства от народной сказки до естественнонаучной статьи – «расистским и сексистским». Именно это мы и видим: явное стремление обнулить вообще всю историю и уничтожить память о любом историческом лице, поскольку практически любой сколько-нибудь значимый исторический персонаж, будь то учёный, философ, религиозный деятель, путешественник, политик, законодатель или полководец, мало того, что неизбежно оказывается белым мужчиной нормальной половой ориентации, так ещё и непременно с «расистскими и сексистскими» (с точки зрения современной идеологии политкорректности) взглядами, потому что именно таковые на всём протяжении истории были единственной и само собой разумеющейся нормой.

Показательнее всего то, что от разгула массового вандализма наравне с памятниками рабовладельцам, плантаторам, осваивавшим индейские земли первопроходцам, воинам Конфедерации и консервативным политикам, пострадали и памятники участникам Гражданской войны со стороны северян, и даже известным аболиционистам! Выше мы уже упоминали опрокинутую 11 октября 2020 года в Портленде статую Авраама Линкольна. Разумеется, для Линкольна освобождение негров-рабов было не целью, а средством войны, едва ли не вынужденным, но, тем не менее, именно он издал 22 сентября 1862 года и 1 января 1863 года два президентских указа об отмене рабства, предваривших принятие Тринадцатой поправки к Конституции США. 19 июня 2020 года в Сан-Франциско (штат Калифорния) «протестующими» (против «притеснения негров полицией») был сорван с постамента и опрокинут (вместе с несколькими другими расположенными в парке «Золотые ворота» памятниками) бронзовый бюст Улисса С. Гранта – фактически главного полководца северян в Гражданской войне и, кстати, впоследствии в пору своего президентства – преследователя Ку-клукс-клана. 5 июля 2020 года в Рочестере (штат Нью-Йорк) вандалами была сброшена с постамента статуя Фредерика Дугласа – негра (!) и аболициониста (!), а за несколько дней до этого 23 июня в Мэдисоне (штат Висконсин) вандалы обезглавили и сбросили в озеро статую Ганса Христиана Хега – полковника армии северян во время Гражданской войны и тоже известного аболициониста, правда белого. Причём, если в случае статуи Дугласа преступники пойманы не были (что позволило левакам перевести стрелки на якобы «месть белых расистов» за памятники солдатам и полководцам южан), то в случае статуи Хега виновных поймали, и ими, разумеется, оказались BLMовские «активисты», «протестовавшие» столь замысловатым способом против «расовой несправедливости» и «пытавшиеся привлечь внимание к проблеме» (отбитую голову статуи один из них, кстати, при этом украл – очевидно, в попытке ещё более привлечь внимание к проблемам расовой несправедливости её продажей на чёрном рынке).

Опять-таки примеров бессмысленного осквернения, повреждения, разрушения или уничтожения памятников и просто скульптурных композиций, совершенно никак не связанных с расовыми проблемами, приводить можно было бы десятками, однако в этом нет необходимости: уже представленные примеры и так достаточно наглядно показывают, что идеологические мотивы используются вандалами лишь как формальный предлог. На самом деле акции вандализма вдохновляются преимущественно мотивами самого по себе вандализма – желаем осквернять и разрушать любой культурный объект, нисколько не вникая в его смысл и содержание. Чтобы избежать перечисления слишком многочисленных случаев, ограничимся двумя самыми яркими: в Портланде (штат Орегон) 1 июля 2020 вандалы из BLM серьёзно повредили фонтан, служивший основанием для скульптуры, изображавшей лося, в результате чего на следующий день скульптуру пришлось демонтировать и убрать, а в Дэвисе (штат Калифорния) 28 января 2021 года неизвестными «протестующими» была спилена у основания лодыжек статуя Махатмы Ганди, часть головы уничтожена – очевидно Ганди и лось (лось!) тоже чем-то угнетали негров или оскорбительно намекали им на их расовую неполноценность.

За пределами США 7 июня 2020 года в Бристоле (Великобритания) толпа вандалов-погромщиков из BLM (в Англии они тоже есть), политкорректно именуемых в СМИ «протестующими», стащила с постамента и сбросила в реку памятник Эдварду Кольстону – известному английскому купцу, парламентарию и филантропу. Памятник был установлен в 1895 году и представлял собой не только историческую, но и художественную ценность. Но интересно другое: британские власти отреагировали на акцию вандализма не показательным наказанием виновных… а кампанией по организованному демонтажу памятников историческим деятелям, связанным с колониальным прошлым Великобритании. В частности, 9 июня 2020 года в восточной части Лондона был снят с постамента и убран ранее уже осквернённый вандалами памятник Роберту Миллигану, создателю Вест-Индских доков. Соответствующее решение приняла организация Canal and River Trust, являющаяся собственником земли, на которой стоял памятник, но его приветствовал и мэр того района города, в котором памятник был расположен. Что же касается повреждённого вандалами памятника Эдварду Кольстону, то его планируется выставить в музее… с нанесёнными на него граффити и веревками, то есть если не юридически, то символически легитимизировать акт вандализма и приравнять его к искусству. Более того, в ответ на снос памятника погромщиками мэр Лондона Садик Хан (пакистанец!) призвал удалить лондонские статуи и переименовать улицы, связанные с именами рабовладельцев, а также учредил специальную комиссию «для ревизии достопримечательностей столицы, чтобы убедиться, что они отражают её разнообразие». Фактически власти города, возглавляемые пакистанцем, солидаризовались тем самым с погромщиками и взяли на себя инициативу «деанглификации» столицы Великобритании и вытеснения английского исторического наследия «мультикультурным». В общей сложности местными властями, церковными организациями и частными владельцами в 2020 году было удалено несколько десятков скульптурных памятников, признанных «неполиткорретными» по причине их «оскорбительности», связи с колониализмом или рабовладением.

В Бельгии в июне 2020 года властями были демонтированы и помещены в хранилища статуя и несколько бюстов короля Леопольда II после того, как его выполненная из песчаника статуя, установленная в Экерене, подверглась надругательству, была подожжена и сильно повреждена, возможно, невосстановимо. В Новой Зеландии статуя Джона Фейна Чарльза Гамильтона в городе Гамильтон была удалена властями по запросу конфедерации племён маори. В Кейптауне (ЮАР) вандалами был обезглавлен бюст Сесила Родса – политика и предпринимателя, внёсшего колоссальный вклад в окультуривание и цивилизирование африканского континента. Несколько скульптурных памятников были повреждены или уничтожены на острове Мартиника, являющемся заморской территорией Франции: 26 июля 2020 года была сброшена статуя императрицы Жозефины и уничтожена статуя Пьера Белена, сьера д’Эснамбука, основателя первой французской колонии на острове. 5 марта 2021 года также на Мартинике местными «борцами с колониализмом» был обезглавлен памятник Виктору Шёльшеру, французскому аболиционисту (!), главному инициатору отмены рабства во французских колониях. Ранее, в ночь на 24 июля 2020 года его же бюст был похищен в другой заморской территории Франции – Гваделупе. В Монреале (Канада) 30 августа 2020 года вандалами во время массовых беспорядков была опрокинута и обезглавлена статуя сэра Джона Александра Макдональда, первого в истории премьер-министра Канады. В Попаяне (Колумбия) местные вандалы-«антирасисты» обезглавили и уронили с постамента конную статую испанского конкистадора Себастьяна де Белалькасара, основателя города.

Одним словом, эффект от никчёмной смерти одного никому до той поры не известного и не нужного американского наркомана и уголовника-рецидивиста затронул без преувеличения весь мир. Десятки, если не сотни разрушенных, изуродованных или в лучшем случае убранных с глаз долой в хранилища памятников, убранные из галерей картины, ставшие в одночасье «неполиткорректными» фрески, витражи и мозаики, флюгеры на крышах домов с изображением негров или индейцев, мемориальные знаки и памятные доски, разрушенные или пострадавшие исторические здания, даже могильные камни на кладбищах, эпидемия переименования улиц и иных географических объектов, отмена присвоенных университетам и другим учреждениям памятных имён – вот далеко не полный перечень разразившейся по ничтожнейшему и пустяшному поводу актов войны с историей и культурой. Не будем здесь подробно останавливаться и лишь кратко упомянем новейшие события в кинематографе, начиная от изъятия из открытого доступа фильма «Унесённые ветром» (первые случаи отказа от его демонстрации в кинотеатрах были ещё в 2017 году) и заканчивая новыми правилами номинации на Премию Американской академии кинематографических искусств и наук, согласно которым претендовать на «Оскар» теперь может только фильм, отвечающий, как минимум двум из таких условий (на самом деле правила несколько сложнее: некоторые из стандартов подразумевают соответствие всем критериям, другие – только одному из них), как азиатское, негритянское или латиноамериканское происхождение исполнителей главных ролей, либо не менее трети исполнителей ролей второго плана и массовки должны составлять женщины, чёрные и цветные, разного рода половые извращенцы (так называемая категория «ЛГБТК+») и лица с явно выраженными физическими уродствами либо ментальные и психические дегенераты (на политкорректном воляпюке эта категория обозначается как «люди с особенностями физического или ментального развития»), либо основная сюжетная линия фильма должна быть связана с одной из этих групп, либо извращены, инвалиды или психически неполноценные должны занимать как минимум две ключевые творческие позиции в съёмочной группе, либо только одну ключевую творческую позицию должен занимать негр, азиат, латинос или кто-нибудь ещё из приравненных к ним экзотических расовых групп и т.д. в том же духе. Фактически это означает, что «Оскар» теперь будет присуждаться не за художественные достоинства фильма, а за его соответствие требованиям политкорректности, правда эти безумные правила должны вступить в полную силу лишь через четыре года. Ревнители толерантности, похоже, даже не заметили, что в порыве «борьбы с сексизмом» фактически приравняли женщин (нормальных женщин!) к неграм, инвалидам и умственным дегенератам – и специфика современного феминизма не позволяет даже констатировать оскорбительность такой формулировки! Особенным достижением на волне за «права негров» стали фильмы, в которых негритянские актёры играют известных исторических личностей, как, например, в британском трёхсерийном мини-сериале «Анна Болейн» негритянка играет английскую королеву (она там ещё и феминистка вдобавок – в смысле не негритянка, а королева!). Такого рода случаи уже породили несколько двусмысленный каламбур насчёт очернения европейской истории и исторических фигур. Однако куда как большая ирония этого очередного достижения политкорректности состоит в другом: оно является фактически вынужденным признанием того вполне очевидного факта, что мировая история по существу является историей белого человека, а у негров просто нет своих собственных исторически значимых фигур и общемировой значимости художественных сюжетов, почему им и предлагается играть персонажей чуждой им европейской истории или классических европейских художественных произведений, что является возвращением, пусть и крайне извращённым, к культурному колониализму как единственно возможному способу приобщения неевропейских народов к мировой истории и культуре.

Однако апофеоз вакханалии был всё-таки достигнут там, где она и возникла, а именно в США и именно в связи с памятниками. Им стал публичный призыв одного из BLM-овских отморозков (что примечательно, «бывшего пастора») сносить все европейские статуи и уничтожать изображения (включая фрески, картины и витражи) Иисуса Христа, потому что на них он представлен белым, что является «формой отражения превосходства белой расы». Призыв, кстати, был услышан. 15 июля 2020 года в Майами (штат Флорида) была обнаружена сбитая с пьедестала и обезглавленная статуя Христа, и в тот же день в Чаттануге (штат Теннесси) была обнаружена также сбитая с пьедестала и обезглавленная статуя Девы Марии.

Здесь будет уместно вспомнить, что в конце июня 2020 года президент Трамп уполномочил федеральное правительство арестовывать любого, кто повреждает или уничтожает памятник, статую или другую федеральную собственность в США, а также подписал специальный исполнительный указ о защите памятников, согласно которому к вандалам, разрушающим и оскверняющим памятники, должны применяться законы, предусматривающие наказание в виде длительных (до 10 лет) тюремных сроков. Однако на практике в штатах и городах, контролируемых демократами, ни сами эти законы, ни президентский указ так и не заработали, потому что фактически местные власти сами оказались пособниками вандалов и целенаправленно обеспечивали им условия безнаказанности. Как мы уже отмечали выше, в ответ на демонстративно противозаконные действия вандалов местные власти зачастую ещё и сами принимали решения о демонтаже и ликвидации памятников, демонстрируя тем самым беснующимся погромщикам свою солидарность и поощряя их совершать всё новые акты вандализма, а как минимум в одном из случаев мы видели, как мэр города и вовсе сам возглавил толпу вандалов, совершившую открыто противозаконный снос памятника.

Особо вопиющие случаи произошли в Нью-Йорке, где в самый разгар безнаказанного уничтожения по всей стране скульптур и обелисков, имеющих несомненную историческую и художественную ценность, местная полиция арестовала за «вандализм» (!!!) двух активисток за попытку закрасить надпись «Black Lives Matter», нанесённую на уличный асфальт напротив небоскреба Trump Tower и объявленную неприкосновенным «арт-объектом», в «создании» которого принял участия мэр Нью-Йорка демократ Билл де Блазио. На надпись выливали краску неоднократно – сперва красную, потом синюю и, наконец, чёрную. Как раз в последнем случае виновницы и были задержаны полицией… и как минимум одной из них (про вторую не сообщалось) оказалась негритянка!

Анархо-левацкий мятеж как отработка одного из сценариев захвата власти

Пособничество разрушению памятников (с одновременным объявлением «памятниками» уличных надписей) – это, впрочем, только часть технологии формирования у уличных погромщиков чувства собственной безнаказанности. Гораздо важнее то, что шантажируя общество массовыми беспорядками и создавая истерию в контролируемых ими средствах массовой (дез)информации, радикальные «прогрессисты» (а, точнее говоря, стоящие за ними финансовые структуры) добились принесения в жертву Дерека Майкла Шовина, действия которого были квалифицированы как якобы «убийство», и который был приговорён к 22,5 годам лишения свободы. Он был осуждён 20 апреля 2021 года, а приговорён только 25 июня 2021 года, однако сам факт его ареста 29 мая 2020 года и предъявления ему обвинений уже стал вполне прозрачным и понятным намёком для каждого полицейского. В этом и состоит суть технологии переворота. Каждый полицейский получил нагляднейшее «сообщение», что, исполняя свои непосредственные обязанности по задержанию преступника (особенно если преступник – негр, будь это хоть вооружённый грабитель), он в любой момент может быть обвинён в «полицейском насилии» и «системном расизме», а затем принесён государственной системой в жертву тем самым уголовникам, погромщикам, анархистам, вандалам и мародёрам, с которыми по идее он как раз и должен бороться (неизбежно вызывая к себе их ненависть). Вероятно именно это, в сочетании с нагнетаемыми в СМИ общественными настроениями и стало одной из важных причин бездействия или крайне вялых и нерешительных действий полиции как в случае уничтожения памятников, так и в случае разграблений магазинов, грабежей, поджогов, строительства баррикад и иных массовых беспорядков. Совершенно аналогичный сигнал получил и каждый представитель местной администрации: «будешь исполнять свои должностные обязанности и противодействовать беззаконию и беспорядкам – сам же будешь объявлен преступником». В то время как страна захлёбывалась уличным криминалом, «демократические» СМИ активно продолжали накачивать общественное мнение фальшивой картиной мира, в которой уголовники, вандалы и мародёры представлялись «гражданами, протестующими против социальной несправедливости», а любые попытки восстановить общественный порядок и защитить граждан от волны беззакония и анархии трактовались как «применение неоправданного и избыточного насилия в отношении протестующих». В частности попытки администрации Трампа навести порядок и нормализовать ситуацию были охарактеризованы формовщиками общественного мнения как «жёсткая риторика по отношению к протестующим и агрессивный, милитаризованный ответ на протесты».

Цель всей этой кампании была совершенно понятна: 1) в целом дестабилизировать ситуацию в стране, то есть сделать её неуправляемой для президентской администрации, 2) приучить левацких уличных маргиналов и экстремистов на уровне павловского условного рефлекса к тому, что их противоправные насильственные действия ведут не к законному наказанию, а к удовлетворению их требований и 3) деморализовать и дезорганизовать полицию, административный аппарат и граждан наглядной демонстрацией того, что пытаясь противодействовать произволу и насилию, они неизбежно навлекут на себя травлю и репрессии, и юридическая законность их действий никак не спасёт их от политических обвинений. В совокупности эти три условия и создают революционную ситуацию, в которой законные механизмы функционирования государства и общества перестают работать, а источником власти становится произвол («революционная целесообразность») той стороны, которая присвоила себе возможность говорить от лица «прогресса», «справедливости», «народа», «угнетённых» и т.д., не считаясь при этом с реальным мнением большинства. В этом и состояла подготовка к захвату власти в ситуации, когда по итогам президентских выборов у каждой из сторон будут свои их результаты.

Генеральной репетицией и полигоном учений для переворота стало создание т.н. «Автономной зоны Капитолийского холма» («Capitol Hill Autonomous Zone», CHAZ) в Сиэтле, известной также под именем «Организованного (Оккупационного) протеста Капитолийского холма» («Capitol Hill Organized (or Occupied) Protest», CHOP). 8 июня 2020 года около шести кварталов и парк в центре Сиэтла оказались захвачены толпами «протестующих», возглавляемыми левацкими экстремистами и объявлены «самоуправляющейся автономной зоной». Полиция в соответствии с решением мэра города покинула захваченную территорию, законные органы исполнительной и судебной власти в её пределах фактически перестали функционировать. Улицы, являющиеся «проходами» в захваченную зону, были заблокированы баррикадами, а сама территория была объявлена «свободной от полиции». На входе в захваченную зону рядом с заграждениями были установлены указатели «Вы покидаете США» и «Вы въезжаете на свободный Капитолийский холм».

Функции органов власти – без проведения выборов – были узурпированы некими самозваными «собраниями жителей», а функции полиции и «отрядов самообороны» – вооружёнными группировками, возглавляемыми неким негритянским рэпером. Поступала информация о том, что вооружённые группировки пытались на захваченной территории «обложить бизнес налогами», позиционированными как «добровольные пожертвования», то есть заниматься рэкетом. В первые дни жизнь в захваченной зоне была организована в духе некоего «субкультурного фестиваля». В принципе всё это могло бы показаться созданием очередной автономной коммуны вроде датской Христиании, но здесь есть крайне принципиальная разница. И Христиания, и множество существовавших в мире менее известных самоуправляемых анархических коммун создавались на незанятой «пустой» территории. Например, собственно Христиания возникла в результате заселения общиной заброшенных казарм и прилегающих к ним незаселённых территорий, иными словами, все без исключения жители этой фактически отделившейся от государства территории с самого начала были добровольными поселенцами, желающими жить в анархическом обществе и не навязывающими свой образ жизни никому из обычных нормальных подданных датской короны. Ситуация в Сиэтле отличалась от этого коренным образом. Здесь группировки троцкистов, анархистов и чёрных расистов захватили несколько кварталов города вместе со всеми их жителями и их недвижимым имуществом, фактически сделав их заложниками и насильственно принудив к существованию в состоянии беззакония, анархии и обнуления всех базовых гражданских прав, включая право на защиту полицией. Фундаментальная специфика «Автономной зоны Капитолийского холма» состоит вовсе не в захвате территории и не в попытке некой маргинальной группы «отделиться от государства» и попытаться воплотить очередную безумную социальную утопию, а в захвате жителей и принуждении их к существованию вне действия правовых норм цивилизованного общества.

Разумеется, безусловной обязанностью любого государства в данном случае было освобождение своих граждан, захваченных вместе с их имуществом экстремистской группировкой (собственно сами граждане в захваченной зоне экстремистами не удерживались, то есть в буквальном смысле заложниками не были, но покинуть зону – означало для них бросить всё своё недвижимое имущество, включая жильё – для многих единственное). Президент Трамп этого и потребовал от местных властей, назвав захвативших городские районы Сиэтла экстремистов внутренними террористами и приказав немедленно освободить город. Однако мэр города – радикальная демократка и открытая лесбиянка (!) – назвала погрузивших жителей города в состояние бесправия и беззакония захватчиков «мирными протестующими» и объявила призыв президента ввести в захваченный район Национальную гвардию «антиконституционным». Вместо решительных действий по пресечению явного и демонстративного беззакония она вступила с экстремистами в переговоры, результатом которых 16 июня стали некие договорённости, фактически означавшие признание местной властью образования посреди города неправовой зоны, на которую не распространяются государственные законы (правда при этом зона беззакония и анархии сократилась до трёх кварталов, остальные были экстремистами оставлены).

Разумеется, фестивальная утопия с её, как охарактеризовала мэр города, «атмосферой соседской вечеринки» закончилась тем, чем неизбежно заканчивается незаконное сборище вооружённых лиц в отсутствие полиции – разгулом криминала. 20–21 июня 2020 года в захваченных кварталах вспыхнули перестрелки, как минимум один человек был убит, несколько – ранены, при этом правоохранительные органы на территорию зоны боевиками допущены не были. В последующие дни вооружённое насилие в зоне продолжилось, ещё несколько человек были ранены, один из них позднее умер. Анархическая зона вполне закономерно превратилась в зону криминального беспредела. 1 июля 2020 года анархо-криминальный анклав был всё-таки ликвидирован, в захваченные районы была введена полиция, несколько экстремистов было задержано, но большинство так и не понесло никакого наказания. Таким образом, 23 дня жители нескольких кварталов города вынуждены были существовать в условиях криминальной анархии, лишённые базового права на обеспечение безопасности, и это происходило фактически при прямом пособничестве местных городских властей, заключавших с захватчиками соглашения, и практически никто не понёс за всё это ответственности.

Таким был фон, на котором разворачивалась предвыборная кампания 2020 года – как президентская, так и в обе палаты Конгресса, а в некоторых штатах – одновременно и в местные органы власти. Эта кампания, её итоги и события последующего после смены власти 2021 года будут рассмотрены нами в отдельной, специально посвящённой этой теме статье. Также в той же следующей статье нами будут рассмотрены и обе попытки импичмента Трампа (кстати, он – единственный за всю историю президент США, которого дважды подвергали этой процедуре), а также серия громких политический скандалов, связанных с обвинениями РФ во вмешательстве в президентские выборы в США, Трампа и членов его команды – в сотрудничестве с представителями РФ, а Джозефа Байдена и его сына Роберта Хантера Байдена – в коррупционных связях с украинской нефтегазовой компанией Burisma Holdings Ltd. (Burisma Group). Хотя хронологически большая часть этих событий произошла до выборов 2020 года, а сюжет с реальным или мнимым вмешательством РФ и вовсе относится к предыдущим президентским выборам 2016 года, но в совокупности эти события образуют единый сюжет, и их есть смысл рассматривать вместе в рамках одной общей публикации.

Статья ранее опубликована:

Строев С.А. Мир на пороге глобальной нестабильности: США накануне выборов 2020 года. // Репутациология. ISSN: 2071-9094. Июль–декабрь 2021. Т. 14, № 3–4 (61–62). С. 5–33.

Начало см. здесь.

5. Европейский парадокс

Проницательный читатель может воскликнуть: позвольте! а как же Европа с ее правящими династиями, всеми этими Виндзорами, Габсбургами и Гогенцоллернами, которые веками правили назло какой-то там асабийи?

Действительно, прямое приложение модели Хальдуна к европейской государственности несостоятельно и требует определенной коррекции. Европейские монархи выскочили из «ловушки Хальдуна» довольно остроумно (скорее всего, даже не подозревая об этом). Произошедшая в X–XI веках феодальная (сеньориальная) революция создала в Европе политические институты, которые, формально ограничив власть короля в пользу феодалов, на деле сделали ее необычайно устойчивой. Жаждущим власти пассионариям теперь противостояла Система, о которую разбились волны завоевателей с севера (викинги) и юга (арабы).

Ибн Хальдун рассуждал об обществе в целом, не слишком заботясь вопросами о его стратификации. Поэтому асабийя в его модели выступает «скаляром», интегральной характеристикой общества в целом. Европейская феодальная модель организована гораздо более сложно, чем арабские удельные княжества (эмираты), и представляет собой «трехэтажную» пирамидальную сословную систему власти: монарх (король) – элита (феодалитет) – народ. Строго говоря, два нижних этажа, в свою очередь, организованы в свои иерархии, но мы опустим эти подробности.

