Сергей Александрович Строев

Итоги встречи Трампа и Путина совсем кратко

Не разворачивая анализ итогов встречи Трампа и Путина, состоявшейся вчера, 15 августа 2025 года в Анкоридже, в полноразмерную статью, отмечу лишь самым конспективным образом её главные итоги.

1. Результат переговоров ситуативно и тактически является максимально возможным успехом для В.В. Путина. Путин вышел из международной изоляции. Из статуса человека, ещё вчера утром находившегося под угрозой ареста по ордеру Международного уголовного суда и принципиально бойкотируемого всеми статусными мировыми политиками, он разом перешёл в статус человека, с которым лично и формально на равных встречается лидер сильнейшей и господствующей мировой державы, причём стелет ему красную дорожку, лично встречает овацией у трапа самолёта и провожает, не жалея самых одобрительных и уважительных слов. Безусловно, это сигнал всем мировым политикам с самой вершины пищевой пирамиды о том, что с Путиным теперь не только можно и допустимо, но и нужно договариваться.

Таким образом, Путин получил это резкое повышение международного статуса плюс ещё и в придачу предотвращение или как минимум отсрочку введения новых санкций как бы вовсе даром, не связав себя в обмен на это никакими обязательствами относительно прекращения или замораживания СВО в условиях продолжающегося российского наступления.

Фактически ответственность за прекращение конфликта возложена теперь Трампом как первым лицом мировой политики на В.А. Зеленского и отчасти на европейских лидеров. Если Зеленский откажется от предлагаемых ему условий мира, то он и будет объявлен виновником продолжения конфликта с перспективой резкого сокращения оказываемой его режиму внешней помощи. Условия же явно будут носить характер «мир в обмен на территории», то есть будут выглядеть фактической капитуляцией. Таким образом, Зеленский по итогам встречи выглядит оказавшимся в очевидном цугцванге: либо признание поражения, а, значит, и бессмысленности всех понесённых по причине срыва им Стамбульских переговоров жертв, либо переход в статус основного виновника продолжения вооружённого конфликта и персонального, в силу своей неадекватности и недоговороспособности, препятствия к миру. Путин же, напротив, этими переговорами как минимум в глазах Трампа и господствующих в США республиканцев уже в достаточной степени проявил добрую волю и снял с себя ответственность, при этом ещё и не связав никакими обязательствами.

2. Стратегически же ситуация состоит в том, что США и Д.Дж. Трамп продолжают использовать РФ и Путина как прикладной инструмент своих интересов. Россия несёт все издержки, включая человеческие и экономические жертвы, и в результате приобретает только полностью разрушенные территории, которые надо потом ещё и за свой счёт восстанавливать, неся двойные и тройные издержки. США же, даром и ничего не вкладывая, получают в качестве бонуса от сконструированного ими конфликта европейский газовый рынок и абсолютно кабальную со стороны Европы торговую сделку, заключённую 27 июля 2025 года. Собственно, мы писали об этом ещё в 2015 году, отмечая, что конфликт РФ и Украины будет использоваться США для подчинения и экономической эксплуатации Европы, и именно США являются главным модератором и выгодополучателем этого конфликта независимо от того, находятся ли у власти демократы или республиканцы. Учитывая эти очевидные выгоды и резоны, вполне прагматически понятен «великодушный» жест поддержки Трампа Путину, который к тому же самому Трампу абсолютно ничего не стоил.

Кроме того, следует учитывать, что Трамп, видя своим основным соперником в мире Китай, заинтересован в том, чтобы разорвать или хотя бы ослабить ту зависимость РФ от Китая, в которую она была загнана совместной санкционной блокадой со стороны США и ЕС. Трамп заинтересован в том, чтобы оторвать РФ от Китая, а для этого необходимо вернуть ей принципиальную возможность балансирования между США и Китаем, а не загонять её дальше в удушающие китайские объятия.

Наконец, помимо американских государственных интересов Трамп, очевидно, решает и свои личные, претендуя, по всей видимости, на Нобелевскую премию в качестве миротворца.

3. Помимо рациональной логики совпавших интересов совершенно очевиден здесь и личностный фактор. Д.Дж. Трамп и В.В. Путин совершенно очевидно говорят на одном и том же понятном друг другу языке «реальной политики» и исповедуют близкое и взаимно понятное мировоззрение, в соответствии с которым соотношение сил есть источник всякого права и договора. Они оба исходят из рациональной логики, предполагающей только два фактора: баланс сил и баланс интересов – безотносительно к навязыванию оценочных ярлыков. В соответствии с этой логикой единственным способом разрешения конфликта является приведение ситуации в соответствии с балансом сил в пользу более сильной стороны. Иными словами, слабейший, если он разумен и вменяем, должен уступить претензиям сильнейшего в меру того, насколько он слабее. Слабый, который отказывается уступать сильному, в рамках этой логики в силу своей невменяемости и отказа учитывать реалии объективного мира и является виновником того, что конфликт из политического поля требований и претензий переходит в поле фактического силового столкновения со всеми сопутствующими жертвами.

В.А. Зеленский же говорит на совершенно другом языке и находится в принципиально иной парадигме ценностей, в течение десятилетий культивировавшейся и насаждавшейся как американскими демократами, так и европейскими левыми политиками. Эта система ценностей и язык вместо рациональности и объективной реальности апеллируют к чисто пропагандистской демагогии в обличии моралистических химер. В этой парадигме вместо соотношения сил и баланса интересов существуют категории вроде «вины агрессора» и «права жертвы на компенсацию». Собственно, именно эта парадигма и лежит в основе всей западной «положительной дискриминации», в которой для того, чтобы получить преференции, необходимо доказать свою угнетённость, дискриминированность и историческую обиженность. В этом и состоит суть громкого скандала, случившегося на встрече Трампа и Зеленского 28 февраля 2025 года в Овальном кабинете Белого дома. Зеленский искренне уверен, что раз он «жертва», то ему все обязаны (ровно в той же «логике» в которой с позиции феминисток мужчины априорно обязаны женщинам, а с точки зрения «критической расовой теории» белые по гроб жизни обязаны неграм). Поэтому он не просит со смирением просителя, обращающегося к благодетелю, а требует, будучи уверен в своём праве «пострадавшего» и «потерпевшего». С точки же системы ценностей Трампа, начавшего свой второй срок с отмены и ликвидации на государственном уровне системы положительной дискриминации DEI, положение жертвы не даёт ей никаких прав, и если слабый, оказавшийся в положении жертвы, чего-то требует от сильного, от которого он объективно зависит и получает блага, то это просто необоснованная наглость и неблагодарность. Это, конечно, не значит, что Трамп сам не использует демагогию и манипуляции, но он хотя бы оставляет приёмы шоу-индустрии для электората, а не исходит из них в собственных решениях сам и не пытается на полном серьёзе использовать в качестве аргумента в отношениях с коллегами по международной политике.

Совершенно очевидно то, что система «морального превосходства жертвы над агрессором», предполагающая право на компенсации и преференции во искупление прежних обид и притеснений, совершенно искусственна и нежизнеспособна и держалась до сих пор исключительно на праве силы узкой мировой олигархии, решивший унизить и растоптать средний класс руками искусственно разнузданного безнаказанностью люмпенства. Однако даже в этом случае источником ситуации на самом-то деле было вовсе не «моральное право жертвы» как таковое, а классическое право силы, просто действовавшей крайне лицемерно и скрывавшей свой источник, цели и реальных бенефициаров. Однако это лицемерие и демагогия использовались столь долго, что не только люмпенские массы вроде актива BLM и фем-активисток, но и некоторые политики-дилетанты, вроде Зеленского, приняли её за чистую монету и восприняли настолько всерьёз, что теперь для них оказалось полной неожиданностью «возвращение богов Азбучных истин» и тот в общем-то самоочевидный факт, что любые моральные долженствования и претензии, неподкреплённые силой, не стоят вообще ничего, и единственное, на что реально может рассчитывать «жертва» по праву своей обиженности и униженности «насильником», – это так в положении вечной жертвы и оставаться.

В применении к конфликту на Украине позиция «моралистов», ставящих право выше силы и стоящих на позиции «никаких переговоров с агрессором до его покаяния» внешне выглядит очень «принципиально» и «высоконравственно», но на самом деле гораздо циничнее в своём лицемерии позиции т.н. «циничных прагматиков» хотя бы уже потому, что ради провозглашаемых моральных химер фактически обрекает население Украины на войну «до последнего украинца», исключая все сколько-нибудь реалистичные возможности прекращения длящейся братоубийственной бойни и самоистребления разорванного надвое Русского народа вплоть до полного истощения Украины как объективно более слабой стороны этого междоусобного конфликта.

Таким образом, в некотором смысле состоявшиеся переговоры Трампа и Путина (при всей критичности восприятия каждой из этих политических фигур, прямо скажем, не вызывающих восторга и больших надежд) знаменуют собой конец эпохи моралистических манипуляций и возвращение к здравому смыслу и реальности, в которой любое право есть фиксация соотношения сил и баланса соблюдения интересов сторон строго в рамках этого соотношения. А единственным путём предотвращения войн является принятие факта их объективной реальности, а не позиция прячущего голову в песок страуса или Карася-идеалиста, решившего противопоставить зубам Щуки свою проповедь добродетели.

Разумеется, это не приведёт к быстрому установлению мира в ситуации, когда состояние длящегося вооружённого конфликта буквально по Оруэллу оказалось стабилизировано заинтересованностью в его продолжении буквально всех прямо или косвенно участвующих в нём сторон (имеются в виду, конечно, не народы, а правящие ими т.н. «элиты»). Однако переход от обмена пропагандистскими ярлыками и «возвышенными» пафосными в своей «принципиальности» и бескомпромиссности лозунгами к разговору и торгу на языке объективного соотношения сил и интересов сторон даёт хотя бы небольшой, но хоть какой-то шанс в среднесрочной перспективе на заключение сделки одними и принуждение к её принятию других. Это на самом деле совсем небольшой шанс, но всё же лучше он, чем тот безвыходный тупик, который был до того.

16.08. 2025.

Предощущение бойни

(Фрагмент статьи «Высоконадёжное «вечное» хранение информации: идеологические оформления»)

Полная печатная версия статьи для ссылки:

Строев С.А. Высоконадёжное «вечное» хранение информации: идеологические оформления. // Репутациология. ISSN: 2071-9094. Январь–июнь 2023. Т. 16, № 1–2 (67–68). С. 11–45. DOI: 10.34925/2071-9094.2023.1.67.003

История развития человечества, начиная с самого его возникновения и вплоть до вполне исторического времени, никогда не была подобна непрерывной восходящей прямой. Кроме регулярно возникавших внешних конфликтов между социумами (от межродовых распрей до межгосударственных, а затем и мировых войн) и внутренних смут, история человечества характеризуется чередованием периодов поступательного прогресса и периодов деградации, утраты достигнутых культурных достижений, упрощения экономической и социальной организации. Нам, людям, живущим в начале XXI века, история последних шести столетий может казаться практически непрерывной восходящей линией научно-технического и социального прогресса, поднявшего человечество от уровня аграрного феодального общества (к тому же в состоянии глубокого кризиса конца Средневековья) с почти натуральным хозяйством до современной постиндустриальной цивилизации, совершившей сперва промышленную, а потом информационную революцию, вышедшей в космос и доросшей до расшифровки и редактирования генома. Но человеку, жившему в VIII веке от Р.Х., равный период времени в последние для него 600 лет виделся бы, наоборот, линией непрерывной инволюции и деградации от II века, ставшего вершиной развития Античной цивилизации с её развитым товарным хозяйством, единым государственным, экономическим, правовым и культурным пространством Римской империи и развитой культурой, – к варварским королевствам с примитивным уровнем хозяйства, архаичной социальной организацией и почти поголовной неграмотностью.

В чём причина того, что цивилизации приходят в упадок? В зависимости от точки зрения и фокуса внимания конкретного исследователя, в качестве первопричины могут быть выделены самые разные факторы, от социобиологических (например, в одной из ранее опубликованных работ [1] нами была предложена умозрительная модель, в соответствии с которой время жизни социальной структуры ограничено неустойчивостью баланса между эгоистическими и парохиально-альтруистическими моделями социального поведения, то есть преобладанием положительных обратных связей, усиливающих любую начавшую преобладать тенденцию до состояния катастрофы, над отрицательными, направленными на то, чтобы вернуть соотношение к равновесному состоянию) до чисто культурных и гуманитарных (например, концепт кризиса культуры [2] как фактора, формирующего общество из отдельных индивидуумов [3] и задающего ориентиры и смыслы развития [4]). В ряду таких объяснений стоит и марксистское представление о нарастании противоречий между экономическим базисом и политической, правовой и культурной надстройкой, а также между уровнем развития производительных сил и характером производственных отношений внутри самого экономического базиса, равно как и несколько более узкие представления об «исчерпании возможностей той или иной экономической модели», и даже несколько сомнительная с научной точки зрения гумилёвская концепция смены фаз этногенеза по мере исчерпания пассионарности. Во всяком случае представляется интуитивно понятным, что общество, так же как и индивидуальный организм, имеет некий ограниченный срок и естественный цикл жизни и, если оно не погибает от воздействий внешних факторов (природные катаклизмы, нашествия завоевателей, эпидемии, исчерпание природных ресурсов и т.п.), то рано или поздно «стареет» и «дряхлеет» само, то есть накапливает в своём развитии критическое количество дефектов и противоречий, несовместимое с возможностью дальнейшего существования. По-видимому, при этом экономические, политические, демографические, социальные и культурные проявления кризиса являются просто разными внешними аспектами, отражающими с разных сторон один и тот же единый процесс, то есть, хотя они и взаимосвязаны причинно-следственными связями, но вопрос о том, какой из этих факторов первичен, относится скорее к модели описания, чем к объективной реальности.

Весьма продуктивную на наш взгляд идею, говоря о катастрофе бронзового века, высказал историк Юрий Викторович Андреев: «… как бы мы ни оценивали долю микенского наследия в общем богатстве греческой культуры I тыс. [до н.э.], сам факт резкого разрыва между этими двумя эпохами не подлежит сомнению. Переход с одной ступени на другую носил кризисный, катастрофический характер и сопровождался весьма заметным замедлением и даже полной приостановкой культурного развития, утратой многих важнейших достижений микенской эпохи. Очевидно, только такой ценой греческое общество способно было найти выход из той тупиковой ситуации, в которой оно рано или поздно должно было оказаться (или, может быть, уже оказалось), если бы не сошла со сцены микенская дворцовая цивилизация, по всем признакам, представлявшая собой один из вариантов той обречённой на застой социальной системы, которыми так богата история древнего Востока» [5]. Применимость этой идеи захождения самой логики восходящего эволюционного развития в тупик, выходом из которого может быть лишь возврат в глубоко архаическое состояние, выходит далеко за рамки одного конкретно взятого бронзового коллапса. По-видимому, эта идея тупиковости дошедших до пределов своего развития высокоспециализированных форм применима универсально ко всем цивилизациям, да и к развитию биосферы тоже (здесь можно вспомнить великие вымирания: ордовикско-силурийское, девонское, пермское, триасовое, мел-палеогеновое, а также множество менее значительных).

Каковы же признаки того, что наша собственная цивилизация в настоящее время подошла к пределам возможностей своего прогрессивного развития и близка к коллапсу?

1. Цивилизационный и культурный кризис, выраженный в распаде базовых мировоззренческих парадигм (онтологических, гносеологических, аксиологических, эстетических и этических), лежавших в основании цивилизации, европейской по своему историческому происхождению и мировой по своему актуальному состоянию. Этот кризис или, точнее говоря, не кризис, а коллапс был описан нами ранее достаточно подробно в работе «Инферногенезис. К вопросу о цивилизационном кризисе» [2]. Он проявляется в самых различных сферах, включая дехристианизацию, кризис парадигм и подрыв авторитета науки и рационального мышления в целом, комплекс вины за колониализм и пресловутые «доминирование и социальные привилегии белых», самоотрицание собственной расовой и культурно-исторической идентичности, утрату эстетических канонов и вытеснение классического академического искусства нарочито примитивными и вульгарными постмодернистскими формами, паразитирующими на отсутствии в искусстве объективных критериев оценки качества и ценности, утрату общепринятых и общепризнанных норм поведения и образа жизни и т.д. Это состояние описывается модным словом «постмодерн» и его многочисленными производными, прилагающими приставку «пост-» практически к любым словам, описывающим любые аспекты социальной жизни: постиндустриализм, постэкономика, постполитика, постнаука, постискусство и т.д. Все эти игры с префиксом «пост-» означают не что иное, как попытку описания охватившего тотально все сферы социальной жизни состояния аномии, то есть утраты скрепляющих общество социальных норм и, как следствие, распада социальных институтов. Причём, если в случае постмодерна мы видим просто процесс разложения и «естественной» деконструкции культурных оснований европейской (а по факту единственной на сегодня общемировой) цивилизации, то со стороны различных левацких движений – в спектре от якобы «антирасистских» (на самом деле как раз расистских, просто антибелых и антиевропейских) до феминистских и от «экологистских» (энвайронменталистских) до неофрейдистских – проводится вполне целенаправленная линия на целенаправленное насильственное разрушение и уничтожение всей культуры «господства белых мужчин» начиная с Платона и Аристотеля, как «репрессивной», «империалистической», «сексисткой», «антиэкологичной», «подавляющей чувства и влечения бессознательного» и т.д. Разумеется, ничего конструктивного взамен существующей не первое тысячелетие культурной традиции не создаётся, идёт чистое разрушение и, что особенно важно, ведущую роль в этом активном и деятельном разрушении играют не столько «восставшие против культурного угнетения белыми» негры и азиаты, сколько сама же белая молодёжь, явно воспринимающая свою собственную культуру как нежеланное бремя. В этой связи стоит упомянуть фундаментальную для современной антропологии работу Джозефа Хенрича «Секрет нашего успеха» [3], в которой он весьма подробно раскрывает содержание антропогенеза (включая не только культурный, но и неразрывно с ним связанный биологический) как развитие способности к интернализации социальных норм. Человек как культурный вид настолько адаптирован к существованию в рамках социальных норм, что их утрата или распад могут оказаться несовместимы не только с культурным (включая научно-технический) прогрессом, но и с возможностью простого биологического воспроизводства, поскольку даже биологическая репродукция у человека не сводится к совокупности генетически детерминированных поведенческих и физиологических актов, но включает в себя и фактор культурно заданных норм и институтов, в том числе форму организации семьи. Распад этих норм вполне закономерно ведёт к тому, что в современной социологии политкорректно именуется «вторым демографическим переходом», а в переводе на простой человеческий язык означает попросту вымирание, то есть падение рождаемости ниже уровня смертности даже в условиях непрерывного (пока, до поры до времени) роста продолжительности жизни.

2. Социально-экономический коллапс, связанный с тупиком развития капитализма. В простейшем случае он может быть описан следующим образом. Мировой капитализм как система в целом мог устойчиво существовать, только непрерывно расширяясь, то есть сбрасывая избыток производимых продуктов в некапиталистическую периферию и одновременно поглощая эту периферию. В тот момент, когда некапиталистическая периферия закончилась, то есть капиталистическая система охватила весь мир, дальнейшее развитие капитализма как системы, основанной на непрерывном экономическом росте и непрерывном расширении производства, стало невозможно. Подчеркнём этот момент: капитализм не может существовать в состоянии нулевого роста, то есть просто стабильно воспроизводить себя так, как это делали в равновесии с вмещающим экотопом традиционные аграрные и, тем более, охотничье-собирательские общества. Даже замедление темпов роста при сохранении самого роста в рамках капитализма воспринимается как явление, угрожающее стабильности системы и самому её существованию. Остановка же роста означает то, что в качестве фактора разрушения капитализма предсказывали ещё Карл Маркс и Фридрих Энгельс – а именно падение до нуля и даже ниже нуля средней нормы прибыли. Поскольку прибыль при капитализме является единственным смыслом производства, падение средней нормы прибыли до нуля или, тем более, ниже нуля означает, что одни элементы системы могут выжить, продолжив извлекать прибыль, только за счёт уничтожения других по принципу «умри ты сегодня, а я – завтра». Иными словами, система в этом случае начинает активно переваривать сама себя. Примечательно, что невозможность дальнейшего воспроизводства мировой капиталистической системы была осознана самой верхушкой мирового капиталистического класса в лице его «мозговых центров» и ведущих идеологов – начиная со знаменитого доклада Римского клуба «Пределы роста» (и последующих) и заканчивая работами и выступлениями Жака Аттали и Клауса Мартина Шваба. Коллапс капитализма имеет две стороны – как собственно экономическую, связанную с коренным изменением модели мирового хозяйства, так и общественно-политическую, связанную с распадом всей неразрывно связанной с капитализмом политической, социальной и правовой надстройки, включая институты национальной государственности, буржуазной демократии, права частной собственности, да и вообще права в целом как категории. Не имея возможности здесь, в рамках настоящей статьи, подробно разбирать этот вопрос, сошлёмся на две ранее опубликованные наши работы, в которых он был рассмотрен в достаточной степени детально: «Итоги 2013: мир и Россия в эпоху конца капиталистической иллюзии» [6] и «Понять происходящее и обрести способность к действию» [7]. В данном же случае нам важно то, что, хотя мировыми элитами вполне заметно осуществляется попытка управляемого проектного демонтажа капитализма и построения на его месте некой посткапиталистической административно-распределительной системы «нового домината», весьма велика вероятность того, что распад т.н. «среднего класса», составляющего основу прежнего буржуазного гражданского общества, приведёт к перерастанию проектного «управляемого хаоса» в хаос совершенно реальный, то есть никем уже не управляемый. Кстати, механизм распада гражданского общества в результате концентрации капитала и разорения слоя мелких и средних экономически самодостаточных собственников обнаруживает крайне настораживающие параллели между современными нам процессами и процессами, происходившими в Римской империи в последние столетия накануне её падения и наступления Тёмных веков.

3. Частным проявлением коллапса капитализма является неизбежно надвигающийся в общемировом масштабе долговой коллапс. Накопление непрерывно растущих долгов давно перешло черту, когда они в принципе не могут быть выплачены, и приближается к той черте, когда становится невозможным и просто их обслуживание, то есть выплата процентов. Закредитованность мировой экономики распространяется на все уровни, начиная с государственных долгов и заканчивая долгами отдельных домохозяйств. Сам по себе неизбежный мировой долговой и, как следствие, финансовый коллапс не является фактором цивилизационного масштаба. Он мог бы быть разрешён путём разового дефолта, перезапускающего всё систему заново с нуля. Конечно, такой дефолт был бы достаточно болезненным для мировой экономики кризисом, однако масштабом скорее одного порядка с Великой депрессией, чем с падением Римской империи. Проблема, однако, в том, что для других, гораздо более фундаментальных факторов, он может стать тем самым камнем, который, сорвавшись сам, запускает сход лавины.

4. Демографический кризис. Как уже было отмечено выше, катастрофический распад скрепляющих западное (да и ряд вестернизированных восточных) общество социальных норм и институтов, в частности, кризис семьи, падение влияния религии, резкое изменение экономических, социальных и правовых условий в совокупности вызвали нарастающую депопуляцию, то есть падение рождаемости ниже уровня простого биологического воспроизводства. Само по себе простое снижение численности населения в условиях нынешней перенаселённости не только не было бы проблемой, но скорее могло бы стабилизировать и разрядить ситуацию. Проблема, однако, не в самом по себе снижении численности населения, а в двух других факторах, с которыми оно неразрывно сопряжено. Первым из них является нарушение баланса между работающими производителями товаров и услуг и пенсионерами-иждивенцами. Проблема сама по себе в условиях нынешнего уровня автоматизации труда, порождающего избыток рабочей силы и дефицит рабочих мест, разрешимая и не катастрофическая, хотя и создающая дополнительное давление на и без того переживающую кризис капитализма экономику. Гораздо опаснее второй фактор: то, что сокращение коренного населения развитых стран (причём, в первую очередь, наиболее образованного, культурного и социально благополучного) происходит на фоне замещающей, переходящей в вытесняющую, миграции из стран Третьего мира. При этом мигранты не ассимилируются и не перенимают культурных норм принимающих развитых стран (как мы помним, сами эти нормы пребывают в состоянии распада и отрицания самим же местным населением, впадающим в состоянии аномии и социальной атомизации, особенно молодёжью). Напротив, социальные нормы мигрантов, стоящих на гораздо более низкой ступени как минимум социального и культурного развития, оказываются сегодня намного более фактически действующими и жизнеспособными, объединяющими и мобилизующими пришельцев, одновременно противопоставляя их деморализованному и разобщённому коренному населению. В результате возникает сценарий надвигающегося «глобального мирового Косова». Кстати, сценарий опять-таки вплоть до мелких деталей напоминает процесс внутренней ползучей варваризации Римской империи накануне её обрушения. Разве что с той разницей, что готы испытывали к римской культуре и уже господствовавшей в ней на тот момент христианской религии гораздо больше уважения, чем к западной белой культуре испытывают сегодня как исламские фундаменталисты, так и негритянские расисты.

5. Истощение природных ресурсов и экологический кризис. Хотя пресловутое изменение климата давно превратилось в пропагандистский жупел, утилитарно используемый в целях, не имеющих ничего общего с сохранением природы, в целом проблема антропогенной нагрузки на биосферу Земли вполне реальна. Стремительное сведение лесов, разрушение биотопов, сокращение видового разнообразия биосферы, истощение и выветривание почв, загрязнение окружающей среды нефтью, пластиком, токсичными и радиоактивными соединениями – всё это в совокупности вполне может стать дополнительным фактором коллапса цивилизации в её нынешней форме. Но гораздо бо́льшую угрозу именно человеческой цивилизации представляет истощение невосполнимых природных ресурсов, способное подорвать мировую экономику. Опять-таки сам по себе фактор истощения природных ресурсов мог бы даже стимулировать научно-технический прогресс, принуждая к переходу на более совершенные и экономные технологии, использующие возобновляемые ресурсы, но в сочетании с остальными факторами, дестабилизирующими как экономику, так и сферу управления, он тоже может сыграть роль триггера краха всей системы.

Таким образом, как мы уже отмечали [8], произошло совпадение во времени, наложение и интерференция одновременно нескольких кризисов – общецивилизационного (тупик парадигм гуманизма, рационализма и сциентизма) [2, 9-12], социального (структурная деградация общества, интеллектуальная и культурная деградация населения мировой метрополии, неконтролируемая массовая миграция в цивилизованный мир дикарей из бывших колоний) [13-18], экономического (невозможность воспроизводства капитализма в «замкнутом пространстве» полностью охваченной им планеты, падение до нуля и даже до отрицательных значений средней нормы прибыли на капитал, конфликт производительных сил, соответствующих уровню развития информационного общества, и капиталистических общественных отношений) [2, 6, 10, 19-23], финансового (невозможность дальнейшего обслуживания мирового долга и кредитования конечного потребительского спроса) и политического в узком смысле слова (фактический раскол внутри мировой олигархии и, как следствие, распад единого субъекта мирового управления и утрата управляемости глобальными процессами) [6, 24-29].