Асабийю в этом случае следует рассматривать как вектор или поле (если помимо вертикальной дифференциации мы будем учитывать и горизонтальную), напряженность которого монотонно возрастает снизу вверх. В самом верху пирамиды – королевская семья, спаянная прочными семейными узами, поэтому асабийя максимальна. В каком-то смысле здесь царит любовь (определяемая прочностью родственных связей). Этажом ниже расположена аристократия, построенная (или долженствующая быть таковой) на принципах служения королю (или вышестоящему феодалу) и личной верности. Отношения в феодальной иерархии уже более формализованы (регламентированы), поэтому асабийя заметно меньше, но все же достаточно велика (как в военных коллективах). Рыцарство, военные походы, – всё это, кроме своего прямого назначения, сплачивало разобщенных и часто конкурирующих друг с другом сеньоров, институциализировало их коллективную идентичность. Здесь правит бал кодекс чести, этика, а такие формы коллективной идентичности, как товарищество и корпоративное солидарность – не пустой звук.

Наконец, в самом основании пирамиды, народ – которому, по обыкновению, не хватило пряников, зато в избытке кнут. Народ пытается объединяться – в общины, цеха, ремесленные артели (по территориальному или экономическому, т. е. по самому внешнему признаку), – но этим объединениям противостоит власть сеньоров, стремящихся иметь дело не с коллективным, а с индивидуальным субъектом. Жизнь народа еще более регламентирована – здесь правят строгие законы политического и экономического принуждения. Асабийя здесь минимальна.

Очевидно, что власть в такой организации довольно устойчива, поскольку в монаршей группе асабийя максимальна. Возможны внутрисемейные разборки и дворцовые перевороты, но в них нижестоящие слои если и бывают вовлечены, то лишь в качестве исполнителей и с весьма туманными перспективами. Феодальная система оказалась настолько устойчива, что аристократия и монаршие семьи за редким исключением благополучно пережили буржуазные революции, сохранив собственность и лишь немного поступившись политической властью. Т. н. «традиционалистские элиты» (монаршие и аристократические семьи), уйдя в тень (причем так, что любое упоминание о них объявлялось глупой конспирологией), по-прежнему сохраняют контроль над властью и богатствами мира. Чем это можно объяснить, как не высокой асабийей, проведшей династии сквозь социальные катаклизмы пяти веков?

Европейская полития за несколько веков борьбы с внутренними и внешними противниками сформировала трехэтажную систему власти. Это та же модель Хальдуна только в транспонированной топике: социальная (в некотором смысле, пространственная – ось «верх – низ») и временна́я координаты поменялись местами. Модель Хальдуна описывает относительно однородное общество, где расслоение – временной процесс. Европейская модель – это сильное социальное расслоение при относительно стабильном во времени обществе. Если прежде асабийя была функцией времени (падала с течением времени), то теперь она функция социального статуса: асабийя максимальна у верхушки и минимальна в низах. Это свойство обеспечивает высокую устойчивость общественного устройства на довольно долгие исторические периоды (в низах общество, напротив, стало чрезвычайно нестабильным, но процессы брожения в низах редко захватывали элиты).

Однако и в такой трехэтажной системе власти заложен системный порок, подтачивающий асабийю. Как мы знаем, асабийя несовместима с богатством и роскошью. Наиболее чуткие консерваторы это хорошо осознавали – родоначальник идеологии консерватизма Эдмунд Бёрк прямо предупреждал: «Коль скоро богатство – это власть, всякая власть неизбежно, тем или иным способом, прибирает к рукам богатство». При феодализме власть обеспечивала свободный доступ к богатству, а при капитализме произошло почти полное отождествление власти и собственности. Падение асабийи на каком-то уровне ниже критического позволяет нижестоящему уровню властной иерархии усомниться в легитимности власти («А король-то голый!») и заявить о своих претензиях.

Собственно, накануне или в ходе буржуазных революций монархии почти повсеместно выродились в олигархии, когда высшая власть перешла в руки сюзеренов, вступающих в постоянно меняющиеся коалиции. Олигархия – это или смычка 2-го и 3-го этажей (конституционная монархия), или полная ликвидация 3-го этажа (республика).

Когда же асабийя власти падает до уровня низов, – приходит «призрак коммунизма». К середине XIX века острота социальных противоречий достигла такого накала, а революции по всей Европе происходили с таким грозным постоянством, что знаменитое начало «Манифеста Коммунистической партии» не казалось эпатажной аллегорией. Вырванное из деревни население превратилось в «опасные классы», на переформатирование которого в относительно безопасный рабочий класс ушло более полувека. Английский премьер-министр Бенджамин Дизраэли тревожно констатировал: «Две нации, между которыми нет ни связи, ни сочувствия; которые так же не знают привычек, мыслей и чувств друг друга, как обитатели разных планет; которые по-разному воспитывают детей, питаются разной пищей, учат разным манерам; которые живут по разным законам… Богатые и бедные».

Западноевропейский пролетариат так и не стал могильщиком капитализма, сперва проиграв во время Парижской коммуны 1871 г., а окончательно провалившись в 1923 г. в Германии. От крушения европейские династии спас… либерализм. Наивно представлять либерализм господствующей идеологией политических буржуазных (а тем более традиционалистских) элит (современные политические элиты не в счет – их моду на либерализм можно объяснить разве что пандемией слабоумия). Либерализм с самого начала был придуман как «форпостная» идеология, как инструмент подрыва традиционных обществ. Оказалось, что нет более эффективного способа потушить асабийю, чем включить либерализм на полную громкость. Зачем пытаться накачать свою асабийю, когда можно подорвать чужую? «Разделяй и властвуй!» – это и про асабийю в том числе: разобщай, разрушай коллективную идентичность, и тогда противник будет повержен без боя.

Либерализм, примененный к собственным народам во время противостояния СССР с Западом, превратил пролетариат из опасного класса в средний, в сытых и разнеженных потребителей, не способных к самоорганизации и готовых терпеть за «безусловный базовый доход» любые издевательства над собой: хоть «новое арабское завоевание», хоть локдаун, хоть вакцинацию.

Либерализм в политической сфере также помог традиционалистским семьям вновь взять под контроль политические элиты государств. Электоральная демократия раздробила политический класс на вечно грызущиеся друг с другом партии, а частота выборов не давала получившей власть группировке закрепиться и «войти в силу». Фасадная власть была загнана в узкий коридор политических возможностей, потеряв инструменты для игры «в долгую».

XX век тем не менее прошел под знаком великих социальных потрясений, начавшись с «восстания масс» (Х. Ортега-и-Гассет), а закончившись «восстанием элит» (К. Лэш). Претенденты на власть настойчиво искали «точку сборки» (идеологию), вокруг которой можно сплотить народные массы и тем самым аккумулировать асабийю, достаточную для прихода к власти. Такие точки сборки, казалось, были найдены. Коммунистическая идеология в лице марксизма заявила о классовой стратификации общества с пролетариатом как гегемоном. Марксизм сделал ставку на экономический фактор (1-й этаж власти), считая политическую и другие формы власти надстройкой над экономическим способом производства. Националистические идеологии (главным образом, фашизм) апеллировали к более глубокому слою социального – к национальному самосознанию. Субъектом здесь выступает мононациональное государство, которое выбрасывает свои противоречия вовне, порабощая и эксплуатируя другие народы и государства. Обе политические идеологии, марксизм и фашизм, потерпели в XX веке историческое поражение. Не в последнюю очередь это произошло как из-за неверно выбранных полюсов сборки (в обоих случаях «дальних» оказалось слишком много), так и из-за отсутствия «третьего этажа» власти.

Европа выстроила мир в строго ветхозаветной топике, который удобно представить в виде трех концентрических кругов (точнее, в виде внутреннего круга, опоясывающего его 1-го кольца и 2-го кольца, опоясывающего 1-е кольцо). Внутренний круг – это центр, элита, «ближний круг», Gemeinschaft, где поддерживается «рай» (в специфическом, скорее, языческом понимании обитающих там небожителей), любовь и благоденствие для узкого круга «избранных». Внешнее кольцо – это периферия, население, мир «дальних», Gesellschaft, где социальный ад воспроизводится в промышленных масштабах, где царят индивидуализм, конкуренция, нестихаемая борьба за ресурсы, место под солнцем и на социальной лестнице. Внутреннее кольцо – это полуперифия, бюрократия, шлейф власти, ее защитная оболочка, которая, во-первых, охраняет «ближних» от «дальних», а во-вторых, управляет и наделяет желаемой институциональной структурой разобщенный мир «дальних». «Дальние» живут на периферии под гнетом внутренних слоев, мечтая проникнуть в более центральные области (как правило, поодиночке); «ближние» живут в основном за счет эксплуатации «дальних», делясь прибавочным продуктом с бюрократией. Чем глубже неравенство, тем больше защитное кольцо и тем меньше круг «ближних». Схема доказала свою необычайную устойчивость и живучесть, сохраняясь даже в кризисы, войны и революции. Социальные потрясения сказываются лишь на двух внешних слоях, редко задевая внутренний круг.

Напрашивается вопрос: а что там в наших палестинах?

6. Россия в поисках асабийи

В отличие от Европы в России главной проблемой были не «дураки и дороги», а слабость институтов. Русская власть никогда не успевала оформиться в систему, инвариантную относительно революций, войн и дворцовых переворотов. «Институциональный кретинизм» социолог Ксения Касьянова (В. Ф. Чеснокова) возводит в ранг архетипических черт русского характера:

«Что касается адаптации нас к государственным формам, то она происходит весьма странным способом: на уровне механическом мы осваиваем процедуры, которые необходимы нам повседневно, что же касается самих форм, то мы их попросту не знаем. И степень незнания в этой области у нас воистину фантастическая… Мы не только слабо представляем себе распределение функций между различными учреждениями, способы их взаимодействия и соподчиненности, мы часто отказываемся признавать даже сам принцип их деятельности: мы очень долго стараемся “обходиться” без них, решая проблему собственными “средствиями”. Когда же это нам явно не удается, мы вламываемся в первое попавшееся, более или менее подходящее по смыслу учреждение и начинаем немедленно требовать решения своего дела по возможности без всяких бумаг, без обращения в другие инстанции, без предварительных процедур. Если же это не удается, то возмущаемся, ругаем учреждение за бюрократизм, волокиту и требуем, чтобы с нами обращались “по-человечески”. Чем и доказываем, что формальные отношения мы вообще исключаем в своем сознании из сферы “человеческого”» (К. Касьянова. «О русском национальном характере»).

Историк А. И. Фурсов сформулировал интересное свойство русской истории – «преемственность через разрыв». Преемственность обеспечивалась не институтами, а традицией и культурой, тогда как разрывы глубоко перепахивали политическое поле и до основания сносили прежние институты. Поэтому историю России можно с высокой степенью достоверности описать через «циклы Хальдуна». Собственно, цикличность русской истории – достаточно известный факт, об этом говорили А. И. Фурсов, Л. Н. Гумилев, А. В. Коротаев, В. Г. Буданов и другие исследователи.

Усобица древнерусских князей хорошо укладывается в модель Хальдуна, далее идет период правления кочевников-чингизидов, циклы правления которых прямо рассчитывал Ибн Хальдун. Расцвет Московского царства неожиданно заканчивается Смутой и польским завоеванием (тоже своеобразные кочевники). Возрождение при трех (!) первых Романовых (Михаил Федорович, Алексей Михайлович Федор Алексеевич) завершился короткой смутой и культурно-цивилизационным переворотом, возглавляемым одним из Романовых, Петром I. Последовала эпоха археомодерна, 200 лет «романо-германского ига», закончившиеся отречением Николая II от короны.

Период правления династии Романовых достаточно противоречивый. С одной стороны, это полноценная монархия, не только политически независимая от Европы, но временами даже претендующая на ведущие роли в европейской геополитике. С другой стороны, Российская Империя – это периферия капиталистической мир-системы, страна догоняющей модернизации со всеми ее «прелестями» (сырьевая экономика, аграрно-торговый капитализм, зависимость от западный технологий, бегство капитала, срывы неоднократных попыток модернизации).

Тем не менее один институт всё же успел сложиться – самодержавие, установлению которого мы обязаны Ивану IV Грозному. Это трехэтажная система власти «монах (царь) – элита (бояре) – народ», внешне очень похожая на европейскую феодальную политическую систему. Однако их радикальное отличие дал в предельно афористической формуле российский писатель и философ Владимир Микушевич «Абсолютизм основывается на воле, самодержавие – на вере государя». Европейский король правит от своего лица, тогда как российский царь исполняет волю Бога, который повенчал государя с царством. Короля ограничивает закон (институт), царя ограничивает только Бог, осеняя или лишая благодати.

Самодержец, практически полновластно (через институт опричнины) надстоя над боярами и дворянами, ограничивает сверхпотребление элиты в условиях дефицита прибавочного продукта, и обеспечивает его относительно «справедливое» (по степени лояльности) перераспределение. В акте самодержавия происходит парадоксальная смычка царя и народа против элиты – объективно их интересы совпадают. Но если вспомнить поговорку «глас народа – глас Божий», то парадокс исчезает: исполняя Божью волю, царь служит народу. Поэтому народная поговорка «царь хороший – бояре плохие» родилась неслучайно и имеет под собой глубокие исторические основания.

Однако самодержавный режим неустойчив, поскольку требует опричнины, т. е. чрезвычайных мобилизационных мер. Как только опричнина отменяется – происходит олигархизация власти, т. е. смычка царя и бояр против народа. На языке Хальдуна, в режиме опричнины асабийя максимальна, затем по мере усиления олигархических тенденций, она падает, приводя режим к загниванию и крушению.

Исторический цикл русской государственности можно представить как последовательность трех сменяющих друг друга фаз: 1) самодержавие; 2) олигархия 1-го рода (смычка монарха с элитой); 3) олигархия 2-го рода (полное подчинение монарха элите или его устранение) и смута. Заметим, что иногда новый цикл начинался не с полноценного восстановления самодержавия или даже вовсе без него, сразу вступая во вторую стадию.

Романовский период несколько отклоняется от модели Хальдуна, представляя собой как бы единственную преемственную цепь одной династической линии. Это объясняется, во-первых, тем, что археомодерн, копируя западноевропейские культурные образцы и ценности, скопировал также многие институты, в т. ч. властные. Российская Империя стала строиться как абсолютистская монархия западного типа с транспонированной топикой, переводящей разрыв поколений Хальдуна в разрыв сословий. Российская элита начала копирование западноевропейских ценностей со стандарта потребления, который был неподъемен для русской экономики и вызвал резкое падение уровня жизни крестьянства, частые голодные бунты и крупные восстания. Сентенция Дизраэли о двух нациях как нельзя лучше подходит к описанию оппозиции послепетровского дворянства и крестьянства, даже говоривших на разных языках. Во-вторых, разрывы преемственности (дворцовые перевороты, цареубийства) всё же были, которые разграничивали череду вырожденных циклов (без первой фазы) внутри, на первый взгляд, единого романовского цикла.

Самый грандиозный разрыв преемственности, приведший к ликвидации монархии в России, произошел во время Февральской революции 1917 г. Отречение Николая II росчерком пера уничтожило 3-й этаж русской власти и само самодержавие. Это не сразу стало понятно, поскольку при последнем императоре самодержавие в значительной мере выродилось в олигархию, власть крупного капитала, в т. ч. иностранного. Пришедшей на смену царизму олигархический режим трудно даже назвать властью, поскольку свою дееспособность он показал практически сразу. Фактически Россия погрузилась в Смуту вплоть до 1929 года.

Власть к концу 1917 году практически валялась на дороге, и то, что ее захватили большевики, было закономерно. Годы репрессий царской охранки, ссылки, каторга, эмиграция, ожесточенная внутриполитическая борьба, но главное, заразившие всех (даже либеральную интеллигенцию!) идеи марксизма, – всё это выковало из «профессиональных революционеров» сплоченный «орден меченосцев». Большевики, как бедуины-кочевники, были сплоченными, аскетичными, самоотверженными воинами, презиравшими богатство, – а значит, с асабийей у них было всё в порядке. У них не было близкородственных связей, но горячая, почти религиозная вера в идеи коммунизма сплачивала большевиков теснее семейных уз. Учитывая, какие титанические пропагандистские и организационные усилия прилагала РСДРП для консолидации пролетариата и армии вокруг крошечной партии, победа большевиков с точки зрения Ибн Хальдуна была закономерна и неизбежна.

Эпоха Сталина представляет собой крайне интересный и загадочный феномен. Она явила собой восстановление самодержавие в своем первозданном виде (как у Ивана Грозного), но только в еще более ярком, практически идеальном воплощении. На первом этаже – «орден меченосцев», самых преданных вождю лиц во главе с вождем; на втором –технократическая элита (номенклатура); на третьем – народ. ВЧК (НКВД) исполняет функцию опричнины, жестко и беспощадно контролируя номенклатуру. При этом в отличие от царского самодержавия, в советском воплощении смычка «царя» с народом – полностью сознательный акт.

Самое интересное в сталинском самодержавии – невиданное никогда прежде (разве что в провидческих грезах Платона) полярное разделение власти и собственности. Наверху – чистая власть, лишенная всякой собственности (Сталин сам являл образец аскетизма и неприхотливости), внизу народ – практически лишенный власти, но для которого открыт широкий доступ к материальным и культурным благам. Понятно, что в бедном государстве, перенесшем тяготы коллективизации, индустриализации, войны и послевоенного восстановления, блага по нашим меркам были крайне скудны, но дело ведь не в количестве, а в самой возможности. И надо сказать, что миллионеры в эпоху Сталина были не редкость. Это стахановцы, некоторые артели и колхозы (на деньги которых в войну производились именные танки и самолеты), ученые и деятели искусств – лауреаты государственных премий. Но самый главный источник богатства – общенародная собственность, хитроумный механизм консолидации одной части прибавочного продукта на развитие и справедливого (без кавычек) перераспределения другой части через фонды общественного потребления.

Это важно зафиксировать, поскольку этому факту редко уделяется должное внимание: сталинская модель самодержавия разнесла власть и собственность на противоположные полюсы властной пирамиды. Даже мудрейшему Ибн Хальдуну не пришел в голову такой остроумный выход из «ловушки Хальдуна»! Асабийя автоматически была максимальна на верхнем этаже власти и минимальна внизу, и, казалось, ничто не может сокрушить эту пирамиду…

Но на момент смерти Сталина система оказалось слишком сырой, слишком хрупкой институционально и потому слишком зависимой от личности вождя. Как с уходом Ивана Грозного механизмы опричнины были окончательно свернуты, так и с уходом Сталина институт самодержавия под предлогом «разоблачения культа личности» был спешно отменен. Номенклатура получила гарантии своей неприкосновенности, и страна в который раз сорвалась в пучины олигархии. Заразившая всех идея уже изрядно потускнела, и взгляд новых властителей все больше задерживался на блестящих побрякушках. Коммунизм был уже почти в кармане (Хрущев свято верил, что коммунизм наступит к 1980-му году, потому что линейная экстраполяция «советского чуда» сулила к этому времени «молочные реки и кисельные берега»). В предвкушении неизбежного и почти автоматического коммунизма номенклатура выключила режим мобилизации, взяв курс на «рост благосостояния» (о гибельности которого говорил Ибн Хальдун).

Причина крушения советского проекта, если рассуждать в парадигме концепции Хальдуна, кроется в том, что со смертью Сталина из коммунизма как руководящей идеи исчез религиозный пафос. Пафос, без которого горизонт событий сузился до уровня политических интриг, а сплоченный орден превратился в стаю борющихся за власть хищников, потерявших «крышу» – третий этаж власти. Деградация отношений в элите и обществе стала стремительно нарастать: отношения меркантилизировались, мещанская идеология потребительства стала доминировать в общественном сознании. Дальше всё просто – деградировавшая элита без боя капитулировала перед гораздо более сплоченным классом «бедуинов – буржуинов», даже не осознавая этого.

В парадигме самодержавия главный порок сталинской системы заключался в том, что самодержец стал служить народу, Бога исключив из формулы власти. Советский социализм был безблагодатным, что очень быстро привело к его крушению.

Другой существенный порок советской системы, унаследованный ею от марксизма, заключался в довольно наивном допущении, что экономический уклад способен изменить человеческие нравы в лучшую сторону, что достаточно отменить частную собственность и всё придет в порядок само собой. Однако (как мы подробно описывали в статье «Соборное братство – утопия, общественный идеал или норма жизни?»), экономическое отчуждение оказывается самым внешним препятствием на пути к восстановлению соборной, симфонической личности. Советская идеология не принимала в расчет государственное отчуждение (превращение государства в аппарат насилия, оформление номенклатуры в особый класс, фактически узурпирующий власть) и потому оказалась не готовой перед его вызовами. Еще более беспомощной она оказалась перед религиозным отчуждением, связанным с утратой и угасанием религиозного общественного идеала. Идеология, лишенная религиозного наполнения, рано или поздно становится инструментом манипуляции масс, отчуждая их сперва от высших идеалов и смыслов, а затем и от всего остального.

Экономическое отчуждение важно снять, поскольку оно блокирует процесс превращения «дальних» в «ближних», однако его снятие не ведет к волшебной трансформации. Это самый первый и, возможно, самый легкий шаг в обретении «ближнего». Более того, остановка на любом шаге преодоления отчуждения означает откат и потерю уже завоеванных рубежей. И крах СССР это продемонстрировал с беспощадной ясностью.

Горбачевский и ельцинский периоды – это очередная смута, когда главную национальную идею по заявлению тогдашнего министра иностранных дел А. В. Козырева воплощали у. е. (американские дензнаки). Кочевники соросовского набора заполонили все властные этажи и кабинеты. Смута закончилась лишь с приходом Путина, восстановившего «силовигархию» (олигархию 1-го рода) и феодальный уровень отношений в верхнем слое элиты. Не секрет, что они выстроены не по принципу идеологической близости или уровню профессиональной компетенции, а по принципу личной преданности. Лояльность к сюзерену – это единственное, что имеет значение в феодальной властной «вертикали».

Одновременно с этим, чтобы удержать страну от почти неминуемого распада появились «скрепы» и стратегия «осажденной крепости». Мы не будем обсуждать, насколько эти мероприятия отвечали реальности, а не были симулякрами придворных политтехнологов. Главное, что это сработало, и государство на 20 лет было «запечатано» в консервную банку «просвещенного консерватизма».

С приходом пандемии оказалось, что распечатать наше глубоко законсервированное общество оказалось очень просто. Открыто и агрессивно проповедуется режим социальной отчужденности, самоубийственный для Русского мира. ВОЗ фактически перехватила управление важными компонентами общественной жизни: образованием, здравоохранением, структурами повседневности. Российские институты вновь демонстрируют свою неповоротливость, хрупкость и беззащитность перед натиском «новых кочевников»…

Русский народ исторически считает «государство» и «социальную справедливость» важнейшими ценностями: первая сохраняла и приумножала территории, вторая сохраняла народ в единстве, утверждала «Божью правду» на земле. Но когда главные ценности вступали в конфликт друг с другом, народ без сожаления расставался с несправедливым, по его мнению, государством: нет, не получилась Святая Русь! Это очень важная особенность: не очередной пришлый кочевник захватывает государство, а народ сам его отменяет как неудачный черновик. Эта особенность, кстати, была добросовестно зафиксирована в древнейшей летописи «Повесть временных лет»: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами». Свято соблюдая завет от предков, мы следовали этому правилу неукоснительно, добровольно приглашая «порулить» очередных «варягов». Так было при Петре I, в 1917 и 1991 годах. Так происходит и сейчас.

Русская модель, таким образом, принципиально отличается как от хальдунской, так и от европейской социальных моделей. Модель Хальдуна воплощает бессистемную (можно сказать, бессмысленную) чехарду династий, слабо преемствующих друг друга. В европейской модели утверждается постоянство системы, видящей свой смысл в самовоспроизводстве институтов. В русской модели мы наблюдаем настойчивый, хоть и непоследовательный поиск одного и того же смысла, одного и того же идеала, то потаенно, то явно проявляющего себя в очередном историческом «черновике».

Так что же должно быть написано в «чистовике»?

7. Христианский полюс

Приведенные в первой главке аргументы в защиту ветхозаветной интерпретации новозаветной заповеди о «ближнем» кажутся убедительными, поскольку подкреплены соответствующими евангельскими цитатами. Но верно ли доносит их смысл ветхозаветный комментатор?