Практически все крупнейшие мировые геополитические субъекты сегодня буквально зависли над пропастью. В США раскол как элит, так и населения страны настолько глубок, что выборы 2020 года прошли буквально на грани перерастания политического противостояния в гражданскую войну [30]. При этом факторы раскола как элит, так и общества отнюдь не устранены, нынешнее затишье вполне может впоследствии оказаться затишьем перед бурей. Европа, помимо социальной дестабилизации, вызванной последствиями миграционного кризиса 2015 года, а также экономическими, социальными и финансовыми последствиями «борьбы с пандемией коронавируса» (включая вливание в экономику огромной массы необеспеченных денег), столкнулась в 2022 с дополнительным фактором разрыва устоявшихся торговых путей в связи с военным конфликтом на Украине. Прекращение поставок нефти и газа, продовольствия (сельскохозяйственной продукции) и минеральных удобрений из России в связи с усиливающимся (в интересах США и отчасти Китая) конфликтом между РФ и странами ЕС, случившееся как раз в разгар перехода Европы на новую модель энергетики, привело к резкому скачку инфляции (особенно цен на продукты питания), больно ударило по энергоёмким отраслям промышленности, сократило потребительский спрос, привело к оттоку промышленного капитала в страны с более энергетически благоприятной ситуацией. Китай столкнулся сначала с кризисом прежней экономической модели, ориентированной на экспорт и обеспеченной дешевизной собственной рабочей силы. Попытка поменять модель, переориентировав экономику на внутренний спрос, что требует повышения покупательной способности, а, следовательно, и оплаты труда собственного населения, породила новые проблемы, такие как дисбаланс в развитии разных регионов, резко возросший объём долга и т.д. Экономическая нестабильность отчасти порождает, а отчасти накладывается на внутриполитическую (слом прежней системы регулярной смены элит и «узурпация» власти Си Цзиньпином, оставшимся на третий срок, что порождает внутренний конфликт в правящей элите) и внешнеполитическую (эскалация конфликта с Тайванем и стоящими за ним США).

В каждом из перечисленных выше случаев нарастание внутренних противоречий и дисбалансов может привести как к смуте внутри крупного кластера общемировой системы (будь то США, ЕС или Китай), так и к попытке экспортировать противоречие, преобразовав его во внешнеполитический кризис и разрешив через «маленькую победоносную войну». Итак, острый кризис в США (раскол элит и общества), Европе (специальная военная операция РФ на Украине и конфликт между ЕС и РФ) и Китае (попытка вырваться из долговой ямы и тупика экономической модели, экспортировав внутренние проблемы вовне) создают в современном мире опасное напряжение, заметно повысившее риск втягивания в Третью мировую войну, которая может перерасти в глобальный ядерный Апокалипсис.

При этом стоит отметить два характерных для современного положения фактора, которые в истории человечества достаточно уникальны.

Во-первых, обратим внимание на то, что, по-видимому, впервые за всю историю человечества сложилась ситуация экономической избыточности подавляющего большинства населения. Со времён неолитической революции, когда развитие производительных сил привело к тому, что человек смог производить заметно больше продукции, чем необходимо для его собственного выживания и биологического воспроизводства, большинство обществ пошло по пути классового расслоения и формирования системы классовой эксплуатации (как она описана в марксизме) или редистрибуции (как она описывается в субстантивизме). Несколько упрощая, можно сказать, что в этой ситуации большинство населения (производящие классы) стали источником ресурсов (жизненных благ) для элиты (господствующего, эксплуатирующего класса). Рассматривая эту ситуацию, как классики марксизма, так и их многочисленные эпигоны каждый раз делают акцент на антагонистическом характере классовых противоречий. Между тем, классовые противоречия (при том, что они, разумеется, вполне реальны) на самом деле не имеют именно антагонистического характера. В самом деле, если трудящиеся массы в любой классической общественно-экономической формации (будь то восточный способ производства, рабовладельческий строй античного типа, феодализм или капитализм, при всей условности этих понятий) являются для господствующего класса источником дохода, собственного благосостояния и военного и экономического ресурса в борьбе с элитами конкурирующих политических образований, то очевидно, что господствующий класс заинтересован не просто в физическом выживании, но и в преумножении подвластных ему народных масс. Больше подданных – больше доходов. Это значит, что в интересах правящего господствующего класса обеспечить такую ситуацию, при которой народные массы, во-первых, успешно размножаются (для чего условия их существования должны быть если не комфортными, то хотя бы вполне сносными), а, во-вторых, наращивают производительность труда, то есть осваивают новые полезные навыки, умения, технологии и ремёсла, иными словами, интеллектуально и профессионально развиваются. При капитализме к этому подключается ещё и заинтересованность буржуазии как класса в целом в наличии платёжеспособного спроса на внутреннем рынке, что может быть обеспечено только повышением уровня жизни населения (отсюда и логика кейнсианства). Подобно тому, как любой облигатный, достаточно адаптированный к постоянному хозяину паразит в природе всегда имеет тенденцию минимизировать наносимый хозяину ущерб и стремиться к превращению в комменсала, а то и в мутуалиста, так и господствующий класс, эксплуатирующий народные массы, заинтересован в том, чтобы делать это рачительно, не подрывая, а преумножая в количественном и качественном отношении источник собственного существования и благополучия. Более того, элита, не заботящаяся о благополучии своих подданных, теряя экономические и, следовательно, военные ресурсы, обязательно проиграет конкурентную борьбу соседним элитам и будет устранена. Таким образом, своего рода естественный отбор будет благоприятствовать тем элитам, которые наилучшим образом обеспечивают развитие подвластных им масс. Следовательно, и с точки зрения интересов народных масс господствующий класс из нежелательного паразита превращается по мере своей адаптации в симбионта, выполняющего целый ряд объективно полезных и даже жизненно необходимых функций, таких как поддержание порядка и законности, защита от внешних врагов, организация производства и социальной сферы (здравоохранение, образование, социальная помощь), формирование фондов на случай неурожаев или иных бедствий, организация инвестиций в дальнейшее научно-техническое развитие и т.д. Всё это не отменяет наличия классовых противоречий, но придаёт им сложный, диалектический, отнюдь не однозначно антагонистический характер.

В последние десятилетия в мире впервые сложилось ситуация, когда рост автоматизации труда привёл к тому, что объём существующей рабочей силы стал избыточным, в то время как лимитирующим фактором производства всех видов жизненных благ стали природные ресурсы [31]. Это фундаментально перевернуло отношения между элитами и массами, которые впервые в истории человечества на самом деле приобрели подлинно антагонистический характер. Впервые в человеческой истории бо́льшая часть населения для правящих элит превратилась из полезного и даже необходимого ресурса (объекта эксплуатации труда и изъятия производимого прибавочного продукта) в чистое обременение и источник заведомых экономических издержек (то есть в бесполезных проедателей и без того убывающих ресурсов, в том числе невозобновляемых). Соответственно, впервые в известной истории элиты оказались заинтересованы не в размножении и развитии населения, а в его сокращении и (поскольку речь идёт не о производящих трудящихся, а о заведомых нахлебниках) в снижении его интеллекта, способности к мышлению и моральных качеств. Фактически элиты оказались объективно экономически заинтересованы в контролируемом геноциде населения, причём не какого-то чужого, а своего собственного, им подвластного. Это значит, что не только массы для элит, но и элиты для народных масс превратились из полезного симбионта в объективного врага. Именно этот факт вполне объективного расчеловечивания элит на уровне мифологического образного массового сознания весьма наглядно и иллюстративно преломляется и отражается в популярных конспирологических теориях о мировом заговоре рептилоидов, то есть нелюдей.

Однако проблема «лишних людей» отнюдь не ограничивается одними только отношениями между элитами и массами. Если со времён неолитической революции количественный рост общества повышал его удельную продуктивность и был объективно выгоден каждому его члену в отдельности, то теперь сложилась ситуация, когда «человек человеку – занятое место и зря проеденные ресурсы». Труд большинства людей избыточен, а рабочие места (равно как и просто ниши социальной самореализации, даже сугубо некоммерческие) оказались в остром дефиците. Дело совершенно всерьёз идёт к ситуации, в которой работник не только не будет получать за свой труд зарплату, но и вынужден будет оплачивать своё право на занятость из средств базового основного дохода [4]. Иными словами, производство и потребление в наиболее развитых и богатых странах вот-вот поменяются местами: потребление превратится в оплачиваемый труд, а возможность участвовать в производстве – в роскошь и требующее оплаты удовольствие. Так называемая «экономика услуг» служит здесь лишь паллиативом и не решает проблемы по существу. Всё бо́льший объём занятости становится искусственным, порождая феномен псевдозанятости (pseudowork) или «дерьмовой работы» (bullshit job) [32, 33]. Социальный эффект этой ситуации очевиден. Во-первых, человек склонен смотреть на окружающих людей как на не просто бесполезный, а явно вредный хлам, занимающий дефицитное социальное место, которого так остро и жизненно не хватает ему самому. Это относится не только к оплачиваемым рабочим местам, но и к любым нишам социальной самореализации, особенно связанным с творчеством и его признанием: слишком много жаждущих высказаться, самовыразиться и творчески самореализоваться при практически полном отсутствии потенциальных слушателей и зрителей, каждый из которых сам желает высказаться, а не служить аудиторией, обеспечивая социальное признание другим. Во-вторых, человек, занятый посредством искусственного создания заведомо бессмысленных трудовых мест, теряет всякое уважение к собственному труду, а затем и ощущение смысла и ценности собственной жизни. Не только чужая, но даже своя жизнь в этой ситуации теряет содержательный смысл, а, следовательно, и ценность.

Этот процесс касается отнюдь не только работы, трудовых мест и заработка. Как уже было отмечено выше, он затрагивает все формы, в том числе и абсолютно некоммерческие, самореализации и самовыражения, начиная от всех видов художественного творчества и заканчивая просто коммуникацией в социальных сетях, где главным дефицитным ресурсом становится не высказывание, а тишина, оставляющая место для возможности высказаться. На ещё более фундаментальном уровне этот же процесс ненужности человека поразил самую фундаментальную ячейку общества – семью. Согласно современным представлениям, впервые сформулированным Клодом Оуэном Лавджоем и в настоящее время более или менее общепринятым, фундаментальным фактором антропогенеза был переход далёких предков человека к преимущественной моногамии при сохранении социального (стайного, стадного) образа жизни. Иными словами, моногамная семья – это тот социальный институт, который сформировал человека сначала как род (Homo), а затем и как современный вид (Homo sapiens). Со времён возникновения полового размножения на протяжении всей эволюции животных секс был неразрывно и нерасторжимо связан с функцией размножения. Иными словами, рождение потомства было неминуемым следствием удовлетворения полового инстинкта. Этот универсальный для всех обладающих половым размножением животных принцип, разумеется, был в полной мере верен и для предков человека, и для самого человека на протяжении всей его предыстории и истории. Так было вплоть до XX века, когда технологии контрацепции из давно существовавшей, но редкой и морально осуждаемой экзотики превратились в легальный и общедоступный элемент повседневной жизни широких народных масс. Если до этого рождение детей было автоматическим следствием удовлетворения полового инстинкта, то теперь сексуальность и репродукция оказались разобщены, и вопрос заведения ребёнка из инстинктивно срабатывающей автоматики превратился в вопрос осознанного выбора. Однако как раз в это же время сработали ещё три фактора: институциональный, экономический и юридический. Институциональный связан с разрушением социальных механизмов, обеспечивавших фактическое принуждение к исполнению традиционных высококонсервативных норм, регулирующих образ жизни каждого человека и предписывавших, в частности, вступление в брак как традиционный социальный институт и заведение детей. Экономический фактор определяется тем, что изменение характера производства, длительности обучения в совокупности с развитием пенсионной системы и иных форм социальной поддержки превратило рождение детей из выгодной и почти что необходимой для обеспечения собственной старости инвестиции в заведомо экономически неокупающуюся растрату материальных и временны́х ресурсов, неизбежно снижающую как социальную успешность и экономическую конкурентоспособность (в том числе за счёт ограничения мобильности), так и потребительское качество жизни, а, значит, опять-таки и социальный статус. Добавим к этому юридический фактор, а именно гипертрофированное расширение т.н. «прав ребёнка» (на самом деле реализуемых, разумеется, не в интересах ребёнка, а в интересах специфических институтов опеки и ювенальной юстиции и стоящих за ними институтов олигархической капиталократии) в ущерб правам родителей и, в особенности, отца. В итоге возникла опять-таки уникальная в истории человечества ситуации ненужности детей родителям. Фундаментальная функция всего живого – размножение и самовоспроизводство – в силу уникального стечения социальных факторов оказалась заблокирована настолько, что даже в условиях изобилия и переизбытка материальных ресурсов рождаемость в ряде стран (что характерно, преимущественно развитых, то есть богатых) упала ниже уровня простого воспроизводства. Этот феномен депопуляции («второй демографический переход») на самом деле является частным проявлением упомянутой выше тенденции ненужности людей друг другу и ощущения того, что «нас и так слишком много». В этом плане ненужность детей родителям – это просто частный случай ненужности людей людям вообще. Как мы уже отмечали ранее [34], родительское поведение в сущности является элементарной базовой формой парохиального альтруизма, поэтому доведение до крайнего предела отрицающего парохиальный альтруизм эгоизма в конечном счёте в условиях разрыва между сексуальностью и репродукцией приводит к выбору в пользу бездетности и к вымиранию сообществ, утративших мотивацию воспроизводства коллективного надындивидуального «мы».

Совместное выращивание детей, забота о них и обеспечение их выживания, благоприятных условий развития и последующего успеха (социального и репродуктивного) изначально были основным фундаментальным смыслом формирования устойчивых парных связей, а затем и института семьи (моно- или олигогамной) и брака. Вне контекста рождения, обеспечения и воспитания детей семья оказалась весьма хрупким и неустойчивым институтом. При этом на репродуктивный коллапс «второго демографического перехода» наложился ряд дополнительных кризисных факторов. С экономической точки зрения урбанизация привела к разрушению внутрисемейного разделения труда, делавшего семью единой монолитной производственной единицей. В ситуации, когда муж и жена работают независимо каждый на своей работе и независимо получают каждый свою зарплату, они фактически перестают быть друг другу необходимы. Экономическая эмансипация женщины неизбежно имела следствием как формально-правовую, так и неформальную на уровне «само собой разумеющихся» моделей поведения. На это наложился уже неоднократно упомянутый коллапс традиционных социальных норм и институтов (в том числе религии и Церкви), обеспечивавших внешнее принуждение и выступавших гарантами верности в браке и его пожизненного характера. Развитие бытовой техники, институтов социального обеспечения на случай болезни, инвалидности и старости выбили из-под семьи последнюю опору средства взаимного страхования («эффекта катамарана»), превратив её в чистую издержку в плане ограничения социальной мобильности и манёвренности для каждого из супругов. На всё это наложились идеологические факторы, такие как распространение феминизма и идеологии «борьбы за гендерное равенство» с их агрессивной пропагандой конкурентного антагонизма полов, позиционированных как социальные группы с враждебными друг другу интересами, а также дискриминационный по отношению к мужчине характер семейного законодательства (в частности, качественное неравенство репродуктивных прав) и правоприменительной практики. В результате взаимодействия всей совокупности этих факторов (из которых, разумеется, более важны не идеологические, а объективные экономические и социальные) оказался разрушен ещё один институт, на микроуровне скреплявший людей в общество, формировавший между ними устойчивые социальные связи и делавший их нужными друг другу и самим себе. Таким образом, вступил в силу ещё один механизм социальной атомизации, отчуждения и распада, усиливающий эффект ненужности человека человеку, в данном случае – ненужность женщины мужчине и мужчины женщине.

То же самое можно сказать и о нарастании поколенческого антагонизма. Когда-то в процессе антропогенеза у далёких предков человека современного вида увеличение продолжительности жизни сверх периода репродуктивной функциональности было одной из важных адаптаций. Вышедшие из репродуктивного возраста особи обоего пола, то есть старики и старухи, играли важнейшую роль в сохранении и передаче молодому поколению коллективной памяти – негенетической культурной информации. Они были хранителями и учителями разного рода полезных знаний, традиций, социальных норм, ритуально-обрядовых практик, а также практических навыков и умений. В этом плане они играли важнейшую общественно-полезную роль в социальных сообществах людей и их предков, были социально востребованы, нужны, уважаемы и ценимы, что и определяло их высокий социальный статус старейшин. Кроме того, пожилые женщины традиционно помогали своим дочерям и / или сыновьям нянчить, растить и воспитывать внуков, опять-таки выполняя важную, нужную и ценимую социальную функцию в традиционной расширенной трёх- или четырёхпоколенной семье. При этом старики и молодёжь занимали разные социальные ниши и не конкурировали друг с другом, напротив, были друг другу необходимы как взаимодополняющие части одного общего социального организма. Совершенно иная ситуация сложилась теперь. Распад расширенной многопоколенной семьи и формирование нуклеарной (которая, впрочем, тоже переживает дальнейший распад) в совокупности с широким распространением институтов общественного воспитания, таких как ясли, детский сад и всеобщая обязательная школа, почти исключили бабушек из процесса воспитания внуков, лишив их важного, едва ли не главного в их возрасте биологического смысла жизни. Стремительность технологического прогресса и изменений уклада жизни, социальных норм и отношений резко обесценила функции стариков как в роли знатоков технических навыков и приёмов (по большей части успевающих за одно поколение устареть и потерять актуальность, а что не потеряло – то есть в справочниках и в Интернете), так и в роли хранителей социальных норм и традиций (также воспринимаемых чаще как устаревший отживший хлам, чем как актуальная для новых поколений ценность). В современном мире гораздо чаще и техническим приёмам, и актуальным социальным нормам старикам приходится учиться у молодых, нежели наоборот. В результате возник своего рода культ молодости, а социальный статус пожилых людей резко и болезненно для них упал: старик стал восприниматься скорее как брюзжащий и отставший от жизни комический персонаж, нежели как убелённый сединами и окружённый всеобщим почтением геронт. Свой вклад в падение социального статуса стариков внесли и изменение социально-экономических условий (возможность самому встать на ноги независимо от наследства), и уже упомянутый распад традиционной расширенной семьи, и утрата семьёй значения производственной ячейки с передачей профессии и «семейного дела» по наследству от отца к сыну. С другой стороны, старики и молодые в современном мире стали занимать одни и те же «возрасто-нейтральные» («возрасто-обезличенные») социальные ниши, вступая за них в конкуренцию. Это касается как рабочих мест, так и любых позиций, связанных с самореализацией и обретением социального статуса – в политике, бизнесе, науке, искусстве, общественных организациях, информационном пространстве и т.д. Достигшие в жизни успеха, занявшие статусные позиции и успевшие обрасти нужными связями старики цепко держатся за свои позиции, стараясь защитить их от покушения со стороны молодых захватчиков – тем более, что только эти позиции и обеспечивают их востребованность, социальное признание и сам смысл продолжать существование (специфические «эксклюзивно-стариковские» социальные роли, как уже было сказано, полностью обесценены). По мере непрерывно идущего увеличения продолжительности активной жизни и повышения пенсионного возраста, старики удерживают всё больше позиций, отнимая рабочие места и ниши социальной самореализации у молодых, которым при вступлении во взрослую жизнь зачастую просто не находится свободного места – во всяком случае, соответствующего их запросам и амбициям. В результате, всё тот же принцип «человек человеку – занятое место» проявляется, среди прочего, и в форме нарастающего отчуждения и взаимного ожесточения поколений, при этом парадигма «борьбы за права» (в данном случае – с «эйджизмом») не только не разрешает, но и усугубляет ситуацию, придавая возрастным группам статус псевдоэтнических идентичностей и возводя индивидуальную конкуренцию людей разного возраста в ранг конкуренции групповой и «командной».

Итак, первый уникальный фактор сложившегося на сегодня положения – это ощущение «ненужности» людей друг другу: масс – элитам, элит – массам, сограждан – друг другу, детей – родителям и т.д. Парадигма «человек человеку – занятое место» в сочетании с ощущением своей собственной невостребованности и ненужности уже сами по себе являются сильной предпосылкой для мысли о желательности и необходимости «прополки», то есть некоего кризиса, радикально снижающего численность «лишних» людей, не приносящих пользы, но потребляющих невосполнимые и постоянно убывающие природные ресурсы. Второй же фактор связан с распадом внутри обществ единой связывающей людей системы ценностей и норм. Вся эволюция человека как вида по существу в значительной степени сводится к развитию и совершенствованию способности усваивать социальные нормы [3]. Иными словами, человек на биологическом уровне адаптирован жить и воспроизводиться в условиях действия устойчивых социальных норм, общеобязательных для каждого члена конкретного общества. В современном мире произошёл распад этих самых норм. Разумеется, история человечества полна кровавых конфликтов, но во всех прежних конфликтах противостояние происходило по линии «мы» (настоящие люди) – они (не-люди, то есть нелюди). Границей противопоставления «мы – они» как раз и были социальные нормы, формирующие эффект культурного псевдовидообразования. Более того, как показали исследования, даже гражданские войны связаны скорее с этническими или религиозными различиями, а не с классом, доходом или политической идеологией. Это так, потому что наш разум готов разделить социальный мир на этнические группы, а не на классы или идеологии [3, 35-37]. В ситуации распада связующих общество норм, в качестве «чужих» («они») начинают восприниматься буквально вообще все. «Своих» просто не остаётся. Специфика настоящего времени, однако, в том, что в обществе возникает бесчисленное количество разделений по самым разным ценностным установкам, признакам и направлениям (мультиэкспектатизм по Анне Николаевне Васильцовой, то есть множественность вариантов ожидаемого социального поведения и социальных запросов в отношении определения социальных ролей [38]). Таким образом, человек оказывается одновременно во множестве несовпадающих в своих границах групп этнической, политической, социальной и культурной идентичности, однако принадлежность к каждой из них при этом слаба, поскольку по любому другому вопросу и признаку эти «свои» оказываются уже «чужими». Эта ситуация постоянной смены сиюминутной ситуативной коалиции по любому вопросу ценностей удерживает общество в неустойчивом равновесии, не позволяющем кристаллизоваться устойчивым сообществам с внятной и определённой границей «мы и они» по всем значимым признакам одновременно. Такое положение крайне травматично для человека, потому, что он на биологическом уровне приспособлен к существованию категории «мы», «свои», с которыми он не просто вступает во вре́менную ситуативную коалицию по одному конкретному вопросу, а разделяет весь набор базовых ценностей. Именно поэтому достигаемое таким способом равновесие, хотя и ситуативно стабилизирует общество, мешая ему расколоться на отдельные чётко очерченные группы, но является крайне неустойчивым. Вынужденная необходимость сосуществования с носителями принципиально несовместимых норм ведёт к непрерывному росту потенциала агрессии, которая, не имея возможности выплеснуться, накапливается в таком объёме, что может сдетонировать в ответ на самый ничтожный внешний толчок. При этом, очевидно, стирание границ по всем менее значимым вопросам и консолидация коллективного субъекта (противопоставление «мы» и «они») может произойти внезапно и совершенно стремительно. Наиболее вероятными представляются два возможных сценария. Первый – это взрыв взаимной нетерпимости между этническими, расовыми и конфессиональными группами, в условиях современного мультикультурализма проживающими компактно и смешанно на одной и той же территории. Это и есть сценарий «глобального мирового Косова»: ожесточённый до готовности к жесточайшим этническим чисткам и тотальному геноциду конфликт между коренными европейцами (в случае США – белыми) и мусульманскими мигрантами и потомками мигрантов (в случае США – неграми и латиносами). Второй сценарий, чреватый не меньшим ожесточением – это столкновение носителей традиционной и «новой» этики. То есть столкновение религиозных консерваторов и солидарных с ними светских традиционалистов с активистами ЛГБТ+, адептами радикального феминизма, «критической расовой теории» и идеологии «прав животных». Такое столкновение может быть ещё более жестоким, чем этническое, потому что в этом случае носители противоположной системы ценностей воспринимаются уже не просто как «они» («чужие»), а как в самом буквальном смысле нелюди, как скверна, утратившая всякое право вообще на принадлежность к человеческому роду, как то, от чего необходимо очистить Землю в буквально понимаемых ветхозаветных традициях. Подчеркнём ещё раз: в современном обществе накоплен колоссальный потенциал агрессии, вызванной вынужденной необходимостью ежедневно сталкиваться и соприкасаться с носителями диаметрально противоположных, фундаментально несовместимых норм, ценностей и идентичностей. Человек биологически не приспособлен к такой ситуации. Вся эволюция человека приспособила его к условиям существования среди «своих», разделяющих всю совокупность его норм и ценностей, при наличии географической (в отношении представителей чуждых расовых, этнических и конфессиональных групп) и социальной (в отношении представителей чуждых классовых, образовательных и культурных групп) границы, отделяющих его от опасных и вызывающих смесь страха, ненависти и отвращения носителей несовместимых ценностей, мировоззренческих установок и поведенческих норм. Вынужденный и совершенно противоестественный для человека постоянный контакт с носителями чуждых норм, ценностей и этнокультурной принадлежности, не говоря уже о распаде «само собой разумеющихся» и всеми по умолчанию признаваемых иерархических отношений, определявших ролевую модель взаимодействия между представителями разных социальных групп, сословий, полов и возрастных групп, является сильным стрессом и триггером агрессии. Не имея возможности (до поры) выплеснуться и реализоваться в действии из-за несовпадения границ идентичности по каждому из частных признаков по отдельности, потенциал агрессии непрерывно копится.

К чему может привести эта ситуация в сочетании с общим ощущением перенаселённости, избытка «лишних», «ненужных», занимающих остро дефицитное социальное место и «зазря проедающих невосполнимые природные ресурсы» людей, а также с наложением и интерференцией множества перечисленных выше кризисов от глобального общецивилизационного до текущего военно-внешнеполитического?

В последние годы в мировом кинематографе обозначилась примечательная тенденция эстетического смакования сцен бессмысленной бойни. Речь в данном случае не о жанрах слэшера (slasher), сплэттера (splatter film) или их соединения, существующих уже давно и эксплуатирующих те же механизмы психики, что и другие поджанры фильмов ужасов (horror film, horror movie). Речь идёт о принципиально другой тенденции, достаточно новой, где демонстрация сцен массовой бойни не эксплуатирует тяги к переживанию острых ощущений страха, а, скорее отражает образ неминуемой развязки, очевидно, резонирующий с тем, что при всём скептицизме и осторожности к этому исходно юнгианскому понятию можно обозначить как «коллективное бессознательное». Доктор философских наук Валерий Дмитриевич Губин в одной из своих книг (хотя и популяризаторской, а не академической) упоминает случай, будто бы накануне Первой мировой войны Карл Густав Юнг в течение нескольких недель видел один и тот же сон: будто бы из земли проступает кровь и поднимается выше и выше, заливая всё вокруг; Юнг бежит от этого потопа в горы, но море крови подходит и туда, и в нём плавают обрубки человеческих тел. Юнг уже решил, что сходит с ума, и подумывал обратиться к врачу, как вдруг разразилась мировая война, и сны прекратились. Потом он (якобы?) выяснил, что подобные сны снились не ему одному [39]. Разумеется, творчество Юнга ближе к оккультизму и мистицизму, нежели к академической науке, и его концепции коллективного бессознательного и архетипов вполне справедливо вызывают настороженность и скепсис. Однако случай с массовым предощущением грядущей, уже надвигающейся бойни, отражавшимся, в том числе, и в сновидениях, не требует никаких мистических причин и может быть объяснён совершенно рационально и материалистически. Академик Владимир Михайлович Бехтерев – доктор медицины, невролог, физиолог, основатель рефлексологии, и вне всякого сомнения добросовестный и вполне академический учёный, хотя и интересовавшийся феноменами вроде гипноза, – тоже отмечал накануне Первой мировой войны явление, названное им психической эпидемией [40], которое современными авторами зачастую определяется как «коллективный психоз».