Рассмотрим сюжет с хананеянкой. Христос первоначально отказывает хананеянке в милости, он непреклонен даже к просьбам своих учеников, и лишь когда бедная женщина показывает свою веру, Христос отвечает на ее мольбу.

Для Бога все люди – ближние, в Его топике не существует дальнего. Но Христос, будучи воплощен человеком в стране, где правят «закон и пророки», демонстрирует свое послушание Ветхому закону. Он снисходит до уровня понимания иудеев как отправной точки. Отказ хананеянке с точки зрения правоверного иудея – мудрое и справедливое решение, таков Закон. Однако ученики, зная, Кто перед ними, не могут согласиться с Его отказом, и умоляют его переменить решение. Они знают, что это в Его силах, потому что Он Бог. Но Христос отказывает и им, – Он хочет преподать им бесценный урок, и этот несколько театральный отказ служит эффектным (и эффективным) педагогическим приемом, долженствующим закрепить в учениках важный момент, которому они должны будут следовать во время своего апостольского служения. Для Христа не было важно происхождение женщины, Он хотел удостовериться в ее «расположении души», и удостоверившись, тотчас исцеляет ее дочь: «Спаситель… в виду обнаружения ее веры говорит ей: “о, женщина! велика вера твоя; да будет тебе по желанию твоему”!» (свт. Иоанн Златоуст «О хананеянке»).

Отныне не происхождение имеет значение, но вера. Вера и только вера является печатью близости. Кровная, родоплеменная близость становится ничтожной по сравнению с близостью ко Христу: «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч, ибо Я пришел разделить человека с отцом его, и дочь с матерью ее, и невестку со свекровью ее. И враги человеку – домашние его» (Мф. 10:34‑36).

Отношения с ближними приобрело радикально новое – новозаветное – качество. Близость во Христе так же крепка, как и кровная. И даже крепче, ибо их союз – Христова Церковь – имеет не земное, но небесное измерение. Само понятие «овцы дома Израилева» теперь подразумевает не одних лишь «богоизбранных» иудеев, но всю христианскую паству, где «нет ни эллина, ни иудея».

Вновь обратимся к евангельской заповеди «возлюби ближнего твоего, как самого себя». Она заповедана не сама по себе, но в связке с «первой и наибольшей» заповедью: «возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душою твоею и всем разумением твоим» (Мф. 22:37). Эта заповедь «размыкает» человечество, которое отныне не брошено на произвол судьбы и мстительного бога Яхве. Общество получило небесное измерение, сотериологическую составляющую. Спасение – не личное дело избранных счастливчиков, спасение – дело всех и каждого. Более того, спасение во Христе – это новый общественный идеал, это Божий промысл и человеческая Судьба. Без сотериологического устремления учение Христа так и осталось бы очередным нравственным кодексом, очередной «скрижалью» для не вполне сознательных граждан. Но сотериология выводит историю и общество за границы «слишком человеческого», наделяя их особым качеством (благодатью Духа Святого) и особым смыслом (Божьим промыслом).

Христос провозглашает Новый Завет, новый тип отношений: любовь – между братьями во Христе; этика (евангельские заповеди) – для обращенных, но еще не окрепших в вере; закон – для язычников. «Трехэтажная топика» Благой Вести – альфа и омега новой, христианской, социологии, которая имеет своим идеалом особое состояние – спасение во Христе. Социум – теперь не состояние и не циклический процесс. Отныне социум – целенаправленное движение, возращение блудного сына домой. Можно было бы назвать это коллективное сознательное усилие Проектом, если бы термин не был дискредитирован многочисленными проектами эпохи Модерна.

Первоначальное наставление будущим апостолам «на путь к язычникам не ходите, и в город Самарянский не входите» было предуготовительным, показывающим упорным иудеям особое попечение о них, как, казалось бы, наиболее готовых к приходу Мессии. Но у Бога нет дальних, Благая Весть пришла ко всем, и последнее наставление апостолам от Христа утверждает это: «Итак идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святаго Духа, уча их соблюдать все, что Я повелел вам; и се, Я с вами во все дни до скончания века» (Мф. 28:19‑20).

Обратим внимание на еще одну заповедь, которую часто упускают из виду: «вы знаете, что князья народов господствуют над ними, и вельможи властвуют ими, но между вами да не будет так: а кто хочет между вами быть большим, да будет вам слугою» (Мф. 20:26). Эта заповедь утверждает новый принцип взаимодействия «ближнего» с «дальним»: господство заменяется служением, сильный служит слабому. Христос не ограничивается словами, а подает пример смиренного служения, омыв ноги своим ученикам.

Оппозиция «ближний – дальний» в христианской оптике не абсолютна, а зыбка и условна. По сути, оппозиции как таковой больше нет. Есть искреннее желание «ближних» через служение сделать таковыми «дальних». При соблюдении краткого набора правил каждый «дальний» может стать «ближним», каждому ищущему обетовано блаженство. От людей требуется сравнительно немного: пока не все стали «ближними», создать взаимоподдерживающую среду и благоприятные условия. Что же нужно для этого?

8. «Дорожная карта»

А. Г. Дугин в начале 2021 года провозгласил: «Есть предложение, как некоторое приглашение: переместить центр внимания с прошлого и настоящего на будущее. Давайте строить царство справедливости, царство добра на земле – какая прекрасная цель!.. Строительство Царства Божия на земле – прекрасная и христианская идея… Если мы его построим, разве оно будет тем обществом, в котором мы живем?» (А. Г. Дугин «Время течет из будущего в прошлое»)

Если вдохновиться призывом философа и задаться такой целью, то контуры – а главное, «дорожную карту» – «предполагаемого государственного устройства в будущем» (как назвал свой проект о. Павел Флоренский) можно попробовать набросать уже сейчас, руководствуясь рядом уже сформулированных принципов.

Идеальное общество (Царство Небесное) – это царство ближних, где царит любовь и полная гармония. Отдаленным аналогом такого общества является община бедуинов Ибн Хальдуна, где тоже торжествует любовь, основа родоплеменных отношений. Мы, конечно, не намерены реанимировать общину бедуинов, но извлечь урок из социологических построений Хальдуна было бы небесполезно. Например, раз гармоничность общества можно «пощупать» с помощью особой социальной метрики, асабийи, то мероприятия по ее увеличению будут подходящими инструментами построения желаемого общественного устройства.

Некоторые слова и словосочетания закавычены, чтобы подчеркнуть, что их не надо воспринимать буквально (тем более, что привычный смысл многих терминов несет совсем не ту коннотацию, что мы вкладываем) – это своего рода указание, метафора, а не строгая формула.

Во-первых, социум обладает «трехэтажной» топикой, прообразом которой послужила самодержавная модель. На верхнем этаже – «царство ближних», «иерократия», обеспечивающая философско-религиозную концептуальную власть. Ближайшей по времени аналогией является институт аятолл в Иране. Это «епископы» в том смысле, какой ему придавал ап. Павел. В ней, как в кругу апостолов, царят любовь и единодушие. В более современной постановке нашу мысль выразил евразийский философ Н. С. Трубецкой в идее идеократии: «Тот новый тип отбора правящего слоя, который ныне выковывается жизнью и призван прийти на смену как аристократии, так и демократии, может быть обозначен как идеократия, идеократический строй. При этом строе правящий слой состоит из людей, объединенных миросозерцанием» (Н. С. Трубецкой «О государственном строе и форме правления»).

Этажом ниже располагается элита служения, «аристократия», обеспечивающая управление и бесперебойную работу государственных и социальных институтов. Это «феодальный» уровень социальной организации, здесь отношения регулирует этика. Это уже не ближние, но еще не дальние. Это соратники, товарищи в гоголевском (а позже в советском) смысле.

Наконец, в самом основании социальной лестницы – «язычники», т.е. «дальние» в христианском смысле слова, не желающие жить по евангельским заповедям. Здесь отношения регулируют законы. Здесь место экономике, политике и идеологии. В каком-то смысле это заповедник Модерна для тех, кто застрял в этой эпохе.

Во-вторых, власть и собственность максимально разнесены. Наверху – ничем неограниченная духовная власть (ибо чем или кем может быть ограничена власть философа или пастыря?) при полном отсутствии собственности. Это почти по-монастырски строгая жизнь аскетов-подвижников («киновия»). Если среди них появится монарх, то он должен быть если не монах, то подобный Сталину строгий аскет («красный царь» В. И. Карпца).

Иерократия живет при коммунизме, тогда как «аристократия» живет при социализме (мы вслед за П. А. Флоренским в работе «Карфаген должен быть разрушен!» уже обращали внимание на культурно-исторический параллелизм между феодализмом и социализмом). Элита служения реализует государственно-управленческий стиль, который нашел свое наиболее полное воплощение в эпоху Сталина. Менеджеры управляют государственной собственностью, но не владеют. Определенным достатком служащие могут обладать (чтобы соблазн коррупции был не слишком велик), но в целом элита служения подконтрольна верхнему уровню. Она иерархизована (что нормально для сложных оргструктур, работающих «на результат»: армия, академическое сообщество, крупное предприятие и т.п.). Можно усилить аналогию со сталинской номенклатурой, предположив, что она будет рекрутироваться по меритократическим критериям (благо, сейчас нет недостатка в достаточно объективных способах оценки личности). Кроме того, это будет, главным образом, «жидкая элита», рекрутируемая под проект по результатам предыдущих заслуг. Очевидно, что при такой постановке целями служащего будут не ассигнации, а честь и репутация.

Наконец, низовой уровень. Если для него попытаться определить уклад – это «народный социализм» или «коммунитаризм». Здесь максимальные послабления в части владения собственностью, разрешен мелкий и средний бизнес (напрашивается аналогия с двухконтурной моделью Сталина–Баллода). Главное условие – все доходы должны быть трудовыми, паразитизм и тунеядство нетерпимы. Банковский процент подлежит безусловной отмене – возможно, будет практиковаться «налог на деньги» (демередж). В негосударственной экономике господствуют принципы солидарности (в противовес современной состязательной модели), дистрибутизма (предотвращающего концентрацию капитала и монополизацию бизнеса), демонетаризма (инфраструктурный сектор бесплатных услуг будет вытеснять потребительский сектор из социально значимых сфер), экономики дара (а не стяжательства). Политическая сфера может быть организована как самоуправление, демократия соучастия (в противовес электоральной), посредством земств (советов), избираемых по территориальному, а не партийному принципу. Основным субъектом политических и экономических отношений служат общины или их аналоги (совсем недавно М. Л Хазин предложил интересную, где-то даже традиционалистскую, концепцию «большой семьи»).

В-третьих, будет последовательно реализовываться принцип тяглового государства, предложенный евразийским философом и правоведом Николаем Алексеевым («Русский народ и государство»). В наиболее радикальной модели «обязательного государства» у граждан практически нет прав, а есть только обязанности – все «тянут лямку» в посильной мере. В более тонкой модели «гарантийного государства» Алексеева реализуется принцип «правообязанности» – внутреннее, органическое сочетание прав и обязанностей, когда право пропитывается обязанностью и обязанность правом. Чем больше прав – тем больше обязанностей, чем больше возможностей – тем выше ответственность.

В-четвертых, на новом уровне реализуется принцип солидаризма разных «этажей» (мы избегаем употреблять термины «класс» или «сословие» как нерелевантные нашей стратификации). Это не корпоративизм фашизма, не синдикализм западных социал-демократий и не солидаризм католиков. Не кормление за счет нижестоящих слоев, а их окормление – вот основополагающий принцип нового солидаризма. Можно сказать, что это классы в школьном смысле слова, когда в «старшем классе» находятся пастыри; во «втором классе» – собственно окормляемая пастырями паства; в «первом классе» – духовно несознательная «детвора» («язычники»).

В такой постановке социум уже не пирамида, а веретено или юла, где наверху (авангард) и внизу (арьергард) довольно малочисленные группы (определяемые, скорее, антропологическими типами «чистых» альтруистов и эгоистов), а в середине – мощный «средний класс». Забавное сходство с нынешней структурой западного общества нас не должно смущать: новый «средний класс» строится на принципиально новых основаниях. Это «каста» служения, а не потребления. Хотя не исключено, что многие обитатели нынешнего «среднего класса» (врачи, учителя, военные) перекочуют в новый, даже не заметив перемены.

Хотя эта перемена радикальна, – настолько, что формулу «православного социализма» немногие готовы понять, а тем более принять даже в православно-патриотической среде. Это удивительно, – ведь этот новый строй гениально прозрел еще Ф. М. Достоевский, непререкаемый авторитет в этой среде: «…я про наш русский “социализм” теперь говорю (и это обратно противоположное церкви слово беру именно для разъяснения моей мысли, как ни показалось бы это странным), цель и исход которого всенародная и вселенская церковь, осуществленная на земле, поскольку земля может вместить ее. Я говорю про неустанную жажду в народе русском, всегда в нем присущую, великого, всеобщего, всенародного, всебратского единения во имя Христово. И если нет еще этого единения, если не созижделась еще церковь вполне, уже не в молитве одной, а на деле, то все-таки инстинкт этой церкви и неустанная жажда ее, иной раз даже почти бессознательная, в сердце многомиллионного народа нашего несомненно присутствуют. Не в коммунизме, не в механических формах заключается социализм народа русского: он верит, что спасется лишь в конце концов всесветным единением во имя Христово. Вот наш русский социализм!» (Ф. М. Достоевский «Дневник писателя»).

***

Описанная модель – не «царство ближних», а лишь попытка его обрести. Идеала на грешной земле достигнуть нам не дано, – но разве это повод отказываться от попыток? Мы однажды попробовали отказаться от таких попыток и почти немедленно оказались в глубочайшем социальном аду. Так может, имеет смысл попытаться освободиться от «тирании дальних»?

(с) Андрей КОСТЕРИН, сентябрь 2021

Социология и историософия Ибн Хальдуна как методологическая база для христианской социологии…

1. Социологический императив Иисуса Христа

Нам всем хорошо известна заповедь Христа: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя» (Мф. 22:39), провозглашающая закон гармоничного человеческого общежития. Заповедь, просто и емко сформулированная, оказалась чрезвычайно трудной не только для исполнения, но даже для понимания. В ее толкованиях нет недостатка, и по-прежнему вместо краеугольного камня общего дома заповедь любви к ближнему является камнем преткновения, о который сломано немало копий.

Самые наивные комментаторы видят к этой заповеди прямую апологию эгоизма. Дескать, прежде чем возлюбить своего ближнего, надо возлюбить самого себя. Этап «возлюбления» самого себя (всячески поощряемый современными психотерапевтическими практиками и деловыми тренингами «личностного роста»), однако, имеет свойство затягиваться настолько, что перенос любви на ближнего откладывается на неопределенный срок, а социум превращается в оранжерею нарциссов.

В такой топике мир распадается на атомы индивидуалистов с почти неизбежной войной всех против всех.

Более проницательные комментаторы начинают перетолковывать понятие «ближний» в ветхозаветном, «уменьшительно-ласкательном» смысле. Мол, раз, есть «ближний» – значит, есть и «дальний». «Ближнего» надо любить, холить и лелеять (как это испокон веков делается в семье, племени или кругу друзей), а любить «дальнего» – не только не нужно, но даже… противоестественно. «Дальний» – это «гой». Это или враг, или чужак, которого надо или остерегаться, или обмануть, или подчинить. Для подтверждения своей правоты комментаторы ссылаются на призыв Иисуса в точности следовать Ветхому Завету: «Не думайте, что Я пришел нарушить закон или пророков: не нарушить пришел Я, но исполнить» (Мф. 5:17), на явное нежелание Иисуса помочь хананеянке: «Я послан только к погибшим овцам дома Израилева» (Мф. 15:24), на наставление апостолам: «Сих двенадцать послал Иисус, и заповедал им, говоря: на путь к язычникам не ходите, и в город Самарянский не входите; а идите наипаче к погибшим овцам дома Израилева» (Мф. 10:5‑6) или на ограничение любви кругом друзей-соратников: «Больше той любви никто не имеет, как кто душу свою положит за друзей своих» (Ин. 15:13).

Мир в дихотомической топике «ближний – дальний» распадается на оазисы «ближних», разделенные пустыней отчужденности или вражды с «дальними», по каким-то причинам не ставшими «ближними».

Всё было бы хорошо, если бы люди могли выживать в условиях «малых коллективов» и обладали бы неограниченными ресурсами. Однако борьба за ресурсы и необходимость защиты от конкурентов, смена технологического уклада (случившаяся в эпоху «катастрофы бронзового века») потребовали объединения «общин» в многолюдные «общества» со сложной социальной организацией, строящихся не столько на любви, сколько на более формальных основаниях.

Древнегреческий поэт Гесиод, живший в VIII–VII веках до н. э., доносит до нас народную память о благословенных временах, бывших до наступления «Железного века», в который помещает себя сам Гесиод. Показательно, что этот век, где «Не будет им передышки ни ночью, ни днем от труда и от горя, и от несчастий. Заботы тяжелые боги дадут им… Дети – с отцами, с детьми – их отцы сговориться не смогут. Чуждыми станут товарищ товарищу, гостю – хозяин. Больше не будет меж братьев любви, как бывало когда-то… Правду заменит кулак. Города подпадут разграбленью… Лишь одни жесточайшие, тяжкие беды Людям останутся в жизни. От зла избавленья не будет» (Гесиод «Труды и дни») – описывается как противоестественный и худой, обитатели которого еще страдают и взыскуют о прежних благословенных веках так же горько, как Адам по утраченному Эдему. «Естественным» Железный век стал для его обитателей лишь многие века спустя…

Итак, если помимо «ближнего» в обществе есть «дальний» (причем число последних заведомо превосходит первых), то какие «скрепы» удерживают общества от развала и войны всех против всех? Каков тот «социальный клей», который «дальнего» превращает если не в ближнего, то в «соседа», которого следует если не любить, то уважать и взаимно притираться друг к другу? А быть может, возможно такое общество, где все «дальние» – «ближние» и все люди – братья?

2. Ибн Хальдун и его историософская концепция

Одним из первых глубоко и всерьез задумался над этими вопросами арабский мыслитель и государственный деятель XIV века Ибн Хальдун. Философ описывает историю не как «деяния пророков и царей», а как изменения социальных укладов, коммуникаций, структур потребления и разделения труда. В намного опередивших свое время историософских и социологических прозрениях Ибн Хальдуна угадывается Адам Смит и Карл Маркс (открытие законов рыночной экономики, трудовая теория стоимости, исторический материализм), Питирим Сорокин и Игорь Сикорский (трехфазная цикличность истории), Освальд Шпенглер и Арнольд Тойнби (цивилизационный подход к истории), Лев Гумилев (близость понятий пассионарности и асабийи), П. Турчин и А. Коротаев (клиодинамика). Главный труд Ибн Хальдуна – книга «Ал-Мукаддима» («Введение [к “Большой истории”]») – и в самом деле представляет собой грандиозное введение в весь корпус современных социальных наук (историческая динамика, социология, политология, социальная психология, экономика).

Рассматривая циклическую смену типов государственности, Ибн Хальдун выделяет три стадии (поколения) его существования. Первое поколение еще имеет нравы примитивного общества, чаще всего это кочевники-скотоводы (бедуины), но могут быть и примитивные земледельческие общества. Главная их отличительная черта – жизнь на «открытом пространстве», отсутствие городской культуры и государственной власти, единоначалия.  На этой стадии происходит оформление государственной власти. Люди из примитивного общества переходят к более цивилизованной форме общежития. На этой стадии еще нет единоличной власти, и все члены правящего клана наравне упиваются плодами своего положения. «Первое поколение сохраняет бедуинские качества, бедуинскую суровость, бедуинскую яростность, порожденную полной лишениями жизнью в пустыне, храбрость, отвагу, они считают славу группы своей славой; поэтому их асабийя сохраняет свою силу. Они мощны, их боятся, им подчиняются» (Ибн Хальдун «Введение (ал‑Мукаддима)»).

Второе поколение начинает жить «в огороженных пространствах», т.е. в городах. Появляется единоличная власть как следствие любой государственности. Часть людей начинает жить в роскоши, намечается раскол в социальной структуре. В этот период монарх окружает себя новыми людьми, чтобы отстранить и подальше отдалить от себя близкородственных претендентов на власть, то есть идет борьба с «близкими» при помощи поддержки «дальних». «Второе поколение под влиянием царской власти и легкой жизни переходит от бедуинского к цивилизованному образу существования, от существования полного лишений к роскоши и изобилию. Если их отцы считали славу группы своей славой, то теперь ее монополизирует один из них; остальные же облениваются и уже не стремятся к ней. На смену чувству гордого превосходства приходит чувство униженной подчиненности. Таким образом сила асабийи несколько надламывается. Они привыкают к унижению и подчинению».

Третье поколение становится «нахлебником» государства, упиваясь роскошью и мнимой безопасностью. Оно неспособно защищать государство. Тогда правитель вынужден прибегать к помощи других защитников: «Третье же поколение совсем забывает эпоху бедуинской жизни, ее суровость, как будто этого никогда и не было; оно утрачивает (ощущение) сладости славы и асабийю, так как над ним властвуют силой; престижное потребление достигает среди них своего предела, потому что они так отдаются благополучной спокойной жизни. Они становятся полностью зависимыми от династии, они похожи на женщин и детей, нуждающихся в том, чтобы их защищали, асабийя окончательно исчезает».

А дальше – новый цикл. Приходят новые «бедуины», учреждая новую династию, которая редко преемствует свою предшественницу.

М. Л. Хазин и С. И. Щеглов в книге «Лестница в небо» перечисляют 3 основных типа власти, строящихся на фундаментально разных принципах. Первый – экономический. Он самый сложный, гибкий, разнообразный; отношения между людьми в нем носят краткосрочный характер – нанялся, поработал, уволился. Экономическая власть не требует от подчиненного каких-то особых качеств; должностная инструкция плюс контроль позволяют добиться результатов практически от любого. Но экономические отношения слабее феодальных: никакие конвенции не могут помешать «человеку с ружьем» («Всё возьму – сказал булат»).

Выше экономического стоит второй тип власти – феодальный, основанный на отношениях личной преданности. Он значительно проще, примитивнее и благодаря этому надежней. Здесь от вассала требуются только присяга и верность, а его деловые качества не играют большой роли. Регламентируют феодальные отношения, главным образом, этические кодексы (Кодекс самурая, Кодекс джентльмена, Кодекс чести русского офицера, рыцарские кодексы и т.п.).

Третий тип власти существует только в тех странах или обществах, где имеются наследственные элиты, и он еще древнее, чем феодальная государственность. Этот третий тип власти – родоплеменной, самый примитивный и самый надежный. Принадлежащий к элите человек с детских лет воспитывается в духе противостояния «мы – они», и сохраняет верность традициям даже вопреки вассальной присяге. Благодаря этому элиты всегда контролируют политическую власть.

Типология власти Хазина – Щеглова конгруэнтно накладывается на типологию государственности Хальдуна (надо лишь обратить порядок перечисления). Первому поколению соответствует родоплеменная власть (3-й тип), второму – феодальная (2-й тип), третьему – экономическая (1-й тип). Такое совпадение не случайно: концепции Ибн Хальдуна немало внимания уделено в книге «Лестница в небо»; возможно, она (концепция) послужила отправной точкой для последующих обобщений.

Смену государственных типов в модели Хальдуна можно представить как процесс последовательной деградации социальных отношений: тесные родственные связи замещаются более формальными, феодальными связями, которые, в свою очередь, замещаются совсем внешними, экономическими отношениями.

Хазин и Щеглов выделяют также бюрократический способ управления. Можно ли его назвать властью – дискуссионный вопрос, но если да, то место этой власти – между феодальным и экономическим уровнями. Бюрократический стиль управления (часто называемый командно-административным) требует только выполнения указаний и инструкций, а верность вообще не является ценностью – все наемные работники легко и полностью заменяемы. Этика уступает место прагматике и цинизму, а регламентируют бюрократические отношения уставы, протоколы и должностные инструкции.

Концепция Ибн Хальдуна смены фаз династии, если ее обобщить на более крупные, цивилизационные, исторические циклы, сильно напоминает теорию социокультурной динамики Питирима Сорокина. Социум, по Сорокину, проходит три сменяющие друг друга стадии: «идеационную», «идеалистическую» и «чувственную». В идеационной стадии преобладает принцип религиозной веры, аскетизма, героизма, пренебрежения материальным. В идеалистической стадии доминирует рассудок, рациональное сознание, высшие идеалы уравновешиваются с материальными интересами, процветают науки. Чувственная стадия главное значение придает телесной, материальной, эмпирической стороне вещей. Принцип наслаждения (гедонизм, эвдемонизм) преобладает надо всем остальным. Три типа обществ сменяют друг друга в последовательности нарастания упадка: идеационный → идеалистический → чувственный.

Еще больше сходства модель Хальдуна обнаруживает с моделью авиаконструктора и богослова Игоря Сикорского (в работе «Незримая борьба» богословски переосмыслившего историософскую схему Освальда Шпенглера), в которой трехстадийный упадок «душа → культура → цивилизация» обусловлен угасанием религиозного чувства. Строго социологическую интерпретацию этого религиозного чувства мы встречаем у Ибн Хальдуна, которое он именует асабийей.

3. Асабийя и мулк

Ибн Хальдун часто прибегает к загадочному термину «асабийя», который является ключевым для понимания как концепции арабского философа, так и для нашего дальнейшего рассуждения. Асабийя по Ибн Хальдуну является одновременно своеобразным индексом социальности общества и источником власти у определенной социальной группы.

Асаби́йя («спаянность», «чувство локтя», «сплоченность») – это социальная солидарность, причем акцент делается на сплоченность и единство, групповое сознание, чувство общей цели и социального единства. Ибн Хальдун начинает объяснение асабийи с утверждения о том, что человек не может жить вне группы и нуждается в помощи и взаимодействии с товарищами, и лишь сплоченная группа может обеспечить себе безопасность. Принадлежность к коллективу также необходима для приобретения ремесленных и технических навыков и для интеллектуального общения.

Асабийя возможна лишь среди небольшой, долго жившей совместно группы людей. Поэтому, хотя асабийя и лежит в основе всякой династии, заметить ее в условиях «огороженного пространства» практически невозможно.

Как это хорошо известно нам, жертвам тотальной урбанизации! Деревенские жители, переехавшие в города, получили комфорт, лифт и широкополосный интернет, потеряв нечто… важное и ценное, чему мы долго не могли подобрать подходящего слова, но что мы интуитивно ощущали и о чем ностальгировало первое поколение горожан (и что проницательно было отрефлексировано в советском кино и литературе «деревенщиков»: распад крестьянской жизни у «деревенщиков» приравнивается к распаду души или утрате нравственного закона; чего-то священного и важного, без чего мир стоять не может). И только с помощью Ибн Хальдуна мы узнали, что́ мы потеряли в человейниках – асабийю.

Асабийя – соседская солидарность, ощущение ближнего во всяком соседе или коллеге. Асабийя порождает чувство коллективной идентичности, когда индивидуум мыслит себя не иначе как часть чего-то целого, без которого он не мыслит свое существование. Неслучайно остракизм (изгнание из племени) в традиционных обществах часто заменял смертную казнь и переживался изгнанником страшнее физической смерти.

Ибн Хальдун с помощью своего методологического инструмента (асабийи) попытался развеять миф о том, что власть – это удел счастливых одиночек – царей, полководцев, героев. К власти приходят команды, а именно те команды, в которых асабийя наиболее яко выражена: «Знай, что подготовка государства и его создание осуществляется асабийей. Неизбежно должна существовать крупная группировка, объединяющая и ведущая за собой другие группировки».

Этот закон переоткрыл Лев Гумилев, когда сформулировал парадоксальный тезис, что к власти в этносе как правило, приходит химера (условные «варяги», интервенты, представители чужого этноса или обособившегося субэтноса). Парадокс исчезает, когда мы понимаем, что залогом захвата власти химерой является асабийя, чувство высокой спаянности ее членов. Аналогом асабийи у Гумилева выступает пассионарность, с тем, однако, важным отличием, что асабийя – это социологическая категория, тогда как пассионарность – антропологическая данность.

В «огороженных пространствах» асабийя уже не работает (соседи уже не «ближние», чувство локтя перекрыто замками, заборами и шлагбаумами), и ее замещает мулк (принуждение). Сплоченность из-под палки оказывается плохой заменой исходной асабийе, и общественные отношения начинают необратимо деградировать. Впрочем, мулк – это не обязательно «жесткая сила» репрессий. Принуждение к согласию бывает сытым и приятным, через «мягкую силу», – вспомним хотя бы древнеримский слоган: «Хлеба и зрелищ!». Чаще всего мулк – это признак явного дефицита асабийи, попытка внешними мероприятиями сдержать неминуемый социальный распад. Однако Хальдун выделяет случай, когда мулк работает на укрепление асабийи. Это форпостная стратегия «осажденной крепости», когда внешняя угроза заставляет общество мобилизоваться и сплотиться. Форпостная стратегия работает только на втором поколении: для первого она избыточна (общество и так мобилизовано и не нуждается в искусственном подстегивании), а для третьего она уже бесполезна (распад общественных связей принял необратимый характер).

Зафиксируем, что для обществ с высокой асабийей характерны аскетизм и коллективизм, а комфорт и индивидуализм ей категорически противопоказаны. Самоотверженность и героизм нормальны для аскета и альтруиста, тогда как сибариты и эгоисты абсолютно неспособны на подвиги («нормальные герои всегда идут в обход»).

4. Философия соседства

Конструкторы, проектируя планетарный механизм, обязательно проверяют «условие соседства», чтобы сателлиты не задевали друг друга в своем планетарном движении вокруг водила. А какие условия соседства накладывает социум на своих членов?

Люди чаще всего объединяются или коммуницируют по родовому, территориальному или профессиональному признаку. В первом случае субъектами коммуникации являются родственники, во втором – собственно соседи, в третьем – коллеги. Крестьянская община представляет собой яркий образец общности, объединенной по всем трем признакам. – закономерно, что эта спаянная тесными связями общность являла наиболее гармоничный и устойчивый уклад, служивший идеалом для многих философов, религиозных и социальных деятелей. Христианская община построена фактически по лекалам крестьянской с той лишь разницей, что узы родства заменены узами религиозного братства.

Русская крестьянская община именовалась словом «мiръ». Этимология прозрачно намекает, что община была замкнутым и самодостаточным миром, рамками которого часто ограничивался жизненный круг его обитателей. Община являла себя как одна семья, мнение которой нередко стоит выше писаного закона и даже приказов барина. Основы существования общины лежали в «самом духе народа, в складе русского ума, который не любит и не понимает жизни вне общины и даже в своей кровной семье хочет видеть общину, товарищество», – писал видный исследователь русской общины И. Н. Миклашевский. Крестьянин говорил «мир собирался», «мир порешил», «мир руки давал», «мир выбрал», вкладывая в слова также значение высшей духовно-нравственной инстанции – «мир крещеный», «мир христианский», – обладающее силой категорического императива.

Одновременно община несла социальный мир вовне. Крестьянская община была одной из главных стабилизирующих основ общества, и именно ее разрушение приводило к грандиозным социальным потрясениям во всех странах, вступивших в модернизацию и переход на индустриальный технологический уклад.

Но если так прекрасно и гармонично устроена крестьянская община, почему мы не живем в них, как грезили славянофилы?

Задавшись тем же вопросом, немецкий социолог Фердинанд Теннис предположил, что общества могут строиться на двух принципиально различных парадигмах. Либо они устроены как небольшие группы семейного типа, связанные узами реального или символического родства, объединенные эмоциональными связями, сопереживанием, заботой обо всех своих членах, единством реакций и социологическим «холизмом», восприятием общины как единого существа. Тогда мы имеем дело с Gemeinschaft (общиной). Либо общества создаются на основе договора, контракта, расчета, рациональной выгоды, продвижения групповых интересов, с четкой стратификацией и иерархией и объединены интересами, целями, прагматической погоней за индивидуальной выгодой, достигаемой при помощи рациональных социальных действий. Тогда мы имеем дело с Gesellschaft (обществом).

Разложение общины и отток ее членов «в люди» – необратимое последствие модернизации, которая вызвана как демографическими причинами (урбанизация, необходимость выхода из мальтузианской ловушки), так и экономическими причинами (углубление разделения труда, появление промышленности).

Развивая концепцию Тенниса, американский социолог Толкотт Парсонс пишет в книге «О структуре социального действия», что эти две категории представляют собой два фундаментальных типа социальных отношений. Gemeinschaft – это, прежде всего, отношения солидарности, охватывающие широкую сферу жизни и интересов. Внутри этой сферы отношений партнеры действуют и трактуют друг друга, как если бы они представляли солидарную единицу. Они участвуют в общих успехах и неудачах, не обязательно на равных, поскольку отношения Gemeinschaft органично включают в себя как функциональную, так и иерархическую дифференциацию. Но это специфическая сфера применения коммунистического принципа «каждому по потребностям, от каждого по способностям». Тогда как основной признак Gesellschaft – это «рациональное осуществление индивидуальных эгоистических интересов», отношений обмена и добровольной ассоциации с ограниченными целями, с помощью которых индивид достигает своих целей. Мотив, побуждающий включаться в такие отношения, состоит в том, что они – наиболее эффективное средство для достижения целей, имеющееся в наличии в данной ситуации.

Между моделями Тенниса и Ибн Хальдуна можно заметить большую схожесть, различие состоит лишь в подходе. Арабский философ в духе восточной традиции мыслит градуально, для него важно скрупулезно описать все стадии жизненного цикла династии (в другом месте «Введения» Ибн Хальдун описывает целых 5 стадий, выделяя переходные этапы в самостоятельные стадии). Теннис мыслит по-европейски привативно, дихотомично – фиксируя лишь два предельных полюса из восможного многообразия состояний.

Разложение общины в «общество» порождает интенсивные коммуникации с «дальними», которые необходимо каким-то образом регламентировать. Строго говоря, общества со сложной социальной структурой появились задолго до разложения общин, но в традиционном обществе субъектами отношений с «дальними» выступали общины.

Согласно А. А. Зиновьеву возможны две модели коммуникации: «деловая» и «коммунальная» («целе-ориентированная» или «ценностно-ориентированная» по М. Веберу). Деловой аспект нацелен на результат, успех, эффективность, он ориентируется на рациональное поведение участников коммуникации (сделки). Такое поведение еще называют игровым, подразумевая, что участники – игроки, нацеленные на победу. «Цель оправдывает средства» и «Победителей не судят» – вот слоганы участников делового формата.

Для коммунального аспекта результат тоже важен, но не менее важен и способ достижения цели. Цель коммунальной коммуникации – чтобы никто не остался в проигрыше, а участники прониклись взаимной симпатией, образовав «команду». Для этого аспекта важен не только результат, но и сам процесс (часто налаживание или упрочение коммуникации является целью коммуникации). В коммунальном общении превалирует эмоциональное мышление, оно учитывает ценностные базы участников, а успех выражается в выработке консенсусного решения, по возможности удовлетворительного для всех. «Один за всех и все за одного», «Один в поле не воин» – вот всем с детства известные девизы «коммунальщиков».

Достоинство делового аспекта заключается в быстром и эффективном образовании связей посредством обмена и договора (обычно постулируется справедливость и взаимовыгодность транзакций, но эта декларация часто нарушатся), предполагается также, что экономические контакты – залог ненападения и соблюдения прав и обязанностей сторон. Недостатки делового аспекта – необходимость ресурса (деньги, арбитраж) для налаживания сложных и устойчиво функционирующих связей. Очень быстро средство (финансы) становятся целью деловых операций, ибо капитал оказывается способным давать всё и больше без каких-либо усилий («Капитал – это самовозрастающая стоимость» – К. Маркс); происходит закономерное отчуждение ресурса в самостоятельную движущую силу социальных отношений и политических процессов («Дайте мне контролировать выпуск денег в государстве и мне нет дела, кто пишет его законы» – фраза, приписываемая М. А. Ротшильду); капитал быстро концентрируется в руках узкой группы лиц, порождая конкуренцию, неравенство, бедность и эксплуатацию. Редукция всего многообразия человеческих отношений к деловому аспекту – это их упрощение и выхолащивание, экстериоризация, предательство субъекта (центра) в пользу объекта (периферии). Субъекты деловых коммуникаций загораживаются от других людей баррикадами вещей, защита которых от посягательства требует новых заборов. Сам субъект превращается в объект, в безвольный инструмент бесконечного потребления, в раба торговых сетей и кредитных банков.

Справедливости ради следует указать, что деловой аспект не сводится только к экономическим отношениям. Бюрократический, административно-командный стиль также относится к деловому аспекту.

Достоинства коммунального аспекта – это солидарность, взаимопомощь, гармонизация социальных отношений. Строго говоря, коммунальный аспект – сам по себе большая социальная ценность, превращающая общество в «товарищество», что ярко воспел гоголевский Тарас Бульба («Нет уз святее товарищества!»). Недостатки: конфликт ценностных баз или интересов требует значительных усилий и времени для их преодоления и выработки компромисса (порой не устраивающего ни одну из сторон); в больших коллективах коммунальный аспект ведет к изрядным трудовым и временны́м издержкам (необходимость многочисленных согласований, снисходительное отношение к нерадивым сотрудникам, настороженное отношение к инициативам и реформам). Многие изъяны коммунальных отношений при попытке распространить последние на производственные отношения четко проявились в советской социальной практике, где в итоге восторжествовал деловой аспект – сначала на производстве, а затем и повсеместно.

Если коммунальный аспект изначально присущ человеческой природе, – он был организующим началом в родоплеменной общине, – то деловой аспект появился значительно позже, с разложением общин, когда появление излишков еды, которую нельзя долго хранить, вызвало к жизни рынок натурального обмена. Первобытные общества долго сопротивлялись этой социальной инициативе, предпочитая уничтожать излишки путем щедрых жертвоприношений. Обычай демонстративного уничтожения или раздаривания излишков («потлач») до сих пор сохранился у североамериканских индейцев, вопреки культурному натиску цивилизации Нового Света. Самое поразительное, что в ультралиберальной Канаде потлач одно время был уголовно наказуемым деянием. Дарить при капитализме – строго запрещено.

Переходя на язык Хальдуна, можно утверждать, что коммунальные отношения способны сохранять и даже увеличивать асабийю, тогда как деловой аспект уничтожает асабийю на корню. Поговорка «ничего личного – только бизнес» четко фиксирует указанное обстоятельство: «ничего личного» – это ноль асабийи. Другим важным обстоятельством является несимметричность аспектов. Коммунальные отношения хрупки и легко вытесняются деловыми, тогда как деловые отношения – «вирусны», они чрезвычайно устойчивы и агрессивны. Мы все свидетели того, как товарно-денежные отношения разрушают семьи, гробят социальную сферу, беспрепятственно проникают в святая святых – в Церковь. Христос кнутом изгонял из иудейского храма торговцев и менял, – кто же прогонит их из православного храма?

Борьба с выкорчевыванием делового аспекта отовсюду, где он неуместен и противопоказан, – это архитрудная, но архинеотложная задача, без которой диссоциация общества на атомы (а следовательно, его гибель) гарантирована. Это необходимое (хоть и не достаточное) условие возвращения блудного сына домой.

(с) Андрей КОСТЕРИН, КАТЕХОН.com

 Русская идея как социальный идеал

 Идеология всеединства 

При обсуждении каких-либо новых моделей или принципов социальной организации общества естественен интеллектуальный скепсис. Особенно это относится к моделям, связанным с социализмом, казалось бы, так бесславно на наших глазах канувшем в лету. И это действительно серьезный интеллектуально-психологический барьер, который при разговоре о каком-либо неосоциализме должен быть в какой-то степени преодолен, прежде чем вообще говорить по существу вопроса. Уделим этому некоторое внимание.

Наверное, одной из принципиальных претензий, которую традиционно предъявляют социализму в качестве общественной теории, заключается в его утопизме как якобы попытке построения рая на земле чисто материальными средствами. При этом чаще не замечают, что последнее относится собственно не к социализму как таковому, а к идеологии социализма в его коммунистическом варианте. Утопизмом в советском обществе оказалась именно коммунистическая идеология, социализм же, наоборот, проявил себя как совершенно реальная и жизнеспособная форма социально-экономической организации общества, вполне способная обеспечить высокую эффективность в различных сферах человеческой деятельности. Это есть факт истории, и ничто его отменить не может.

Но может быть утопизм социализма в том, что он вообще немыслим и нереализуем вне идеологии и соответственно зависим от неких мировоззренческих утопий, сбивающих общество в уклонение от «естественного развития»? И не сюда ли именно относится и идеология «христианского социализма», казалось бы, еще более идеализированная и удаленная от реалий жизни? …Этот вопрос уже более содержателен и требует рассмотрения самой природы утопизма как соотношения идеала и реальности.

Конечно, можно сразу оговориться, что обществу без идеалов никакой утопизм не грозит. Но это в то же время совершенно не значит, что наличие общественного идеала неизбежно ведет к утопизму! Утопизм по своему проявлению – лишь форма искажения идеала в общественном сознании как утрата (редукция) его собственно идеального значения. Идеал в своем историческом содержании есть потенциальное задание национальной истории. Парадоксально, но резкая актуализация идеала «останавливает» историю. В этом и заключается отрицательный эффект утопизма…

Утопизм есть грубая формализация идеала в плоскости исторической эмпирики, придание ему статуса «будущего факта» и, тем самым, жесткое противопоставление именно с сегодняшней социальной реальностью. Это формальное приложение идеала к реальной жизни нарушает истинное (диалектическое) соотношение идеала и реальности, переводя идеал из состояния имманентного потенциала в качество внешнего образца. В таких условиях революционный соблазн становится актуальной задачей, ибо кажется, что будущий социальный идеал лежит рядом, надо только перестроить некоторые элементы социальной реальности в соответствии с образцовыми формами. И в данном случае, применительно к сегодняшней России, мы можем с равным основанием говорить не только об утопии коммунизма, но и об утопии «православной монархии» или утопии «гражданского общества». Всегда, когда схема априорно довлеет над внутренней диалектикой социального процесса, мы имеем дело с той или иной степенью революционного утопизма. С другой стороны, данный механизм социальной диалектики как перевод имманентного потенциала социального идеала на внешний социально-политический уровень есть, вероятно, неизбежная диалектическая составляющая процесса социально-исторической самоорганизации общества. Вопрос лишь в масштабе эмпирической схематизации и формализации данного идеала: чем больше масштаб этой схематизации, тем к большим социальным потрясениям это приводит. В этом смысле реформы Петра I, большевистские преобразования начала XX века или либеральная вакханалия 90-х годов (продолжающаяся и доныне) есть явления одного порядка.

Таким образом, говоря о социальном идеале, необходимо различать собственно сам идеал в его имманентном духовно-теоретическом качестве, органично вызревающем в лоне общественного самосознания, – от его идеологической проекции, имеющей погрешность схематизации. Надо отличать позитивную потребность общества в социальном идеале, как стремление к преодолению несовершенства социальной эмпирики, – от его политической фальсификации, приводящей к уклонению и даже тупику исторического процесса. Другими словами, для общества всегда остается актуальной проблема минимизации дисбаланса между динамизмом развития общества, как стремлением к реализации идеала, и той невосполнимой потерей пассионарности, которую оно затратит при этом на достижение ложных целей. Это, в общем-то, относится и к каждой конкретной человеческой жизни…

Ситуацию усугубляет еще то, что социальный идеал есть понятие не абсолютное, но относительное, имеющее свое значение лишь в рамках конкретной культурно-исторической традиции. В различные исторические эпохи, в различных национально-исторических традициях, в различных религиозно-мировоззренческих системах понятие социальный идеал имеет свое достаточно конкретное значение. Это придает понятию социальный идеал дополнительное динамическое качество – подвижность во времени и в истории. Переплетение человеческой мысли, национальных традиций, экономических систем и религиозно-нравственных императивов придают понятию социальный идеал живую, уходящую вдаль общечеловеческой истории, перспективу. И мы пока не можем говорить об этом понятии в неких универсальных для «всех времен и народов» категориях, подобно общечеловеческим ценностям. Мы можем говорить об этом лишь в рамках нашей конкретной исторической эпохи, в рамках нашей культурно-исторической христианской традиции, в рамках национального русского самосознания, – только тогда наш разговор будет предметным и актуальным. Этому принципу мы и пытаемся следовать в русле данной работы, пытаясь раскрыть в первую очередь русское представление о социальном идеале – так, как оно формировалось в лоне национальной истории и православной религиозной традиции.

Чтобы сразу ощутить тему социального идеала во всей полноте ее русского звучания, можно привести известную цитату из Ф.Достоевского, где великий русский духовидец формулирует предельные духовные максимы русского социального идеала в его христианско-социалистическом контексте: «Я не про здания церковные теперь говорю…, я про наш «русский социализм» теперь говорю (и это обратно противоположное церкви слово беру именно для разъяснения моей мысли…), цель и исход которого всенародная и вселенская церковь, осуществленная на земле, поколику земля может вместить ее. Я говорю про неустанную жажду в народе русском, всегда в нем присущую, великого, всеобщего, всенародного, всебратского единения во имя Христово. И если нет еще этого единения, если не созижделась еще церковь вполне, уже не в молитве одной, а на деле, то все-таки инстинкт этой церкви и неустанная жажда ее, иной раз даже почти бессознательная, в сердце многомиллионного народа нашего несомненно присутствуют. Не в коммунизме, не в механических формах заключается социализм народа русского: он верит, что спасется лишь, в конце концов, всесветлым единением во имя Христово. Вот наш русский социализм!»[1].

В этой очень емкой духовно-откровенной мысли выражено все существо русского понимания социального идеала в его христианском содержании, смысле и значении. Как бы прямо не говорилось здесь о «русском социализме», язык не повернется назвать это утопизмом, –  ибо идеал социализма поднят здесь на высоту «Церкви, осуществленной на земле», что само по себе есть истина и непреходящая реальность христианской истории. Но более того, здесь русский социализм как социальный идеал словно замыкает собою историю Церкви, смыкаясь с ней на эсхатологическом горизонте во «всесветлом единении во имя Христово». То есть социализм в его идеальном христианском смысле предстает как социальный идеал Церкви – осуществляемый на земле. Если мы при этом вспомним, что и началом Церкви на земле (ее социальным идеалом) была иерусалимская община, то подобное понимание не покажется искусственным. Это еще раз говорит о том, что разговор о подлинном социализме как актуальной категории нашего времени возможен лишь в христианском контексте. При этом тема христианско-социалистического синтеза перестает казаться надуманной, но получает особое, внутрицерковное измерение.

Учитывая предыдущие размышления о диалектическом соотношении идеала и реальности, следует подчеркнуть, что, говоря о христианско-социалистическом синтезе и, даже более конкретно, о христианском социализме, мы не имеем в виду полную утилизацию идеала христианства в эмпирических формах социализма, но наоборот, подразумеваем динамическую направленность социалистических форм к христианскому идеалу. При этом, однако, надо понимать и то, что этот процесс не может быть односторонним, но является непрерывным взаимодействием и взаимопроникновением христианского идеала и социализма как одухотворение социального процесса. Ибо в любом случае исторический социальный процесс (если отвлечься от теоретических надстроек) есть процесс синергии человека и Бога, в котором идеал и реальность глубоко и неразрывно связаны.

Вышеприведенное высказывание Ф.Достоевского хорошо отражает идеальное содержание русского социального идеала в его христианском понимании. Как же конкретно раскрывает себя этот русский идеал в русской традиции?

Ключевое понятие социальной этики и идеологии русского народа – это, безусловно, соборность. Как пишет митр. Иоанн, «соборное начало проявляет себя в русской истории прежде всего как религиозная и политическая методика по сохранению и возрождению духовной общности народа»[2]. То есть принцип соборности выступает здесь как универсальный критерий истинности духовного и общественного бытия, как главное условие поддержания его внутренней органической цельности.

Единство духовного и общественного здесь принципиально важно. Собор – это прежде всего Церковь. Соборность в жизни – это как бы жизнь в Церкви, т.е. русский человек проецировал церковный идеал соборности (единство Церкви в христианской Истине) и на общественную жизнь, пытаясь и ее строить, насколько это возможно, на основе единения во имя Христово. В этом высшем духовно-мистическом проявлении идеал соборности и отражает сущность русского социального идеала. Соборность в этом значении не просто механическое единство, политический компромисс или баланс интересов, но единодушие, то есть общественное согласие, имеющее глубоко духовную природу. Природа соборности – это тонкое, почти мистическое переживание всеобщего единения, когда каждая индивидуальная мысль и чувство непостижимым образом соединяются в общем надиндивидуальном сознании, которое как всеобъемлющая истина диалектично и гармонично отражает чаяния и устремления каждого, причем так, что несмотря на первоначальную хаотичность и даже противоречивость позиций, никто уже не чувствует себя в этой Истине ущемленным, но наоборот, полностью согласен в ней со всеми.