Не прибегая к любого рода мистическим теориям, можно отметить, что, с одной стороны, феномен «психического заражения», вероятно, вполне реален (и может быть связан, например, с работой зеркальных нейронов и поведенческими механизмами автоматического, неосознаваемого подражания и эмоциональной эмпатии, присущей далеко не только человеку, и вполне фиксируемой воспроизводимыми экспериментальными методами), а, с другой стороны, характер социальных, экономических и политических реалий вполне может однотипным образом отражаться на высшей нервной деятельности людей (включая их эмоциональное состояние и образное восприятие мира, в том числе преломляющееся и в сновидениях) и на индивидуальном уровне, независимо друг от друга. Возможно, в этом, очищенном от изначальной юнгианской метафизики и мистицизма, смысле с необходимыми оговорками всё-таки допустимо использовать определение «коллективное бессознательное», как совокупность однотипных нейрофизиологических процессов и поведенческих реакций синхронно и массово распространяющихся в обществе либо вследствие механизмов бессознательного подражания и «психической эпидемии», либо под действием одних и тех же социальных факторов, одинаково влияющих на множество индивидуумов независимо от их коммуникации друг с другом. В конце концов, феномены типа массовых убийств и самоубийств, самобичеваний, оргиастических плясок, коллективных религиозных экстазов, знаменитых крестовых походов детей и пастушков – все эти факты хорошо известны, надёжно задокументированы и их достоверность не вызывает сомнений. Сомнение может возникнуть скорее в отношении возможности разного рода пророческих видений, на первый взгляд, противоречащих тому принципу, что следствие не может происходить во времени раньше своей причины. Однако причинная связь здесь может быть как раз обратной, и в этом случае мы имеем вполне рационально объяснимый феномен самосбывающегося пророчества. Не грядущее, ещё не наступившее событие предощущается «коллективным бессознательным» заранее по типу некоего мистического ясновидения, а, напротив, массовое возбуждение и готовность к наступлению события становятся причиной или, по крайней мере, одной из причин того, что оно на самом деле наступает.

В этом плане ряд современных фильмов и популярных сериалов явно улавливают и визуализируют те разлитые в актуальном массовом «коллективном бессознательном» образы, которые можно описать, как предощущение, и, что ещё опаснее, предвкушение надвигающейся бойни, воспринимаемое не как тревожное предостережение, а как смакование запретного, но неосознанно желанного. При этом речь идёт не об издержках жестокого, но созидательного процесса, разрешающего противоречия развития, не о революции, а о бойне как самоценности, реализующей потребность в радикальном очищении пространства от людей одновременно «экономически избыточных», то есть «лишних», и ставших «чужими» в силу распада объединяющих людей в общество ценностей.

Наиболее наглядно эту тенденцию эстетизации и смакования образа бойни как самодостаточной самоценности иллюстрируют телесериалы «Мир Дикого Запада» (“Westworld”) Джонатана Нолана и Лизы Джой 2016–2022 годов и «Дивный новый мир» (“Brave New World”) Оуэна Харриса 2020 года (почти не имеющий отношения к литературному первоисточнику), а также фильм «Чужой: Завет» (“Alien: Covenant”) Ридли Скотта 2017 года, но в менее эксплицитном, концентрированном и незавуалированном виде она проходит и через ряд других менее наглядных в этом смысле произведений. Едва ли следует понимать эти произведения в буквально конспирологическом смысле как осознанную, целенаправленную и кем-то заказанную подготовку общественного мнения к запланированному и готовящемуся сценарию (хотя кто знает наверняка?). Скорее речь идёт именно о художественном улавливании и воплощении образов того самого «коллективного бессознательного», может быть, даже неосознанном, а не об их коммерческой эксплуатации. Но практически несомненно то, что наглядная яркая визуализация, ретрансляция и тиражирование этих образов средствами массовой культуры ещё более актуализирует, усиливает и в некотором смысле легитимизирует их присутствие в «коллективном бессознательном», а, возможно, уже и в массовом сознании, воплощает их в зримой материальной форме и ярком художественном образе, повышая и без того уже немалый риск того, что идея, овладевшая массами, буквально по Карлу Марксу станет вполне материальной силой, и «пророчество» обретёт механизм самосбывающегося.

Подведём итоги.

Во-первых, история, как письменная, так и в ещё большей мере реконструируемая на основе археологии, убедительно свидетельствует о том, что человечество отнюдь не развивается по непрерывно восходящей прямой. Периоды бурного прогрессивного развития регулярно чередуются в истории с моментами, когда восходящее развитие заходит в тупик, и единственным выходом оказывается катастрофа, приводящая к «обнулению настроек» если не совсем до базовых, то зачастую близко к тому. В такие моменты происходит предельное упрощение социальной структуры, сопровождающееся утратой огромного объёма научных знаний, практических навыков и умений, ремёсел и технологий, а также произведений искусства и исторической памяти. Такие откаты в истории человечества происходят настолько закономерно, регулярно и периодически, что было бы совершенно необоснованным ожидать или даже хотя бы надеяться на то, что наша современная цивилизация станет исключением из всеобщего правила.

Во-вторых, анализ самых разных сторон человеческого бытия (культурных парадигм, состояния социальных институтов, экономики, политики, социальной биологии и демографии), рассматриваемых даже независимо друг от друга, приводит к одному и тому же заключению, что мы, весьма вероятно, находимся на локальной вершине развития очень близко к точке перехода от длительного, продолжавшегося несколько столетий, отрезка поступательного восходящего развития к резкому и глубокому падению, означающему разрыв непрерывности и «обнуление» если не всех, то очень многих достижений прогресса, достигнутых в период известной нам истории. Предощущение надвигающейся катастрофы и бойни буквально разлито в «коллективном бессознательном» и периодически прорывается в образы, тиражируемые массовой культурой.

[1] Строев С.А. Между групповой сплочённостью и эгоизмом: естественные ограничители. // Репутациология. ISSN: 2071-9094. Январь-июнь 2022. Т. 15. № 1–2 (63–64). С. 13–49.

[2] Строев С.А. Инферногенезис: к вопросу о цивилизационном кризисе. // Революционная линия. Сборник статей. СПб.: Издательство Политехнического Университета, 2005. 97 с. ISBN 5-7422-0821-9. С. 3–43.

[3] Henrich J. The Secret of Our Success: How Culture is Driving Human Evolution, Domesticating our Species, and Making us Smarter. // Princeton & Oxford. Princeton University Press. 2016. ISBN 9780691166858.

[4] Строев С.А. Структура человеческих потребностей и проект «Ковчег». // Репутациология. ISSN: 2071-9094. Январь–июнь 2022. Т. 15, № 1–2 (63–64). С. 74–93. doi: 10.34925/2071-9094.2022.63.1.005

[5] Андреев Ю. В. Гомеровское общество. Основные тенденции социально-экономического и политического развития Греции XI-VIII вв. до н. э. – СПб.: Издательство Санкт-Петербургского института истории РАН «Нестор-История», 2004. – 496 с, илл.

[6] Строев С.А. Итоги 2013: мир и Россия в эпоху конца капиталистической иллюзии. // Репутациология. ISSN: 2071-9094. Январь–апрель 2014. Т. 7, № 1–2 (29–30). С. 30–67.

[7] Строев С.А. Понять происходящее и обрести способность к действию. // Репутациология. ISSN: 2071-9094. Июль–декабрь 2015. Т. 8, № 3–4 (37–38). С. 59–67.

[8] Строев С.А. Проект «Ковчег» и потребность в выживании как цель хозяйственной деятельности. // Репутациология. ISSN: 2071-9094. Июль-декабрь 2018. Т. 11. № 3–4 (49–50). С. 34–42.

[9] Строев С.А. Матрица: фантастика или реальность? // Вызов виртуализации. Сборник работ. СПб.: Отпечатано ФГУП «Ульяновский дом печати», заказ № 362. 2005. 80 с. С.11-27.

[10] Строев С.А. Постисторическая виртуальность как итог глобализации. // Философия хозяйства. ISSN: 2073-6118. 2007. № 1 (49). С. 146-158.

[11] Строев С.А. Зуд суррогатности. Пространное эссе об искусственных камнях, гендере, трансрелигиозах и французской революции. // Коммунисты, консерватизм и традиционные ценности. Сборник статей. СПб.: Издательство Политехнического Университета, 2012. 811 с. ISBN 978-5-7422-3699-3. С. 258-284.

[12] Строев С.А. Цивилизация комфорта против мира жертвы. // Коммунисты, консерватизм и традиционные ценности. Сборник статей. СПб.: Издательство Политехнического Университета, 2012. 811 с. ISBN 978-5-7422-3699-3. С. 285-297.

[13] Строев С.А. Реквием. «Нулевая» политическая теория вместо «четвёртой». // Реквием. СПб.: Издательство Политехнического Университета, 2010. 83 с. С. 4-57.

[14] Строев С.А. Коммунисты и традиционные ценности. // Коммунисты, консерватизм и традиционные ценности. Сборник статей. СПб.: Издательство Политехнического Университета, 2012. 811 с. ISBN 978-5-7422-3699-3. С. 19-44.

[15] Строев С.А. Инструментарий капиталократии. СПб.: Издательство Политехнического Университета, 2009. 58 с.

[16] Строев С.А. Итоги 2010. Закат революции дегенератов. // Коммунисты, консерватизм и традиционные ценности. Сборник статей. СПб.: Издательство Политехнического Университета, 2012. 811 с. ISBN 978-5-7422-3699-3. С. 477-500.

[17] Строев С.А. Миграция – оружие в войне против гражданского общества. // Коммунисты, консерватизм и традиционные ценности. Сборник статей. СПб.: Издательство Политехнического Университета, 2012. 811 с. ISBN 978-5-7422-3699-3. С. 45-51.

[18] Строев С.А. Современная левая: революция «пятого сословия»? // Чёрная книга. Сборник статей. СПб.: Издательство Политехнического Университета, 2009. 256 с. ISBN 978-5-7422-2285-9. С. 220-230.

[19] Строев С.А. Критические замечания по поводу представленного Программной комиссией проекта новой редакции Программы КПРФ. // Новая Программа КПРФ. Предложения и критика. СПб.: Издательство Политехнического Университета, 2008. 48 с. ISBN 978-5-7422-1820-3. С. 18-47.

[20] Строев С.А. К вопросу о цивилизационном кризисе. // Антиглобализм: новые повороты. Сборник. Сост. Е.А. Громова, Е.Г. Широкова. М.: ЛО «Московия», 2005. 224 с. С. 52-67.

[21] Строев С.А. К новой редакции Программы КПРФ. // Вызовы нового века. Сборник статей. СПб.: Издательство Политехнического Университета, 2006. 90 с. ISBN 5-7422-1268-2. С. 79-89.

[22] Строев С.А. Пределы возможного. // Чёрная книга. Сборник статей. СПб.: Издательство Политехнического Университета, 2009. 257 с. ISBN 978-5-7422-2285-9. С. 121-128.

[23] Строев С.А. Проект объединительной программы народно-патриотического движения восточнославянских народов. // Коммунисты, консерватизм и традиционные ценности. Сборник статей. СПб.: Издательство Политехнического Университета, 2012. 811 с. ISBN 978-5-7422-3699-3. С. 156-158.

[24] Строев С.А. Основные события и тенденции мировой политики. // Думские партии. Итоги 2009. Отчёт о реализации информационных и аналитических проектов. Отдел ЦК КПРФ по информационно-аналитической работе и проведению выборных кампаний, Центр исследования политической культуры России, под ред. С. И. Васильцова, С. П. Обухова. – М.: Изд-во ЦИПКР “Русский летописец”, 2010. – 371, (1) с. ISBN: 978-5-93360-023-7. С. 7-15.

[25] Строев С.А. Итоги выборов 2010 года в странах Европы. // Репутациология. ISSN: 2071-9094. Январь-апрель 2011. Т. 4, № 1-2 (11-12). С. 81-105.

[26] Строев С.А. Итоги 2010. Основные политические события и тенденции года. // Коммунисты, консерватизм и традиционные ценности. Сборник статей. СПб.: Издательство Политехнического Университета, 2012. 811 с. ISBN 978-5-7422-3699-3. С. 444-460.

[27] Строев С.А. Западное гражданское общество против капиталократии: итоги 2011 года // Репутациология. ISSN: 2071-9094. Май-август 2012. Т. 5, № 3-4 (19-20). С. 38-49.

[28] Строев С.А. Основные события и тенденции мировой политики 2012 года. // Репутациология. ISSN: 2071-9094. Сентябрь-декабрь 2013. Т. 6, № 5-6 (27-28). С. 60-83.

[29] Строев С.А. Итоги 2012 года для «мировой метрополии». // Репутациология. ISSN: 2071-9094. Май-август 2013. Т. 6, № 3-4 (25-26). С. 60-76.

[30] Строев С.А. Мир на пороге глобальной нестабильности: США накануне выборов 2020 года. // Репутациология. ISSN: 2071-9094. Июль–декабрь 2021. Т. 14, № 3–4 (61–62). С. 5–33. DOI: 10.34925/2071-9094.2022.62.4.001

[31] Строев С.А. Три составляющие Русского вопроса. // Спасение Русского народа – главная задача. СПб.: Издательство Политехнического Университета, 2008 г., 106 с. ISBN 5-7422-1717-X. С. 87-105.

[32] Строев С.А. Постиндустриальный симулякр: добро пожаловать в ролевую игру // Философия хозяйства. ISSN: 2073-6118. 2007. № 3 (51). С. 103–116.

[33] Graeber D.R. Bullshit Jobs: A Theory. Penguin. 2018. ISBN 978-0241263884.

[34] Строев С.А. Между групповой сплочённостью и эгоизмом: не только биология. // Репутациология. ISSN: 2071-9094. Январь-июнь 2020. Т. 13. № 1-2 (55-56). С. 41–61.

[35] Esteban J., Mayoral L., Ray D. Ethnicity and conflict: An empirical study. // American Economic Review. 2012. V. 102. № 4. P. 1310–1342.

[36] Esteban J., Mayoral L., Ray D. Ethnicity and conflict: Theory and facts. // Science. 2012. V. 336. № 6083. P. 858–865.

[37] Fearon J.D. Ethnic mobilization and ethnic violence. // In The Oxford Handbook of Political Economy, edited by D. A. Wittman and B. R. Weingast, 852–868. Oxford: Oxford University Press. 2008.

[38] Васильцова (Клюева) А.Н. Личные сообщения.

[39] Губин В.Д. Философия. Серия «Я познаю мир». М., АСТ, 1997.

[40] Бехтерев В. М. Внушение и его роль в общественной жизни. – СПб. : Питер, 256 с. 2001.

Статья написана в начале 2015 года. Воспроизводится с сокращениями.

Для того, чтобы дать адекватную оценку происходящим на Украине процессам, необходимо ясно и во всей полноте осознать ложность и манипулятивность представления о «конфликте между Украиной и Россией». Сама постановка вопроса о тех или иных отношениях между Россией и Украиной как двумя разными субъектами означает принятие двух заведомо ложных положений: того, что РФ тождественна России, и того, что Украина – это не Россия. Между тем, совершенно очевидно, что РФ в её нынешних границах не только не охватывает всей полноты территории России, но, что ещё важнее, не заключает в себе даже её неотъемлемого этнического, исторического и культурного ядра, каковое на сегодня поделено между тремя квазигосударственными новообразованиями – Украиной, Российской федерацией и Беларусью, возникшими именно как результат расчленения исторической России и существующими исключительно в силу поддержания этого расчленения. Таким образом, любые отношения между РФ и Украиной следует рассматривать не как отношения России с внешним субъектом, а как отношения между квазигосударственными образованиями, занимающими различные территории одной и той же единой в этническом и историческом смысле страны – России. Соответственно, перераспределение территорий между государствами, поделившими между собой историческую Россию, ничего к России не прибавляет и даже в идеальном случае представляло бы собой «игру с нулевой суммой». В действительности же сумма всегда отрицательна, поскольку такое перераспределение, в особенности насильственное, заведомо сопряжено с конфронтацией и, соответственно, усугубляет расчленённость России, а также сопровождается человеческими жертвами.

Ещё более важный момент – это вопрос этнической идентификации. Этническая русская самоидентификация подразумевает понимание Русской нации как неразрывного триединства Великороссов, Малороссов и Белорусов. Такая самоидентификация базируется на объективном генетическом, антропологическом, религиозном, историческом, языковом и культурном единстве всех субэтнических групп, составляющих Русскую нацию. «Украинство», напротив, является искусственным идеологическим конструктом, смысл и назначение которого состоит в том, чтобы убедить некоторую часть Русских людей в том, что они не Русские, а отдельный народ (при этом стоит отметить, что «украинство», как форма «уменьшительного национализма», своего рода «русского окраинного сепаратизма» и «бегства из нации», как это ни парадоксально, выступает симптомом кризиса именно русского национального самосознания в целом, а не какой-то специфической болезнью малороссийского субэтноса. Однако не менее важно и то, что раскручивание антиукраинской истерии в РФ (и ориентированных на РФ регионах самой Украины!) является симметричным отражением и клоном самого «украинства». Отказываясь видеть в Малороссе полноценного представителя Русской нации (совершенно независимо от того, кем он сам субъективно себя считает), мы, тем самым, сами автоматически отрекаемся от подлинной объективной Русской национально-этнической идентичности и соглашаемся с идеологией «украинства», то есть признаём украинцев неким отдельным от Русских этносом, ограничивая и редуцируя тем самым полноту Русской нации до одной только Великоросской её составляющей. Соответственно, с позиции аутентичного русского национального самосознания нынешняя война на Украине может быть

оценена только как по существу русско-русская война, то есть братоубийственная бойня, результат трагического заблуждения и ослепления обеих сторон, совершенно независимо от того, кто «более», а кто «менее» в данном конфликте неправ. Каковы бы ни были умозрительные идеалы обеих сторон, в любом случае они не стоят и не могут стоить того, чтобы ради них раскалывалась и уничтожалась высшая ценность, которая только возможна в сфере политики и социальной жизни – единство и само существование своей Нации. При этом война, идущая на Украине, братоубийственна вдвойне – не только в этническом, но и в идейном смысле. Это не война этносов, но и не война мировоззрений. В ней сталкиваются в качестве противников и убивают друг друга люди зачастую не просто близких, а фактически тождественных ценностей, идеалов и убеждений, антропологических и экзистенциальных качеств, люди, принадлежащие не только к одному народу, но и к одному социальному и культурному кругу, к одному политическому лагерю, подчас даже – к одним и тем же кружкам и группам. Сложно представить себе другую войну, в которой дошедшие до взаимного уничтожения люди были бы до такой степени схожи как по своим идеалам, так и по своим заблуждениям.

Идущая на Украине фактически русско-русская война совершенно очевидно саморазрушительна для Русской (в широком смысле) нации и, столь же очевидно, происходит в интересах и по сценарию сил, заинтересованных в самоистреблении Русских и дальнейшем присвоении и освоении принадлежащих нам ресурсов. Или, если говорить об уровне современной политики (субъектом которой становятся не только национально-этнические коллективы, но и транснациональные кланы), то, как минимум, в создании эффективного инструмента контроля над ситуацией в регионе.

В первую очередь стоит обратить внимание на интересы США, всякий раз имея, впрочем, в виду, что речь идёт не о США как национально-государственном субъекте, а о транснациональных мировых элитах, которые используют США как основной инструмент своего силового и политического воздействия и своего рода внешний интерфейс. По большому счёту, интерес США состоит, среди прочего, в том, чтобы поэтапно, сохраняя контроль над ситуацией и не допуская её скатывания в неуправляемый хаос, продолжать и закреплять дезинтеграцию России, одновременно усиливая её зависимость и контролируемость. Главным итогом прошедшей в 2014 году революции на Украине, самопровозглашения «народных республик», продолжающейся войны между ними и новой киевской властью и действий в этой ситуации политической верхушки РФ стал переход от модели «братских народов, тесных экономических связей и родственных культур» в отношениях РФ и Украины к разжиганию войны. Таким образом, итоги Беловежья были не только закреплены, но и заметно развиты и углублены, Украина как никогда надёжно оторвана от остальной России, пути назад к воссоединению если и не уничтожены полностью, то уж, во всяком случае, перекрыты очень надёжно.

Сложившаяся по итогам 2014 года ситуация полностью отвечает интересам США, которым нужна вовсе не стабилизация, пресловутое «восстановление территориальной целостности Украины» и мир, а как раз как можно дольше поддерживаемая открытая кровоточащая рана на теле России, очаг дестабилизации, то подмораживая, то вновь разжигая который можно манипулировать всеми сторонами конфликта. Им нужна как раз слабая Украина с огромными и неразрешимыми военно-политическими проблемами и долгоиграющей занозой в виде неконтролируемых областей – именно такая Украина будет максимально нуждаться в США и полностью от них зависеть. Американцам важнее качество украинского плацдарма (его надёжность, зависимость, управляемость и градус русофобии), нежели его территориальный объём. В конце концов, с точки зрения территории как политического и военного плацдарма Украина без трети Донецкой и Луганской областей практически неотличима от Украины с этими областями.

Впрочем, игра здесь явно идёт не только на поддержание России в состоянии расчленённости, но и против ведущих стран Европы, которые являются для СШАреальными экономическими конкурентами. В последние годы НАТО переживала явный кризис. В отсутствие СССР и Варшавского блока НАТО слишком заметно утрачивала всякий иной смысл кроме осуществления «союзнического» и «дружеского» контроля США над странами Европы – прежде всего, над Германией и Францией. Поэтому в Европе начали вызревать вполне обоснованные стремления от этого «дружеского» попечительства освободиться за ненадобностью. Но война на Донбассе всего за один год развеяла сомнения и возродила НАТО к новой жизни! Там, где ещё год назад царили массовые антиамериканские настроения, сегодня витает страх перед «русской угрозой» и желание спрятаться под надёжное крыло. Если ещё полтора года назад можно было обоснованно ожидать в Европе массового – и притом поддержанного частью влиятельных элит – движения за выход из НАТО и за ликвидацию американских баз, то сегодня более вероятно пополнение НАТО новыми членами и расширение американского военного присутствия и в Западной, и Восточной, и в Северной Европе, причём при поддержке, как минимум, некоторой части населения. Кроме того, ситуация на Украине имеет для администрации США не только внешнее, но и внутреннее значение, будучи важным фактором обоснования поддержания и увеличения бюджетного финансирования американской оборонки. Соответственно, американское военно-промышленное лобби, по-видимому, и представляет собой одну из наиболее заинтересованных в текущем развитии ситуации сторон.

Что же касается руководства РФ и новых властей Украины, то, будучи политически, структурно и экономически зависимыми, они действуют в рамках американского сценария, однако попутно решают и собственные задачи. Во-первых, идущая в восточных регионах Украины война позволяет обеим сторонам использовать образ «внешней угрозы» (на Украине – образ России, в РФ – образ «объединённого Запада») для сплачивания населения вокруг действующей власти, укрепления её легитимности, маргинализации и вытеснения с политического поля оппозиции, ликвидации остатков гражданских прав и свобод. Во-вторых, на войну (на Украине) либо на санкции (в РФ) можно списать экономический кризис, падение производства, обесценивание национальных валют, рост цен и резкое снижение уровня жизни населения – то есть всё то, что является закономерным следствием многолетней т.н. «либеральной» политики и было неизбежно независимо от войны или санкций. В третьих, для обоих режимов чрезвычайно важна возможность «сбрасывать» в зону войны наиболее пассионарную, политически и идейно мотивированную и активную, «экстремистски» настроенную часть собственного населения, которая в иных обстоятельствах могла бы стать и на Украине, и в РФ запалом для нового «майдана», но в ныне созданных условиях – сама занимается контролируемым физическим взаимоуничтожением.

Этим фактическим совпадением интересов властей РФ и Украины в отношении текущей войны объясняются многие «странности», кажущиеся на первый взгляд, парадоксальными. Такие, например, как тот удар в спину со стороны киевского режима, о котором неоднократно заявляли некоторые представители добровольческих проукраинских подразделений, включённых в состав Национальной гвардии. Или тот факт, что РФ  раз за разом оказывает ДНР и ЛНР помощь только тогда, когда они близки к полному разгрому, и, напротив, не только перестаёт им помогать, но и оказывает на них давление, склоняя к «миру», как только они переходят в наступление. Иными словами, оба правящих режима делают всё для того, чтобы позиционная война продолжалась как можно дольше и не оканчивалась решительным успехом ни одной из сторон. Тем самым оба квазигосударства, будучи продуктом расчленения исторической России, фактически подпирают друг друга и закрепляют состояние её расчленённости как необходимое условие собственного существования.

Таким образом, с точки зрения основных политических сил, участвующих в конфликте и поддерживающих его, данная война является делом чисто внутренним и ведётся, буквально по Оруэллу, не друг с другом ради захвата ресурсов, а совместно – дляукрепления и поддержания сложившейся политической системы, причём в рамках внешнего глобально-стратегического управления.

————

 Эпилог из 2022 года

 Этот текст, написанный и впервые опубликованный в 2015 году, в полной мере сохраняет свою актуальность и сегодня, в феврале 2022. Остаётся лишь добавить, что хотя перерастание длящейся уже почти восемь лет «гибридной» войны в полномасштабную не выгодно ни руководству РФ, ни руководству Украины, однико постоянное повышение ставок в безответственной политике, основанной на блефе и военном шантаже, может привести сегодня к самопроизвольному срыву в состояние открытой большой войны, которую ни одна из сторон не планировала. Угроза такого сценария особенно возрастает в силу активного подстрекательства со стороны США, которые после фальсификации результатов выборов и фактического захвата власти «демократами», представляющими интересы наиболее агрессиных кругов транснационального финансового капитала, практически открыто взяли курс на глобальное переформатирование мира посредством эскалации мировой нестабильности и разрушения существующего мирового порядка.

Строев Сергей Александрович,

канд. биол. наук, PhD, профессор РАЕ, чл.-корр. МСА, академик ПАНИ

Сергей Строев

Коронавирус, капитализм и демократия, и чего от всего этого ждать

В ранее опубликованной статье «Две эпидемии: биологическая и информационная» мы уже проанализировали эффективность, целесообразность и адекватность мер по борьбе с распространением коронавирусной инфекции, принимаемых государственными и местными властями, и пришли к выводу об их полной неэффективности и бессмысленности. Внешне создаётся впечатление нарочитого издевательства и осознанного вредительства, словно бы все карантинные мероприятия принимаются с таким расчётом, чтобы наносить максимальный урон экономике, при этом ни в коем случае не препятствуя распространению эпидемии. Собственно, этот вопиющий бюрократический маразм, демонстративность имитационности и проформности противоэпидемических мероприятий, проводимых по принципу «на отвяжись» и «для галочки» во многом и порождает массовое ковид-диссидентство. Протест широких слоёв населения против эпидемиологических мероприятий в значительной степени вызван именно очевидной бессмысленностью этих мероприятий, что и служит дополнительным источником разнообразных «теорий заговора» (см. «Природное явление, случайная утечка или диверсия?») или, по меньшей мере, благоприятной для их распространения психологической почвой.

На самом деле осознанного заговора и целенаправленного вредительства здесь, скорее всего, нет. Концепция заговора подразумевает пусть и злонамеренную, но при этом всё же проектность происходящих процессов, то есть их осмысленную, более или менее успешную реализацию в соответствии с чьим-то рациональным планом и замыслом – иными словами, управляемость системы. На практике же мы сталкиваемся с диаметрально противоположной проблемой: с тотальным отказом управленческих систем и с отсутствием в системе управляющего субъекта как такового. Мы имеем возможность во всей наглядности наблюдать совокупность чисто рефлекторных, автоматических реакций управленческого аппарата, воспроизводящихся вне всякой связи с рациональной постановкой задачи и планом по её реализации. Перед нами фактически стоит проблема сложного механизма, которым никто не управляет в проектном смысле, то есть отсутствует как таковая фигура персонального или коллективного хозяина, заботящегося о системе в целом и осмысленности её действий. Каждый элемент системы стремится лишь приспособиться к безлично и безо всякого целеполагания реализующимся стихийным процессам и влияет на эти процессы не проектно, а исключительно рефлекторно, автоматически, либо в соответствии со своими сугубо частными интересами.

Современная система государственного управления включает три принципиальные категории участников, которые можно с некоторой степенью условности обозначить как «бюрократов», «политиков» и «бизнес». Проще всего с бюрократами. Бюрократы – это профессиональные неизбираемые чиновники-управленцы, выполняющие в системе технические функции. В «демократических» государствах бюрократы не могут претендовать на собственно властные полномочия и являются лишь техническими исполнителями, поэтому не просто лишены самостоятельной инициативы, но и отбираются по принципу отсутствия инициативы. Важно то, что бюрократ, во-первых, сам не принимает решений и избегает всякой ситуации, связанной с ответственностью за самостоятельные решения, а, во-вторых, в отношении государственной системы является не хозяином, а наёмным работником, пусть и высокопоставленным. Это означает, что бюрократ никогда не заинтересован в интересах дела и не мыслит категориями государственных, национальных или общественных интересов. Задача бюрократа в любой системе сводится к тому, чтобы формально исполнять свои обязанности так, чтобы ни за что не нести личную ответственность, то есть на каждое своё действие или бездействие иметь ясный и однозначный закон, должностную инструкцию или письменный приказ начальства. К каким последствиям приведёт исполнение данного приказа, протокола или инструкции, бюрократа совершенно не касается. Его не интересуют ни экономические потери (это ведь не его экономические потери), ни смертность населения (это не его население, он не хозяин), а только возможность гарантированно оставаться на своей хорошо оплачиваемой должности, строго формально исполняя действия, предписанные протоколом. И это ещё речь о хорошей, практически идеальной бюрократии. Потому что бюрократия неидеальная помимо законов, инструкций и приказов руководствуется ещё и личными интересами коррупционного характера, которые, разумеется, к общественным интересам тоже не имеют никакого отношения.

Вторая группа, имеющая отношение к реализации власти – это «бизнес» или «капитал». В т.н. «демократических» странах именно эта группа имеет к реальной власти отношение гораздо большее, чем «бюрократы» и «политики», хотя это отношение и носит несколько закулисный, формально не институированный характер. Однако, во-первых, «капитал» не имеет никакого отношения ни к государственным, ни к общественным, ни к национальным потребностям. Он всегда исходит из своих, сугубо корпоративных интересов. А, во-вторых, он не един. Финансовые и финансово-промышленные кланы находятся по отношению друг к другу в состоянии острой конкуренции и борьбы, готовой в любой момент выплеснуться в открытую войну – тем более сейчас, в условиях глубокого раскола мировых капиталократических элит. Поэтому власть капитала проявляется не как проектное управление со стороны единого центра принятия решений, пусть даже эти решения были бы корпоративно своекорыстны, а как острая борьба или война между множеством субъектов, каждый из которых преследует сугубо свои цели, чаще всего связанные с причинением ущерба конкурентам. Ну, собственно, это мы и наблюдаем: любой кризис, включая эпидемию, воспринимается бизнесом как удобный предлог для развязывания экономических войн, подрыва положения противника и захвата новых рынков и ресурсов, что ситуацию для системы в целом лишь ухудшает. Ждать с этой стороны каких-то мер в смысле реализации общественных интересов, скажем, организации борьбы с распространением инфекции, было бы сущей нелепостью.

Третья группа – это «политики». Политики получают свои должностные полномочия и связанные с этими полномочиями статусные и материальные преимущества в результате выборов на ограниченный и притом обычно короткий срок, исключающий возможность долгосрочного стратегического планирования. Любой политик вынужден исходить из того, что впереди у него в ближайшие четыре, три, а то и полгода предстоящие выборы. Это сводит разнообразие его образа действий по большей части к трём вариантам. Либо политик сам совершенно искренне разделяет мнения, настроения и текущие желания большинства избирателей; либо он осознаёт их пагубность, но умеет под них искусно мимикрировать так, что отличие от первого варианта никак вообще не проявляется; либо он идёт против текущих настроений и хотелок широких народных масс – и тогда неизбежно на ближайших выборах теряет свои полномочия и ресурсы, выбывая из актуальной политики как таковой. Это значит, что компетентные специалисты, радеющие об интересах дела, при демократической системе организации власти закономерно отстраняются от возможности принятия и реализации решений на уровне автоматически реализующегося механизма отрицательного естественного отбора. В результате управленческие ресурсы, то есть полномочия принятия решений, сосредотачиваются преимущественно в руках тех, кто либо вполне искренне в силу крайней слабости своих интеллектуальных функций, либо имитационно в силу осознанного расчётливого цинизма и корыстного эгоизма выражает текущие сиюминутные настроения и требования широких масс населения.

Обратим при этом внимание на то, что широкие народные массы всегда и в обязательном порядке некомпетентны абсолютно в любом вопросе. Даже если бы уровень интеллекта и эрудиции каждого отдельно взятого гражданина был бы высок, каждый, будучи высококлассным специалистом в своей области, не может на сколько-нибудь приемлемом уровне разбираться во всех вопросах. Это значит, что абсолютно по любому вопросу количество профанов многократно превосходит количество грамотных специалистов, а демократически усреднённое мнение будет заведомо некомпетентным. В реальности же в любой стране и в любом обществе подавляющее большинство населения имеет крайне низкий интеллектуальный и образовательный уровень и вовсе не обладает культурой научного критического мышления, поэтому усреднение голосов всегда даёт многократный перевес антиинтеллектуальному большинству над интеллектуальным меньшинством. Прибавим к этому законы массовой психологии, то есть подверженность толпы «вирусным» информационным и эмоциональным заражениям – и мы получим полную картину демократического «дурдома на самоуправлении». Отсюда и ситуация, когда решения о проведении «антиэпидемических мероприятий» принимаются политиками, исходя не из соображений эпидемиологической эффективности и целесообразности, а из оценки текущего (крайне нестабильного и постоянно меняющегося) количественного соотношения масс, охваченных безрассудной инфантильной беспечностью («не хотим ничего знать про эти ваши эпидемии, хотим развлекаться, тусоваться в клубах и свободно ездить по заграницам») и столь же бессмысленной и безрассудной паникой («ну, сделайте же что-нибудь, не важно что, главное что-нибудь делайте, не сидите же на месте, сложа руки, когда люди умирают!»).

В этом и состоит исчерпывающе рациональное объяснение той не просто нецелесообразности, а прямо-таки антицелесообразности действий властей, которая со стороны так напоминает осознанный вредительский умысел. Почему границы в течение первых двух месяцев распространения «пандемии» не были закрыты, хотя в этом был тогда не только резон, но и реальная необходимость? Потому, что население массово не успело испугаться, и, политик, который бы решился на свой страх и риск закрыть границы, пошёл бы, тем самым, против текущих настроений массового избирателя, и, следовательно, очень быстро перестал бы быть политиком. Почему границы, невзирая на колоссальные и ничем не оправданные экономические потери, были закрыты тогда, когда в этом уже не было никакого рационального с эпидемиологической точки зрения смысла? Потому что со стороны запаниковавшего массового избирателя оформился явственный запрос на «сделайте хоть что-нибудь», и политик, который не продемонстрировал бы в этот момент лихорадочно бурную деятельность «по спасению жизней», опять-таки пошёл бы против уже изменившихся настроений масс и тоже потерял бы вскоре возможность принимать какие-либо решения. То, что действия властей были бессмысленны эпидемиологически и самоубийственны экономически, не имеет значения (ведь массовый избиратель в этих вопросах не разбирается и оценить заведомо не может), их логика, рациональность и целесообразность соотносятся просто с совершенно иной целью: соответствовать запросу масс на принятие неких «мер», как можно более «решительных» и как можно более заметных. Так именно такие «решительные» и безусловно всем заметные меры политиками и были приняты. Исходя из этой же логики легко найти ответы и на другие аналогичные вопросы, например: почему карантины на Западе вводились весной и не вводятся осенью, хотя заболеваемость осенью выше? Очень просто. Весной спрос на такие мероприятия со стороны запаниковавших масс превысил недовольство тех, кого эти меры экономически разоряли, а к осени население отчасти привыкло, страхи перед вирусом пошли на убыль, а экономическое недовольство возросло. Политики в обоих случаях закономерно приняли решение, исходя не из логики борьбы с распространением инфекции, а из логики соответствия текущему балансу общественных хотелок. Почему по-прежнему ограничивается выезд за границу, но при этом государство не решается ввести эффективные запреты и штрафы в отношении лиц, совершенно демонстративно и принципиально нарушающих масочный режим в общественных местах? Очень просто, политики опять-таки исходят не из эпидемиологической и не из экономической целесообразности, а из предположений, что вызовет больше недовольства у их потенциального электората, балансируя на конфликте «масочников» и «антимасочников».

Здесь можно, конечно, возразить, что демократия, в том числе и в западных «демократических» государствах, – это только ширма для обмана публики. Реально при демократии власть принятия конкретных решений находится не у массы населения (иначе бы в силу некомпетентности масс государство погибло бы сразу), а у политической элиты, а выборы – это только формальная процедура легитимизации власти. Так-то оно так, но не совсем. Главное качество демократической системы – её соревновательность. Две, три или больше фракции элиты борются между собой, пытаясь переманипулировать конкурентов на ниве политтехнологического околпачивания электоральной массы. В итоге у кормушки в любом случае оказывается та или иная фракция профессиональных политиков, но вот решения им приходится принимать, всё-таки исходя из цели понравиться заведомо некомпетентному в абсолютно любом вопросе большинству. То есть при демократии успешный политик – это обязательно популярный политик, а, следовательно, проводник текущих хотелок широких масс населения, которые всегда противоречат реальным объективным интересам этого самого населения, поскольку оно в силу отсутствия у него коллективного разума и качества субъектности лишено способности свои интересы адекватно осознавать и выражать.

Возможно здесь и другое возражение, состоящее в том, что в авторитарной диктатуре, каковой является, например, РФ, и в которой демократические институты чисто декоративны, ситуация с эпидемией складывается ничуть не лучше и даже хуже. Однако здесь будет полезно вспомнить, что диктатура – это чрезвычайная форма правления, изобретённая древними римлянами. В чём её суть? Во-первых, диктатор – это экстраординарная, но абсолютно легальная, то есть законная должность. Во-вторых, эта должность временная. Более того, сугубо кратковременная. В классическом случае диктатор избирался для решения одной конкретной задачи и чаще всего срок диктатуры не превышал полугода. В-третьих, диктатор назначался консулами по решению сената. Это очень важно. В условиях чрезвычайной опасности диктатор не избирался народными массами, а назначался на ограниченный срок, но с почти неограниченными властными полномочиями, что позволяло ему без оглядки на сиюминутные мнения и желания народных масс (и даже сената) принимать и реализовывать заведомо непопулярные решения. В этом как раз и вся суть диктатуры – в возможности реализации необходимых, но при этом заведомо непопулярных мер, исходя из потребностей решения возникшей задачи по существу без оглядки на общественное мнение. Да, непопулярность решения – это не гарантия его правильности, но популярным эффективное и ответственное решение не может быть в принципе. Особенно в критической ситуации. Власть в интересах народа никогда не может соответствовать его текущим хотелкам. Власть – это всегда насильственное принуждение, а принуждение никогда не может быть ни приятным, ни популярным. Никто не любит ни строгих учителей, ни требовательных начальников, только вот при добреньких и нетребовательных всё разваливается. Та же система правления, которую имеем на сегодня мы, к диктатуре не имеет ни малейшего отношения. Это классическая тирания в самом прямом и буквальном историческом смысле. Ещё со времён «Государства» Платона известно, что тирания является продуктом окончательного вырождения демократии и ею же порождается, неся все присущие ей пороки и уродства и добавляя к ним ещё и свои собственные. Процедуры демократии при тирании выхолощены и профанированы, однако, так же, как и демократия, тирания опирается на заигрывание с массами, на соответствие тирана текущим похотям толпы, в которую деградирует народ. Практически любая тирания со времён Античности и вплоть до наших дней включительно является популистской, потому и легитимизирует себя через ритуал выборов (пусть даже из одного кандидата), плебисцитов и прочих «голосований за поправки», сколь бы фарсовый вид они ни принимали.

Содержательной альтернативой демократии является вовсе не тирания, а аристократия в исходном смысле этого слова – власть не родовитых «аристократов», а просто наилучших, то есть наиболее компетентных. То есть система организации политической власти, в которой каналы вертикальной социальной мобильности открываются для человека в меру его интеллекта, эрудиции, волевых и организаторских качеств, а не в меру способности угождать и нравиться толпе, а народ не развращён иллюзией того, будто он является или должен являться источником власти. К сожалению, это легко представить как отвлечённую картину, но куда как сложнее предложить практический путь, которым можно из реалий демократии (а, тем более, популистской тирании) было бы вернуться в реалии нормального здорового общества.

Впрочем, идеальная картина просвещённого авторитаризма в случае с эпидемией (например, того же коронавируса) выглядит достаточно очевидной: компетентные специалисты-профессионалы (вирусологи, инфекционисты, эпидемиологи, совместно с экономистами) свободно, с учётом всех аргументов и точек зрения, но сугубо в рамках профессионального сообщества обсуждают ситуацию, вырабатывают общую экспертную позицию и на её основе определяют оптимальные правила и стратегию борьбы с эпидемией. Затем государство как аппарат принуждения строго и в обязательном порядке, заставляет всех граждан и подданных эти правила неукоснительно соблюдать, независимо от того, кто каких мнений на этот счёт придерживается и во что верит или не верит, поскольку речь идёт не о частных, а об общественных интересах. Примечательно, что при всех пороках и очевидных недостатках своей общественной и государственной системы наибольшую эффективность в борьбе с эпидемией, притом находясь в наиболее неблагоприятных условиях (очаг возникновения, а, значит, невозможность защититься государственными границами, отсутствие запаса времени на принятие решений, скученность и перенаселённость), продемонстрировал Китай, где государственные власти имеют счастливую возможность принимать и реализовывать свои решения практически без оглядки на мнения и настроения народных масс.

Таким образом, эпидемия COVID-19 выявила и весьма наглядно продемонстрировала полную недееспособность как демократических режимов, так и популистских тираний в условиях даже минимального стресс-теста. Остаётся только радоваться, что этот стресс-тест прошёл почти в режиме учебной тревоги и ограничился фактически разновидностью ОРВИ. При том уровне управленческой импотенции и функциональной деградации государственных структур, которая была продемонстрирована, страшно даже представить себе, что бы произошло, если бы эти же самые структуры столкнулись с по-настоящему опасной пандемией или любой другой угрозой.

Но помимо паралича демократических и популистско-демагогических режимов COVID-19 выявил также полную несостоятельность западной (американской и западноевропейской) системы здравоохранения, навязанной в результате ряда «модернизаций» и «оптимизаций» также и постсоветской России. Фундаментальная разница между советской и западной системами здравоохранения и медицины состоит в том, что советская в большей степени была системой общественного здравоохранения и включала мощные организационные механизмы, позволяющие проводить масштабные массовые медицинские мероприятия. Западная система – в большей степени выстроена как рынок коммерческих медицинских услуг, она рассчитана на платёжеспособный спрос и потому клиентоориентирована и персонализирована, организована не как система общенациональной безопасности, а как индивидуальный сервис, то есть сфера услуг. На первый взгляд может показаться, что вся разница сводится исключительно к равномерности или неравномерности распределения благ: при советской системе распределение получается более эгалитарным и усреднённым, в западной – богатые могут позволить себе гораздо более качественное медицинское обслуживание, а бедные – лишь минимум. В рамках такого сравнения можно было бы погрязнуть в бесконечном обмене аргументами, как чисто моралистического, так и эволюционного содержания, на тему вредности или благотворности такого рода дифференциации и неравенства. Однако COVID-19 очень наглядно показал, что ключевая, наиболее фундаментальная разница лежит вообще не в плоскости сравнения между «одним – получше, другим – похуже» и «всем – примерно поровну», а состоит в том, что индивидуальная клиентоориентированная медицина не способна успешно справляться с ситуацией быстро распространяющихся эпидемий, потому что эпидемия по самой своей природе является проблемой не индивидуальной, а общественной. Не будучи способна справиться с распространением эпидемии среди бедных, клиентоориентированная медицина, как следствие, в такой ситуации не может спасти и богатых, потому что невозможно эпидемиологически изолировать их от бедных. В случае эпидемии вся нация оказывается «в одной лодке», и решить проблему можно либо для всех, либо ни для кого. Клиентоориентированная медицина, не способная бороться с эпидемией на уровне проведения массовых организационных мероприятий и ограниченная только непосредственно индивидуальным лечением конкретного больного, не может эффективно спасти, в том числе, даже и своих платёжеспособных клиентов, вынужденных находиться в заражённой массе.

И здесь вновь можно и нужно обратить внимание на Китай – страну, разумеется, давно уже не социалистическую, во многом в её нынешнем состоянии фашистскую, однако сохранившую со старых социалистических времён заимствованную советскую систему здравоохранения. Ориентированность на поддержание не столько индивидуального, сколько общественного здоровья, организационная способность к проведению массовых мероприятий и их обязательно-принудительный характер (принцип «здоровье индивида не является его частной собственностью, а принадлежит обществу, как и сам индивид») в условиях эпидемии, то есть чрезвычайной ситуации (пусть даже в случае всего лишь с COVID-19, т.е. практически «в учебном режиме») очень наглядно продемонстрировала свои преимущества перед клиентоориентированной западной системой здравоохранения, неспособной к организации больших масс населения в рамках осуществления программ общественного здоровья и профилактики в целом, а также карантинных мероприятий в частности.

Итак, вирусная инфекция COVID-19 вполне реальна, но информационная, организационно-политическая и экономическая «тень», которую она отбрасывает, во-первых, явно гипертрофирована и неадекватна масштабу реального события, а, «во-вторых» полностью его заслоняет – настолько, что крайне затруднительно получить адекватное представление о собственно биологической эпидемии как таковой. Информационное и эмоциональное заражение (эпидемия коронопсихоза) по своим законам само напоминает распространение заразной вирусной инфекции, но информационный вирус оказался намного контагиознее и вирулентнее биологического. Распространение паники и неадекватность проводимых в порядке «борьбы с эпидемией» местными и государственными властями мероприятий в совокупности по своим деструктивным последствиям многократно превысили тот урон, который нанесла собственно инфекция как таковая.

Специфика «пандемии COVID-19» как социального феномена (явная непропорциональность социальной реакции реальному уровню биологической угрозы) определяется, на наш взгляд, двумя совокупно действующими факторами. Во-первых, современное информационное общество резко повысило плотность информационных контактов, скорость и интенсивность коммуникации, нивелировало изолирующий фактор физических расстояний, во многом заменило управляемую вертикально-иерархическую модель распространения информации на гораздо менее управляемую и более спонтанную горизонтально-сетевую. Это создало идеальные условия для мгновенного массового распространения психических заражений, происходящих по принципу распространения информационного вируса. Во-вторых, постиндустриальный характер экономики и социальной структуры в наиболее развитых странах сформировал такие условия, в которых труд подавляющего большинства населения объективно не является необходимым, а в ряде случаев – даже и просто полезным. Этот факт мы уже неоднократно отмечали в ранее опубликованных работах. Для полного обеспечения общества сельскохозяйственными и промышленными товарами по мере автоматизации производства и повышения производительности труда требуется всё меньший и меньший процент населения, занятого в реальном секторе экономики, связанном с материальным производством. В случае здорового развития информационного общества, высвобождающиеся трудовые ресурсы задействовались бы преимущественно в сфере информационного производства (прежде всего, фундаментальная и прикладная наука, IT в широком смысле, инженерно-технические разработки, развитие «рынка идей», сфера образования, в том числе непрерывного), что привело бы к дальнейшему и притом взрывному и постоянно ускоряющемуся росту производительности труда в производственном секторе, замыкая петлю положительной обратной связи. К сожалению, в реальности «свободные руки» из сферы материального производства вытесняются не столько в сферу науки, технологии и образования, сколько в бессмысленно разрастающийся управленческий аппарат как государственный и муниципальный, так и корпоративный, что не только не повышает, но и заметно снижает качество и эффективность принятия и реализации управленческих решений; в стремительно растущие сферы полностью и заведомо бессмысленной непроизводительной занятости (т.н. Bullshit Jobs, «экономика ерунды», «бредовая работа»); в экономику взаимных услуг (один второму «профессионально» вычёсывает собаку, второй первому работает «психологом», терпеливо выслушивая про «детские травмы» и при этом «не обесценивая чувств» в процессе); а также откровенно в маргиналитет (профессиональные безработные на пособии, «социальные активисты» и «свободные художники» на грантах). Такая структура экономики и общества позволяет одну часть населения перевести на удалённую работу из дома, а другую – без малейшего урона для реального производства вообще отправить в бессрочный отпуск, и, таким образом, на сколь угодно продолжительный срок запереть и тех и других по домам в порядке карантина или «самоизоляции». Ни в аграрном, ни в индустриальном обществе это было бы просто экономически неосуществимо: потребности производства жизненно необходимых продуктов в любом случае заставили бы людей выйти на работу – а в условиях, когда все выходят на работу, и это очевидно не ведёт к массовому мору, гипертрофированные фобии постепенно угасли бы сами собой. Однако в нынешних условиях экономическая возможность содержать подавляющее большинство и так не нужных для реального производства людей в условиях социальной изоляции позволяет мифу о «страшной эпидемической угрозе» циркулировать и воспроизводиться гораздо дольше. Таким образом, одним из ключевых факторов, позволяющих осуществлять меры социальной изоляции, является фактическая экономическая бессмысленность одной части населения и чисто информационный характер занятости другой.

Наконец, возникает вполне естественный вопрос о том, к каким последствиям приведёт сама эпидемия и, в особенности, связанные с ней социальные и политические перестройки. В более пафосном варианте этот вопрос формулируется как попытка «предугадать очертания постковидного мира», который якобы претерпит совершенно фундаментальное переформатирование на всех уровнях, начиная от характера экономической, политической и правовой системы и заканчивая уровнем культурной антропологии и структур повседневности. На эту тему уже выступали многочисленные «эксперты» и «аналитики», начиная от политологов и экономистов и заканчивая всяческими философами и социальными антропологами. Здесь, однако, нужно ясно понимать, что жанр публичной якобы «аналитики» и «экспертизы» в действительности не имеет никакого отношения в просчёту и предсказанию наиболее вероятных вариантов развития событий. На самом деле вся «аналитика», ориентированная на публичность и массового читателя, имеет только одну цель – ту же, что и многосерийные мыльные оперы. Публике нужен предмет для досужих разговоров, и в этом плане ей что эпидемия коронавируса, что перестановки в правительстве, что «Дом-2» – всё совершенно в одной цене. Именно поэтому массовому обывателю глубоко безразлично, кто из «аналитиков» случайно угадает, а кто нет. Когда будущее потеряет ореол таинственности и загадочности и станет серым, унылым и скучным настоящим, никто и не вспомнит, кто и что насчёт него предсказывал, никто не полезет искать забытые старые публикации в поисках несбывшихся предсказаний. Все эти предсказания будут отброшены и забыты, поэтому и сейчас от них требуется вовсе не реалистичность, а развлекательность, максимально яркая нарисованная картина, вызывающая наиболее острые эмоции: страх, надежду, изумление, отвращение. В этом вся суть: «аналитик» может десятилетиями пророчествовать, не угадать вообще ни разу – и при этом быть уважаемым, популярным, востребованным и неплохо зарабатывающим «экспертом». А может, наоборот, предсказывать с завидной точностью, но тогда наверняка он как раз будет совершенно не популярен. Почему? Да потому что обозримое будущее с вероятностью более 90% будет таким же серым, нудным и тошнотворно унылым, как и настоящее. Другому будущему просто неоткуда взяться. Кому интересно слушать или читать прогноз о таком будущем? Нет, публике нужна не наиболее вероятная картина, а наиболее невероятная. Одним – про Возрождение Великой Державы (Каждое Слово С Большой Буквы), другим – про то, что вот-вот путинщина падёт, и наступит сплошная демократия, третьим нужны страшилки про надвигающийся мировой Апокалипсис, четвёртым – сказки про грядущий мировой коммунизм. Вот за это публика готова платить, и её совершенно не смутит, что «прогноз» не сбудется ни через 10 лет, ни через 20. От «политического аналитика» (не говоря уже про «философов» и «социальных антропологов») сегодня требуется вовсе не талант аналитика, а талант сказочника – своего для каждой целевой аудитории. Никто и не ждёт, идя на балет «Лебединое озеро», встретить там настоящих лебедей; каждый, кто покупает билет, более или менее представляет себе, что такое балет, и сколь мало он имеет отношения к орнитологии. Соответственно, картины «постковидного мира», нарисованные «экспертами», по большей части слишком яркие, слишком гротескные, слишком возбуждающие эмоции и воображение, чтобы быть реалистичными. Они больше напоминают фантастику в жанре космооперы, нежели трезвый реалистичный прогноз.

Чего от развития событий ожидаем мы?

1. Эпидемия и «борьба» с ней очевидным образом уже стали козырной картой в резко обострившейся схватке между группировками расколовшейся мировой элиты: условно говоря, между национальным производственным капиталом («империалисты») и транснациональным финансовым («глобалисты»), причём эту одну и ту же карту пытаются разыграть в своих интересах обе стороны. Возможно, что в качестве фонового фактора «пандемия» обострила борьбу и подлила масла в огонь, хотя, разумеется, противостояние сложилось гораздо раньше и совершенно от неё независимо.

2. Закрытие границ, резкое сокращение туристических потоков и затруднение международной торговли с распадом сложившейся системы трансграничных товарных потоков и производственных цепочек могут усилить и, по всей видимости, уже усилили наметившиеся ранее тенденции деглобализации, то есть распада единого общемирового экономического пространства на относительно изолированные и автономные зоны или кластеры. Это может не только изменить характер мирового разделения труда и мировой валютной системы, но и иметь колоссальные политические последствия, связанные с возвращением от единой универсальной всемирной сетевой системы управления обратно к совокупности конкурирующих геополитических субъектов, напоминающих империалистические державы первой половины XX века. Тенденции к распаду мира на экономически самодостаточные и политически суверенные зоны (наднациональные «империи») тоже наметились задолго до «пандемии», но станет ли «пандемия» спусковым крючком для их реализации, зависит от исхода схватки, обозначенной в предыдущем пункте, то есть от столкновения «глобалистов» и «империалистов», пытающихся воплотить явно несовместимые проекты и образы будущего.