На более глубоком метафизическом плане соборность предстает как необходимое духовное условие органической самоорганизации жизни, без которого принципиально невозможно целое. Этот духовно собирающий, организующий синергетический принцип соборности проявляется на всех без исключения уровнях бытия: от простейшей клетки до космического всеединства. В этом высшем метафизическом смысле соборность – это то божественное начало, которое побеждает и преобразует хаос, созидает жизненные формы, умиротворяет внутренние противоречия. Соборность – это присутствие Истины в эмпирическом процессе становления, принцип претворения механической множественности в органическое целое, когда каждая часть находит свое оптимальное соотношение и место в ряду объединяющего единства.

В связи с этим социальный идеал Русской идеи можно еще определить как всеединство. Не банальное равенство, которое само по себе ни в какой реальной системе невозможно, а именно сложное всеединство, в котором равенство соизмеряется не по отношению друг к другу, а по отношению к единому – всему социальному целому как одухотворенному организму. В этом смысле мы все равны не как индивидуумы (здесь как раз градации огромного размера), а как члены единого глубоко структурированного организма (социума), и наше равенство определяется абсолютно равной причастностью к этому организму, которое как бы проецирует свой статус целого на каждую, самую крохотную свою часть. Мы равны в этом целом, мы одарены этим целым абсолютным равенством единого Бытия.

Системе социального всеединства совершенно противоположен индивидуализм либеральной демократии, где вообще отсутствует понятие о сверхличном социальном целом, объемлющем собою каждого индивидуума в его личном бытии ради со-бытия в социальном организме. Либеральный индивидуализм принципиально противостоит этой онтологической претензии социального целого на индивидуальное бытие, называя это тоталитаризмом, отстаивая свое право быть вне целого, т.е. по существу – над целым. В этом духовно-демонический смысл так называемых «прав человека», как его понимают разрушители традиционных обществ. Ибо совершенство традиционного общества предполагает духовное единство всех членов общества в со-бытии целого, отрицание этого единства есть отрицание религиозной онтологии общества.

Именно идеал всеединства, его возвышенное духовно-социальное содержание подспудно всегда присутствовало в русской традиции, в русской истории и осуществление его в формах общественной жизни было положительным содержанием русской истории. Из этой традиции напрямую вытекают русское понимание равенства, общинности и коллективизма, стремление решать вопросы всем миром, голосовать единогласно, задумываться о том, «что люди скажут…» и т.д. И именно отсюда, из этого, казалось бы, беспросветного соборного тоталитаризма, вытекает особое русское понимание – свободы воли, как отражение в каждой соборной личности абсолютной причастности к целому, где каждая личность обладает правом выступать от имени целого, ощущать себя целым, и обладать статусом целого. Примеры: новгородское Вече, вольница Пугачева или крестьянские сходы (Советы) начала XX века. Да и сама рабоче-крестьянская революция, где народ взял на себя историческую ответственность за судьбу государства есть не что иное, как проявление свободы национальной воли.

И это не свобода индивидуализма, не свобода от целого, а свобода внутри целого, и ради целого как основное условие творческого, независимого и в то же время целостного национального бытия: бытия – как «общего дела». Соборность, таким образом, выступает как главное, онтологическое основание социальной интеграции, как органическое сочетание свободы и единства, личностного и общественного, духовного и эмпирического, психологического и социального, как идеальное (и единственно возможное) условие гармонизации общественного устройства. Гармония общества понимается здесь как целостность, одухотворенность, личностная многосложность и внутренняя бесконфликтность социальной организации.

Практическим примером, моделью подобной соборной организации может служить русская крестьянская община, просуществовавшая в качестве фундамента русской государственности вплоть до начала XX века. Именно община являлась главным хранителем соборного духа русского национального характера, непрерывно утверждая его в своей социальной практике: в равенстве, взаимопомощи, согласии, справедливости, добрососедстве и т.д. Причем система соборности отнюдь не исключает понятия социальной иерархии как обязательного атрибута любой социальной системы. Но иерархия носит в этом случае исключительно функциональный характер, так формы социального неравенства в традиционной России, заключавшиеся в сословном разделении общества, имели в первую очередь функциональный государственно-образующий смысл. Разложение этих сословных функциональных взаимосвязей в период капитализации, стало основной структурной причиной падения традиционного русского самодержавия.

Здесь можно перейти к рассмотрению феноменологической структуры традиционной социальной организации, в которой открывается комплексный характер социальной гармонии. В этом общесоциальном ракурсе гармоническое бытие человека отнюдь не замыкается лишь в рамках его личного бытия, но раскрывается в виде непрерывного осуществления гармонии всего социального ряда: от личного духовного совершенства до совершенства общественно-социального. В этом отношении основные ступени социальной онтологии: личность – семья – община – государство предстают как целостные субъекты социального бытия, каждый из которых предполагает свой уровень социальной гармонии и совершенства. Понятно, что это совершенство, понимаемое в христианском смысле, может начаться только на уровне личности, но если принять во внимание, что личность не существует в абстрактном пространстве, а всегда появляется на свет в конкретной социальной среде (структуре), в первую очередь в семье, то станет понятным необходимость диалектической зависимости между индивидуальным совершенством личности и совершенством социальной среды. То и другое есть единый духовно-социальный процесс совершенствования человека и общества, который не может быть разделен, но наоборот, требует целостного комплексного подхода.

Такой общий гармонизирующий подход подразумевает понимание каждого уровня социальной организации – семьи, общины (коллектива), государства – в качестве самостоятельного социального организма, входящего в более высокий социальный уровень по принципу русской матрешки. Характерным социально-психологическим проявлением данного принципа является чувство умиротворенности и защищенности на всех уровнях социального бытия, переживаемое как чувство дома. Если на личном и семейном уровне мы, в нынешних условиях, иногда и испытываем это умиротворяющее чувство (субъектно-социальную целостность бытия), то по отношению к государству большинство из нас этого сказать не может. Это говорит о том, что государство в его социальном качестве воспринимается нацией как чуждое (не родное), как не мать, но мачеха, и именно поэтому большинство из нас лишены ощущения социальной защищенности. Возможно для западного индивидуалистического сознания такое отношение к государству (и государства к личности) вполне привычно, и даже является нормой. Но для русского самосознания необходимый элемент социальной гармонии – это чувство общности, чувство государственного единства нации. Именно этого важнейшего чувства макросоциального единства уже второй десяток лет лишено российское общество. И это, конечно, неспроста: государство систематически уклоняется от исполнения своих важнейших социально-интеграционных и патерналистских функций.

При анализе онтологического социального ряда можно заметить, что по мере увеличения уровня социальной организации принципиально раздвигаются идеологические границы соборного единства, расширяется его качественное многообразие в силу органического включения в себя всех нижестоящих социально-субъектных идеологических проявлений. Истинная социальная соборность всегда способна непротиворечиво совмещать в себе в качестве органических фрагментов общественного бытия любые органично-цельные (традиционные) духовно-идеологические субстанции нижестоящих социальных образований. Имеется в виду, в первую очередь, культурно-идеологическая самобытность различных национально-автономных меньшинств, вполне органично находивших свое достойное жизненное пространство в системе соборной русской цивилизации, как в царской России, так и в России советской. Ибо принцип соборности воистину безграничен в своей духовно-социальной доброжелательности и как принцип социальной гармонизации универсален для социальной системы любого уровня сложности. Именно в чувстве соборности заключена тайна всечеловечности русского национального характера, позволяющая вмещать и органично принимать в себя иные культуры.

Вспомним, как это было в советское время. Когда на любой праздник по телевидению мы видели и искренне восхищались глубокой национальной эстетикой грузинской лезгинки, украинского гопака или удалой русской пляски. Где все это?! Во что превратили великую дружную семью народов? Серая, унылая пустыня, где народы потеряв свой национальный облик, как мутанты «либеральной цивилизации» борются друг с другом за выживание. Как хотелось бы услышать проникновенную украинскую песню, …но мы не слышим. Или монотонный распев народов севера? Поют ли свои бойкие, энергичные песни молдаване? Да и русских песен мы, честно говоря, тоже давно не слышим… и не замечаем, как все вместе, потеряв свой яркий и неповторимый национальный облик, превращаемся в унылое однообразное стадо для нового общества унитарной цивилизации.

Совсем не такое унифицированное единство подразумевает русская парадигма общечеловеческого всеединства. Исходным императивом в международных отношениях является в этой парадигме дружба народов. Однако и это понятие напрочь исчезло из политического лексикона, на его месте все та же утилитарная меркантильность «взаимовыгодных интересов» и рыночной «конкурентоспособности»… Интерес к облику, душе и духу народа отбрасывается как излишняя в деловых отношениях сентиментальность. А это и есть потеря живой непосредственности в восприятии иного народа, глубокий, непреодолимый разрыв человеческих отношений с ним. Всеединство Русской идеи в международном плане, наоборот, подразумевает особый субъектный статус национального бытия каждой нации, возможность равных, дружественных отношений между ними. Народы мира – это семья народов, единство которых возможно лишь на духовно-этическом плане как чувстве взаимной любви, доверия и уважения, и никакие формально-юридические (и тем более экономические) отношения не могут подменить собой эту воистину общечеловеческую основу полноценного совместного бытия. Данный межнациональный аспект Русской идеи имеет ярко выраженное общечеловеческое цивилизационное значение, что делает «русскую альтернативу» принципиальным вопросом человеческой истории.

Важно отметить, что эта альтернатива не является чисто умозрительным (идеальным) выводом, но базируется на всей тысячелетней истории русской цивилизации, основанной на общинном характере народной жизни и соборном характере национального самосознания. И то, и другое придает русской альтернативе отчетливую социалистическую тональность. В этом отношении можно сказать, что Россия предрасположена к социализму как «снизу», так и «сверху». Снизу как имеющая в практическом опыте народной жизни традицию общинного бытия, т.е. уже фактически обладая первичной формой социалистической организации общества. И сверху как имеющая в духовной традиции православия такое важнейшее духовно-интегрирующее социальное понятие как соборность, подразумевающее, а точнее, исповедующее как духовную реальность, возможность человеческого единства в Боге.

Сочетание этих двух факторов делает Россию поистине исключительным местом для реализации и воплощения социалистической идеи. Так как ни Запад, с его традиционным индивидуализмом (атомизмом) общественного бытия, ни Восток с его обезличенной корпоративностью, не знающей истины братского единения во Христе, не обладают полнотой духовной, мировоззренческой и практической предрасположенности к раскрытию социалистического идеала. Поэтому социалистическая эпоха в Советской России не является исторической ошибкой национального самосознания, но, наоборот, полностью соответствует вектору национальной идеи. Другое дело, что срыв этой идеи, неполнота ее осознания национальным духом, приведшая в XX веке к реализации фактически суррогата социалистической идеи, может рассматриваться как фальстарт социалистической истории, что предполагает новый, христианский этап ее реализации. Естественно, эта миссия по-прежнему принадлежит России. Причем уже не в форме некой интернациональной ответственности перед «мировой социалистической революцией», а как сугубо внутренняя необходимость самоорганизации своего национального бытия, как реализация и раскрытие своей собственной имманентной национальной идеи.

 Наш тернистый путь к достойному будущему

“За всю историю России у нас не была такой бандитской, воровской, лживой и несправедливой власти, как нынешняя”, – сказал мне недавно один  хорошо знакомый  пермский  коммунист.  Действительно,  Путин стал “точкой сборки”  пяти  группировок, захвативших власть в 1990-е годы: бывшей партийной и комсомольской элиты, бывших красных директоров,  КГБ,  спекулянтов и криминала. Новый президент учёл интересы всей пятёрки и тут же прочно вписался в начатый Ельциным, Гайдаром,  Чубайсом и прочими “реформаторами”  губительный процесс  колонизации страны. Процесс этот стремительно набирал обороты при постоянной лжи официальных СМИ об “ужасах” социализма и преимуществах “демократии”  западного разлива.  Многие из попавших во власть в преступные девяностые оказались либо с уголовным прошлым, либо замешанными  в тех или иных аферах, поэтому на всех чиновников, губернаторов, членов Госдумы и  Совета Федерации  в ФСБ сразу же были  заведены папки с компроматом.  Удивительно ли, что  сейчас каждый из власть имущих может быть арестован в любой момент  под любым предлогом, как это произошло с Сергеем Фургалом.

Что происходит в 2020-м году  с нашей страной и её народом?  Примечательно название статьи Андрея Нальгина “Россия возвращается в “лихие”  90-е?”, размещённой на сайте  “Публицист. Ру”.  Её автор приводит примеры катастрофического  падения  реальных доходов населения по итогам первого полугодия.  Обнищание и безработицу подстегнула коронавирусная пандемия, повлекшая за собой ликвидацию мелкого и среднего предпринимательства. Справедливы выводы А.Нальгина, что недавнее голосование по поправкам в Конституцию не было предусмотрено никакими конституционными нормами, а при полном бесправии граждан проблема выживания будет усугубляться и впредь.

По мнению активных пользователей соцсетей, мы находимся только в начале чудовищного падения, поэтому с большой вероятностью  будет иметь место социальный взрыв.  Не случайно  произошло резкое обострение идей и мнений по всем фронтам. Официальная точка зрения, по-прежнему,  гласит, что нам, россиянам, надлежит сплотиться вокруг нынешнего лидера В.Путина и его режима, иначе не дремлющие агенты хищного Госдепа  раскачают ситуацию и устроят нечто вроде майдана –  с захватом власти и раздроблением страны. Спасение  антинародный режим видит лишь в “стабилизации”, то бишь медленном уничтожении  исторической России.

Официальный взгляд на происходящее уже десять лет поддерживает сайт “Русская народная линия”, авторам которой Романовская империя кажется временем наивысшего подъёма в истории России, а Николай Второй – выдающимся государственным деятелем, до сих пор почему-то не оценённым по заслугам. Характерно, что придуманная министром народного просвещения,  графом  Сергеем Семёновичем Уваровым триада  – “Православие. Самодержавие. Народность” – стала девизом РНЛ, уводящим  нас в имперское прошлое, а не в будущее. Триада явилась реакцией на восстание декабристов и послужила идеологическим обоснованием жандармского правления Николая I, стремившегося во что бы то ни стало сохранить стабильность, заморозить развитие России. В реальности послераскольное православие полностью подчинилось прозападному самодержавию.  А пресловутая “народность”, точного определения которой не дали ни граф С.Уваров, ни Романовы, неизбежно привела к революции 1917-го года.

Вся великая русская литература выступала против бесправия и угнетения человека. “Душа моя страданиями человеческими уязвлена стала”, – писал А.Н.Радищев в знаменитом “Путешествии из Петербурга в Москву”. Полный правовой беспредел нашёл ярчайшее художественное воплощение в повести А.С.Пушкина “Дубровский”.  М.Ю.Лермонтов бросил вызов жадной толпе царедворцев, стоящей  у трона. Порой кажется, что нынешние олигархи обрели  мёртвые души помещиков-крепостников, а их сынки-мажоры стали  жертвами уродливого воспитания, как Илья Ильич Обломов! Приговором романовской России стала каждая строка великого народного поэта Н.А.Некрасова:

Родная земля! Назови мне такую обитель,

Я такого угла не видал,

Где бы сеятель твой и хранитель,

Где бы русский мужик не стонал…

Нынешним замшелым монархистам впору читать и перечитывать отечественную классику, дабы понять закономерность хода истории.

Впрочем, реальная опасность исходит не только от правящего режима, но и от резко усиливших свою активность либералов-западников, кои правление Путина со-товарищи называют “кровавой гэбнёй”, а свой идеал видят в дивном и свободном западном мире.  Г.Явлинский  недавно с гневом заявил в соцсетях: “Национал-сталинисты уже призывают к проведению референдума о вхождении Донецкой и Луганской областей Украины в состав Российской Федерации”.  К этим национал-сталинистам я в полной мере отношу и себя, ибо семь с половиной лет проработала доцентом Луганского пединститута, после начала военных действий трижды съездила в Донбасс и хорошо знаю, как стремятся его многострадальные жители  к своей  исторической Родине – России. С приходом к власти явлинских и собчаков при мощной финансовой  поддержке  Запада  да тлетворной “идеологии”  улицких, пелевиных, сорокиных, акуниных от православия и всех традиционных религий скоро останутся лишь рожки да ножки. Махрово расцветут все виды порока и разврата, исчезнут остатки промышленности и сельского хозяйства, страну заселят мигранты,  и уничтожение её начнётся ускоренными темпами.

В июле в России начался управленческий паралич  на фоне массовых протестов в Хабаровске и во всём Дальнем Востоке. По мнению экономиста Михаила Хазина, степень раздражения народа подошла к критической черте, и сейчас, когда экономическая ситуация ухудшается на глазах, когда уровень жизни всё время падает, а чиновники демонстративно ничего не делают, никакие объяснения не работают. М.Хазин прав в том, что даже самые гениальные политические ходы не дадут позитивного эффекта, если экономический спад будет продолжаться и что любой ценой нужно менять финансово-экономическую команду, иначе удержать социально-политическую ситуацию будет невозможно.

Драматические события нынешнего  тяжелейшего года наглядно свидетельствуют  о постепенном прозрении народа.  У  России появляется шанс для собственного полноценного развития, но не при диком криминально-компрадорском  капитализме, а при новом социализме  с сохранением настоящего Православия и с выдвижением наверх честных профессионалов.  При идеологии справедливости, подлинного народовластия и развития, когда хозяином всех средств  производства и природных ресурсов станет трудовой народ, а не кучка паразитов-олигархов, когда возродятся лучшие достижения советской системы науки и культуры, бесплатного качественного образования и здравоохранения.

Наш путь к достойному будущему тернист и нелёгок. Необходимо помнить, что русская история веками преподносилась с нерусской точки зрения. Об этом писал Иван Солоневич в книге “Народная монархия”, искажение продолжается в настоящее время. Это в полной мере относится к исторической судьбе  Православия, что нужно знать нашим соотечественникам.

Загнивание внутри православной веры началось задолго до Раскола середины 17-го века, поэтому Раскол  – при всём его трагизме – пошёл России на пользу: отделил зёрна от плевел. Вряд ли кто-то  будет всерьёз  утверждать, что неправильно крестились и молились Александр Невский, Дмитрий Донской,  Нил Сорский, Сергий Радонежский, патриарх Гермоген и другие святые, герои и праведники земли Русской? Их последователи во главе с огнепальным протопопом Аввакумом сохранили – во всей его чистоте, красоте и строгости – подлинное Православие  нередко ценой собственных жизней, претерпели все мучения и гонения, подобно первым христианам. В наши дни старообрядцев  порой называют не только раскольниками, но и сектантами,  стремящимися взять реванш, хотя в действительности раскольники – это прозападная династия Романовых и их нынешние сторонники. Староверы никогда не мирились с неправедным общественным устройством, но никогда не  были врагами горячо любимой ими России. Сохранение и возрождение истинного Православия – залог нашего достойного будущего. Всем чадам РПЦ я советовала хотя бы месяц побыть на службах в старообрядческих храмах и воочию убедиться в том, где легче, а где труднее молиться Богу. Но кто сказал, что наш путь к будущему будет лёгким?!

Загниванию – ввиду нерешённых острейших проблем – подверглась и Романовская империя, и Советский Союз, и постсоветская Россия. И всё-таки Советская эпоха, при всех её драматических ошибках и просчётах, была пока что самым ярким и справедливым  периодом в отечественной истории, прославляющем человека труда и ратного подвига. Возродить и преумножить всё лучшее, что было в ней – наша грандиозная историческая задача. Симбиоз Православия  и нового социализма  – не утопия, а наш единственный шанс на спасение, который нельзя упускать. Только на тернистом пути обретения национальных, традиционных и позитивных ценностей мы способны дать добрый пример всему человечеству. Иными словами, надлежит выступать не против отжившего режима, а за новый, справедливый социально-политический строй,  дающий соотечественникам надежду на лучшее и перспективу развития.

О «левом повороте»

Поскольку в статье главного редактора РНЛ А.Д. Степанова «Левый поворот», православный социализм и евразийство» упоминается мое имя, то думаю, что мне будет уместно сделать по этой в целом замечательной статье пару замечаний.

Прежде всего, отрадно видеть, что на консервативном портале левый поворот упоминается как необходимая мера по возрождению России. Правда сам левый поворот в статье описан  столь осторожно, что его «левизна» с трудом распознается.

Так, в разделе о православном социализме приводятся такие характеристики, которые  ни в коей мере социализмом не являются.  Это капитализм с элементами социал-демократии, не более. Тут необходимо дать некоторые пояснения. Дело в том, что даже государственная собственность – это еще не социализм. Ибо, если предприятие встроено в рынок, то оно вынуждено стремиться максимизации прибыли. Иначе оно просто прогорит, не выдержав конкуренции. Причем, это верно как для частного предприятия, так и для государственного. Поэтому частное предприятие может жить только в рынке. Или иначе говоря, социализм в условиях частной собственности и рынка невозможен. (Замечу, что «рынок» в СССР ни в коей мере настоящим рынком не являлся, ибо там цены назначались не участниками рынка, а Госкомцен, т.е. государством. По сути дела, такой «рынок» был гибкой формой распределения благ «по труду»). Что же касается государственного предприятия, то у него есть и другая альтернатива – работать не на собственную прибыль, а на народ. И Сталин гениально заставлял их работать на пользу народную, поставив критерием их успешности снижение себестоимости при сохранении качества. Это и есть государственный социализм. Там предприятия могут работать по государственному плану, что на порядок повышает эффективность экономики.  Все это доказал советский период. В статье же неявно предполагается смешанная экономика, которая возможна только при капиталистическом рынке и которая несовместима ни с планом, ни со сталинским критерием снижения себестоимости. Повторяю,  это самый настоящий капитализм. Хотя само желание идти по пути православного социализма я, как принципиальный его сторонник, полностью одобряю. Но пока предложенное можно рассматривать как небольшой шаг навстречу православному социализму, но не более.

Наконец, насчет евразийства. Вряд ли это аморфное, я бы сказал, «сырое» учение может быть взято за основу преображения России. Но из него надо взять главное – идею об уникальности русской цивилизации, ее инаковости от западной. А в практическом аспекте «евразийство» надо понимать как движение за независимость России от нынешней колониальной зависимости со стороны Запада.  Сейчас это главная задача. Но гибельна для нас не только их экономика. Особенно страшно для нас постоянно насаждаемая пятой либеральной колонной западная культура – музыка, кино, книги, образ жизни. Я не имею в виду культуру Данте–Шекспира–Моцарта. Речь идет о современной американизированной культуре – низкопробной,  пошлой, разнузданной, в общем – омерзительно-греховной, буквально доводящей до рвоты. Поэтому я обеими руками за предлагаемую Анатолием Дмитриевичем нравственную цензуру. Только, я думаю, всем ясно, что при господстве капитализма такая цензура по-настоящему невозможна. Ибо грех выгоден капитализму – он превращает человека в потребляющее быдло. Поэтому слом (разумеется, ненасильственный) капиталистической формации и замена ее социализмом – настоятельная необходимость уже наших дней.

Духовный смысл смены общественных формаций в контексте историософии о. Павла Флоренского

 «Чтобы понять жизнепонимание будущего,
надо обратиться к корням его…»
о. Павел Флоренский «Первые шаги философии»

I

С давних пор человек задумывался о смысле истории, пытался разгадать скрытый за калейдоскопом «груды дел, суматохи событий» Божий Промысл, тайный замысел или зловещий умысел. Об одной из самых ранних историософских установок нам сообщает Экклезиаст: «Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Бывает нечто, о чем говорят: «смотри, вот это новое», но это было уже в веках, бывших прежде нас» (Еккл 1:9-10). История предстает как циклический процесс, «вечное возращение» некогда бывшего, вновь и вновь…

Христианская историософия основательно меняет ветхозаветное представление, разрывая дионисийский цикл в аполлоническую дугу. История приобретает новый, прежде неведомый смысл: возвращение блудного сына к Отцу. Возвращение может быть долгим, петляющим и тернистым – но это больше не стихийный круговорот одной и той же пьесы. С этой поры каждый шаг имеет значение. Более того, возвращение не только не гарантировано (Учение 12 апостолов недвусмысленно предупреждает: «Есть два пути: один – жизни и один – смерти, но между обоими путями большое различие» [1]), но, согласно Откровению Иоанна Богослова, обречено на эсхатологический провал.