3. И на Западе, и в РФ и сама эпидемия, и, в гораздо большей степени, карантин и режим самоизоляции активно способствовали разорению мелкого и среднего бизнеса, а, следовательно, сокращению т.н. «среднего класса», выступающего социальной базой институтов гражданского общества. Соответственно усилилась поляризация между очень богатыми и очень бедными. Однако эта поляризация не является антагонистической. Напротив, именно деклассированное люмпенство является основной социальной опорой транснациональной финансовой олигархии, его прикормленной и ручной «клиентелой» (в древнеримском смысле слова). Ослабление и расслоение разоряющегося среднего класса, в том числе мелких и средних частных собственников, ускоряет процесс демонтажа буржуазной демократии, права и национальной государственности с переходом к неправовой корпоратократической диктатуре (глобально-всемирной или в пределах каждого из нескольких отдельных «имперских» новообразований), во многом исторически аналогичной позднеримскому доминату. Этот процесс тоже шёл и до «пандемии», шёл бы и без неё. «Пандемия» дополнительно подтолкнула, усилила и ускорила его, но отнюдь не радикальным и не революционным образом.

4. Стоит обратить внимание на взрывной рост долларовой массы, напечатанной для поддержки американского населения и частного бизнеса в условиях вызванного эпидемией падения производства и спроса на товары и услуги. Доллар в 2020 году создавался из пустоты с такой скоростью и в таких количествах, что это может иметь серьёзные, долгосрочные и вполне глобальные экономические и, как следствие, социально-политические последствия (с этим, кстати, связано и резкое подорожание золота, цена на которое 6 августа 2020 года достигла рекордного за всю историю значения в 2078,3 доллара за тройскую унцию). С одной стороны, фактически безвозмездная раздача напечатанных денег населению поддержала его платёжеспособность и, следовательно, в некоторой степени смягчила и замедлила разорение мелкого бизнеса и обнищание т.н. «среднего класса». Однако, с другой стороны, она закрепляет в качестве прецедента ту тенденцию, которую мы в течение нескольких лет отмечали в статьях серии «Итоги года»: рынок как система эквивалентного обмена поступательно заменяется административной системой политически мотивированного внеэкономического изъятия и распределения. Опять-таки тенденция эта оформилась задолго до «пандемии», но на её фоне в 2020 году этот процесс настолько усилился и ускорился, что количество может перейти в качество.

5. Безусловно «пандемия» стала очень удобным поводом для ограничения гражданских прав и свободы личности или, как минимум, для того, чтобы протестировать возможности ввода режима их ограничения или даже отмены, а также реакцию населения на такого рода действия. Опыт оказался вполне успешным и показал, что в случае необходимости под предлогом чрезвычайной ситуации гражданские права и свободы отменить или существенно ограничить можно не только на мировой периферии, но и в развитых «демократических» странах «Первого мира», а население атомизировано, разобщено, деморализовано и внушаемо в достаточной степени, чтобы не оказывать организованного сопротивления. Впрочем, о разрушении институтов буржуазной демократии, гражданского общества, национальной государственности и права как категории (включая право частной собственности, неприкосновенности жилища, тайны приватной информации, свободы политических и религиозных убеждений, свободы слова и собраний и т.д.) мы писали уже неоднократно. Важно лишь обратить внимание на то, что уничтожение и попрание гражданских прав и свобод, права собственности и неприкосновенности частной жизни вовсе не означает установления некоего идеального тоталитарного порядка. Напротив, произвол вполне может сочетаться с хаосом и иметь бессистемный характер, на что, впрочем, мы тоже уже указывали, отмечая, что размен прав и свобод на безопасность и тепличные условия существования неизбежно закончится тем, что отказавшиеся от своей политической субъектности бывшие граждане (ставшие просто массами населения) будут лишены и тех благ, на которые променяли свободу, поскольку тем самым лишили себя гарантий соблюдения сделки. Иначе говоря, с одной стороны, в обмен на высокий уровень комфорта, безопасности и защищённости сложившаяся система социально-политических отношений по существу лишила человека не только права, но и фактической возможности совершать выбор и проявлять себя в качестве субъекта свободной воли в поступке, о чём мы уже подробно писали. С другой стороны, сейчас, когда вся система прежних гарантий неприкосновенности личности, приватности и тайны личной жизни, неприкосновенности жилища и частной собственности стремительно и катастрофически рушится даже в самом ядре мировой цивилизации, а уж, тем более, на её периферии, это отнюдь не сопровождается возвращением прежнего естественного «права свободного вооружённого белого мужчины» на самозащиту и установление приемлемого порядка собственными силами. «Мягкий концлагерь» сменяется не прежней жестокой свободой, а специфической системой, сочетающей хаос и анархию с неограниченным произволом и диктатом над человеком со стороны безличных субъектов силы и власти.

6. Частью противоэпидемических мер стал перевод значительного количества работников на удалёнку, то есть возможность работать со своего домашнего компьютера без физического выхода на рабочее место с оперативной телекоммуникационной связью. Возможность удалённого режима работы была заложена в структуре постиндустриального информационного общества, и постепенный перевод сотрудников на дистанционный режим уже был тенденцией, которой мешала лишь косность корпоративных традиций и менталитета руководителей. Введение режима карантина или «самоизоляции» способствовало слому этого искусственного барьера и ускорению начавшегося ещё до эпидемии перехода. По всей видимости, после окончания эпидемии произойдёт некоторый откат назад: часть работников, переведённых на удалёнку, вернётся к офисному режиму работы, но лишь часть, другие уже не вернутся. Без сомнения удалённый (дистанционный) режим работы имеет массу преимуществ и удобнее как самому работнику (можно работать в более комфортных условиях, не тратить время и силы на транспорт, можно работать вообще из другой страны – более комфортной климатически и с более низким уровнем цен), так и работодателю (можно экономить на приобретении, аренде и текущем обслуживании офисной недвижимости). Однако массовый перевод работников на удалённый режим может иметь и свою оборотную сторону.

Стоит напомнить, что классики марксизма считали важной предпосылкой пролетарской революции фактор концентрации фабрично-заводского промышленного пролетариата, синхронизации его труда и формирования в условиях массового производства своего рода «трудовых армий». По этой причине они особо выделяли именно промышленный пролетариат из числа других категорий лично свободных наёмных работников, лишённых собственности на средства производства и продающих только свой труд, и считали фабрично-заводских рабочих, а не сельский пролетариат и не трудовую интеллигенцию авангардом классовой борьбы как в экономическом, так и в политическом её аспекте. Попытки современных эпигонов марксизма в условиях постиндустриального общества искусственно расширить понятие пролетариата на все категории наёмных работников наглядно демонстрируют их полное непонимание этого фундаментального отличия: офисные наёмные работники и трудовая интеллигенция (когнитариат), в отличие от фабричного рабочего класса, не имеют тенденции к концентрации, синхронизации и массовости и, соответственно, обладают совершенно иным менталитетом («классовым сознанием»), им присущи иные формы организации, и бездумно приписывать им без учёта их специфики качества, формы борьбы и историческую роль классического пролетариата, как они описаны в марксизме, безграмотно и попросту глупо. Об этом мы писали уже неоднократно, начиная с 2003 года. Постиндустриальный переход, связанный с резкой деконцентрацией наёмных работников при изменении характера их труда, сразу же резко снизил возможности трудящихся отстаивать в борьбе с работодателями свои классовые интересы – как чисто экономические, так и политические. Эта тенденция отразилась в кризисе и упадке социалистических и коммунистических партий и рабочего движения по всему миру, в утрате трудящимися их прежних социальных завоеваний и прав, в широком наступлении капитала на права наёмных работников и в феномене т.н. неолиберализма (тэтчеризм, рейганомика), пришедшем на смену кейнсианству. Очевидно, что массовый перевод работников на удалёнку резко усилит эти тенденции распыления и атомизации трудящихся, а, значит, ещё более снизит их возможности отстаивания своих экономических и политических прав, подорвёт возможности уже не только рабочего движения в политическом плане, но банального профсоюзного движения и возможности организации даже чисто экономической стачки.

Однако дело не исчерпывается одним только углублением деконцентрации наёмных работников и его переходом в стадию атомизации. Выше мы уже отметили, что переход на удалённый режим работы в принципе позволяет работнику зарабатывать в стране «Первого мира» (где пока ещё относительно высок уровень оплаты труда и социальных прав и гарантий), а физически жить и тратить деньги где-нибудь в «Третьем мире», где низки цены на жильё и продукты питания. Но проблема в том, что дальнейшее развитие этой же системы позволяет работодателю нанимать работников непосредственно из «Третьего мира», причём по расценкам именно этих стран. Это может позволить капиталу не только провести обвальный демпинг цен на труд, но и обнулить всё трудовое законодательство развитых стран, защищающее права работника, да и вообще все социальные завоевания трудящихся, нанимая работников там, где соответствующие нормы трудового законодательства никогда не существовали, и выбросив своих слишком дорогих и требовательных к условиям трудового договора работников на улицу. Правда, естественной привилегией работников из развитых стран «Первого мира» (а также бывшего «Второго», то есть, прежде всего, из России в историческом смысле, включая не только РФ, но и Белоруссию, Украину и русское население других постсоветских государственных образований) остаётся сейчас и будет оставаться ещё какое-то время в будущем более высокий уровень образования, технической грамотности, навыков и культуры труда. Однако постепенно этот разрыв сокращается. Китай, Индия, Иран, страны Юго-Восточной Азии поставляют на мировой рынок труда всё более квалифицированную рабочую силу. Переход к дистанционному образованию ускорит преодоление сохраняющегося пока разрыва, заметно снизив качество образования в развитых странах, но сделав его более доступным для молодёжи стран «Третьего мира», по крайней мере, для дисциплинированных, мотивированных и трудолюбивых азиатов. В перспективе массовый переход к дистанционному характеру работы как новой норме может стать мощным фактором глобализации рынка труда, демпинга рабочей силы и рабочего времени, прекаризации наёмных работников, разрушения социальных гарантий, закреплённых в трудовом законодательстве. Реализуется ли эта угроза и, если да, то в какой форме и в какой степени, опять-таки зависит от исхода схватки между расколовшимися мировыми элитами, и от того, какой из проектов будущего возобладает: глобалистский или неоимпериалистический (возможность реализации альтернативных социалистических и националистических проектов будущего на данный момент минимальна, поскольку не просматривается политических субъектов, в них заинтересованных и способных их воплотить).

Повторим при этом, что все тенденции, о которых идёт речь, наметились задолго до «пандемии», «пандемия» лишь стала фактором, влияющим на борьбу вокруг них, отчасти фоном, а отчасти и инструментом этой борьбы, возможно, значимым и существенным, но едва ли радикально меняющим их направленность и даже скорость развития. Будущее, имеющее явные очертания антиутопии, несомненно, надвигается, но надвигается постепенно и потому не очень заметно. На уровне бытовой повседневности по завершении или самой вирусной эпидемии или хотя бы ажиотажа вокруг неё человечество, очевидно, вернётся по большей части к прежнему образу жизни, и едва ли между «доковидным» и «постковидным» миром на самом деле возникнет некий заметный разрыв непрерывности и какое-то принципиально новое качество. Мы не ожидаем, в частности, ни расселения под предлогом эпидемической опасности крупных городов и массовой миграции городского населения в сельскую местность с его равномерным распределением по территории, ни одномоментного радикального изменения бытовых привычек и характера повседневного социального общения (вроде пресловутой «утраты тактильности социальных контактов» или, тем более, вообще отказа от непосредственного общения вживую и полного его перевода в интернетовский и телекоммуникационный режим), ни даже какого-то резкого и внезапного перевода человечества в режим тотального электронного концлагеря. При этом давно наметившиеся тенденции к дальнейшей виртуализации (в том числе и общения), социальной атомизации, распаду социальных связей и к разрушению гражданских прав и свобод (включая приватность и право на тайну и неприкосновенность частной жизни), по-видимому, сохранятся и продолжат постепенно усугубляться, хотя и без какого-то заданного эпидемией COVID-19 резкого скачка. Однако осуществить глобальную радикальную проектную трансформацию в том виде, в каком её представляют себе сторонники теории заговора, сегодня попросту некому: в мире нет единого управляющего субъекта, силы и возможности противников во многом уравновешивают и сковывают друг друга. Реальная опасность исходит как раз с другой стороны: явно усиливается и ускоряется деградация систем управления и принятия решений, и мы имеем гораздо больше шансов столкнуться не с управляемой имитацией хаоса в рамках реализации чьего-то зловещего плана мирового переустройства, а с реальным, «честным», никем не управляемым хаосом, с глубоким сначала политическим и экономическим, а затем культурным и технологическим откатом и наступлением, может быть, в несколько смягчённой форме, очередных «Тёмных веков», в большей или меньшей степени аналогичных эпохе XI – IX веков до н. э. и V – X веков н. э. Во всяком случае, история с COVID-19 наглядно выявила резкое, буквально катастрофическое падение устойчивости современных обществ к любым стрессовым факторам и чрезвычайным ситуациям, их способности к мобилизации и адекватному реагированию на угрозы. Показала хрупкость, уязвимость, паралич и бессилие управленческих систем как на уровне собственно способности к противодействию биологическим и информационным эпидемиям, так и в целом. В этом плане не только РФ, но и США, и страны Европы продемонстрировали свою глубокую организационную деградацию и бессилие по сравнению с уровнем 30-х – 80-х годов XX века.

Бумажная версия статьи: Строев С.А. Итоги 2020: пандемия коронопсихоза. // Репутациология. ISSN: 2071-9094. Июль–декабрь 2020. Т. 13, № 3–4 (57–58). С. 46–69.

Сергей Строев

 «Пандемия коронавируса»: природное явление, случайная утечка или диверсия?

В предыдущей статье («Две эпидемии: биологическая и информационная») мы, насколько это возможно сделать, постарались оценить адекватность информационного освещения т.н. «пандемии» COVID-19 и социальной реакции на неё масштабу собственно самой эпидемической вспышки. Убедившись в несоразмерности «антиэпидемических» мер уровню угрозы и явной профанации их реализации, мы подошли к вполне естественному вопросу: а не является ли эпидемия в данном случае всего лишь предлогом для реализации неких глобальных проектов мирового переустройства, которые на самом деле с противоэпидемической защитой никак не связаны? Этой теме и будет посвящена настоящая статья.

Большая политика

Начнём опять-таки с простого: с версий о том, что новый вид коронавируса, вызвавший нынешнюю эпидемию, якобы создан искусственно. Радикальная конспирологическая версия состоит в том, что он был целенаправленно создан как биологическое оружие и в этом качестве искусственно распространён. Кем и зачем? Американцами с целью экономической диверсии против Китая как своего основного конкурента и противника, самими китайцами или «мировым правительством» с далеко идущими планами изменения всей системы глобального мирового управления – это уже детали. Согласно более умеренной версии вирус был создан учёными не в качестве оружия, а, наоборот, с целью изучения и предотвращения возможных угроз со стороны коронавирусов, создания эффективной вакцины, противовирусных препаратов и т.д., но в какой-то момент произошла случайная утечка из лаборатории. Основания для подобных гипотез действительно были. Во-первых, искусственные вирусы, в том числе и искусственные коронавирусы, учёными действительно создаются, и результаты такого рода конструирования публиковались, в том числе, во вполне открытых академических научных статьях (откуда, очевидно, впервые и попали в руки авторов конспирологических версий происхождения SARS-CoV-2). Во-вторых, крупный вирусологический центр находится как раз в том самом Ухане, откуда началось распространение «пандемии». В этом плане всё сходится: теоретически вирус мог быть искусственно создан или выделен из природных источников в Уханьском институте вирусологии и распространиться в результате нарушения техники безопасности, аварии или даже сознательной диверсии. Проблема в том, что искусственное создание или искусственная модификация природного вируса обязательно оставляет «следы» и, учитывая популярность темы, обязательно было бы обнаружено и выявлено другими исследовательскими группами, активно и детально изучавшими SARS-CoV-2 в течение 2020 года. В ранее опубликованной статье мы уже отмечали, что устройство мирового научного сообщества таково, что глобальный заговор учёных в общемировом масштабе невозможен. Кем бы ни был создан искусственный вирус – китайцами или американцами – его искусственный характер обязательно был бы обнаружен учёными из третьих (непричастных) стран. Между тем, все научные исследования сходятся в том, что SARS-CoV-2 имеет вполне естественное природное происхождение, и объяснение мутации, позволившей ему освоить человека как нового хозяина, не нуждается в привлечении версий искусственной лабораторной модификации. Возможность утечки из лаборатории натурального, немодифицированного вируса, ранее выделенного в исследовательских целях из природных источников, в принципе полностью исключить нельзя, но она не меняет ничего по существу по сравнению с гораздо более простой и правдоподобной версией распространения из природного источника непосредственно. В качестве природного источника вируса чаще всего называют летучих мышей, в других работах высказывались предположения, что источником могли быть змеи или панголины. Одна из версий связывает первичное заражение человека с оптовым рынком морепродуктов Хуанань, где продаются живые животные, и происходит тесный контакт как между человеком и животными, так и животных разных видов между собой, что могло создать условия, необходимые для рекомбинации вирусов из разных источников и возникновения нового вида, способного поражать человека. Впрочем, эта гипотеза также не является общепризнанной. В любом случае есть все основания считать, что, во-первых, вирус имеет естественное происхождение, а, во-вторых, первичное заражение им человека произошло случайно и нецеленаправленно. Другой вопрос, что эпидемия, возникшая и начавшая распространяться естественным путём, могла стать удобным предлогом для реализации проектов, прикрываемых якобы борьбой с ней, но имеющих совершенно иные цели и задачи.

Здесь, однако, необходимо сделать важную оговорку. Термин «мировое правительство», безусловно, является ошибочным и вводящим в заблуждение. Мирового правительства как конкретного института с конкретным составом и полномочиями не существует и никогда не существовало. Гораздо более точной и отражающей реальную суть дела была бы формулировка «структуры мирового (или глобального) управления». Наличие структур мирового управления не является конспирологической теорией: они существуют совершенно явно, открыто, и их существование не является тайной. Возникновение и развитие этих структур – результат не некоего «мирового заговора», а вполне естественных, закономерных и поддающихся рациональному исследованию процессов концентрации и монополизации капитала в ходе развития капитализма. Закономерным и неизбежным итогом концентрации капиталов в общемировом масштабе стало их сосредоточение в руках ограниченного и весьма закрытого круга семейств. Концентрация в их руках мирового капитала означала вместе с тем и концентрацию фактической власти, то есть принятия управленческих решений, которая постепенно перетекла от формализованных государственных институтов к неформализованным надгосударственным. В ранее опубликованных работах мы уже неоднократно отмечали, что мировые элиты, ставшие таковыми в процессе монополизации капитала, сосредоточив в своих руках власть, кардинально переформатировали систему, превратив деньги из накопительной самоцели в прикладной управленческий инструмент, то есть превратили капитализм и рынок из объективной экономической реальности в симулякр. Поэтому не было бы ничего удивительного, если бы транснациональная мировая финансовая олигархия при всей неформальности и сложности процедур внутреннего согласования интересов и принятия решений выступила бы как единый субъект планирования и последующей реализации глобальных мировых преобразований под предлогом той же коронавирусной пандемии. Да, в этом не было бы ничего удивительного и неправдоподобного, если бы это произошло двадцать или хотя бы пятнадцать лет назад. Но не сегодня. В наших ежегодных аналитических статьях серии «Итоги года» ещё в 2011 году, то есть десять лет назад, мы отметили признаки глубокого раскола в мировой олигархии и фактического её распада как единого субъекта управления и принятия решений. Очевидно, что на самом деле раскол произошёл раньше, в 2011 году он просто углубился уже настолько, что стал заметен для внешнего наблюдателя, не имеющего никакой инсайдерской информации и делающего свои выводы только на основании анализа открытых общедоступных источников. Заметными внешними маркерами этого назревшего раскола в мировой элите стали арест Доминика Стросс-Кана в США и его смещение с поста директора-распорядителя Международного валютного фонда, нарастающая радикализация двух основных политических партий в США и участие мировых элит в процессах переформатирования Ближнего Востока и Магриба («Арабская весна»). В дальнейшем эскалация раскола в мировой элите лишь нарастала, и с победой Дональда Джона Трампа на президентских выборах в США в 2016 году (а также с голосованием по выходу Великобритании из состава Европейского союза) перешла уже в фазу открытой и явной войны. Поэтому сейчас было бы довольно нелепо предполагать, что под предлогом «пандемии коронавируса» мог реализовываться какой-то единый общий план, в котором вместе и согласованно участвовали, например, действовавшая на тот момент администрация Д. Трампа, ориентированные на демократов американские элиты, международные организации типа ВОЗ, руководство Китая, руководство Евросоюза и путинский режим в РФ. Не вызывает сомнения, что цели, как минимум, части из перечисленных субъектов и квазисубъектов принципиально несовместимы – настолько, что они не могут участвовать в общем проекте в одной упряжке. Наше предположение состоит в том, что под предлогом «пандемии» действительно реализуются проекты, цели которых не имеют никакого отношения к борьбе с распространением инфекции, но при этом каждый игрок преследует свои собственные цели, действует в своих собственных интересах, и в совокупности они отнюдь не складываются в какой-то общий проектный замысел и единую стратегию.

К примеру, начало мирового коронопсихоза вообще не требует для своего объяснения привлечения гипотезы о каком-то глобальном проекте. Любое СМИ, будь то телевизионный канал, радиостанция, газета или интернет-блог, питается привлечением к себе внимания публики. Привлечь публику в сколько-нибудь массовых количествах невозможно трезвой и качественной аналитикой. Взвешенное и разумное отражение реальности и её адекватная сдержанная оценка широким народным массам невыносимо скучны. С точки зрения привлечения массового внимания публики («хайпа») гораздо эффективнее использовать жареные сенсации, возбуждающие сильные эмоции, а одной из самых сильных и успешно продаваемых эмоций, разумеется, является страх. Поэтому мировые СМИ начали дружно сеять панику, раздувая мировую пандемию из вспышки новой, ещё неизученной и потому таинственно-загадочной инфекции, не с целью реализации каких-то далеко идущих планов мирового переустройства, а просто ради сиюминутного хайпа и увеличения собственных продаж и просмотров. Это очевидный чисто коммерческий ход: примитивный, но при этом вполне эффективный. В рыночной системе СМИ всегда занимаются раздуванием сенсаций и, особенно, щекочущих нервы массового обывателя страшилок и пугалок. После того, как мировые СМИ отработали удачно подвернувшийся им информационный повод, возникла цепная реакция взаимного психического заражения, представляющая собой автоматически реализующийся процесс, основанный на законах коллективной психологии и не требующий участия какого-либо осознанно действующего субъекта. При этом удивительно то, насколько механизм психического заражения сходен с реальной инфекцией: информационный вирус («мем» в том смысле, в каком это понятие ввёл в оборот Клинтон Ричард Докинз) в сущности самореплицируется и распространяется по тем же законам, что и обычный биологический вирус.

Как только психическое заражение сделало «угрозу мировой пандемии» реальностью массового сознания, так для всех субъектов, играющих на этом поле, она стала объективно существующим фактором, который следует учитывать как феномен реальности. Отсюда возникает любопытный феномен: хотя независимых игроков может быть много, и они могут играть друг против друга, возникает иллюзия, будто бы они «сговорились» (отсюда и идея «мирового заговора») вместе общими усилиями раскручивать и раздувать пандемийный психоз. На самом деле никакой «сговор» (или «заговор») здесь не требуется. Просто реалии информационного общества таковы, что информационный феномен обладает бóльшим социальным весом, чем физическая реальность, о чём мы уже говорили. Поэтому каждый игрок использует в своих интересах те реалии массового сознания, которые уже к данному моменту сложились: самому адаптироваться к ним и переинтерпретировать их в своих интересах с точки зрения затрат времени и труда намного дешевле, чем пытаться их демонтировать в массовом сознании. А поскольку каждый игрок использует сложившийся миф в своих интересах, апеллируя к нему и не ставя под сомнение его адекватность реальности, то автоматически получается так, что каждый из них этот миф своим априорным признанием укрепляет. Действуют здесь исключительно безличные механизмы функционирования информационного общества, но итоговый результат выглядит так, как если бы противники сговорились укреплять миф совместно. В своё время мы, хотя и по другому поводу, уже описывали этот специфический феномен превращения «мемосферы» в своего рода объективную реальность, к которой субъектам проще приспособиться, нежели её кардинально менять: « <…> даже тогда, когда исторический момент изменился, и заказчик ранее сформированных общественных мифов уже более не имеет в них заинтересованности, они продолжают автоматически воспроизводиться (несмотря на свою очевидную вредность для общества в целом), и правящей олигархии теперь уже и самой проще и дешевле к ним приспособиться, нежели их разрушать. Поэтому следующие мифологемы, которые отвечают интересам заказчиков в новых, уже изменившихся политических условиях и обстоятельствах, теперь приспосабливаются и встраиваются в систему ранее созданных и теперь автоматически воспроизводящихся общественных представлений».

Эпидемия началась в Китае, поэтому можно предположить, что китайцы первыми и использовали её в качестве предлога для решения своих, не имеющих никакого отношения к здравоохранению и эпидемиологии проблем. Например, учитывая, что одним из важнейших «нервов» китайской внутренней политики является попытка Си Цзиньпина разрушить сложившуюся со времён Дэн Сяопина систему регулярной сменяемости власти, вполне логично предположить, что карантинные мероприятия с изоляцией целых регионов и ужесточением контроля над населением могли использоваться в аппаратном противостоянии сторонников несменяемости Си Цзиньпина и его противников, причём обеими сторонами. Это противостояние внутри государственного и партийного аппарата Китая имеет и своё «идеологическое», внешнеполитическое и финансово-экономическое измерение – как противостояние китайских «националистов» и той части элит, которая ориентирована на давние исторически сложившиеся связи с Великобританией, а также на альянс с американскими демократами. Параллельно и условно независимо от этого противостояния высказывалось вполне обоснованное предположение, что китайские компании, а также и Китай как государственный субъект в целом, могли весьма выгодно для себя воспользоваться резким падением цен на акции китайских предприятий на фоне разразившейся эпидемии для того, чтобы по дешёвке выкупить у иностранных инвесторов их доли. Таким образом, в принципе у китайцев была заинтересованность целенаправленно раздуть угрозу эпидемии с тем, чтобы обвалить свой собственный фондовый рынок, а, возможно, под шумок решить и некоторые вопросы междоусобной аппаратной борьбы партийно-государственных кланов.

Администрация Дональда Трампа попыталась воспользоваться «пандемией», чтобы выдвинуть политические обвинения против Китая – как минимум, в утаивании информации о начале эпидемии, а, как максимум, и в её искусственном создании. Цель этих обвинений понятна: обосновать предъявление Китаю требований возмещения нанесённого эпидемией материального ущерба. Было заведомо очевидно, что требования эти китайской стороной будут отвергнуты, но ради этого они и выдвигаются: отказ от их удовлетворения мог стать удобным предлогом для введения против Китая экономических санкций, что дало бы возможность Трампу (а точнее, стоящим за ним группам промышленного и финансового капитала) одним выстрелом убить сразу двух зайцев. Во-первых, собственно отвоевать у китайских производителей крупную долю своего внутреннего американского рынка, а, возможно, также и рынка Европы и Латинской Америки: тут уже вопрос масштаба и эффективности возможных санкций, а также возможности политически и экономически навязать их другим странам. Во-вторых, как мы уже неоднократно отмечали ранее, внешнеполитический конфликт США и Китая отражает тот же самый раскол мировой элиты, который проявляется и в эскалации противостояния республиканцев и демократов внутри самих США. В этом плане обострение таможенной и торговой войны с Китаем являлась для Трампа и трампистов прикладным инструментом для победы во внутриполитической борьбе, поскольку самая суть проекта демократов состоит в глобалистической интеграции с Китаем, в которой Китай занимает положение мировой фабрики, а США – мирового финансового офиса. Проект республиканцев, напротив, состоял в сломе этой интеграции и в реиндустриализации США, что требовало, по крайней мере на начальном этапе, отказа от либеральных экономических парадигм и ведения жёсткой протекционистской политики. Поскольку господствующие идеологические парадигмы в некотором смысле «запрещают» открытую реализацию протекционистской политики, она могла быть реализована «с чёрного хода» под видом имеющих политическое (вина за «пандемию») и даже идеологическое (борьба с китайским «коммунизмом») обоснование экономических санкций. За каждым из двух альтернативных проектов дальнейшего развития США стояли не только разные группы сверхкрупного монополистического капитала, но и антагонистически враждебные друг другу массы американского населения. Проект финансовой банкократии (мировая глобализация и упразднение США как государственного субъекта) предусматривает фактически уничтожение собственного американского промышленного и сельскохозяйственного производства, а значит – и экономически самодостаточного «среднего класса», объединяющего как предпринимателей, так и квалифицированных высокооплачиваемых наёмных работников. Соответственно, массовой социальной базой этого проекта является, во-первых, люмпенство («профессиональные» получатели социальных пособий, не планирующие трудоустраиваться, обитатели негритянских гетто, нелегальные иммигранты), а, во-вторых, грантоедская люмпен-псевдоинтеллигенция, для которой гранты, выделяемые на «социальный активизм» и «гуманитарные исследования», играют ровно ту же роль, которую для низших слоёв люмпенства играет велфер. Проект реиндустриализации США, выдвигавшийся трампистами, наоборот, предполагал создание огромного количества новых рабочих мест для квалифицированных рабочих и когнитариата (научно-технической интеллигенции, в том числе инженеров, и IT-специалистов), но сделал бы совершенно политически и экономически ненужным весь паразитарный слой неквалифицированных люмпенов и гуманитарных балаболов. Таким образом, тема «пандемии» была существенной картой в глобальной игре республиканцев и демократов. Радикальные демократы пытались, и не без успеха, разыграть её в плане разорения карантинными мероприятиями производственного бизнеса как опоры гражданского общества и укрепления распределительной системы, то есть социальной внеэкономической раздачи ресурсов своей паразитарной клиентеле. Кроме того, срыв программы обещанной Трампом реиндустриализации и создания новых рабочих мест был важен для демократов и в чисто электоральном смысле: как простая, но эффективная технология отрыва части его прежнего электората. В этом плане демократы с целью перехвата власти банально использовали эпидемию коронавируса как предлог для вполне осознанной экономической и социальной диверсии, направленной на возбуждение недовольства действующей властью, что им в итоге и удалось. Трамписты со своей стороны пытались разыграть эту же самую карту в плане обоснования антикитайских санкций, то есть для осуществления мощного экономического удара по глобалистскому, ориентированному на интеграцию с Китаем, сегменту торгово-финансового капитала, и одновременно для введения протекционистских мер обеспечения реиндустриализации собственной страны.

В этом, кстати, одна из причин того, что конспирологические теории искусственного создания SARS-CoV-2 в качестве биологического и экономического оружия либо, как минимум, утечки природного вируса из лаборатории на этот раз не ограничились маргинальными кругами «борцов с мировым правительством», а использовались в большой политике, в том числе на самом высшем государственном уровне. В частности, государственный секретарь США в администрации Дональда Трампа и бывший директор ЦРУ Майкл Ричард Помпео в интервью телеканалу ABC News 3 мая 2020 года заявил о наличии сведений, позволяющих уверенно утверждать, что вирус SARS-CoV-2 вышел из стен лаборатории в Ухане, а также о том, что китайские власти блокируют все попытки властей США и экспертов ВОЗ получить доступ к расследованию инцидента. Это заявление было поддержано другими крайними республиканцами и ориентированными на республиканцев СМИ, и явно формировало идеологическую почву для возможного введения против Китая экономических санкций. Представители китайского руководства (в частности, пресс-секретарь КНР Чжао Лицзянь), а также китайская пресса ещё раньше выдвинули версию, что SARS-CoV-2, наоборот, был создан и распространён в Китае американскими военными.

Отдельная тема возможного исследования – это использование самой «пандемии» и, в ещё большей мере, карантинных мероприятий в мировой борьбе за рынки. Особенно ярок и нагляден в этом смысле пример рынка углеводородов – нефти и природного газа. Резкий спад, фактически обвал мирового промышленного производства в марте 2020 года, вызванный карантинными мероприятиями, дополненный и усиленный сопутствующими биржевыми спекуляциями, привёл к глубокому и долгосрочному падению цен на энергоносители. Дешевизна энергоносителей также являлась чрезвычайно важным условием планировавшегося трампистами запуска реиндустриализации США. Кроме того, падение цен создало благоприятные условия для демпинговой войны и глобального передела мировых рынков. Слабые игроки (в том числе РФ) в этих условиях вынуждены были уходить с рынков, а когда цены на сырьё восстановятся (что отчасти уже и происходит), распределение долей на мировом рынке будет уже совершенно иным, чем до «пандемии». Для США, которые благодаря внедрению технологий добычи сланцевой нефти и газа перешли из числа импортёров в число экспортёров углеводородов, передел мировых рынков нефти и особенно газа (в том числе борьба за европейский рынок) являлся в высшей степени актуальной задачей, которую они начали решать ещё до начала «пандемии» и независимо от неё. В этом плане вызванный «пандемией» демпинг мировых цен на энергоносители был подозрительно согласован с политикой экономических санкций, вводимых с целью блокирования строительства российского газопровода «Северный поток – 2». Впрочем, резкий спад производства в результате не столько самой «пандемии», сколько «борьбы» с ней посредством карантинных мероприятий, очевидно, был инструментом передела не только сырьевого рынка, но и мирового рынка готовой продукции. В этом плане «пандемия» фактически выполняет функцию мировой войны и по существу решает те же самые задачи.

Игроки второй лиги: кто ещё играет на коронавирусном поле

Помимо государств эпидемию, не столько даже биологическую, сколько информационную, пытаются использовать в своих интересах и иные субъекты – начиная международными организациями и заканчивая торговыми сетями. К примеру, конспирологические теории уделяют много внимания роли Всемирной организации здравоохранения (ВОЗ) в раздувании мирового коронавирусного психоза как якобы важному инструменту «мирового правительства» в проекте глобальной трансформации мира. Однако и в этом случае конспирологическая версия отсекается применением стандартной «бритвы Оккама»: все действия ВОЗ полностью укладываются в логику её собственных корпоративных интересов. Разумеется, ВОЗ заинтересована в реализации как можно более широких и капиталоёмких международных кампаний и проектов в сфере медицины и охраны здоровья, поэтому нет ничего удивительного в том, что она пытается как можно более раздуть значение любого информационного повода, связанного с эпидемиологической угрозой, будь то геморрагическая лихорадка Эбола, свиной и птичий грипп или COVID-19 – ведь именно эти кампании обеспечивают финансирование ВОЗ и позволяют ей обосновывать необходимость своего существования. В принципе, если бы механизм информационного заражения не вышел из-под контроля, в такой алармистской функции ВОЗ не было бы ничего плохого: кто-то же должен выступать в роле усилителя сигналов тревоги, чтобы не пропустить момент реальной угрозы. Естественно, что при этом работают механизмы групповой корпоративной заинтересованности, в том числе статусной и финансовой, но это не основание видеть здесь непременно коррумпированность, мафиозность и мировой заговор. То же самое, по-видимому, можно сказать и о корпоративных медицинских структурах на национальном уровне: в каждой отдельно взятой стране как сами медики, так и чиновники от медицины (начиная от уровня министерств и заканчивая поликлиниками и больницами) заинтересованы в обосновании повышения бюджетного финансирования медицины, а потому, конечно, склонны скорее завышать, нежели занижать показатели, демонстрирующие уровень угрозы.

Разумеется, в раздувании коронавирусного психоза заинтересованы фармакологические компании и корпорации (как отечественные, так и мировые), а также различные структуры, в той или иной мере с ними связанные общностью коммерческих интересов. Всемирный психоз по поводу коронавирусной эпидемии – это новый, колоссальных масштабов рынок как для вакцин, так и для разного рода антивирусных препаратов, причём возможны варианты как классической коммерции (рыночной продажи медицинских товаров и услуг непосредственно населению), так и освоения различного рода целевых программ государственных бюджетов и частных фондов. Фармакологическая индустрия – это мировой бизнес, достаточно мощный для того, чтобы иметь возможность формировать платёжеспособный запрос для «независимых» коммерческих СМИ и лоббировать свои интересы в структурах государственных и надгосударственных бюрократических аппаратов. То есть и формировать информационный фон, и влиять на решения государственных властей.

Бизнес поскромнее связан с банальными масками и перчатками. Казалось бы, совсем копеечные вещи, но сочетание массовости и одноразовости и здесь создаёт неплохие возможности для заработка – особенно в тех странах, где коррупционность государственной системы позволяет удерживать цену продажи на уровне, в несколько раз превышающем себестоимость производства этих товаров.

Выше мы уже отмечали, что гипертрофированное отражение «пандемии» в массовом сознании стало удобным предлогом для передела мировых рынков – и сырьевых, и готовой продукции. При этом мы пока обратили внимание только на интересы крупных политических государственных и партийных субъектов. Однако в этой игре участвуют не только государства и глобальные финансово-промышленные империи, но и субъекты гораздо более низкого ранга, например, биржевые спекулянты, играющие на волатильности сырьевого, фондового и валютного рынка, то есть на резких скачках курсов валют, цен на нефть и золото, стоимости акций. Биржевые спекулянты играют как на повышении, так и на падении курсов, главное условие их обогащения – большая амплитуда и высокая скорость изменения цен, поэтому они всегда заинтересованы в дестабилизации, «раскачивании» рынка, выведении его из стабильного равновесного состояния, в том числе посредством инициации и максимальной раскрутки паники и вообще преувеличения значения любых как позитивных, так и негативных событий и факторов.

Всё сказанное выше, разумеется, совершенно не означает, что суммарная совокупная рационально-прагматическая заинтересованность одних субъектов рынка в карантинных мероприятиях под предлогом искусственно вызванной паники превысила столь же рационально мотивированное сопротивление тех субъектов, которые от происходящего предсказуемо пострадали. Разумеется, это не так. Никакого рационального взвешивания бонусов и издержек не происходило. Эпидемия психического заражения развивалась и развивается по своим собственным законам, очень, кстати, напоминающим распространение собственно вирусной или бактериальной инфекции. Несколько десятилетий назад известный учёный-эволюционист и популяризатор науки Клинтон Ричард Докинз описал распространение культурной информации по аналогии с репликацией информации генетической, введя понятие «мем» по аналогии с понятием «ген». Во многом подтверждением концепции Докинза стало возникновение и широкое распространение компьютерных вирусов и иных автоматически самовоспроизводящихся и «инфекционных» компьютерных программ (не обязательно вредоносных). Успешность распространения информации в социуме никак не связана с её полезностью для людей, выступающих её носителями и распространителями. Она распространяется по тем же законам, по каким распространяются биологические и компьютерные вирусы: носитель распространяет информацию не потому, что она ему эволюционно выгодна и, тем более, не потому, что принял решение её распространять на осознанном рациональном уровне, а потому, что данная информация вызывает у носителя практически непроизвольную поведенческую реакцию, вызывающую дальнейшее распространение этой информации. Это своего рода программирование, хотя оно может вовсе обходиться без программиста. Именно по этому закону распространяется паника – как форма психического заражения, причём контагиозность вирусной информации тем выше, чем она более эмоционально значима: поэтому из всех слухов быстрее и успешнее всего распространяются слухи панические. Разумеется, феномен информационного и психического заражения возник задолго не только до появления информационного общества, но и до возникновения человечества. Он в той или иной форме может быть наблюдаем у всех животных, у которых есть развитая высшая нервная деятельность – особенно у животных социальных. Информационное общество лишь до предела повысило плотность информационных контактов и полностью устранило барьеры, связанные с физическими расстояниями. В результате оно сформировало для любого информационного заражения среду, аналогичную предельной скученности носителей для распространения биологических инфекций.

Политические, экономические и социальные субъекты не формировали коронавирусную информационную волну на основании рассудочного просчёта своих интересов. Они лишь попытались оседлать её, подобно сёрфингистам, чтобы не быть ею опрокинутыми, но в отличие от физической волны информационная волна в процессе её «осёдлывания» всегда возрастает.

Понёсших убытки и пострадавших от коронавирусного психоза и вызванных им «карантинных мероприятий», очевидно, намного больше, чем тех, кто смог на нём заработать и «прокатиться». В денежном выражении совокупные экономические потери также многократно превышают совокупные прибыли и гешефты. Падение покупательского спроса и карантинные мероприятия привели к колоссальному спаду общемирового промышленного производства, обрушили фондовый и сырьевой рынок, нарушили мировые торговые связи, на какое-то время чуть ли не полностью уничтожили туристический, гостиничный, ресторанный и досугово-развлекательный бизнес, нанесли мощный удар по сфере обслуживания и индустрии услуг (кроме, конечно, курьерских). Однако и здесь всё не совсем однозначно. Рано или поздно закончится либо сама эпидемия, либо страх перед ней, и начнётся восстановление всех этих рынков. Более сильные игроки, которые смогут, пусть и с большими потерями, пережить период паники и карантинов, получат преимущество за счёт массовой гибели более слабых конкурентов, смогут захватить бóльшую долю рынка по сравнению с тем, что имели до начала эпидемии, и на будущем восстановительном росте не только компенсируют нынешние свои потери, но и со временем выйдут в плюс. Например, можно ожидать, что крупные торговые сети выбьют с рынка мелкие независимые торговые точки, крупные турфирмы «съедят» мелкие и т.д. Таким образом, в целом в каждой отрасли крупный бизнес получит дополнительный импульс разорить и поглотить мелкий и средний, произойдёт разорение мелких собственников и обогащение крупных, а, следовательно, ускорится процесс имущественного расслоения, монополизации и социальной поляризации на богатых и бедных, существенно пострадает т.н. «средний класс», выступающий социальной базой остатков буржуазного гражданского общества. Следовательно, политическим следствием «пандемии» будет некоторое ускорение распада остатков буржуазной демократии и построения мировой олигархической корпоратократии, своего рода новейшего аналога позднеримского домината. Соответственно также ускорится процесс выхолащивания гражданского права, да и вообще права как категории, а также отмирания остатков реальной рыночной экономики с переходом к неправовой административной системе и к хозяйству, основанному на внеэкономическом изъятии и политически мотивированном административном распределении благ. Впрочем, этот переход шёл и до коронавирусной «пандемии», и, хотя «пандемия» его, по-видимому, ускорит, но вряд ли радикальным и революционным образом.

Здесь стоит отметить, что нынешний кризис предельно наглядно продемонстрировал полную несостоятельность и недееспособность как «демократических» режимов, так и популистских тираний (совершенно ошибочно именуемых «авторитарными диктатурами»), однако этот вопрос мы рассмотрим отдельно в следующей статье.

Бумажная версия статьи: Строев С.А. Итоги 2020: пандемия коронопсихоза. // Репутациология. ISSN: 2071-9094. Июль–декабрь 2020. Т. 13, № 3–4 (57–58). С. 46–69.

Сергей Строев

 Две эпидемии: биологическая и информационная

Так называемую «мировую пандемию коронавируса» вряд ли следует считать главным событием 2020 года, однако именно она стала основной темой информационной повестки и, несомненно, существенным фоном, на котором разворачивались события, в том числе и более значимые. Впрочем, говоря об эпидемии или пандемии 2020 года, следовало бы развести два разных явления: собственно, само вирусное заболевание как объективную реальность, не зависящую от её восприятия общественным сознанием, и «мировую пандемию» как феномен, существующий в информационном пространстве и массовом коллективном сознании и на самом деле вполне самостоятельный и автономный от физической реальности. Проблема в том, что эти два явления существуют практически независимо и развиваются каждое по своим законам, но при этом на практике различить их и отделить одно от другого крайне сложно, потому что информационный фантом едва ли не полностью закрывает собой картину физической реальности и практически исключает возможность доступа к ней. Таковы законы современного информационного общества, в котором информационный образ события становится самостоятельным действующим фактором, подчас намного более значимым, нежели само событие.

Без малого четырнадцать лет назад, в апреле 2007 года мы уже обращали внимание на этот феномен в статье «Постиндустриальный симулякр: добро пожаловать в ролевую игру», опубликованной в журнале «Философия хозяйства». В частности, мы ещё тогда отмечали: «Раньше информация о каком-то событии соотносилась с этим событием и могла быть оценена как правдивая или ложная. Теперь ситуация иная. Та или иная информация – сама по себе есть событие. Теперь быть – значит прежде всего существовать не в физическом мире, а в информационном. <…> Отсюда вывод: грань между информацией и дезинформацией исчезла. Истинность или ложность информации при переходе социального бытия в информационный мир нечем оценивать. В рамках постмодернистского мира языковой знак обозначает лишь сам себя, а смысл текста заключён не в нём, а в контексте его прочтения. То же самое можно сказать об информации. Её бытие есть самодостаточная данность. Информация о событии – и есть само событие. То, что осталось за пределами информационного освещения, не имеет значения для социального бытия и его можно считать не произошедшим. И напротив, если что-то подхвачено информационной волной как факт, то действие этой информации не зависит от того, имел ли место факт в физической реальности. Само по себе информационное освещение уже сделало его фактом. Есть только поток информации, формирующий социальное сознание. Если два противоположных потока сталкиваются, «истина» становится категорией вероятностной, а соотношение вероятностей будет определяться соотношением интенсивности этих потоков». Если тогда данное замечание могло быть воспринято как некая социально-философская метафора, то нынешняя эпидемия – не самого вируса, а массового психоза по его поводу – даёт все основания принять его в самом непосредственном и буквальном смысле.

В самом деле, поток самой противоречивой информации, формирующий в массовом сознании феномен «мировой пандемии», столь плотен и насыщен, что ставит методологическую или, если угодно, даже гносеологическую проблему: можем ли мы вообще сказать что-то определённое об объективной реальности биологического вируса и биологического заболевания, которое он вызывает, не находясь при этом в рамках тех или иных информационных манипуляций, социальных воздействий и психических заражений, которые сами по себе напоминают вирусные? На самом деле мы находимся в весьма тяжёлом и сложном положении, поскольку лишены инструмента для однозначного различения объективных данных, отражающих физическую реальность, и манипулятивной дезинформации. Мы можем оценивать достоверность поступающей информации лишь относительно, придавая ей больший или меньший вес в зависимости от авторитетности источника. Скажем, слова профессионального вирусолога, эпидемиолога, врача-инфекциониста и демографа, очевидно, имеют больший вес, чем мнения журналистов и блогеров, не имеющих профессиональных знаний в данном вопросе. Публикация в рецензируемом профильном научном журнале, очевидно, более заслуживает доверия, чем передача на телевидении или статья в «жёлтой» бульварной прессе. Выводы, опирающиеся на официальные статистические данные, весомее, чем философские измышления и умозрительные спекуляции. Однако при этом мы, с одной стороны, должны отдавать себе отчёт в том, что официальные статистические данные тоже могут быть (и наверняка являются) предметом целенаправленных и вполне заинтересованных манипуляций, а научные статьи могут содержать как честные и вполне добросовестно допущенные фактические ошибки, так и тенденциозные интерпретации, связанные с предубеждениями и предвзятостью авторов, то есть склонностью человека к подтверждению своей точки зрения, даже в том случае, если она проявляется бессознательно и автоматически – без осознанного решения фальсифицировать полученные данные и целенаправленно исказить результаты. В худшем случае возможны даже и откровенно заказные научные статьи, осознанно и целенаправленно искажающие факты в угоду тем или иным корпоративным интересам. С другой стороны, огульное отрицание любых официальных статистических данных и научных результатов в духе «теории заговора» («учёные сговорились и нас обманывают») на самом деле поставило бы нас в ещё более уязвимое для манипулятивных воздействий и влияний положение. Критическое отношение к достоверности научных и официальных статистических данных оправдано до тех пор, пока гипертрофированный критицизм к ним не открывает простора для гораздо менее заслуживающих доверия конспирологических фантазий, основанных на манипуляции чувствами страха и беспомощности и выходящих вообще за рамки критериев верифицируемости и фальсифицируемости (в научно-методологическом смысле слова).

Такова реальная сложность нашего положения, и эту методологическую или гносеологическую ремарку мы обязательно должны иметь в виду, обозначив её прежде, чем перейдём к попыткам описать реальность происходящего – как физическую (собственно, вирусная эпидемия), так и социально-политическую, информационную и коллективно-психологическую.

Начнём с наиболее простого вопроса: существует ли на самом деле коронавирус SARS-CoV-2 (Severe acute respiratory syndrome-related coronavirus 2), он же 2019-nCoV (2019 novel coronavirus, human coronavirus 2019, “Wuhan seafood market pneumonia virus”)? На этот вопрос можно дать вполне уверенный ответ: да, он существует объективно, физически и не является информационным фейком. Он выделен, известна его структура и расшифрована последовательность его РНК, он относится к подроду Sarbecovirus рода Betacoronavirus семейства Coronaviridae. Наиболее крайние и радикальные конспирологические теории, утверждающие, что сам вирус является выдумкой и физически не существует, несостоятельны, поскольку исходят из незнания и непонимания организационного устройства мирового научного сообщества. Специалисты разных стран не имеют единого центра управления и финансирования. Можно предположить, что одна лаборатория фальсифицирует данные, можно даже допустить, что заведомо фейковые данные будут опубликованы в статусном международном научном журнале, однако, учитывая актуальность темы, такая фальсификация наверняка будет выявлена и разоблачена конкурирующими научными лабораториями и исследовательскими группами. Современная наука действительно построена на принципе воспроизводимости и проверяемости данных и организационно-финансовой независимости исследовательских групп, так что возможность всеобщего заговора учёных даже в какой-то конкретной узкой области практически исключена. Единственный вполне реалистичный вариант «заговора учёных» (в кавычках), который реально возможен – это банальное игнорирование научным сообществом каких-то качественно новых результатов, противоречащих давно устоявшимся представлениям, но это явно не тот случай. Факт существования вируса SARS-CoV-2, а также его строение и генетическая последовательность подтверждаются достаточным количеством независимых исследований и могут считаться надёжно доказанными. То же самое можно сказать о заболевании COVID-19 (Coronavirus Disease 2019) – острой респираторной инфекции, которую этот вирус действительно вызывает. Тот факт, что именно этот вирус вызывает именно это инфекционное заболевание, является его причиной, а также основные симптомы и клиническая картина данной инфекции – всё это уже хорошо изученные и надёжно проверенные данные, истинность и объективность которых подтверждается большим количеством независимых исследований, проведённых квалифицированными учёными разных стран, никак не связанными друг с другом организационно. Вирус реален, и вызываемая им острая респираторная инфекция реальна. А вот реальность мировой пандемии данной инфекции – это уже вопрос не столько объективного, научно верифицируемого факта, сколько субъективной интерпретации. Тут уже всё зависит от того, как определить порог пандемии или эпидемии, и соответствует ли распространение конкретно этой инфекции критериям эпидемии или пандемии, которые устанавливаются условно и во многом произвольно. Например, профессиональный эпидемиолог, академик РАН и РАМН Владимир Петрович Сергиев, отметив, что эпидемией обычно считается вспышка, когда число заболевших достигает 5 – 7% населения, охарактеризовал ситуацию с COVID-19 как эпидемическую вспышку малой интенсивности, не соответствующую критериям эпидемии. Впрочем, если мы принимаем термин «эпидемия» в отношении ежегодных сезонных вспышек гриппа, то тогда и вспышка COVID-19, наверное, тоже может быть с долей условности названа эпидемией, причём, по-видимому, по сравнению с сезонным гриппом она несколько более серьёзна и опасна. Однако если сравнить её с мировыми пандемиями чумы, чёрной оспы или испанки (вызванной вирусом гриппа A серотипа H1N1), она, конечно, вообще не идёт ни в какое сравнение ни по числу заражённых, ни по числу погибших. Таким образом, может ли она при этом быть названа пандемией – вопрос чисто терминологический.

Разумного критического отношения требуют к себе и официально публикуемые статистические данные. В частности, по поводу этих данных возникает ряд вопросов.

Во-первых, достоверность диагноза в каждом конкретном случае. Проблема в том, что в одних случаях диагноз ставится на основе тестовых систем, использующих полимеразную цепную реакцию (ПЦР) и устанавливающих наличие в организме вирусного генетического материала (независимо от наличия симптоматики собственно заболевания), либо на основе выявления антител к данному вирусу; в других случаях он ставится безо всяких подтверждающих тестов просто на основании симптомов. Понятно, что во втором случае за COVID-19 легко могут быть приняты другие острые респираторные вирусные инфекции, именуемые в народе простым словом «простуда». Но и в случае применения тестовых систем точность постановки диагноза далека от ста процентов. Та же ПЦР – на самом деле довольно капризный метод, который в лабораторных условиях зачастую приходится ставить неоднократно для получения надёжного результата, поэтому немудрено, что в условиях массового потока он даёт множество ошибок. Уже неоднократно сообщалось о случаях, когда один и тот же тест при его повторе у одного и того же пациента сперва подтвердил, а потом тут же опроверг (или наоборот) наличие SARS-CoV-2. Соответственно, совокупные статистические данные по заболеваемости COVID-19 очень сильно зависят от метода и надёжности диагностики в конкретной стране и в конкретном регионе (в частности, от проведения или непроведения тестирования, а в случае проведения – от степени охвата им населения) и очень легко поддаются манипуляции. С одной стороны, в статистику COVID-19 легко могут быть записаны случаи, связанные с другими вирусами из числа вызывающих ОРВИ. С другой стороны, многие случаи лёгкого течения COVID-19, не дошедшие до больниц и перенесённые на ногах или без официального обращения к врачу, могут оставаться неучтёнными и не попадать в статистику. Соотношение этих случаев может очень существенно различаться в разных регионах. В итоге цифры официальной статистики могут на самом деле отражать не сравнительный уровень заболеваемости, а только качество и массовость проведения диагностики. При одном и том же уровне заболеваемости в случае всеобщего обязательного тестирования и в случае фиксации только по фактам обращения к врачу статистика получится совершенно разной.