Наконец, модернистская историософская концепция окончательно распрямляет ход истории в луч Прогресса, в стрелу Кибелы. Человек берет заботу о будущем в свои руки, сам решает, что считать «прогрессом», телеологическим вектором исторического развития. У Гегеля история предстает как процесс самораскрытия Абсолютного духа, в марксизме – как процесс смены производственных отношений в ходе развития производительных сил. Историко-философская система Гегеля легла в основу либеральной политической теории, исторический материализм Маркса и Энгельса – в основу марксистской политической теории.

Как консервативная реакция на прогрессистские историософские концепции, возникли альтернативные воззрения: скептицизм в отношении прогресса («философия жизни» С. Кьеркегора, славянофильство), игнорирование прогресса («вечное возвращение» Ф. Ницше), прямое отрицание исторического прогресса (традиционализм). В цивилизационном подходе, например, нет единой истории – есть параллельные (или конкурирующие) потоки историй цивилизаций (К.Н. Леонтьев, Н.Я. Данилевский, О. Шпенглер, А. Тойнби). Антипрогрессистские концепции были приняты на вооружение консервативными и националистическими политическими теориями.

Кроме выяснения смысла истории важное значение имеет определение социального субъекта, выполняющего историческую миссию на определенном этапе истории. В либерализме историю делают политические элиты, в марксизме – классы, в национализме – нации. Вместе с определением исторического субъекта появляется историческая социология, разделяющая историю на «формации», этапы устойчивой гегемонии того или иного исторического субъекта. Особенно ярко формационный подход к истории выражен в историческом материализме, хотя в целом он достаточно характерен и для либеральных социоисторических школ.

Оригинальная «антипрогрессисткая» типология смены обществ была предложена Питиримом Сорокиным. Социум, по Сорокину, имеет три сменяющие друг друга модели: «идеационную», «идеалистическую» и «чувственную». В идеационной модели преобладает принцип религиозной веры, аскетизма, героизма, пренебрежения материальным. В идеалистической модели доминирует рассудок, рациональное сознание, высшие идеалы уравновешиваются с материальными интересами, процветают науки. Чувственная модель главное значение придает телесной, материальной, эмпирической стороне вещей. Принцип наслаждения (гедонизм, эвдемонизм) преобладает надо всем остальным [2]. Три типа обществ сменяют друг друга в следующей последовательности: идеационный → идеалистический → чувственный и снова идеационный и т.д. Важно, что фаза упадка от идеационного типа к чувственному протекает плавно, постепенно, тогда как фаза подъема от чувственного типа к идеационному происходит резко, скачкообразно. Если все три связанных друг с другом типа считать единым историческим комплексом (эпохой), то идеационный и чувственный типы являются начальной и конечной стадией эпохи, а идеальный тип – переходной стадией.

В.Ю. Катасонов выстраивает собственную таксономию типов обществ (цивилизаций), очень сходную со схемой П.А. Сорокина: «…все многообразие цивилизаций можно свести к двум типам: а) авелева цивилизация; б) каинитская цивилизация. Главным водоразделом между этими двумя типами цивилизаций являются различия не в уровне развития производительных сил, не в государственном и политическом устройстве, не в национальности и расах людей, а различия духовного порядка. Прежде всего, различия в отношении человека к Богу» [3]. Любопытно, что наряду с двумя «главными» типами цивилизаций, Катасонов выделяет промежуточный тип – «сифова цивилизация» (аналог идеального типа в концепции Сорокина). Сифова цивилизация – неустойчивый, переходный тип, неизбежно вырождающийся в каинитскую цивилизацию (в полном соответствии с ветхозаветным предписанием): «Убывание благодати в сынах Божиих можно проследить даже по именам потомков Сифа. Например, шестым в списке допотопных праведников (по Книге Бытие) числится Иаред. Буквальный перевод его имени – «опускаться (в духовном развитии): тот, чье духовное развитие ниже, чем у отца». Девятым в списке (перед Ноем) стоит Ламех – «ослабевший, пришедший в упадок». В конечном счете потомки Сифа сравнялись с потомками Каина, на земле остался один лишь праведник – Ной со своим семейством» [3].

В историческом материализме закрепился термин «общественно-экономическая формация», подчеркивающий тот факт, что формация детерминирована экономическим укладом. Однако, вообще говоря, это неверно. Согласно социолого-математическим исследованиям профессора С.Ю. Малкова устойчивый уклад характеризуется тремя аспектами [4]:

1)  материально-технический потенциал (экономический аспект);
2) форма государственного управления (организационный аспект);
3) духовно-идеологическое единство граждан (социально-психологический аспект).

В работе [4] установлено, что далеко не все уклады устойчивы, – только 2 типа укладов обладают свойством самовоспроизводства (социальные аттракторы «Восток» и «Запад» в терминологии С.Ю. Малкова). «Восток» характеризуется следующими параметрами: ограничение личных свобод; примат общественной и государственной собственности над частной; авторитаризм в политике; неправовой характер общественных отношений, жизнь по традициям; тенденция к концентрации различных видов власти в одних руках. Аналогично, «Запад» – это: экономическая и политическая свобода, «права человека»; священная и неприкосновенная частная собственность; демократия; правовой характер общества; разделение законодательной, исполнительной и судебной власти. Очевидно, что «Восток» тесно коррелирует с идеационным типом общества по Сорокину, а «Запад» – с чувственным типом.

II

Историософия о. Павла Флоренского, как и следовало ожидать, основана на христианском взгляде на историю. У о. Павла мы видим оригинальный синтез Учения 12 апостолов о двух путях и тезиса Экклезиаста о повторяемости. П.А. Флоренский указывает: «В Учении XII Апостолов противополагаются два пути и дается перечень их признаков. Этот сюжет имеет длинную генеалогию в христианских памятниках и древней языческой литературе. Напр<имер>, в воспоминаниях Ксенофонта о Сократе приводится рассказанный Сократом миф о том, как Геркулес встретил на распутье двух женщин, из которых каждая давала каталог добродетелей и пороков. Это противоположение получает особенную значительность, когда мы говорим о миропонимании. <…> Это противопоставление намечается в самых предпосылках мысли, и речь идет не об отдельных нарушениях, а <о> более глубоком противопоставлении мысли и всей культуры Богу, и оно хуже, чем грех [выделено мной – А.К.]» [5].

Два пути (путь жизни и путь смерти) определяют два типа обществ – «средневековое» и «возрожденское». Флоренский определял тип средневековой культуры с помощью понятий объективности, коллективизма, конкретности, цельности, синтетического видения и реализма. Данному типу противостоит тип западной ренессансной культуры. Признаками его служат субъективизм, индивидуализм, абстрактность, аналитичность, сенсуализм и иллюзионизм, раздробленность, атомизация – и, наконец, нигилизм и саморазрушение. Ренессанс в глазах Флоренского означает распад Божественного порядка во Вселенной и одновременно грехопадение западной культуры.

Тезис Экклезиаста о повторяемости в модели Флоренского реализуется в «снятом виде», в виде параллелизма культур одного типа обществ. Историк Сергей Чесноков отмечает, что «теорию сменяющихся культур (средневековых и возрожденских) Флоренский берет из современной ему научно-исторической литературы, в которой не раз проводились культурологические параллели между культурами прошлого и современностью» [6]. Аналогичного мнения придерживается историк-неоевразиец Максим Медоваров: «Флоренский, как известно, учил о чередовании «авторитарных» и «либеральных» формаций, приблизительно соответствующих «идеациональной» и «чувственной» культурам у Питирима Сорокина. Первобытнообщинный строй, феодализм и социализм – примеры «авторитарных» формаций, для которых характерны, среди прочего, отсутствие частной собственности, акцент на онтологических проблемах в философии. Для «либеральных», или же «возрожденских» формаций, вроде торгового строя Финикии, Древней Греции и капиталистического Запада, характерен политический и идейный плюрализм, индивидуализм, определяющая роль частной собственности и гносеологический уклон в философии» [7].

История представляет собой «колебательный процесс» чередующихся обществ, одна последовательность которых стремится воплотить идеационный тип («горний полюс»), а другая – чувственный тип («дольний полюс»), причем они последовательно сменяют друг друга в соответствии с концепцией Сорокина (пологий спуск и крутой подъем). Мировая история предстает как цепь сменяющих друг друга, подобно ночи и дню, двух цивилизаций, каждая из которых строится на противоположных принципах. Где преобладает мистическое начало, ноуменальная воля, восприимчивость, женственность – это ночной период. Где активнее поверхностное воздействие на мир, феноменальная воля, мужественность – это дневной период истории: «Ночной период – Средневековье. Дневной <период> – новое время» [8].

Современный историк и социолог А.И. Фурсов однажды сформулировал «золотое правило» Русской истории: «преемственность через разрыв» [9]. История по Флоренскому строго подчиняется этому правилу: каждая культура, отрицая прошлую, словно бы восстанавливает позапрошлую так, будто бы и не было разрыва между ними. Новое время, яростно отрицая Средневековье, обращается к античной культуре и тщательно воссоздает не только ее литературные памятники, но вслед за античными мыслителями переносит центр мироздания на человека. «Антропос!» – так, с восхищенным придыханием говорит не только чеховский учитель Беликов, это гимн и культ Нового времени.

Возрожденская эпоха – это возрождение фарисейства, носящее на новом языке два имени: натурализм и гуманизм, когда была провозглашена автономия человека и природы. Главное для характеристики «возрожденской культуры» – это понятие автономии, когда господствует закон, полученный от твари. Может быть много оттенков этого стремления, но суть их одна – самодостаточность твари (человека), независимость его от Бога.

Средневековый тип культуры базируется на принципах понятий объективности, коллективизма, конкретности, цельности, синтетического видения и реализма. Данному типу противостоит тип западной ренессансной культуры. Признаками его служат субъективизм, индивидуализм, абстрактность, аналитичность, сенсуализм и иллюзионизм, раздробленность, атомизация – и, наконец, нигилизм и саморазрушение. Ренессанс в глазах Флоренского означают распад Божественного порядка во Вселенной и одновременно грехопадение западной культуры [10].

«Возрожденское мирочувствие» помещает человека «в онтологическую пустоту» и тем самым обрекает его на пассивность: «в этой пассивности образ мира, равно как и сам человек, распадается и рассыпается на взаимно исключающие точки-мгновения. Таково его действие по его сути» [11].

Флоренский был убежден в том, что «обездушенная цивилизация» Нового времени исчерпала себя и близок день, когда порабощенный человек «свергнет иго возрожденской цивилизации» [12] – тогда начнется «новое Средневековье», т.е. эпоха новой цельной культуры. Прообразом этой «культуры другого типа», «первые зародыши» которой уже можно наблюдать, станет Россия [10].

Совсем по-традиционалистски Флоренский провозглашает «конец экономики»: «Теперь экономический материализм – дело прошлого. На смену ему выступила сакральная теория» [13]. Только Традиция для Флоренского унесена не в недоступное нам примордиальное прошлое, – она еще сравнительно «рядом», это XIV век, время св. Сергия Радонежского: «Преподобный Сергий – начало и Данте русского средневековья. <…> Преподобный Сергий – русский Данте, совместивший все стороны культуры, всю полноту русской жизни, а не теоретический мыслитель, писатель» [14]. Подобно традиционалистам Флоренский считал, что «те пугала, которыми нас отпугивали от Средневековья, выдуманы самими же историками», что «в Средневековье течет полноводная и содержательная река истинной культуры, со своею наукою, со своим искусством, со своею государственностью…» [15].

Флоренский не раз подчеркивает, что обращение в «Новое Средневековье» – это тотальная и радикальная процедура по «отмене» мира Возрождения, своеобразное «разрождение»: «Теперь – «разрождение», мы – на пороге нового Средневековья. Христианское миропонимание в глубине своей – средневековое. В новое время нечего <нам> делать с миропониманием теперешним» [16]. Это – коллективная метанойя, сравнимая с обращением язычников в христианство, фундаментальная смена ментальности, а следовательно, всей жизни.

Вместе с тем это не очередная ментальная операция возрожденского интеллигента. Это принятие Христа через Таинства, включение Его во всю жизнь: «Точка опоры для нас Евхаристия. Она есть совокупность конкретных действий, но для нас важно не то, что она вообще существует, а то, что мы вкушаем частицу. Для религиозного сознания таинства, святые, ангелы, обряды и т.д., не говоря уже о Лице Иисуса Христа, — все это метафизически есть первое, а логически оно есть самое сложное, потому что во Христе вся полнота бытия; каждый человек может идти за Христом, потому что каждый может увидеть в Нем самого себя, различить в Нем такие черты своего характера, которые и в самом-то себе он не может видеть вследствие их загрязненности. Мы ничего не можем сделать без Христа: всякое наше действие как-то существует в Нем. В Нем вся полнота бытия, и в то же время Он метафизически первое. Он – «камень, лежащий во главе угла», на который опирается все здание. Таким образом, образ Христа не прост. Здесь мы сталкиваемся с возрожденским пониманием, что первое есть почти пустота, а чем предмет сложнее, тем дальше он отстоит от первого; сложное мыслится непременно сложенным. Выбора нет: или религиозное, или возрожденское понимание с изгнанием его религиозных начал. <…> Не протестантское отвлеченное понятие о Христе, а реальность Его, данная в Евхаристии, это – отправной пункт всей нашей жизни» [17].

Флоренский ставит неутешительный духовный диагноз возрожденскому человеку: «Если возрожденский человек верует, то он непоследователен. <…> С упразднением Бога упраздняется природа, с упразднением природы упраздняется и сам человек. Вот замысел западноевропейской культуры» [18].

В самом начале раздела мы выделили в цитате из Флоренского мысль, что возрожденское миропонимание «хуже, чем грех». Казалось бы, что может быть хуже греха? Размышляя над мыслью Флоренского, можно прийти к пониманию, что хуже греха может быть только… грех! Но это грех особого рода – «общественный грех», грех массового поражения и повального заражения. Об этом грехе предупреждал ап. Павел: «Не обманывайтесь: худые сообщества развращают добрые нравы» (1Кор 15:33). Общественный грех хуже любого личного греха именно тем, что зачастую не только не считается грехом, но порой институциализирован в производственных отношениях, индоктринирован в господствующую этику (или даже в религию – как, например, в протестантство, где снят запрет на ростовщичество). Борьба с общественным грехом невозможна без «чистки авгиевых конюшен», без приведения общественных институтов (прежде всего, общественной морали) в соответствие с евангельской этикой, «новой нормой» Нового Средневековья. Поэтому религиозный философ и богослов о. Павел Флоренский, обладая редким даром цельного мировоззрения, берет на себя функции социального философа, предлагая конкретные формы жизнеустройства.

Наиболее концептуально Флоренский обозначает черты Нового Средневековья в своем проекте «Предполагаемое государственное устройство в будущем», отсылающем к традиции «Государства» Платона и «Города Солнца» Кампанеллы.

«Устройство разумного государственного строя зависит, прежде всего, от ясного понимания основных положений, к которым и должна приспособляться машина управления» [19], – пишет философ. В число этих положений, с его точки зрения, не входит «священная корова» демократии. Ибо задача государства состоит не в том, чтобы возвестить формальное равенство всех его граждан, а в том, чтобы поставить каждого гражданина в подходящие условия, при которых он сумеет показать, на что способен. Кроме того, ни одно правительство, если оно не желает краха, не может опираться на решения большинства, вносит в них свои коррективы и, по существу, не признает демократии, но пользуется ею для прикрытия. К чему правительство должно быть чутко, так это к голосу специалистов, ученых. Выслушивая всех тех, кто этого достоин, правительство тем не менее должно поступать по собственному разумению и брать на себя государственную ответственность.

Роль лидера государства уникальна и определяюща: «Никакие парламенты, учредительные собрания <…> не смогут вывести человечество из тупиков и болот, потому что тут речь идет не о выяснении того, что уже есть, а о прозрении в то, чего еще нет. Требуется лицо, обладающее интуицией будущей культуры, лицо пророческого склада. Это лицо, на основании своей интуиции, пусть и смутной, должно ковать общество». Ему нет необходимости быть ни гениально умным, ни нравственно возвышаться над всеми. Что ему необходимо, так это гениальная воля, «воля, которая стихийно, может быть, даже не понимая всего, что она делает, стремится к цели, еще не обозначившейся в истории. <…> Будущий строй нашей страны ждет того, кто, обладая интуицией и волей, не побоялся бы открыто порвать с путами представительства, партийности, избирательных прав и прочего и отдался бы влекущей его цели. <…> На созидание нового строя, долженствующего открыть новый период истории и соответствующую ему новую культуру, есть одно право – сила гения, сила творить этот строй. Право это одно только не человеческого происхождения и потому заслуживает названия Божественного. И как бы ни назывался подобный творец культуры – диктатором, правителем, императором или как-нибудь иначе, мы будем считать его истинным самодержцем и подчиняться ему не из страха, а в силу трепетного сознания, что пред нами чудо и живое явление творческой мощи человечества» [19].

В части государственного устройства Флоренский недвусмысленно утверждает о необходимости торжества новой «самодержавной» государственности, которая не должна повторять ошибки старой, впавшей в петровский абсолютизм. Он фактически восстанавливал в правах старую славянофильскую истину о том, что политическая гармония в обществе и государстве покоится не на смешении законного самодержавия и «суверенитета народа», а на творческом сочетании священной полновластности самодержца и свободного мнения граждан [20].

Экономическая организация общества по Флоренскому мало отличается от советской сталинской системы: орудия производства принадлежат непосредственно государству. В сельском хозяйстве основной производственной единицей должен быть колхоз ввиду своей наибольшей выгодности, но наряду с ним допускается существование артелей, личных хозяйств и других хозяйственных организаций. Флоренский говорит о государстве будущего как об автаркии, о «по возможности самозамкнутом, независимом от оценок и цен внешнего мирового рынка».

Показательно, что Флоренский ставит раздел о быте впереди разделов о внутренней и внешней политике (небезосновательность подобного внимания мы способны оценить, увы, только сейчас). Быт – неотъемлемый момент человеческой жизни, и государство должно понимать, что забота о быте входит в число необходимых задач управления. Здоровье народа, работоспособность, преданность стране, способность к творчеству – «все это существенно зависит от наличия сочного и красивого, здорового быта… Без быта нет и вкуса жизни… Быт коренится в истории… Полнота государственной жизни – в богатстве и разнообразии проявлений быта, соответствующего богатству и разнообразию местных условий. Нивелировка быта неминуемо поведет к уничтожению вкуса к жизни, радости бытия, а потому и к рабскому труду и ко всяческому обеднению. Крепкая сплоченность государства опирается не на монотонную унификацию всех его частей, а на взаимную их связь, обусловленную глубоким сознанием взаимной необходимости частей, нужности каждой из них на своем месте… Быт есть цветение жизни каждой из частей государства» [19]. Заметим, что внимание к быту у Флоренского соседствует с воспитанием в гражданах аскетики, самоограничения и непритязательности в быту. Т.е. быт у Флоренского понимается не в потребительском, мещанском измерении, но как облагораживание личного (и общественного) пространства.

Флоренский подчеркивает, что «порядок, достигнутый советской властью, должен быть углубляем и укрепляем, но никак не растворен при переходе к новому строю» [19]. Советский строй для Флоренского – черновой набросок Нового Средневековья, к последнему можно прийти реформами «сверху», без коренных преобразований: «никак не может быть допущено такого перехода к новому строю, который сопровождался бы ломкой наличного. Этот переход должен быть плавным и неуловимым как для широких масс внутри страны, так и для всех внешних держав. Будучи изменением по существу, переход должен быть лишь одним из частных мероприятий советской власти, поворот к нему может стать достоянием гласности лишь [тогда], когда позиции новой власти будут достаточно закреплены. Техника такого перехода должна состоять, соответственно, в замещении одних направляющих сил государства другими, но при сохранении их организационных форм, с течением времени эти формы будут преобразовываться, но в порядке или как бы в порядке всех прочих гос.мероприятий. Нет надобности, чтобы смена направляющих сил государства на первых же порах затронула весьма большое число работников: партийная дисциплина одних и привычка к безропотному повиновению других создают благоприятные условия к изменению курса, если он будет идти от сфер руководящих. Таким образом, обсуждаемое изменение строя предполагает не революцию и не контрреволюцию, а некоторый сдвиг в руководящих кругах, который мог бы оказаться даже более простым, чем дворцовые перевороты» [19].

Вообще, бросается в глаза сходство «государства Флоренского» с тягловым, органическим государством евразийца Н.Н. Алексеева [21]. И столь же разителен контраст между новым Средневековьем Флоренского и Новым средневековьем Бердяева (они даже пишутся по-разному!). Если Флоренский пророчествует о новом Средневековье как возвращении человечества на путь Жизни и Истины, то для Бердяева Новое средневековье – это грозная репетиция Армагеддона, пришествие Гога и Магога в виде Советской России. Не удивительно, что бердяевский памфлет завоевал огромную популярность на Западе, тогда как «созерцания на Маковце» Флоренского одинаково не пришлись ко двору коммунистической России и либеральной Европе. Время нового Средневековья еще не пришло…

III

Среди математиков, не успевших подпасть под тлетворное влияние французской школы Николя Бурбаки, распространено мнение, что чертеж (рисунок) – сам себе доказательство. П.А. Флоренский охотно прибегал к этому методу, иллюстрируя тот или иной тезис. Не будем и мы отступать от этого замечательного эвристического правила.

На диаграмме мы попытались дать геометрическую интерпретацию историософской концепции Флоренского. Сплошная полужирная кривая – это собственно мировая история, ограничивающие пунктирные линии – это два пути, два луча, стремящихся к своему эсхатологическому пределу: верхний луч («путь Жизни») стремится к Небесному Царству (НЦ), нижний луч («путь Смерти») – к Инфернальному Царству (ИЦ). Лучи расходятся с течением времени, что знаменует развитие апостасийных процессов: с каждой эпохой падение всё глубже и для нового подъема на восходящий луч требуется всё больше социальной энергии и нравственных сил в обществе.

Общества, восходящие к верхнему лучу, осознанно (или неосознанно) реализуют (или пытаются реализовать) «царствоподобие» (термин Н.В. Сомина [22]), сотериологический императив, афористично выраженный в формуле царской власти Ивана Грозного: «Российская земля держится Божиим милосердием, милостью Пречистой Богородицы, молитвами всех святых, благословением наших родителей и, наконец, нами, своими государями, а не судьями и воеводами, не ипатами и стратигами» [23], которой восхищался В.С. Соловьев: «Эта формула безукоризненна; нельзя лучше выразить христианский взгляд на земное царство» [24]. Это авелевы общества, к которым относятся: первобытнообщинное общество (П), средневековье (С), православный социализм (ПС) (он же – новое Средневековье по Флоренскому).

Первобытнообщинный строй – это невинное детство человечества, жизнь которого неотрывна от природы; человечество еще не «окуклилось» в общество, оно само часть природы. Средневековье – это эпоха христианских империй, это Византия, Священная Римская империя, Московское Царство, Англия времен короля Артура… Здесь христианство отчетливо выступает «национальной идеей», в обществе декларируется евангельская этика, духовенство выполняет роль культурной элиты, поставляя в общество смыслы и идеологию.

Общества, скатывающиеся к нижнему лучу, реализуют «каинитскую программу»: примат человеческих интересов над Божиим промыслом, культивирование греха, индивидуализма, корысти. К каинитским обществам относятся рабовладельческий строй (Р) и капитализм (К).

Пребывание на пике – это неустойчивое состояние, требующее постоянной духовной мобилизации членов общества, определенной «возгонки» (пассионарности). По мере «остывания» (что чаще всего связано с обретением относительного благополучия) в обществе растет энтропия, вызываемая усилением гедонистических и эгоистических потребностей. Покатость графика на участках П-Р и С-К имеет ясное духовное объяснение: «Подобно тому как сидящие на покатости сползают вниз при всяком движении, так и здесь естественное расположение – изгнать Бога, избавиться от Бога, чтобы быть самим собою» [25].