Ещё больше вопросов возникает по поводу смертности. Здесь существует целый комплекс проблем, влияющих на объективность отражения реальности статистическими данными. Самая простая и очевидная проблема – это смешение понятий «количество умерших от коронавируса» и «количество умерших с коронавирусом». Человек мог быть инфицирован SARS-CoV-2, но при этом умереть по вообще никак не связанным с этим причинам, например, от инфаркта, инсульта, онкологии или травмы. Однако подмена понятия «умерший с выявленным коронавирусом» понятием «умерший от коронавируса» позволяет записать в статистику жертв SARS-CoV-2 в том числе и тех, чья смерть на самом деле с SARS-CoV-2 не связана вообще никак. Возможны и более тонкие случаи. Хорошо известно, что COVID-19 наиболее тяжело протекает у людей, которые уже до него были поражены хроническими заболеваниями (не важно, инфекционными или неинфекционными) или имеют проблемы с иммунитетом. В этом случае человек действительно формально умирает в результате заражения SARS-CoV-2, но не появись в природе SARS-CoV-2, он всё равно умер бы от какой-то другой вирусной или бактериальной инфекции либо от неинфекционного заболевания, если не сейчас, то через полгода, через год или через два. Это же, кстати, относится и к старикам, являющимся основной группой риска для нового вируса. Да, SARS-CoV-2 для многих из них стал непосредственной причиной смерти, но не будь его, эти же самые люди всё равно умерли бы в этот или на следующий год «от старости»: от сердечной недостаточности, онкологических заболеваний или от инфекций на фоне ослабленного просто по факту возрастных изменений иммунитета. Так, например, согласно отчёту судебно-медицинского эксперта из Гамбурга Клауса Пюшеля о вскрытии 65 умерших с коронавирусом в период с 22 марта по 11 апреля 2020 года, все умершие страдали от других заболеваний – прежде всего, от повышенного кровяного давления, инфарктов, артериосклероза или иных болезней сердца; в 46 случаях имелись также ранее перенесённые заболевания лёгких, 28 умерших имели другие повреждения или трансплантаты органов, 16 – страдали от деменции, другие от рака, ожирения и диабета. Аналогичные результаты были получены в результате вскрытия двадцати человек, «умерших от коронавируса», в университетской клинике в Базеле: все обследованные имели повышенное кровяное давление, большая часть пациентов также страдала от ожирения, имела явный лишний вес; более чем две трети имели ранее повреждённые коронарные сосуды, треть – диабет. Добавим к этому случаи больных, умерших в результате инфицирования одновременно SARS-CoV-2 и другими видами вирусов и/или бактерий. В этом случае крайне сложно установить вклад собственно SARS-CoV-2 в итоговый смертельный исход, но по факту выявления у умершего SARS-CoV-2, он тоже записывается на счёт нового вируса. В результате статистика жертв SARS-CoV-2 даже без каких-либо целенаправленных фальсификаций и приписок оказывается очень кривым зеркалом, искажающим степень реальной угрозы. Оценивая опасность SARS-CoV-2 в целом, микробиолог и вирусолог академик РАМН и РАН Виталий Васильевич Зверев отмечает: «Живём же мы с гриппом, аденовирусом, респираторно-синцитиальным вирусом и с многими другими. Уже сейчас очевидно, что около 18% населения Земли переносят коронавирус бессимптомно. А в общей сложности, 80% людей и выше переносят инфекцию в лёгкой форме без серьёзных осложнений, как обычную простуду. По-видимому, этот коронавирус добавится к тем четырём коронавирусам, циркулирующим сейчас в человеческой популяции. Будем с ним бороться. Тем более, что вирулентность его по сравнению с другими опасными для человека вирусами ничтожно мала». «<…> я думаю, если ещё говорить и об опыте других стран, что всё-таки процентов 30, может, и больше, действительно так или иначе столкнулись с этим вирусом и перенесли его в той или иной форме. Поэтому, если сравнивать со смертностью, которая произошла в той же Москве, то это получаются десятые доли процента. <…> Речь не идёт о каких-то десятках процентов, даже о процентах погибших от коронавирусной инфекции. Если правильно лечить, правильно вести таких пациентов, то я думаю, что и это всё тоже можно будет минимизировать».

Здесь могли бы помочь демографы, поставив вопрос принципиально иначе: вызвала ли эпидемия COVID-19 (если, конечно, вообще считать распространение данной инфекции эпидемией) превышение смертности по сравнению с её обычным средним фоновым уровнем. При этом, конечно, следовало бы учесть не только месячные и годовые данные на момент распространения инфекции, но и статистику за два-три последующих года, поскольку повышение смертности на пике заболеваемости может быть на следующий год полностью скомпенсировано её снижением за счёт тех людей, страдающих хроническими болезнями или просто очень старых, кто, не умри он от COVID-19, всё равно в течение одного-двух лет умер бы от иных причин. Однако такая демографическая статистика на данный момент по понятным причинам отсутствует. Во-первых, она может быть собрана только по прошествии 2020 года и еще одного-двух последующих лет. А во-вторых, и это гораздо важнее, оценка по демографическим показателям уязвима в том смысле, что не различает жертв собственно инфекции и жертв борьбы с оной. И проблема в том, что количество жертв раздутой вокруг эпидемии паники и мероприятий по борьбе с COVID-19 может на самом деле многократно превышать количество жертв собственно инфекции как таковой. В частности, уже упомянутый академик В.П. Сергиев (с 1974 по 1988 годы начальник эпидемического отдела Главного санитарно-эпидемиологического управления, начальник Главного управления карантинных инфекций Минздрава СССР) характеризует ситуацию следующим образом: «проводимые драконовские ограничительные меры не имеют медицинского обоснования и являются более разрушительными, чем сама болезнь».

Перечислим вкратце возможные категории жертв психической эпидемии коронофобии и организационных мероприятий по борьбе с т.н. «пандемией». В первую очередь в их число попадают люди с заболеваниями, не связанными с COVID-19, которые в результате перепрофилирования больниц под COVID-19 лишились необходимой им регулярной либо экстренной медицинской помощи. К этой категории относятся, например, онкологические больные, которым были отменены плановые операции, либо которые в период «пандемии» просто не прошли профилактической диагностики и не были выявлены на ранних стадиях заболевания. Сюда же относятся не получившие своевременной помощи в результате перепрофилирования клиник жертвы инфарктов и инсультов, люди с хроническими заболеваниями, лишённые необходимой им поддерживающей терапии и плановых операций, в том числе больные с различными болезнями сердца, желудочно-кишечного тракта, почек, с диабетом и другими нарушениями обмена веществ и т.д. Вторая большая категория жертв борьбы с эпидемией – это люди, у которых самые различные заболевания развились уже на почве нагнетаемого страха, чувства тревоги и беспомощности. Угнетение иммунной системы в состоянии длительного хронического стресса – это хорошо известный и надёжно установленный наукой факт, механизм которого, вплоть до конкретных гормональных, нейромедиаторных путей и внутриклеточной сигнальной трансдукции подробно изучен и описан. Психическая эпидемия страха перед «пандемией», своего рода короноистерия, могла стать и, несомненно, стала весьма значимым и существенным фактором роста смертности как от сердечно-сосудистых заболеваний и нарушений обмена веществ (вызванных или усиленных стрессом), так и инфекционных (вызванных снижением иммунитета под действием того же самого стресса). Особый парадокс ситуации в том, что общее снижение иммунитета в результате провоцирования паники средствами массовой (дез)информации и взаимного социального заражения тревожностью могло стать причиной снижения устойчивости, в том числе, и к самому SARS-CoV-2. Говоря о демографически значимом эффекте социального стресса, можно сослаться, в частности, на данные доктора медицинских наук, врача и демографа Игоря Алексеевича Гундарова, приводимые в его публикациях и выступлениях. Помимо нагнетания эмоциональной тревожности, важным фактором стресса в тех регионах, в которых была ограничена свобода выхода из дома, стала, вне всякого сомнения, гиподинамия. Депривация физической активности, невозможность погулять на свежем воздухе (вспомним запрет на прогулки и, особенно, закрытие парков и скверов), нарушение привычного ритма жизни особенно пагубно сказались на стариках, часть из которых после смягчения карантинных ограничений уже так и не смогла вернуться к прежнему активному образу жизни и угасла за считаные месяцы. Два эти фактора связаны между собой: эпидемия страха заставила людей сидеть по домам даже в тех случаях, когда выход на улицу не был запрещён, а лишение свободы перемещения стало дополнительным и весьма мощным фактором эмоционального стресса. Сюда же можно отнести и социальный стресс, связанный как с недостатком общения вне дома, так и с его вынужденным переизбытком в кругу запертой вместе без возможности отдохнуть друг от друга семьи. В ряде случаев на фоне карантина фиксировалось заметное обострение социальных проблем: распад семей, рост потребления алкоголя и числа насильственных преступлений, в том числе тяжких, вплоть до убийств, а также самоубийств. Об экономических последствиях «борьбы с пандемией» будет сказано ниже более подробно, однако отметим, что они, в свою очередь, тоже имеют социальный и психологический эффект. И если разорение в результате карантина мелких и средних частных предпринимателей и потеря работы их наёмными работниками внесли свой вклад в социальный и психологический стресс сразу, то вызванный этим же карантином общий экономический кризис будет, по-видимому, ещё долго аукаться урезанием социальных статей бюджета, в том числе и сокращением бесплатных медицинских услуг, массовым снижением уровня и качества жизни, ростом бедности и нищеты и в целом социально-психологической депрессивности, что как прямо и непосредственно, так и опосредованно через социальные и психологические факторы запустит следующую волну повышения смертности, уже отсроченную.

Таким образом, по демографическим показателям не только сейчас, но и по прошествии нескольких лет будет сложно а, скорее всего, даже невозможно оценить, какой вклад в увеличение смертности внесла собственно сама по себе инфекция, а какой – паника, психическое заражение, социальный стресс и «противопандемийные» меры государственных, региональных и местных властей. Это, разумеется, не значит, что правильным решением было бы игнорирование инфекции и отказ от борьбы с ней. Какое-то количество жертв социальных последствий эпидемии, очевидно, было столь же неизбежным, как смертность от самого вирусного заболевания и вызываемых им осложнений. Но возникает вопрос о том, насколько эти жертвы были соразмерны. Иными словами, были ли противоэпидемические мероприятия в отдельно взятых странах и в мире в целом осмысленными, целесообразными, эффективными и результативными? На этом вопросе мы также остановимся ниже. А пока, при всей отмеченной выше сложности объективной оценки масштабов эпидемии, попытаемся всё же сделать это хотя бы самым грубым образом – то есть на уровне порядка величин.

Датой начала «пандемии» считается 8 декабря 2019 года. На 8 декабря 2020 года, по данным официальной статистики в мире в целом число заболевших COVID-19 оценивалось в 68 373 435, а число умерших – в 1 558 617 человека. Таким образом, будем условно считать эти цифры годовыми. Много это или мало? Попробуем сопоставить и сравнить. По данным той же официальной статистики от гриппа ежегодно умирает до 650 000 человек. При этом речь идёт не о какой-то атипичной особо опасной форме гриппа, вызывающей экстраординарную пандемию, а об обычной ежегодной сезонной эпидемии. Если сравнить эти две цифры, то получается, что по числу жертв «пандемия» COVID-19 превосходит рядовую ежегодную эпидемию гриппа менее чем в 2,5 раза. Подчеркнём, что речь сейчас идёт не о летальности (доле умерших из числа заболевших), а именно о смертности – общем количестве умерших. Летальность COVID-19, если верить официальной статистике, всё-таки заметно выше, чем у гриппа (по официальным данным – в 3,4 раза или даже несколько больше). Впрочем, эти данные тоже оспариваются специалистами. В частности, уже упоминавшийся академик В.В. Зверев в своих выступлениях и вовсе говорил о том, что реальная цифра смертности при COVID-19 «никакие не пять процентов, она меньше, чем при гриппе». Однако, возвращаясь к общему числу умерших, следует учесть, что статистика числа смертей от гриппа в мире тщательно не велась и не ведётся, поэтому цифра в 650 000 человек очень приблизительна, не точна и оценочна. С другой стороны, как уже было отмечено выше, официальные статистические данные смертности по COVID-19 заведомо завышены, потому что подменяют понятия «умерший от коронавируса» и «умерший с (диагностированным) коронавирусом». То есть в статистику жертв коронавируса попадают, в том числе, люди, заражённые SARS-CoV-2, но умершие либо вовсе по несвязанным с ним причинам, либо в ситуации, когда коронавирус внёс свой вклад наравне с другими, возможно, более значимыми факторами (начиная с независимого заражения другими инфекциями и заканчивая всевозможными хроническими неинфекционными заболеваниями). Поэтому в действительности разница между числом жертв COVID-19 и банального ежегодного сезонного гриппа, по-видимому, меньше, чем это следует из официальной статистики. Но даже если считать её по самой высокой, заведомо завышенной планке, всё равно за первый год с начала «пандемии» получается разница менее чем в 2,5 раза, то есть, по сути, в пределах колебаний того же ежегодного гриппа. В любом случае величины получаются одного порядка. Возможно, что за второй год ситуация изменится, но пока это так.

Попробуем сравнить с другой цифрой: с числом жертв дорожно-транспортных происшествий. К примеру, в прошлом 2019 году общемировая смертность от ДТП составила около 1,4 миллиона погибших. Среднегодовой уровень смертности от ДТП оценивается примерно в 1,25 миллиона человек. Можно, конечно, сказать, что смертность от ДТП на душу населения максимальна в диких странах Африки, но это не значит, что проблема несущественна для цивилизованных стран: например, третье место по общему количеству жертв ДТП занимают США. Пример смертности от ДТП показателен тем, что эти жертвы можно было бы сократить в разы, введя запрет на частный автотранспорт. Иными словами, это та жертва, которую человечество ежегодно вполне осознанно платит за комфорт и удобство передвижения, считая её приемлемой, и не видя в этом особого цинизма. Заметим, что среднее ежегодное число жертв ДТП – величина одного порядка с годовой смертностью от нового типа коронавируса. При этом «автомобильный карантин», то есть полный запрет на вождение частного автотранспорта, сократил бы число жертв ДТП многократно, то есть был бы в высшей степени эффективен. Эффективность же введённых во многих странах мира карантинных мероприятий для борьбы с COVID-19 гораздо более дискуссионна. Так, например, нобелевский лауреат по химии, профессор Стэнфордского университета Майкл Левитт заявил, что самоизоляция убила больше людей, чем спасла, что идея изолировать людей по домам была продиктована паникой, а не здравым смыслом, и что самоизоляция не смогла реально изменить курс эпидемии. Не будем также забывать, что жертвами ДТП люди становятся совершенно независимо от возраста и состояния здоровья, в том числе молодые и здоровые, в то время как жертвами COVID-19 – преимущественно люди старые, хронически больные и с ослабленным иммунитетом. Отсюда возникает естественный вопрос: почему в случае с частным автотранспортом человечество считает уровень жертв приемлемой платой за экономическое развитие, а в случае коронавируса ради гораздо более сомнительной возможности уменьшить число жертв было принято решение фактически обрушить мировую экономику? Вообще говоря, налицо явное несоответствие уровня угрозы масштабу экономических жертв, приносимых на алтарь борьбы с ней.

Может быть, такова новая гуманистическая парадигма мирового сообщества, что любая и каждая, даже отдельно взятая человеческая жизнь дороже любых экономических издержек? На примере с числом жертв автомобильного транспорта мы наглядно видим, что это вовсе не так. К тому же, как уже было отмечено выше, экономические потери всегда и неизбежно оборачиваются теми же самыми человеческими жертвами: начиная с сокращения бюджетного финансирования медицины и заканчивая проблемами бедности и социального неблагополучия. Что ж, попробуем проанализировать, были ли сопряжённые с колоссальными экономическими жертвами «антиэпидемические» мероприятия целесообразными.

Начнём с простейшего. О вспышке нового инфекционного заболевания, вызываемого ранее неизвестным видом коронавируса, мировому сообществу стало известно в конце декабря 2019 – начале января 2020 года. Что должно было бы делать руководство Евросоюза, США, РФ и других стран в том случае, если бы оно вело себя вменяемо и ответственно? Разумеется, сразу же, ещё в первых числах января, полностью прекратить принимать китайских туристов, а затем туристов из других стран, где выявлен хотя бы один случай заражения, а также строго запретить своим гражданам поездки в эти страны. Прибывающих оттуда своих граждан по возвращении помещать в строго контролируемый (а отнюдь не в домашний) карантин, гарантированно исключая на необходимый срок (от двух недель до сорока дней) любые их контакты с людьми, не обеспеченными максимальными средствами противовирусной защиты. В случае любых случайных контактов столь же строго изолировать всех проконтактировавших, выявляя и пресекая все цепочки даже гипотетически возможного распространения инфекции. Противоэпидемические мероприятия такого рода позволяли полностью предотвратить вспышки гораздо более заразных инфекций и были посильны для санитарных служб развитых стран (в частности, СССР) даже в доцифровую эпоху, когда и в помине не существовало электронных устройств, позволяющих отслеживать любые социальные контакты с такой эффективностью, как это возможно сегодня. При всей кажущейся организационной сложности такое превентивное мобилизационное подавление потенциальных очагов инфекции обошлось бы на много порядков дешевле, чем массовые карантины с закрытием предприятий.

Времени на развёртывание этих мероприятий было более чем достаточно, поскольку впервые вирус вышел за пределы Китая только 13 января 2020 года, то есть через две недели после того, как весь мир узнал о возникновении новой инфекции, и только через месяц с лишним (!) после её фактического возникновения. Возможно, в течение этих двух недель имело бы смысл закрыть границы как на въезд, так и на выезд не только с Китаем, но и со всеми странами Юго-Восточной Азии, а также с теми государствами, которые не приняли соответствующих мер предосторожности. Это имело бы и смысл, и положительный результат. Такие меры, конечно, причинили бы некоторый ущерб туристическому и прочему досугово-развлекательному бизнесу (впрочем, несопоставимо меньший по сравнению с тем, который потом всё равно запоздало был нанесён, но уже совершенно бессмысленно), но почти не нанесли бы урона реальной производственной экономике.

Первые три случая заражения новым коронавирусом в Европе были выявлены во Франции 24 января 2020 года. Все трое заражённых французов недавно прибыли из Китая, то есть из заведомо заражённой новой неизвестной высокозаразной инфекцией страны – и при этом безо всякого карантина свободно разгуливали по улицам, пока у них не начали проявляться явные симптомы заболевания. В XXI веке цивилизованная Европа – светоч науки и культуры – разучилась проводить карантинные мероприятия даже на том уровне, на котором умела это делать в Средние века! В Германии первый случай выявлен 27 января у сотрудника фирмы, контактировавшего с прибывшим из Китая коллегой. Это уже не «легкомысленная» Франция, а вроде как «серьёзная и педантичная» Германия, славящаяся своим якобы порядком, но и здесь «прибывший из Китая коллега» разгуливает свободно, вместо того, чтобы сидеть в строгом карантине. А к 1 февраля заболевание выявлено уже у 8 работников той же фирмы. В Италии первые случаи выявлены 31 января – внимание! – у китайских туристов! То есть в самом конце января Италия всё ещё свободно впускает в Рим туристов из заведомо заражённой страны! Запредельный уровень безответственности, безграмотности и недееспособности как общего руководства Евросоюза, так и отдельно взятых европейских стран.

Казалось бы, хотя бы после этого могли спохватиться и срочно закрыть теперь уже внутренние государственные границы. Но нет. На территорию Испании первый вирус заносится уже не из Китая, а из Германии, и далее начинает гулять по всей Европе. В итоге границы между странами внутри Евросоюза были закрыты ровно тогда, когда в этом не было уже ни малейшего смысла: вирус проник во все европейские страны. То же самое повторилось потом и на уровне отдельно взятых стран. Например, Финляндия в конце марта ввела ограничения на въезд и выезд из столичного региона Уусимаа, фактически на время изолировав его от остальной страны как наиболее поражённый. Разумеется, экономическая цена такого решения была весьма высока. Если бы оно было принято до того, как эпидемия вышла за пределы этого региона (не считая единичного случая её непосредственного заноса в Лапландию опять-таки китайской туристкой), то оно имело бы какой-то рациональный смысл, но оно было принято только после того, как эпидемия из столичного региона уже распространилась по стране, то есть с эпидемической точки зрения было абсолютно бессмысленным.

Ничуть не лучше на фоне Европы выглядит и РФ. Впервые на территорию России SARS-CoV-2 был занесён китайскими туристами 31 января, то есть опять-таки мы видим ту же самую преступную халатность и профессиональную непригодность государственного руководства, что и в Евросоюзе. Более чем за месяц государство не смогло закрыть границы для туристов из заведомо заражённой страны. В Москву вирус попал уже с российскими туристами, вернувшимися в конце февраля (!) из Италии. Вместо того, чтобы за два с лишним месяца организовать полную и строжайшую изоляцию всех возвращающихся в Россию из поражённых вирусом стран туристов, а также всех, кто мог с ними случайно проконтактировать, мэр Собянин только в начале марта (!) подписывает указ, предписывающий возвращающимся гражданам обеспечить самоизоляцию на дому в течение 14 дней. То есть ответственность за соблюдение условных карантинных мероприятий (термин «самоизоляция» как раз наглядно показывает, что полноценный карантин так и не был организован) возлагается на самих граждан. Разумеется, «домашняя самоизоляция» с самого начала была полной профанацией: она не соблюдалась, хотя бы уже потому, что гражданам необходимо ходить в магазин за продуктами, и к тому же большинство людей живёт в квартирах не поодиночке, а семьями. Естественно, возникли семейные очаги инфекции, а далее инфекция стала распространяться уже неконтролируемо. Дальнейшие меры т.н. «самоизоляции» были уже не только нецелесообразны и бессмысленны с противоэпидемической точки зрения, но и просто абсурдны. Например, чуть ли не в первую очередь в Москве было запрещено посещение парков, то есть как раз тех мест, где по определению есть возможность рассредоточения людей и минимизации риска заражения, в то время как продолжал работать общественный транспорт, обеспечивающий максимальную скученность людей в замкнутом пространстве. Были введены ограничения на удаление от дома далее 100 метров (как будто в 100 метрах от дома риск заразиться меньше, чем в километре!), но при этом москвичи свободно выезжали на личном автотранспорте и даже на поездах в отдалённые регионы, разнося инфекцию по всей стране. Характерно, что введение властями Москвы пропускного режима (электронных QR-кодов) привело 15 апреля к массовым столпотворениям в метро, то есть создало идеальные условия для распространения вируса.

В этой связи вновь процитируем академика В.П. Сергиева: «Почему-то в основу профилактики COVID-19 в нашей стране поставили изоляцию здоровых, а не выявление больных и контактов, что всегда давало хороший эффект в отечественной противоэпидемической практике. Вспомним случай оспы в Москве в 1960 г. Отсутствие строгой обсервации приезжающих из эндемичных стран Западной Европы и США способствовало быстрому разносу COVID-19 по территории нашей страны. Известно, что многие представители шоу бизнеса, заразившиеся за рубежом, демонстративно нарушали двухнедельную изоляцию и заражали окружающих. Однако средства массовой информации не осуждали таких нарушителей и не подчёркивали опасность такого поведения». Аналогичное мнение о целесообразности «режима самоизоляции» высказывал и академик В.В. Зверев: «На мой взгляд, это нецелесообразно и может принести только вред. <…> мы столкнулись с очень серьёзной проблемой: когда человек находится в режиме самоизоляции, он здоровее не становится. И особенно люди пожилые и люди с хроническими болезнями – им нужен свежий воздух, им нужны прогулки, им нужен здоровый образ жизни, который невозможно вести в режиме самоизоляции. И не случайно после окончания этой самоизоляции обращения к врачам в некоторых европейских странах выросли на 150%. Люди не могли вовремя получить квалифицированную помощь. И мы должны понимать, что на одной чаше весов люди, которые могут умереть от ковида, а на другой те, кто может умереть от хронических болезней из-за того, что не смогут получить своевременную и квалифицированную медицинскую помощь».

Впрочем, в Европе абсурдность ситуации уступала не многим. Например, были закрыты библиотеки, где люди могут быть легко рассредоточены на безопасное расстояние, но продолжил работать общественный транспорт, где ни о каком дистанцировании не может быть и речи. Были фактически разорены и разгромлены целые сегменты рынка, но при этом не введены самые элементарные и очевидные меры по разграничению потоков движения покупателей в продовольственных магазинах. Были перекрыты границы (зачем, если вирус неконтролируемо распространяется уже по обе от них стороны?), что нанесло и продолжает наносить колоссальный экономический ущерб, разрывая сложившиеся производственные цепочки, убивая международную торговлю, туризм и все так или иначе связанные с туризмом бизнесы, но при этом власти так и не смогли ввести всеобщий строго обязательный масочный режим в общественном транспорте и магазинах, ограничиваясь рекомендациями и моралистическими призывами. Кстати, аргумент, что, мол, границы продолжают держать закрытыми, чтобы исключить столпотворение на вокзалах и аэропортах, тоже несостоятелен, потому что для частного автотранспорта, который куда как безопаснее городского общественного, их закрыли тоже. Между тем по сравнению с закрытием границ (в условиях, когда вирус уже занесён и распространяется внутри страны в масштабах, исключающих возможность отследить цепочку и изолировать всех проконтактировавших) введение строго обязательного для всех (с крупными штрафами за нарушение) масочного режима (разумеется, только в общественных помещениях, а не на прогулке) было бы многократно эффективнее и одновременно на многие порядки дешевле. Такого рода примеров можно привести бесконечное множество как из европейских, так и из российских реалий. В итоге совокупность явно несоразмерных уровню угрозы «антиэпидемических» мер и явной профанации и нецелесообразности их реализации вполне закономерно породила «конспирологическую» версию об искусственном характере «пандемии», созданной как предлог для некоего глобального переформатирования мира «мировым правительством». В следующей статье мы постараемся проанализировать эту версию по возможности беспристрастно.

Бумажная версия статьи: Строев С.А. Итоги 2020: пандемия коронопсихоза. // Репутациология. ISSN: 2071-9094. Июль–декабрь 2020. Т. 13, № 3–4 (57–58). С. 46–69.

Сергей Строев  

Протесты в Белоруссии. Краткая оценка

Массовые протесты в Белоруссии, последовавшие за состоявшимися 9 августа 2020 года очередными выборами А.Г. Лукашенко президентом страны, в большинстве случаев вызывают в России оценки столь же крайне поляризованные, сколь и упрощённые, если не сказать примитивно мифологические. Это во многом и понятно, учитывая, что в течение двух с половиной десятилетий сама Белоруссия в РФ была предельно мифологизирована. В глазах консервативно-патриотической части населения она была примерно тем же, чем США и Западная Европа в глазах многих либерально настроенных западников – неким воплощённым идеалом. В рамках этой постсоветской мифологии, Белоруссия представлялась последним уцелевшим осколком настоящей, неоккупированной России-СССР, в котором опирающийся на единодушную и всенародную поддержку «Батька» не допустил разорения страны либеральными «реформаторами» и сохранил процветающую промышленность, сельское хозяйство и социальную систему. И действительно, долгое время Белоруссия представлялась русским патриотам этаким потерянным советским земным раем, в котором власть выражает интересы народа, народ любит существующую власть, практически нет социального недовольства, люди заняты в реальном производстве и сами обеспечивают себя всем необходимым, государственная модель экономики показывает свою успешность и эффективность, промышленная и сельскохозяйственная продукция производится самого высокого качества, царит закон и порядок, коррупции и криминала почти нет, как и иноэтнических мигрантов, наркомании и всяческого современного содомитского растления, улицы в городах чистые и безопасные, природа сохраняется в неприкосновенности и незапятнанности и т.д. А если и возникают иногда трудности, то только вследствие злобных козней со стороны Запада и путинской РФ. Отношение к Белоруссии многих русских людей, оказавшихся после распада СССР в зоне т.н. «Российской Федерации», весьма наглядно отражено в широко известном анекдоте, что если вдруг РФ нападёт на Белоруссию, то Батьке Лукашенко достаточно двинуть через границу две белорусские дивизии – и до Москвы их дойдёт уже двадцать. Собственно говоря, и популярный в своё время проект «Лукашенко-2008» выражал то же самое желание: восстановить единство России, но не путём присоединения Белоруссии к РФ, а, наоборот, путём присоединения РФ к Белоруссии с призванием Лукашенко на царство (президентство) и распространением на территорию нынешней РФ белорусской экономической, политической и социальной модели.