Каждый из участков П-Р и С-К образует эпоху инволюции (в смысле П.А. Сорокина). Общественный грех (который «хуже, чем грех») задает тон в этой гонке на спуск, – грех, к которому было снисходительно общество в зените эпохи. В ходе спуска общество отворачивается от высоких идеалов идеационной формации, выбирая образцы для подражания в чувственной стадии предыдущей эпохи. Разложение обществ (конечные стадии Р и К) может быть довольно длительным, но необратимым процессом (второй закон термодинамики). Попущение одного греха открывает ворота остальным, так что в фазу разложения происходит тотальная релятивизация, реабилитация греха – т.е. расчеловечивание. Одновременно в обществе копится жажда идеального, страдание и недовольство, что превращает его в перегретый котел, способный взорваться от любого воздействия. Однако для перехода на сотериологическую траекторию воздействие должно быть особого рода, – это должна быть Благая Весть. В отличие от спуска, подъем от одной эпохи к следующей – резкий, скачкообразный. Происходит своеобразное коллективное гештальт-переключение с одного «образа будущего» на другой (опять-таки с преемством идеационной стадии предыдущей эпохи). Характерной чертой такой метанойи является абсолютное неприятие греха, бывшего в предшествующую эпоху «хуже, чем грех».

Из историософской модели Флоренского нетрудно выявить духовный смысл «чехарды» формаций как последовательных итераций к своему эсхатологическому пределу. Попытки построения авелевых обществ суть попытки стяжания Небесного царства – каждый раз все более духовно осознаваемые и тотальные. Напротив, версии построения каинитских обществ суть репетиции воцарения Антихриста, – всякий раз более ужасающие и явные. Неудача в строительстве Небесного града неизбежно оборачивается низвержением общества в инфернальную бездну «темных веков» с культом греха, угроза которого была недооценена в предшествующую авелеву фазу цикла. В первобытном обществе мало ценилась человеческая жизнь – и будто в назидание мы получили рабовладение, где безраздельное владение живой душой возведено в принцип. В средневековье царило снисходительное отношение к сребролюбию – в результате пришел капитализм, откровенный и отвратительный культ мамоны.

Равнодушие к человеческой жизни – общественный грех в эпоху П-Р, главная «движущая сила» этой эпохи. Точка невозврата (установление формации Р) в метафизическом плане запечатлена в убийстве Каином Авеля. По мере разложения рабовладельческого общества жизнь всё более и более обесценивается, человеческие жертвоприношения богам в порядке вещей, а пытки и убийства становятся развлечением, доступным даже для плебса. Не случайно, именно жертва Христа (и последующие казни апостолов и мучеников) положила предел этому греху. Вместе с Благой вестью и триумфом христианства в римской ойкумене восторжествовал христианский гуманизм, как новая норма. Смерти, казни и убийства в промышленных масштабах будут и дальше в истории – но теперь, чтобы убить человека, его прежде надо расчеловечить, объявить врагом рода человеческого или, на худой конец, скотом. Впрочем, это, скорее, феномен светского, возрожденского гуманизма – формы вырождения христианского гуманизма в нарциссическое самопрославление человека («самоистукан» по меткому выражению П.А. Флоренского), оборачивающееся полным отрицанием гуманизма.

Общественный грех в эпоху С-К – это сребролюбие. Предание донесло до нас духовно зоркие предупреждения святых отцов: «Сребролюбие есть изобретатель всякого греха» (прп. Ефрем Сирин, 32, 269)»; «Нет ничего столько тяжелого и неприступного во вражеском ополчении, как оружие сребролюбия» (свт. Григорий Нисский, 19, 359); «Не должно быть сребролюбивым и на ненужное собирать сокровища, каких не надобно» (свт. Василий Великий, 10, 57). Но громче и решительнее всех возвысил свой голос против сребролюбия святитель Иоанн Златоуст, отчетливо распознавший в этом грехе главную духовную и общественную опасность: «Нельзя, подлинно нельзя человеку сребролюбивому видеть когда-либо лице Христово; это одна из невозможностей. Сребролюбие есть корень зол» (свт. Иоанн Златоуст, 54, 273); «Сребролюбие не в том только, чтобы любить множество денег, но и вообще в любви к деньгам. Желать более, чем нужно, – великое сребролюбие» (свт. Иоанн Златоуст, 54, 273); «Как сильный огонь, будучи брошен в лес, все ниспровергает и опустошает, так и эта страсть <сребролюбия> губит вселенную» (свт. Иоанн Златоуст, 54, 748). Замечательные исследования В.И. Экземплярского [26] и Н.В. Сомина [27] дают ясное представление об отношении святых отцов к сребролюбию.

Голос святых отцов не был услышан. Средневековье снисходительно отнеслось к сребролюбию, потакая богатству и роскоши правителей. Христианский накал в элите (а следовательно, в общественном сознании) стремительно иссякал, наступал феодализм (сифов период эпохи С-К). В Европе средневековое общество стало «феодальным» (т.е. построенным по принципу вассалитета и закрепощения крестьянства) после «великой феодальной революции» X-XI веков (синхронно с Великой схизмой 1054 года). Наступление феодализма в России можно привязать к расколу РПЦ в XVII веке.

Точкой невозврата (установлением капиталистической формации К) в метафизическом плане разумно считать средневековую легенду об искушении доктора Фаустуса, продавшем бессмертную душу за земные ништяки. Показателен именно факт продажи, как символического акта наступления эры «денежной цивилизации». В духовно-идеологическом плане точка невозврата – это Возрождение (подготовительный этап контргегемонии) и Реформация (институциональный этап смены гегемона и исторического субъекта). В России точкой невозврата стали петровские и екатерининские реформы, установившие в России уродливый периферийный недокапитализм (археомодерн).

Возвращаясь в рисунку, обратим внимание на два всплеска на участке К, обозначенные штрих-пунктирной линией. Первый всплеск (СИ – социализм иезуитов) – государство иезуитов (ГИ) в Парагвае, грандиозная попытка реконструкции средневековья, которая на модернистском языке называется «социализмом». Это, действительно, социализм, если рассматривать ГИ как экономический уклад, через призму принципиально антикапиталистического отношения к собственности. Но корректнее говорить о «реванше средневековья», тотальной попытке реанимировать Священную Римскую империю за «далекой Амазонкой». Всплеск не дотягивает до сотериологического луча – поскольку это всё-таки реконструкция, отчаянная попытка вернуть «как было». Однако духовная обстановка изменилась, апостасия дает о себе знать, поэтому простая реконструкция мало спасает (славянофильские реконструкции тщетны ровно по тем же основаниям). Резкий обрыв всплеска ИГ с возвратом на «мейнстрим» (а не медленное угасание) – свидетельство насильственного окончания «эксперимента»: ИГ, будучи костью в горле мирового колониализма, погибло в результате внешней агрессии капиталистических соседей.

Куда более интересен второй всплеск АС (атеистический социализм), героический и титанический вызов существовавшему миропорядку. Рамка Модерна со всеми его предрассудками (атеизм, прогрессизм, экономический детерминизм) не позволила всплеску достигнуть сотериологического луча. В АС быстро развился новый грех, – гордыня, – с которым не только никто не думал бороться, но который всячески поощрялся (культ спорта и соревновательности, доски почета и слоганы самопрославления «Слава КПСС!» еще свежи в памяти). Новый общественный грех быстро привел к остыванию во многих смыслах прекрасно устроенной гуманистической системы, лишенной, однако, главного, – Благодати. Метафизической точкой невозврата стал хамов грех, когда воспитанные страной гордецы брезгливо отвернулись от занемогшей родины-матери, продали (опять продали!) свое первородство за чечевичную похлебку [28]. Резкий обрыв всплеска АС на рисунке – это перестройка, искусственный форсированный перехода на «столбовую дорогу мировой цивилизации».

Тем не менее, АС явил собой самую последовательную и выдающуюся попытку преодоления главного греха эпохи, сребролюбия. Это был духовный взлет в мир взаимопомощи и братства из узилища корысти, угнетения и страданий. Не новое Средневековье, но приглашение к нему, его пробная бета-версия. В советском социализме нам открылось нечто важное о человеке, об обществе, о России, – нечто еще толком не отрефлексированное, но без чего новому Средневековью не состояться. Массовый героизм и поистине христианское самопожертвование в годы Великой отечественной войны волей-неволей отсылают нас к эпохе Сергия Радонежского, «золотому веку» русского Средневековья, идеалу Флоренского и славянофилов. Что это, если не предчувствие нового Средневековья?

Почти синхронно с верхним всплеском АС возникает нижний всплеск Ф, фашизм. Если АС – это репетиция нового Средневековья, то Ф – репетиция его вырождения и упадка. Фашизм «пробил дно», опустившись ниже текущей точки падения инфернального луча. Человечество ужаснулось злодеяниям фашизма, но в этой репетиции нам дано грозное предупреждение. Такое общественное устройство гарантированно наступит, если мы продолжим спуск вдоль инфернального луча. На наших глазах фашизм уже захватил малороссийскую часть Русского мира, а его цифровая копия без стука проникла в наши квартиры и мониторы.

Была ли «репетиция» предшествующую эпоху? Да, была, но не показана на рисунке, чтобы не загромождать его деталями. О предчувствии Средневековья в эпоху глубокой античности говорит сам Флоренский. Вслед за Владимиром Соловьевым Флоренский выделяет Платона как провозвестника «христианства прежде Христа»: «Не христианство платонизирует, а Платон христианствует» (цит. по [29]); «Платонизм – предвосхищение христианства» [30]. Аналогично, Карфаген – репетиция капитализма в его экономически агрессивном талассократическом виде (который спустя века будет воспроизведен Голландией и Англией). Если Рим – это булат, то Карфаген – злато. Как носитель более конкурентной формации, Карфаген был геополитическим вызовом Римской империи, от которого Рим не мог уклониться. Категорическим императивом Рима стал девиз: «Карфаген должен быть разрушен!»

IV

То, о чем сто лет назад прозревали лишь наиболее выдающиеся мыслители (напомним, что набросок лекций «Культурно-историческое место и предпосылки христианского миропонимания» П.А. Флоренского написан в 1921 году), сейчас становится очевидным многим. Капитализм все больше погружает человечество в инфернальную бездну, культ денег достиг такого масштаба, что деньги делают из цифры, из ничего. Собственно, деньги уже захватили власть, разрушив национальные границы, оттеснив религии и традиции, превратив человека в «финансовый инструмент».

Есть ли выход?

Историсофская модель Флоренского открывает нам ясную перспективу – новое Средневековье. Мы вслед за Н.В. Соминым и А.Е. Молотковым предпочитаем называть новую формацию идеационного типа «православным социализмом». Термин «социализм» подчеркивает его земной (главным образом, экономический) уклад, как радикально противоположный чувственной капиталистической формации, безусловно порывающий с ней, и абсолютно не приемлющий сребролюбия. Эпитет «православный» утверждает: живую связь с Православием как хребтом, альфой и омегой общественной жизни; возрождение преемства с аутентичной русской Традицией; сотериологическую цель в обществе как сверхзадачу всех и каждого; православную этику в качестве главного регулятора общественных отношений.

Важно иметь в виду, что ПС – это совершенно иное, возрожденскому человеку почти недоступное миропонимание. Вот как об том говорит Флоренский: «Главная вина современности – не только в отсутствии церковного миропонимания, но – главным образом – и в мысли, что общее миропонимание – вообще роскошь или даже и вовсе не нужно. Вот пример, слова ап. Павла: “Вера без дел мертва” и т.д. Здесь обычно под делами разумеют филантропию, иные – и таких меньшая часть – прибавляют нравственную работу над собой, еще меньшее меньшинство ко всему этому включает в понятие дел и аскетический подвиг. Но и те, и другие, и третьи одинаково упускают из виду, что все это может быть жизненным лишь тогда, когда мы весь мир будем воспринимать во Иисусе Христе и чрез Иисуса Христа. Иначе же все это будет для нас как нечто внешнее, периферическое. Тогда между этой периферией и нашим сердцем образуется пустота, которую сейчас же заполняют злые духи, желающие утончить дело и разрушить нашу веру. Все больше и больше областей нашей жизни выводятся из области Церкви и предаются стихиям мира сего, и, наконец, так как человек не может жить без общего миропонимания, то и сама философия начинает конструироваться по стихиям мира. От Церкви постепенно отнимаются природа, общественность и психология. <…> Сейчас для нас религия – не миры, не богослужения, не праздники, не представление о мире как о κόσμος’β, даже не богословие, а только – мораль. А мораль вообще не занимает никакого уголка в миропонимании. <…> Наша задача – всмотреться в историко-культурном порядке в христианское миропонимание, – чем оно существует и что ему противно, и каково наше современное миропонимание. <…> Ренессанс по существу пытается быть вне религии, тогда как Средневековье лежит в религиозной плоскости, <…> в нем есть возможность строить свое миропонимание по Христу» [31].

«Когда мы весь мир будем воспринимать во Иисусе Христе и чрез Иисуса Христа» – вот, казалось бы, «простая» формула средневекового человека. Однако выполнить этот завет несравненно труднее, чем кажется, и Флоренский объясняет, почему. Возрожденский человек отовсюду изгнал Христа, утвердив свою автономию. И теперь везде, откуда ушел Христос, царит мамона.

Более того, у нас пытаются отнять Христа в его последнем прибежище – Храме – под глупыми предлогами «заботы о здоровье». «Забота о здоровье» – обращение к возрожденской стороне нашей личности, «забота о душе» – обращение к средневековой стороне. К какому обращению мы прислушаемся? Пресловутый режим самоизоляции и рестрикционная политика духовенства показали, как глубоко в нас всех, даже в духовенстве, окопался «возрожденец», и как трудно нам достучаться до своего «средневековца».

Многие возразят: православные взыскуют монархию, а не социализма. Но монархия и социализм – это о разном. Вспомним модель Малкова: социализм – это экономический уклад, монархия – это способ государственного управления. Возможен ли монархический социализм? Да, возможен. Сталинский стиль управления если не монархический в строгом смысле слова, то, безусловно, самодержавный. Прежде чем, провозглашать монархию, надо определиться, какую монархию мы имеем в виду? Монархия романовского периода – это монархия возрожденского человека, монархия олигархического капитализма. Самодержавие Московского царства – вот монархия средневекового человека, и если совсем уж не впадать в грех славянофильской реконструкции, то единственно возможным укладом для самодержавия является социализм. Мечту Флоренского о сильном и мудром вожде можно интерпретировать как мечту о Dasein-правителе, что, возможно, примирит сторонников монархии со скептиками.

Путь в новое Средневековье – вот единственный способ примирения «красных» и «белых», «правых» и «левых». Собственно, нет дороги влево или вправо, – как всегда, есть только два пути: путь Жизни, взлет наверх, к сотериологическому лучу, и путь Смерти, сползание вниз по инфернальному лучу. Никакого другого, третьего пути нет.

Переход от возрожденского человека к средневековому тотален, он невозможен в келье или в приходе. Он включает в себя все аспекты жизни и предполагает сакрализацию всех, ныне профанных форм социальности: экономику, быт, семью, Церковь… Да-да, и Церковь тоже, где, увы, слишком много накопилось возрожденского, криптопротестантского, модернистского. Церковь должна возвысить свой голос против любостяжания. По счастью, Святейший Патриарх подает добрый пример недвусмысленного осуждения греха сребролюбия: «Святитель Иоанн Златоуст сказал и другие замечательные слова: “Как сильный огонь, брошенный в лес, все опустошает, так сребролюбие губит вселенную”. Не только тех, кто неправильно относится к деньгам, а ни много ни мало всю вселенную! И это сказал человек, живший в V веке, когда деньги еще не имели такого глобального значения, как сегодня! Слова святителя Иоанна Златоуста о том, что сребролюбие губит вселенную, становятся особенно понятными в наше время, в эпоху глобальных перемен, когда деньги действительно стали целью экономического развития. Чтобы убедиться в правоте этих слов, достаточно спросить у любого предпринимателя, что является главным показателем его успеха. Он и минуты не будет думать, ответит: “Прибыль”, то есть деньги. Все работает ради денег, поэтому речь идет не о средствах – речь идет о всеобъемлющей цели глобального общества. И если во времена святителя Иоанна Златоуста сказанное им можно было отнести на счет его характера, особой пастырской принципиальности, которая привела к конфликту с императорским домом, ссылке на Кавказ и мученической смерти, то сегодня мы можем смело подписаться под его провидческими словами» [32].

Этот переход почти мгновенен, это гештальт-переключение, коллективная метанойя, которая сродни андерсеновскому озарению «А король-то голый!» и преображению Савла в Павла.

Для запуска в обществе средневекового нарратива потребуется пересборка социальных движений, преодоление сектантства и узколобой партийности. Процесс пересборки социальных движений и политических течений может быть довольно болезненным, но без такой ревизии невозможно рождение нового радикального субъекта, гегемона будущей формации.

Победа нового типа сознания над гегемонией возрожденского человека – это «разрождение», контргегемония. А.Г. Дугин так описывает концепт контргегемонии: «У Грамши есть еще один важный концепт: контргегемония. На сей раз это идеология, жестко и симметрично противоположная гегемонии. Это не прагматическая стратегия удержания власти (как цезаризм), но системное отвержение гегемонии в ее корнях. Контргегемония не принимает в либеральном капитализме ни следствия, но сами основания. Контргегемония на каждый тезис либерализма – рынок, права человека, демократия, технический прогресс, парламентаризм, универсализм, глобализм – дает строго отрицательный ответ: нет, нет, нет, нет и нет. <…> Контргегемония — не ситуативное, а философское и часто религиозное явление, так как большинство традиционных религий квалифицируют глобализацию как власть Антихриста. Сторонники контргегемонии оказываются в этом лагере совершенно независимо от их положения в обществе и даже от их национальной принадлежности» [33].

Вновь, как и более 2 000 лет назад, перед Третьим Римом стоит категорический императив контргегемонии: «Карфаген должен быть разрушен!».

[1] Учение Господа, (переданное) народам через 12 апостолов (Дидахе) // Азбука веры. – https://azbyka.ru/otechnik/pravila/didahe_rus/.

[2] Дугин А.Г. Воображение. Философия, социология, структуры. – М.: Академический проект, 2015. – С. 20.

[3] Катасонов В.Ю. Каинитская цивилизация и современный капитализм // Русская народная линия (от 16.01.2013). – https://ruskline.ru/analitika/2013/01/17/kainitskaya_civilizaciya_i_sovremennyj_kapitalizm1.

[4] Малков С.Ю. Устойчивость социальных структур и цивилизационные особенности России // Сайт С.П. Курдюмова. – http://spkurdyumov.ru/economy/ustojchivost-socialnyx-struktur/.

[5] Флоренский П.А. Культурно-историческое место и предпосылки христианского миропонимания // Флоренский П.А. Соч. в 4-х т. Т. 3 (2). – М.: Мысль, 2000. – С. 448.

[6] Чесноков С. Творческое преодоление марксизма // Православие.Ru. – http://pravoslavie.ru/28602.html.

[7] Медоваров М. К традиционалистскому прочтению ленинизма // Новый социализм – XXI век. – http://novsoc.ru/m-medovarov-k-traditsionalistskomu-prochteniyu-leninizma/.

[8] Флоренский П.А. Указ. соч. – С. 387.

[9] Фурсов А.И. Опричнина в русской истории – воспоминание о будущем // Фурсов А.И. Вперед, к победе! Русский успех в ретроспективе и перспективе. – М.: Книжный Мир, 2014. – С. 6.

[10] Хагемейстер М. «Новое Средневековье» Павла Флоренского // Звезда. – 2006. – № 11. – https://magazines.gorky.media/zvezda/2006/11/novoe-srednevekove-pavla-florenskogo.html.

[11] Флоренский П.А. Итоги // Флоренский П.А. Соч. в 4-х т. Т. 3 (1). – М.: Мысль, 1999. – С. 367.

[12] Флоренский П.А. Указ. соч. – С. 369.

[13] Флоренский П.А. Культурно-историческое место… – С. 437.

[14] Флоренский П.А. Указ. соч. – С. 456-457.

[15] Флоренский П.А. Обратная перспектива // Флоренский П.А. Соч. в 4-х т. Т. 3 (1). – М.: Мысль, 1999. – С. 59-60.

[16] Флоренский П.А. Культурно-историческое место… – С. 387.

[17] Флоренский П.А. Указ. соч. – С. 443-444.

[18] Флоренский П.А. Указ. соч. – С. 452-453.

[19] Флоренский П.А. Предполагаемое государственное устройство в будущем // Литературная учеба. – 1991. – № 3. – С. 96-114. – http://kursach.com/biblio/9000000/006.htm.

[20] Шульгин В. Священник Павел Флоренский как консерватор // Русская народная линия. – https://ruskline.ru/analitika/2007/11/01/svyawennik_pavel_florenskij_kak_konservator.

[21] Алексеев Н.Н. Русский народ и государство. – М.: Аграф, 2003. – 640 с.

[22] Сомин Н.В. О социализме и Царстве Божием // Православный социализм как русская идея. – http://chri-soc.narod.ru/O_socializme_i_Carstve.htm.

[23] Иван Грозный. Первое послание Курбскому (1564) // Иван Грозный. Государь. – М. Институт русской цивилизации, 2010. – С. 70.

[24] Соловьев В.С. Византизм и Россия // Соловьев В.С. Соч. в 2-х т. Т. 2. – М.: Правда, 1989. – С. 569.

[25] Флоренский П.А. Культурно-историческое место… – С. 453.

[26] Экземплярский В.И. Учение древней Церкви о собственности и милостыни. Краснодар: Текст, 2013. – 272 с.

[27] Сомин Н.В. Обижать заставляет любостяжание. – М.: Современная музыка, 2014. – 262 с.

[28] Кургинян С.Е. Исав и Иаков. Судьба развития в России и мире: в 2-х т. Т. 1. – М.: ЭТЦ, 2009. – 642 с.

[29] Лега В. Платон // Православие.Ru. – https://pravoslavie.ru/87645.html.

[30] Флоренский П.А. Культурно-историческое место… – С. 477.

[31] Флоренский П.А. Указ. соч. – С. 387-389.

[32] Патриарх Кирилл. Сребролюбие – мать всякого зла: проповедь 1 марта 2017 г. – https://pravoslavie.ru/101545.html.

[33] Дугин А.Г. Цезаризм и контргегемония // Gеополитика.ru. – https://www.geopolitica.ru/article/cezarizm-i-kontrgegemoniya.

(с) Андрей КОСТЕРИН

Чем аукнутся и откликнутся поправки в Конституции    

Триумфом доверия к президенту В.Путину назвал его пресс-секретарь Дмитрий Песков итоги голосования по поправкам в Конституции. В стане правящей верхушки наступило всеобщее ликование: ещё бы – «за» 77, 72%, около 58 миллионов человек, «против» – 21, 27%, около 16 миллионов. Все прочие граждане России «проголосовали ногами» – не явились на избирательные участки, что составило более трети населения страны. Западные СМИ дали свою оценку всенародному голосованию и назвали его «триумфом слабости».

Текст Конституции со всеми заранее внесёнными в неё поправками был опубликован задолго до всеобщего голосования, которое вылилось в пустую и крайне затратную формальность. Как отреагировала на весь этот фарс и цирк левая оппозиция? КПРФ призывала своих сторонников голосовать против, а вместе с протестантами и  не явившимися на избирательные участки людьми это более половины наших граждан.

Координатор «Левого фронта» Сергей Удальцов назвал прошедшее голосование насилием в извращённой форме над сознанием россиян и заявил, что левопатриотическая оппозиция не будет признавать его результаты: «Других результатов быть не могло, мы поэтому и занимали позицию бойкота. Общероссийское голосование это шулерское мероприятие, в котором невозможно выиграть. Правила устанавливаются шулерами и идет игра в одни ворота».

Власть лицемерно запретила массовые мероприятия из-за коронарируса, что не помешало её при этом провести парад и голосование: ей, власти, позарез была нужна красивая картинка всеобщего ликования. А Валентина Матвиенко во всеуслышание заявила, что ей очень понравился такой формат дистанционного и растянутого на неделю голосования и что хорошо было бы распространить его на будущие выборы. Ещё бы! Подсчитать правильность голосов при таком «формате» и позорном спектакле  практически невозможно. По мнению левой оппозиции,  это будет убийством института выборов и приведет к трагическим последствиям – убьет последнее доверие к ним.

Политологи предсказывают, что проведённое голосование, вызвавшее такую радость в Кремле, будет лишь очередным шагом к краху, который считают триумфом. И виновата в этом будет не оппозиция или иностранные державы, а сама власть. Как по форме было организовано голосование? Вновь выступления известных артистов, делавших вид, что не осознают, за что на самом деле они агитируют, очередное обращение Путина к нации на фоне монументального памятника, открытого в честь воинам, павшим под Ржевом. Весь процесс голосования в армии был одним сплошным управляемым вбросом: даже во времена СССР политическое единодушие военных оказывалось скромнее. Оппозиционеры назвали голосование общероссийским «лохотроном», спектаклем, какого ещё не видели: голосовали везде – на12+om.forgeofempires.com

участках, дома, в палатках, на скамейках, каруселях.  В Интернете даже появились шуточные картинки, где очередь для голосования стоит в общественный туалет. Член ЦК КПРФ, доктор исторических наук Вячеслав Тетекин заявил, что Интернет был переполнен фотографиями с участков для голосования, где бюллетени опускают в картонные коробки, едва не из-под обуви. Никаких наблюдателей и близко не было, то есть царил полный произвол.  Теперь люди получили еще одно весомое доказательство, что в честность выборов в России верить нельзя. Чтобы заманить людей  на голосование 1 июля, было обещана  прогрессивная  шкала налогообложения,  выплаты по 10 тысяч рублей на детей до 16 лет да другие подачки от власти.

Путин, по мнению авторитетных политологов, побоялся созвать Конституционное собрание, провести полноценную дискуссию по поправкам в Основной закон страны и организовать референдум, на котором граждане могли бы проголосовать за отдельные блоки поправок в ходе полноценного голосования при масштабном независимом контроле. Он протащил в Конституцию незаконное положение о том, что действующий президент может избираться на свою должность еще дважды после вступления поправок в силу. Это не что иное как  узурпация  власти. Миллионы думающих граждан России понимают, что их в очередной раз грубо надули. И это аукнется Кремлю уже в ближайшем будущем… Судьбоносные акции могут начаться осенью из-за почти полного обвала экономики, массовой безработицы и обнищания людей.

Политолог и журналист Максим Шевченко в статье  «Обращение Путина  – совершеннейшие сказки» откровенно заявил, что этой Конституцией власть имущие сделали шаг к помещичьему землевладению, к личному владению крепостными и рабами: «Эти поправки защищают статус-кво, который сложился в России и при котором узкий круг власть имущих владеет подавляющим объемом богатств нашей Родины и продает направо и налево с пользой для собственного обогащения и укрепления власти. Это Конституция социального неравенства, Конституция полной реставрации всего, что было до 1917 года. Осталось сделать шаг к монархии. Даже не так: в 1917 году было гораздо больше прав и свобод у людей. Сейчас практически был сделан шаг к реформе 1861 года. Они вернулись туда, назад. Они сделали шаг к помещичьему землевладению, к личному владению крепостными и рабами. Поэтому, я думаю, это Конституция абсолютной реставрации.

Это Конституция лжи, это не закон. Она фиксирует статус-кво власть имущих, а они представляют нам эту систему землевладения, владения собственностью, недрами как некую справедливость, как обеспечение прав народа. Они фиксируют этот статус-кво, где средний класс – это люди, получающие полтора МРОТ — 19 тысяч рублей.

Они фиксируют классовое неравенство, неравенство владения собственностью, а конец великой криминальной революции – полную приватизацию страны  – объявляют как некий статус-кво, как нормальное состояние бытия русских и других народов.

Это даже не конституция победившего капитализма. Это конституция победившего авторитаризма. И колониального капитализма  – поскольку им тут ничего не принадлежит, они даже ничего не могут никуда продать без санкции внешних старших партнеров. Газ в Европу не могут продать без разрешения Евросоюза. Никель не могут продать в США без разрешения Конгресса и так далее.

На вопрос сайта «Свободная пресса», будет ли предложение Рамзана Кадырова избрать Путина пожизненным президентом продолжением тенденции, Максим Шевченко ответил утвердительно: «Все правильно. Осталось только сделать шаг, который сделал  Наполеон III — от президента к императору. Сейчас ещё Клишас и Володин попросят Путина  править пожизненно.  А до 2036 года  – это и есть пожизненно».

Нынешнюю колониальную Россию можно смело уподобить обветшалому аварийному зданию, которое вот-вот рухнет и погребёт под своими обломками его обитателей. Косметический ремонт такое здание не спасёт: необходимо строить новое – на ином социально-политическом и духовно-нравственном фундаменте, на прочной основе нового социализма. Экономист Михаил Хазин сравнил нынешнюю Россию с торгующими сырьём латиноамериканскими странами, где сформировалась порочная структура: олигархат, его обслуга и нищее быдло. Думается, что в эту триаду пора внести существенные коррективы. В России малочисленную правящую олигархическую  верхушку  поддерживает давно потерявшая авторитет в народе РПЦ, берегут хорошо проплаченные охранники, чиновники, продажные артисты и деятели СМИ, разного рода челядь, монархически настроенные писатели старшего поколения,  а Путин лишь прочно встроен в эту глубоко порочную  систему и сам давно уже ничего не решает.

Противостоит системе большинство бесправного и угнетённого народа, который при поддержке честных политиков, священников,  писателей, журналистов и учёных уже начинает прозревать и бороться за свои права, которые нынешняя Конституция со всеми внесёнными поправками ни в коей мере не выполнит, и апеллировать к ней бесполезно. Поправки откликнутся окончательным прозрением уставших от лжи наших соотечественников,  их борьбой за построение единственно достойного социалистического будущего на принципах справедливости и признания государствообразующей роли русского народа.

Галина Чудинова,

член Пермской краевой общественной организации СП России.

04.07.2020

Николай Сомин

Справедливость в русской истории

Историософия

Эта статья о русской цивилизации в истории. Но нас будет интересовать не калейдоскоп исторических событий, а смысл истории – понять ее основные особенности и те силы, которые  историю движут. Другими словами, речь пойдет об историософской компоненте нашей истории  Ибо, как однажды прекрасно сказал Г.М. Шиманов, «История (как наука) без историософии — это то же самое, что тело без души».

И первая аксиома историософии, которую надо твердо уяснить – основным действующим лицом истории является Господь Бог. Свою волю Он являет, давая каждому народу свою «идею», т.е. задание в истории, и следит за его выполнением. Бог – сценарист и режиссер, а народы – лишь актеры. Хотя ведь многое зависит и от актеров, их импровизации – можно свою роль сыграть замечательно, а можно совсем ее провалить. И хотя каждому народу дано проявлять свою волю, не следуя воле Божией, но за это рано или поздно последует Божие наказание. Божия воля не может остаться без последствий. Как сказал Владимир Соловьев, Божия мысль «действует во всех случаях как реальная мощь, она определяет во всех случаях бытие морального существа, но делает она это двумя противоположными способами: она проявляется как закон жизни, когда долг выполнен, и как закон смерти, когда это не имело места». Если «идея» не выполняется, если народ повернул не туда, то насылается чреда наказаний, сначала увещевательных, а затем и суровых, разрушающих чуть ли не до основания построенное. И именно по наказаниям Божиим легче всего понять смысл исторического процесса.

Важно понимать, что наказание Божие всегда есть акт Божией любви. Наказание не только взыскание – оно еще есть и научение, и очищение, и жатва уже созревшего, и указание нового пути. И все это нацелено на возвращение в сферу Божией воли. Поэтому наказания надо мужественно принимать – они в конце концов пойдут на пользу народному организму.

И в полной мере сказанное относится к России. У нее есть и русская идея, и попытки ее достижения, и наказания за их провальный характер. Русская идея – это соединение православия со справедливостью. Об этом просто вопиет наша история. Вопиет Божьими наказаниями, которые периодически разрушают построенное. О наказаниях речь впереди, но сначала нужно сказать о главном: за что Господь наказывает.

 Закон справедливости

В общественной жизни Господа более всего возмущает попрание справедливости. Это закон исторического бытия, которому есть и как богословские, так и исторические основания.

Прежде всего, необходимо понимать, что справедливость – от Бога. Бог – не только Любовь, но и Справедливость. И от своего творения, созданного по образу и подобию Божию, Он требует тех же качеств. Причем справедливость, если посмотреть на нее внимательнее, вовсе не ниже любви. На первый взгляд здесь и рассуждать нечего – жертва любви выше: она – безвозмездный дар, а справедливость требует адекватного возмещения. Но в условиях падшести человеческой (а мы живем именно в таком состоянии) жертва любви – увы, явление эпизодическое, не так уж часто встречающееся.  Большинство не может жертву совершать постоянно, сподобляясь на нее лишь иногда, а в остальной жизни потакают себе любимому. Повальный индивидуализм – вот имя нынешнему безлюбовному состоянию.

Справедливость же – иной природы. Даже лингвистически «справедливость» – от слова «правда». Это слово в Новом завете встречается 48 раз и означает высшую, окончательную справедливость, которой Бог руководствуется в Своих действиях. И что крайне важно, по замыслу Божию справедливость обязательна. Весь Закон, данный Богом Моисею, являет собой заключенную в многочисленных нормах справедливость. А закон на то и закон, что он обязателен для выполнения. Люди, конечно же, нарушали и нарушают закон справедливости. Но Господь следит за этим и нарушителей наказывает. Почему так? Да потому, что справедливость ­– основной закон человеческого общежития, данный Господом для падшего человечества. В чем же сила справедливости? В том, что преступления,  всевозможные претензии, экономические тяжбы и личные амбиции, столь частые в падшем человеческом обществе, могут быть разрешены только на основе справедливости. Конечно, лучше бы разрешались полюбовно (т.е. жертвой одной из сторон), но такое в этом мире редкость, и возводить это в норму, обязательную для всех, нельзя. Но на основе правды-справедливости решение можно найти всегда. И причем, сохраняя человеческое достоинство каждого человека. Поэтому государство справедливости ­ – самое стабильное, самое крепкое. В справедливом государстве и уровень жизни выше, чем в несправедливом  –­ разумеется, для честно работающего большинства.

Чтобы не возникло недоумений, замечу, что, конечно же, идеалом является христианская любовь. Но Сам Христос учит, что  в обществе всегда будут и пшеница и плевелы, и что выпалывать плевелы нельзя – это метод античеловеческий. Поэтому общество, основанное на любви, в этом мире не может быть создано ­ плевелы не дадут. И, следовательно,  необходимой основой здорового общества является справедливость.  Справедливость ­ это фундамент социального строительства. На этом фундаменте уже можно по возможности возводить здание любви. Но если фундамента нет, то здание развалится: без справедливости любовь в этом лживом мире быстро выродится в потакание своим детям и любимчикам.

Отметим, что справедливость на социальном уровне выражается в двух основных факторах. Во-первых, это справедливый социальный строй, то есть способ производства и распределения благ. Об этом много сказано, и, пожалуй, долгих объяснений не требуется. Но важно и второе: элита, которая всегда возникает в любом народе, должна работать на народ, а не жить для себя.  Это тоже требование справедливости, хотя и справедливости в высоком понимании этого слова – требование Правды. Ибо настоящее предназначение элиты –  служение народу, стране в делах развития, управления, культурного и нравственного преуспеяния. Элите для того и дается больше в материальном плане, чтобы иметь больше возможностей для исполнения своего служения: «кто хочет быть большим между вами, да будет вам слугою» (Мк.10,43). Увы,  в истории такое служение можно видеть нечасто. Чаще элита не служит народу, а возносится над народом, эксплуатирует его, вытягивая все соки. Поэтому задача верховной власти, кроме общего руководства, – заставить элиту выполнять свое предназначение. Но, опять-таки, увы, верховная власть – как правило, выходцы или ставленники элиты, и действует с ней заодно.

Если первое или второе условие (или оба вместе) не соблюдаются, то ждите революцию. И это вовсе не призыв к насильственному изменению государственного строя (как некоторые батюшки пытаются мне вменить), а объективный закон – такова сила чувства справедливости, заложенного Богом в сердце человека. Можно сказать и иначе: пренебрежение справедливостью – главная  (но, разумеется, не единственная) причина Гнева Божия в истории народов. Это хорошо видно на истории нашей многострадальной России.

 Справедливость в России

Справедливость в русском народе всегда считалась великой добродетелью, большей, чем достаток и богатство, а попрание справедливости  чрезвычайно остро отражалось на народном сознании.

Не станем уходить далеко в прошлое – нас будет прежде всего интересовать три последних периода России. А именно:

1) — период капитализма в царской России (1861-1917);

2) – период СССР (1917-1991);

3) – период постсоветского капитализма (1991-?).

Впрочем, начать надо с еще докапиталистических времен. Если в средневековой Руси крестьяне пахали, добывая хлеб и для себя и для дворян, а дворяне обязаны были служить, защищая страну от врагов, то Манифестом Петра III «О вольности дворянства» (1762г.) это хрупкое равновесие между основными классами было разрушено – крестьяне восприняли Манифест как явную несправедливость. Заметим, что тогда же родилась и революционная мысль (Радищев, по слову Екатерины «бунтовщик хуже Пугачева»).

Разумеется, дата 1861 г. – условная. Строго говоря, капитализм был и раньше, но реформы Александра II  привели к бурному развитию капиталистических тенденций. Капитализм наложил на народ еще больше несправедливости. Ведь при капитализме предприниматели беззастенчиво платят наемным рабочим меньше того, что стоят произведенные ими товары, получая прибыль и присваивая себе ее часть. Банкиры дают деньги под проценты, делая новые деньги из воздуха. Наконец, капитализм не признает границ, грабя более слабые страны. Все эти прелести выпали на долю дореволюционной России. Плюс к тому выросшая в капитализме элита сама жаждет рулить, не подчиняясь слабой верховной власти. И опять-таки – с нарастанием несправедливости нарастает и протест, сначала в интеллигенции, а затем и в гуще народной. Результат – череда революций. И  глубинная причина их – попрание справедливости. Заметим, что революции – это, безусловно, наказание Божие. Это как операция – и больно, и опасно, но необходимо для избавления от смертельной язвы. В данном случае – от раковой опухоли капитализма, которая предвещала и духовную и физическую гибель России.

Советский социализм явил  высокий  уровень социальной справедливости. Хотя, надо сказать, далеко не совершенный – из-за догмы, что гегемоном является рабочий класс, крестьяне за свой труд получали меньше, чем следует. Но самое удивительное достижение советского социализма явил великий Сталин – при нем элита служила народу и работала на справедливый социальный строй.  Подобного в масштабе такой большой страны как Россия история еще не знала (и до сих пор не знает). Сталин добился этого введением нелицеприятной личной ответственности – руководитель отвечал за порученное ему дело головой. Жестко, даже жестоко, но справедливо. В результате СССР летел вперед, догоняя Запад. В результате СССР победил в жесточайшей схватке с нацизмом, явив невиданный в истории массовый героизм. Советские люди защищали  созданное ими справедливое социалистическое государство. И в течение всего периода жизни советское государство было удерживающим – сначала от фашизма, а затем от ядерной войны.

К несчастью, страшной ошибкой советского строя было стремление достигнуть справедливости на основе атеизма.  Тем самым, игнорировался Бог как главный источник и устроитель бытия. Сначала все шло по возрастающей, но вскоре отсутствие связи со Христом стало разрушать содеянное. Это  в конечном счете и предопределило гибель советского социализма.   На последней его фазе – 1956-1990 гг. – нужно задержаться. Это фаза распада социализма. Хотя экономика и развивалась, но  началось, а затем приобрело катастрофический характер перерождение партии, которая из партии людей, готовых отдать жизнь за идею, превратилась в партию карьеристов и демагогов.  Эта номенклатура, управляя нашей промышленностью, захотела быть не только менеджерами, но и собственниками – как на Западе. Совершилось чудовищное предательство элиты и верховной власти, которые разрушили справедливое общество и захватили все построенное неимоверным народным трудом, превратив в свою кормушку. Произошло тяжелое наказание Божие – контрреволюция, поправшая справедливость.

Ну а чем же характерен нынешний, третий период? Нетрудно видеть –  зашкаливающей несправедливостью. И дело не только в страшном социальном неравенстве – дело еще в несправедливом судопроизводстве, дело в дикой коррупции, в демагогии власти, далеко превосходящей советские времена, дело в развале медицины и науки – отраслях, на которых держалось настоящее и будущее страны.  Элита страны служит не Богу и не России, а доллару. Она бессовестно грабит население, а верховная власть на все это смотрит сквозь пальцы.

Но в последнее время складывается определенное впечатление, что наш олигархический капитализм  вступил в фазу гниения и распада. И это не просто броская фраза – это начало неизбежности, ибо все чувствуют, как поезд поехал вниз и остановить его никто не может. Почти по Ленину: «низы не хотят жить по-старому, а верхи (в рамках существующего строя) не могут ничего этому противопоставить». С точки зрения политика «Третий период» уже показал все свои потенции и должен уйти со сцены истории. А с точки зрения верующего человека чаша Божьего терпения переполнилась и начался суд Божий. И тут будут бесполезны призывы «не раскачивайте лодку», «давайте жить дружно» – за попрание справедливости Господь судит строго, по всей Своей Правде.

И если дореволюционный капитализм прожил 56 лет, а советский социализм 73 года, то третий период, подозреваю, не протянет больше. Русский народ медленно запрягает, хотя и  быстро ездит, и потому агония может растянуться на годы. Но финиш  неизбежно произойдет, и скорее всего – мгновенно, по афоризму В.В. Розанова: «Россия слиняла в три дня», что, впрочем, подтверждается  скоропостижной кончиной первых двух периодов.

Конечно, факторов, влияющих на нашу историю много. Но мы попытались, упростив ситуацию, из всего их множества выделить самый сильный, определяющий судьбу России – справедливость.

А как же в этих условиях вести себя православным? Есть один безусловный принцип – быть с Богом. А значит – быть с Правдой. Только не всегда в конкретной ситуации можно понять, на чьей стороне Бог видит Правду. Поэтому есть необходимость рассмотреть путь нашей церкви в обозначенные нами периоды.

 Церковь и справедливость

И для судеб церкви справедливость является решающим фактором.

В  XIX  в. наше богословие активно боролось с социализмом, идея которого захватывала Россию. Задачей наших богословов было доказать полную противоположность христианства с социализмом – мол, свет и тьма, Бог и сатана. В этом русле были придуманы две богословских «теории», казалось бы вчистую разрушающие связь социализма с христианством

Первая: теория утверждает, что жизнь в Иерусалимской общине (описанная в Деяниях Апостольских) никакого отношения к коммунизму не имеет. Говорилось, что там апостолы организовали не коммунизм, а просто кассу взаимопомощи, и что далеко не все члены общины отдали собственность апостолам.

Вторая: теория еще более несуразная: справедливость – это, видите ли, зависть. Зависть шариковых к успешным предпринимателям.

Ложность этих теорий очевидна. Главное, что это не церковная традиция, а новодел конца XIX века, совершенно противоречащий творениям святых отцов. Так, все отцы III-V вв. единодушно восхищены происшедшим в Иерусалимской общине, а св. Иоанн Златоуст особенно отмечает, что высота духовного уровня общины определялась именно их общим владением собственностью: «благодать бе на всех (Деян.4,33), потому что благодать — в том, что никто не был беден, то есть, от великого усердия дающих никто не был в бедности. Не часть одну они давали, а другую оставляли у себя; и (отдавая) все, не считали за свое. Они изгнали из среды себя неравенство и жили в большом изобилии, притом делали это с великою честию.»

Что же касается справедливости, то отцы древности справедливость считали одной из высочайших добродетелей. Например, Амвросий Медиоланский говорит: «Ибо ни одна добродетель, кажется, не приносит больше изобильных плодов, чем правда и справедливость: она более заботится о других, чем о себе, и пренебрегает собственной выгодой, предпочитая ей общую пользу». Тут св. Амвросий старается объяснить нам, что справедливость как раз противоположна зависти. Если зависть – злобное эгоистическое чувство человека, которому все мало, то справедливость «более заботится о других, чем о себе», что она «пренебрегает собственной выгодой, предпочитая ей общую пользу». Кстати,  такой мысли, что справедливость есть зависть, в святоотеческой литературе не обнаруживается (во всяком случае, я  не встречал – если  ошибаюсь, то поправьте).

В итоге такого с позволения сказать «богословия» делается вывод, что частная собственность – благодатное установление Божие, иметь ее (собственность) можно сколь угодно много, ну а бедность надо уметь с достоинством нести. Какой козырь в руки противников церкви! Поэтому неудивительно, что ведя пропаганду, большевики говорили рабочим: «смотрите, церковь – за богатых!» И попадали в десятку. Действительно,  тогда церковь однозначно встала по одну сторону баррикад с буржуазией. В результате, после революции церковь была квалифицирована как сила антисоветская, как пособница контрреволюции.

Начались жестокие гонения. Было репрессировано около 100 тыс. активных верующих. Конечно, эти гонения нельзя оправдывать – они были  надругательством над христианской верой. Но только мы должны вспомнить, что историю движет Бог, причем в основном путем наказаний. Тогда станет ясно, что гонения – именно наказание Божие, данное церкви, а большевики – орудие этого наказания. Нам нужно внимательнее прочитать евангельскую притчу о званых на пир (Мф.22,2-14; Лк.14,16-24), где Господь «послал звать званых на брачный пир; и не хотели придти» (Мф.22,3). Вот и тогда, в России, Господь призывал своих избранных к служению на поприще справедливости. Но избранные отнекивались: «надо правило вычитать», «надо храм подновить», «надо епархию объехать». И тогда Господь в гневе «сжег город их» (Мф.22,7), а на это служение призвал других «кого только нашли, и злых и добрых» (Мф.22,10),  далеко не в брачной одежде и делавших дело по своему разумению – без Бога, но воплотивших , как это ни парадоксально, многое от Божией правды. Удивительна справедливость этого суда: игнорируя социальное поле битвы за правду Божию, церковь оказалась наказанной именно социальным движением, которое поставило себе целью восстановления справедливости и правды земной. Отвергнув христианский социализм, Церковь была судима социализмом атеистическим. И сей суд был нелицеприятным: Господь наложил на церковь епитимью, и в конце концов заставил ее принять советский социализм – и св. патриарх Тихон, и патриарх Сергий и последующие первоиерархи церкви признавали советский строй подлинно народным

Но вот советский социализм разрушен, церковь восстановилась. И что же? А все возвратилось на круги своя – переизданы дореволюционные книжки,  вернулась ненависть к коммунизму и социализму, которая достигла небывалого накала, по-прежнему справедливость в устах наших священников – это зависть, и еще более изощренным стало оправдание капитализма. Поразительный парадокс: с одной стороны вероучение и таинства церкви всецело направлены на  спасение душ людей, а с другой стороны церковь, финансируясь у бизнесменов, оправдывает социальный строй, который губит Россию со всем ее народом! Стало быть,  урок, преподанный Господом, совершенно не усвоен. Ох, боюсь, что снова будет наказание, и, вероятно, не менее суровое. И не являются ли события на Украине началом такого наказания?

Что будет? 

Помните, как-то на  прямой линии Путин пошутил, рассказав анекдот про белую и черную полосы в жизни? Он вполне применим и  к Российской истории: первый период был в основном темным, второй – светлым, третий опять темным. И тут уже не до шуток – каким будет четвертый, «постпутинский» период? Вполне возможен  сценарий, что будет поставлен прозападный либерал, который окончательно сдаст Россию с потрохами – и суверенитет, и территорию, и остатки экономики, и православную веру. Избави нас этого, Господи!  Нет, хочется верить, что четвертый период будет светлым ­– Россия обретет справедливость. Но поскольку справедливость достижима только при социализме, то наша Родина скинет с себя этот мерзопакостный капитализм и пойдет по пути социализма – конечно, сильно измененного по сравнению с советским вариантом, социализмом, сочетающим социальную справедливость с верой в Бога, иначе говоря, – по пути православного социализма. Собственно это и есть конкретизированная  формулировка русской идеи.

Это трудный путь, но иного для восстановления справедливости не видно. Путь этот, скорее всего, будет связан с войнами и катаклизмами – уж слишком велико сопротивление сил,  желающих оставить несправедливость как факт жизни. Но будем надеяться, что грядущие скорби и трудности выбьют из нашего развратившегося народа дурь, которой он наглотался за годы капиталистических мытарств, и  укажут ему  истинный образ национального бытия.

А что будет дальше – не будем загадывать, но верим, что все в руках Божиих.

28.10.2018