Лукашенко действительно был чрезвычайно популярен в России как «настоящий крепкий хозяин» и «патриот-государственник», не допустивший у себя откровенно мародёрской приватизации, криминализации государства, либерально-демократической вакханалии 90-х и капитуляции перед «западными партнёрами». Фактически он воплотил в границах бывшей БССР чаяния, требования и политическую программу российской народно-патриотической оппозиции 90-х годов. Что характерно, программа эта была по существу практически одинакова у называвших себя коммунистами советских консерваторов, «белых» патриотов-державников, православных монархистов и русских националистов в спектре от умеренных до ультрарадикалов. Программа эта состояла в отмене итогов приватизации, в возвращении к плановому хозяйству и управлению государства экономикой, во введении политики твёрдых, устанавливаемых государством цен, в неукоснительно исполняемых социальных обязательствах государства, включая его обязанность обеспечить каждому гражданину сообразное его образованию, достойно и своевременно оплачиваемое трудоустройство, в гарантировании бесплатной медицины и образования, в наведении порядка и решительном подавлении поднявшейся волны криминала, в укреплении государственной власти путём свёртывания «демократии» и установления твёрдой национально-ориентированной авторитарной диктатуры, в возрождении сильной боеспособной армии и мощного ВПК, в проведении независимой, ориентированной на национальные интересы внешней политики.

В глазах либерального меньшинства Лукашенко был, соответственно, «последним диктатором Европы», душителем демократических свобод и консерватором «совка», а вся Белоруссия – этаким экономически и социально отсталым картофельным колхозом. Впрочем, поскольку либеральное меньшинство в России является предметом дружной и единодушной ненависти для подавляющего патерналистски ориентированного большинства населения, нелюбовь либералов к Батьке лишь повышала его популярность.

В этой связи в РФ белорусская оппозиция и все предыдущие протесты «против фальсификации выборов», включая т.н. «васильковую революцию» марта 2006 года, «Плошчу 2010» и др., воспринимались совершенно однозначно – как деятельность небольшой горстки отщепенцев-предателей, финансируемых заинтересованным в развале страны Западом и не имеющих вообще никакой поддержки со стороны белорусского населения. Что, в общем, подтверждалось неуклонным снижением массовости протестных акций и организационной деградацией оппозиции, вплоть до её фактического исчезновения.

Правда, те, кто общался с белорусами вживую, зачастую с удивлением обнаруживали, что сами белорусы отнюдь не в восторге от экономического и социального положения в своей стране. В большинстве случаев жители Белоруссии в частных разговорах выражали недовольство бедностью, низкими зарплатами, невозможностью открыть собственное дело, ощущением бесперспективности и исторического тупика. Всё более критически они высказывались и в отношении лично А.Г. Лукашенко, явно выражая усталость как от самой его несменяемости, так и от проводимой им социально-экономической политики. Традиционное для жителей РФ отрицание проблемы, мол, «просто, ребята, зажрались вы, и не понимаете своего счастья», разбивалось о факт массовой трудовой миграции белорусов в РФ в поисках более высокого заработка, что является вполне объективным свидетельством социально-экономического неблагополучия. Впрочем, вплоть до 2020 года подспудно растущее на бытовом уровне недовольство не выливалось в какие-либо политические формы, и ситуация в Белоруссии внешне казалась стабильной и спокойной. Казалось, что «ничто не предвещало», и колоссальный всплеск массовых протестов, равно как и демонстративная жестокость и правовой беспредел их подавления оказались для подавляющего большинства жителей РФ (включая политических аналитиков и комментаторов) полной неожиданностью и разрывом глубоко укоренившегося и устоявшегося шаблона.

Между тем, реальность в Белоруссии очевидно отличалась как от чёрного мифа либералов, так и от розового мифа патриотически и просоветски ориентированных консерваторов. С одной стороны, лукашенковская Белоруссия не является и никогда не была отсталым картофельным колхозом. В наследство от БССР возникшей в результате распада СССР формально независимой Белоруссии достался развитый промышленный комплекс, который А.Г. Лукашенко действительно смог сохранить. Но и промышленным производством дело не ограничивается. За немалый 26-летний срок правления Лукашенко в стране стал постепенно развиваться и современный постиндустриальный уклад. Причём это не колониально-дегенеративный помоечный «постиндустриализм», возникший в ряде периферийных стран в результате обвальной деиндустриализации, в котором основной сферой занятости стала спекулятивная перепродажа и гипертрофированная сфера услуг, включая туризм и прочую индустрию развлечений. Напротив, в Белоруссии стал формироваться здоровый постиндустриализм, возможный только как надстройка над сохранённым и продолжающим работать промышленно-производственным сектором. Основными сферами такого «постиндустриализма здорового человека» являются наукоёмкое производство и высокие технологии, включая IT, а также собственно наука, культура, образование и медицина. В частности, ещё с 2005 года существует и успешно развивается Белорусский парк высоких технологий, в рамках которого созданы и особый налоговый режим, благоприятный для развития высокотехнологических проектов, и образовательный центр, и бизнес-инкубатор. А главное, что, в отличие от российского центра «Сколково», этот проект не сводится к пиару и распилу бюджета, а реально и успешно работает. Таким образом, режим Лукашенко не просто не препятствовал возникновению в Белоруссии современного постиндустрального уклада, но и вполне успешно способствовал его развитию. Поэтому не следует думать, что в Белоруссии была просто сохранена и законсервирована на 26 лет советская социальная и экономическая система. Историческая заслуга А.Г. Лукашенко и созданного им авторитарного политического режима состоит не только в чисто консервативной функции сохранения и защиты советского наследия от погрома 90-х, но и в обеспечении условий развития, вполне вписывающегося в тенденции, характерные для развитых стран. В итоге если мы посмотрим на структуру занятости в современной Белоруссии, то мы увидим, что в аграрном секторе (то есть в сельском хозяйстве) занят довольно небольшой процент населения (менее 10%), достаточный, впрочем, для обеспечения продовольственной безопасности страны. Гораздо более значительные доли населения распределены между промышленным и информационным производством при наличии развитого, но не гипертрофированного сектора услуг. Такая социальная структура выгодно отличается от ситуации, которую мы имеем в РФ, где занятость в значительной степени вообще имитационна и по существу прикрывает распределение сырьевой ренты, а население с точки зрения правящего слоя генерирует не доходы, а экономические издержки.

Однако у белорусской социально-экономической модели есть и оборотная сторона, которая состоит в том, что многие предприятия убыточны и, хотя и обеспечивают производство продукции и занятость работников, но не выходят на самоокупаемость, а потому требуют финансирования за счёт бюджетных дотаций. В результате растёт задолженность самих предприятий и дефицит бюджета. До некоторых пор эти убытки покрывались доходами от посредничества в торговле российскими углеводородами – то есть 1) собственно транзитными, 2) от перепродажи по мировым рыночным ценам нефти, купленной у РФ по льготным расценкам, а также 3) доходами нефтеперерабатывающей отрасли. Таким образом, экономика страны, хоть и (в отличие от РФ) производящая, но оказалась при этом очень зависимой от чисто рентных доходов, а, значит, как от непредсказуемой конъюнктуры мирового рынка, так и от чисто политических отношений с РФ и странами Евросоюза, между которыми Белоруссия осуществляет свой транзит. По этой, в числе прочего, причине белорусская экономика оказалась уязвимой и нестабильной, и в результате падения цен на нефть во второй половине 2014 года вошла в состояние очередного (уже далеко не первого) глубокого кризиса. А общемировая коронавирусная истерия, хотя и была проигнорирована белорусским руководством, но обрушила мировой спрос и цены на сырьё, что очень сильно и болезненно ударило по и без того предельно ослабленному в предыдущие годы белорусскому народному хозяйству. К этому добавился срыв переговоров между РФ и ОПЕК в начале марта, что превратило падение нефтяных цен в катастрофический обвал.

Тяжёлое и нестабильное экономическое положение автоматически отражалось и отражается на положении социальном. Убыточность многих белорусских предприятий и рост их кредитной задолженности вполне естественно определяют низкий уровень зарплат занятых на них работников, а, значит, и их низкий уровень жизни. Бедность большинства населения приводит к слабости внутреннего рынка и недостатку платёжеспособного спроса, что запускает следующий виток обратной связи, снижая доходы как предприятий, так и сферы услуг, что, в свою очередь, ещё более давит на уровень жизни. В условиях хронического дефицита бюджета и растущей долговой нагрузки неизбежно сокращаются социальные расходы, что опять-таки снижает уровень жизни белорусского народа. Убыточность предприятий в совокупности с бюджетным дефицитом заставляет правительство страны, хоть и неохотно и вынужденно, но идти на их приватизацию. Постепенно доля занятых на государственных и частно-государственных предприятиях снижается, а доля занятых в частном секторе растёт. И хотя приватизация в Белоруссии имеет не обвально-мародёрский, а ползучий характер, тем не менее, она остаётся приватизацией, то есть ведёт к распаду унаследованной от Советского Союза социально-экономической системы и к разрастанию очагов капиталистических, а, значит, заведомо антисоциальных отношений. Более того, в попытках поддержать на плаву предприятия государство вынуждено сохранять и поддерживать широкое распространение контрактной системы найма, да и в целом расширять права работодателя в ущерб правам наёмных работников. Это, разумеется, снижает доверие к государству, сбрасывающему с себя социальные обязательства.

Стоит также сказать и о финансовой сфере. Примечательно, что в РФ некоторая часть патриотически настроенной общественности склонна вслед за С. Глазьевым и рядом ещё более сомнительных экономических авторитетов критиковать независимость Центробанка от правительства и его отказ от активной эмиссии, направленной на льготное кредитование производства и поддержание платёжеспособности населения. Забавно, что А. Навальный, имеющий репутацию вроде как либерала, в этом вопросе в начале коронавирусного психоза фактически солидаризовался с «левыми» социал-демагогами, предложив по образцу США и некоторых развитых стран Евросоюза провести дармовую раздачу денег населению, просто запустив печатный станок. В Белоруссии, конечно, деньги населению даром не раздавали, но там как раз Центробанк в полном соответствии с мечтами наших псевдопатриотических популистов в спектре от С. Глазьева до Е. Фёдорова полностью подчинён интересам и задачам финансирования расходов бюджета – как социальных, так и связанных с поддержкой производства. В итоге страна переживает регулярные девальвации, скачки гиперинфляции и уже две деноминации (в 1 000 раз в 2000 году и в 10 000 раз в 2016 году). Таким образом, с точки зрения обесценивания и периодического обвального падения покупательной способности и курса национальной валюты Белоруссия скорее напоминает не законсервированный осколок СССР, а законсервированные российские 90-е. Это естественно сопряжено с потерей сбережений граждан, не успевших или не имевших возможности перевести их своевременно в доллары или евро.

Итак, с одной стороны мы видим поддержку белорусским государством предприятий (даже убыточных), а, значит, и сохранение рабочих мест, довольно успешную реализацию проекта развития высоких технологий, подтормаживание (по мере сил и возможности) процесса приватизации, поддержку системы образования, защиту национальных интересов во внешней политике. С другой стороны – хронические и регулярные экономические кризисы (фактически сливающиеся в один затяжной и непрерывный),  постоянное обесценивание национальной валюты, рост задолженности предприятий и дефицита бюджета, низкие зарплаты, существенное урезание трудовых прав наёмных работников, приводящее их в социально незащищённое положение прекариата. Ситуация очень противоречивая. Можно было бы затянуть пояса и перетерпеть временные трудности, если бы был представлен проект какого-то светлого будущего, которое строится ценой таких лишений в настоящем. Но «свет в конце тоннеля» сомнителен. Скорее даже наоборот: ситуация постепенно развивается от плохого к ещё худшему, экономические и социальные трудности только нарастают, а вместе с ними – и ощущение бесперспективности и безысходности в рамках существующего курса. И вот, на фоне многолетнего постепенного ухудшения и растущего глухого недовольства происходит вызванный коронаистерией мировой экономический кризис, провоцирующий в Белоруссии резкий обвал как раз накануне президентских выборов.

Выборы в Белоруссии, как и в РФ, полностью имитационны. Спарринг-партнёры власти отбираются самой властью, и сама же власть определяет результат подсчёта голосов. Это чисто формальный ритуал, и все это заведомо понимают. Если бы большинство населения устраивали существующие социально-экономические условия, то «нечестность» (а на самом деле вполне честная и открытая профанация) выборов реально вызывала бы протест только у небольшого меньшинства, имеющего личные политические амбиции и стремление к власти или участию в оной. Эту ситуацию как раз и отражало полное ничтожество социальных протестов как в РФ до 2011 и после 2014 года, так и в Белоруссии в период между 2006 и 2020 годами. Совершенно иная ситуация складывается, когда ритуал голосования без реального выбора накладывается на накопившееся недовольство социально-экономической ситуацией. В этом случае приглашение власти к участию в голосовании и фактическое игнорирование его результатов воспринимается массами уже не как формальный ритуал, а как нарочитое издевательство и глумление. В этом случае было бы гораздо лучше отменить выборы вовсе, чтобы не дразнить и не провоцировать людей, ставя их в унизительное положение статистов в заведомом фарсе. Таким образом, имитация выборов, которая на фоне удовлетворённого состояния народных масс прошла бы как символический ритуал поддержки действующей власти и согласия с проводимым ею курсом, в условиях реально накопленного недовольства стала, наравне с мировым экономическим кризисом, триггером для массовых уличных акций протеста.

Нелепо видеть, как это делают некоторые наши конспирологи, в выходе десятков тысяч и даже, судя по видеозаписям, возможно, сотен тысяч людей на улицы происки некой агентуры Запада. При этом несомненно, что и США, и Польша, и Литва, и РФ ведут на территории Белоруссии свою агентурную работу. Однако в условиях, когда население не накопило протестной энергии, даже самая деятельная организационная, финансовая и информационная поддержка внутренней оппозиции внешними силами приводит к результату смешному и жалкому, как это было в Белоруссии, например, в 2015 году. И наоборот, в случае, если недовольство накоплено, то оно неизбежно прорвётся, независимо от наличия или отсутствия агентурной работы внешних сил. Искусственно, проектно создать условия для массовых протестов можно, но эта задача явно решается иными средствами, нежели банальные политтехнологические ухищрения или финансирование оппозиции. Для этого нужно, как минимум, воздействовать на экономические условия жизни, а, как максимум, проектно десятилетиями формировать под свою задачу целые социальные слои, как, например, это делается на Западе с расовыми и половыми меньшинствами. В Белоруссии ничего подобного не велось, и опыт показывает, что масштабы протеста никак не зависят от объёма внешней финансовой и информационной поддержки оппозиции. В 2010 году финансовая, организационная и информационная поддержка Западом белорусской оппозиции была несоизмеримо больше и активнее, чем в 2020, но массовые протесты произошли не тогда, а сейчас. Вывод прост: массовые акции протеста августа и сентября 2020 года не были подготовлены и осуществлены некими внешними или внутренними подрывными силами, они не являются результатом усилий ни западной, ни российской агентуры, ни даже внутренней белорусской оппозиции (к 2020 году практически разгромленной и почти исчезнувшей в организационном смысле). Они вообще не были подготовленными и проектными. Это были реально самопроизвольные, спонтанные и стихийные проявления недовольства народа своим неблагополучным экономическим и социальным положением, а также политикой правящего режима, которая к этому положению привела, и лично бессменным и неустранимым в рамках фальсифицируемой выборной процедуры А.Г. Лукашенко, который этот правящий режим персонифицирует.

Кстати, лучше всего стихийность протестов доказывается их полной неэффективностью. Выходящие на улицы массы людей явно не имеют руководящей силы и организации, способной направить их активность в хоть сколько-нибудь осмысленное и целесообразное русло. При наличии организации, управляемости и проектности действий того количества людей, которое вышло сразу после окончания голосования, с запасом бы хватило, чтобы смести режим в первый же день, просто физически, даже без какого-то особого насилия блокировав силовиков и все органы центральной власти. Этого не произошло по очень простой причине: отсутствовал субъект, способный направить толпы людей к каким-либо осмысленным действиям в соответствии с теми или иными планами и целями. Люди просто выражали свой эмоциональный протест, не имея при этом механизмов координации и центров принятия решений. Поэтому протест и оказался неэффективен и в итоге постепенно выгорает.

Трудно однозначно оценить и последствия действий белорусской милиции. С одной стороны, судя по попавшим в открытый интернет видеоматериалам, ею была проявлена жестокость шокирующая, явно избыточная, переходящая в открытый произвол и беззаконие, вплоть до избиений вообще непричастных к протестам прохожих. С другой стороны, при всём масштабе протестных акций и при всей жестокости их подавления милицией, включая избиения людей, пытки, стрельбу, при всём этом даже оппозиционные СМИ сообщили лишь о пяти погибших (подтверждённых случаев на данный момент три). Для такого масштаба столкновений это очень умеренный вариант, не идущий ни в какое сравнение ни с событиями на площади Тяньаньмэнь 1989 года в Китае, ни с вооружённым подавлением защитников конституционного строя в РФ в 1993, ни с военным переворотом в Чили в 1973 году. Вообще говоря, сочетание в белорусских событиях августа 2020 года демонстративного массового насилия и почти полным отсутствием убитых (при большом количестве серьёзно раненных, жестоко избитых и подвергшихся пыткам и издевательствам) представляет собой весьма необычный и редкий для истории случай. Высказывалось мнение, звучащее достаточно убедительно и правдоподобно, что столь демонстративный произвол со стороны милиции был не случайным «эксцессом исполнителя», а вполне сознательным ходом Лукашенко, направленным на то, чтобы «повязать» силовиков совершённым ими беззаконием и отсечь им возможность впоследствии перейти на сторону протестующих или занять нейтральную позицию. После совершённого беззакония и явного издевательства над согражданами, каждый сотрудник милиции от генералов до рядовых должен понять, что единственным способом уйти от возмездия за содеянное является сохранение действующей власти и существующего политического режима. Такое решение, если оно действительно осознанно исходило от власти, по-макиавелливски цинично, но вопрос его эффективности сомнителен. Милиция своими беспределом, переходящим в садизм, действительно вызвала у народа ненависть и в итоге сделала себя заложницей сохранения действующей власти, но ведь и цена этого результата велика. Не исключено, что такой «умеренный» террор, то есть пытки и издевательства, но без убийств и казней, может оказаться достаточным для того, чтобы вызвать у населения массовую ненависть не только к милиции, но и к самой власти, однако при этом недостаточным, чтобы подавить страхом волю к сопротивлению. Это отчасти зависит от развитости у людей чувства собственного достоинства и от их готовности и способности прощать унижение. Сложно наперёд сказать, будет ли в итоге такая публичная порка воспринята массами населения как непереносимое оскорбление, которое можно смыть теперь только кровью обидчика, или как суровое, но легитимное «отеческое вразумление». Это покажет только дальнейшее развитие событий. Пока можно констатировать лишь то, что, судя по доступной информации, демонстративный беззаконный произвол, пытки и унижения граждан были, а вот целенаправленных массовых убийств и казней в ходе подавления протестов определённо не было.

Когда сторонники протестующих говорят, что А.Г. Лукашенко и его режим выступили в данном случае не против каких-то отщепенцев, бузотёров и национал-предателей, а против самих народных масс, они говорят правду. Но эта правда имеет и другую сторону. С точки зрения демократической мифологии народ прав просто потому, что он народ. Народ, мол, суверенен и, будучи источником власти, имеет право своим арифметическим большинством решать любой вопрос, в том числе избирать и смещать президента и правительство. Если президент не признаёт воли большинства избирателей, фальсифицирует выборы, не подчиняется воле народа, то он автоматически перестаёт быть законным представителем власти и превращается в узурпатора. В этом случае он удерживает власть незаконно и вопреки праву, а вот народ имеет законное право на восстание и свержение власти.

Но зададимся вопросом: а способен ли народ в данном случае сам управлять собой? Есть ли у протестующих (нет смысла в данном случае говорить об оппозиции: организованной оппозиции на сегодня в Белоруссии просто не существует, есть протестно настроенные народные массы) осмысленная программа выхода из кризиса? Есть ли у народа вообще способ выработки решений и механизм осмысления своей коллективной воли? Вот это вопрос гораздо более серьёзный. Да, есть недовольство текущей социальной и экономической ситуацией, но предлагается ли путь и способ сделать её лучше? Осознаётся ли вообще протестующими массами сама структура ситуации, в которой они оказались, и причины возникших трудностей? Вот этого мы как раз не видим совсем. И даже, наоборот, мы видим обратное. Против действующей власти выступают одновременно и леваки, обвиняющие лукашенковский режим во введении антирабочего трудового законодательства, лишающего наёмных работников их социальных прав, и правые либералы, обвиняющие то же самое правительство в бюджетном финансировании убыточных государственных предприятий и требующие бросить их на растерзание «невидимой руке рынка». Как одно соотносится с другим? Да очень просто: и те, и другие политические группы заинтересованы в ликвидации авторитарного политического режима, потому что хотят занять закрытую на сегодня для них нишу профессиональных публичных политиков – не так уж и важно, во власти или в статусной оппозиции. К интересам широких народных масс их узкокорпоративные интересы не имеют никакого отношения. Народные же массы по природе своей лишены субъектности, не обладают механизмами осознания своих коллективных интересов и выражения своей воли. Они аморфны и, как и всякая аморфная масса, лишены коллективного сознания и коллективной воли. У них нет осознанных интересов и нет программы, а есть исключительно сиюминутные желания без учёта реальной возможности их реализации. Они недовольны текущей ситуацией, которая действительно на самом деле нехороша, но их стихийный, лишённый осознанности и проектности протест на самом деле эту ситуацию может лишь ухудшать и усугублять, а не разрешать. Поэтому странный парадокс состоит в том, что текущие желания народных масс совершенно не соответствуют их базовым интересам. Это наглядно иллюстрируется полным отсутствием классовой составляющей в картине противостояния между сторонниками и противниками действующей власти. В случае, если бы речь шла об осознаваемых объективных интересах, расклад сил обязательно демонстрировал бы размежевание между классами или, как минимум, социальными стратами и слоями, но как раз этого и не просматривается. Мы не видим в белорусских протестах ни классического столкновения интересов наёмных работников и буржуазии, ни характерного для современной мировой метрополии столкновения люмпенства и гражданского общества.

Режим Лукашенко определённо выступает сегодня против народных масс, влекомых своими желаниями, но парадоксальным образом он гораздо более соответствует их интересам, чем их собственные настроения и хотелки. Анализируя сложившуюся ситуацию, мы приходим к выводам, которые полностью идут вразрез с демократической и либеральной идеологией.

Представим себе, что ребёнок хочет покататься на льдине во время весеннего ледохода. Ему кажется, что это весело и увлекательно. Взрослый, который ограничивает его свободу заняться этим увлекательным делом, явно идёт против его воли и желаний. Но при этом действует в его интересах и спасает его жизнь. И напротив, если бы взрослый в каких-то своих интересах потворствовал бы здесь желанию и воле ребёнка, то явно бы действовал против его интересов, ставя под угрозу его жизнь. Чем принципиально в этой ситуации отличается взрослый от ребёнка? Способностью осознавать свои интересы и ставить их выше сиюминутных хотелок. То есть способностью действовать не стихийно, автоматически следуя своим текущим желаниям и влечениям, а проектно, то есть исходя из понимания ситуации и того, какие действия к каким последствиям приведут. В отношении организованных элит (как правящих, так и оппозиционных) и народных масс действует ровно тот же принцип. Элиты субъектны, то есть способны к коллективному осознанию своих интересов и к формированию образа желаемого будущего, а также способов трансформации наличной реальности, ведущих к нему. Массы к такому осознанию не способны никогда, и следуют не своим интересам, а своим влечениям, которые зачастую пагубны для них самих. Поэтому роль элит по отношению к народным массам следует оценивать не по соответствию текущим желаниям и влечениям масс, а по соответствию их объективным интересам. И это не просто разные вещи, но и чаще всего противоположные. Это, разумеется, не значит, что всякое действие, осуществляемое над народными массами насильственно и вопреки их воле, непременно соответствует народным интересам.

Подчеркнём очевидную вещь: сами массы не способны собой управлять, поскольку бессубъектны, то есть не имеют механизма сведения арифметической совокупности личных воль к одной коллективной воле. Массами всегда управляют политические субъекты. При этом действия управляющих субъектов могут как соответствовать, так и не соответствовать интересам масс и их текущим преобладающим влечениям. Теперь зададимся ключевым вопросом: есть ли в Белоруссии политические субъекты, альтернативные режиму Лукашенко, имеющие свою программу, свой взгляд на разрешение экономических и социальных проблем и при этом потенциально способные взять власть в свои руки и ею распорядиться? Нет, таких коллективных политических субъектов мы в Белоруссии не видим. В лучшем случае, да и то редко, мы видим более или менее организованные группы, надеющиеся ухватить свой чисто групповой профит в ситуации распада существующего порядка. Поэтому мы вновь сталкиваемся с кажущимся парадоксом: хотя массовые протесты действительно стихийны и не были организованы внешними силами, но реально воспользоваться ими могут только внешние игроки. Внутренних-то нет! Кстати, в том, что нет внутренних игроков, что политическое поле выжжено до состояния безжизненной пустыни, виноват как раз режим Лукашенко и сам Александр Григорьевич персонально. Если бы он не выполол оппозицию под корень, а позволил бы развиваться тем её сегментам, которые совместимы с национальными интересами, то сейчас бы ему было с кем договариваться. Но что сделано, то сделано, вспять время не повернёшь и прошлое не исправишь, так что договариваться Лукашенко сейчас не с кем, альтернативных программ нет. Следовательно, ослабление режима, его раскачивание будет использоваться исключительно внешними силами.

Так оно и произошло! Хотели ли протестующие белорусы в массе своей поглощения Белоруссии т.н. «Российской Федерацией»? Конечно, нет! Белорусский протест, в отличие от украинского, не имел выраженно антироссийской направленности, но и стремления к интеграции с РФ он точно не нёс. Однако до массовых протестов А.Г. Лукашенко имел простор манёвра и игры на противоречиях между РФ, ЕС и США и, будучи весьма одарённым от природы и вдобавок уже очень опытным политиком, этим активно пользовался в политических и экономических интересах Белоруссии, а, значит, и её народа. Но в итоге массовых акций протеста он потерял этот простор. Не имея опоры внутри страны и в условиях нелегитимности в глазах ЕС и США, он вынужден из положения свободного игрока, искусно балансирующего на противоречиях крупных мировых держав, переходить в положение вассальной зависимости от РФ. Понятно, что сдаёт свой суверенитет он крайне неохотно и без всякого энтузиазма, используя весь свой политический опыт и таланты для того, чтобы вывернуться из ловушки, в которую попал и он сам, и вместе с ним вся страна, но объективные обстоятельства давят и оставляют мало пространства для манёвра. Учитывая, что правящий в РФ путинский режим по своим и внутриполитическим, и экономическим причинам настроен на поглощение Белоруссии через механизм изменения формата «Союзного государства», ситуация для Белоруссии складывается крайне неблагоприятная и не предвещающая ничего хорошего. При этом обратим внимание на последовательность событий: именно массовый протест подорвал возможности Лукашенко эффективно отстаивать национальный суверенитет и играть на противоречиях РФ, ЕС и США. Это наглядный пример того, как фактический результат стихийных действий масс оказался диаметрально противоположным как их объективным интересам, так даже и их субъективным желаниям. А дальше цепочка замыкается: чем более Лукашенко вынужден будет сдавать национальный суверенитет, тем больше будет недовольство, а чем больше будет недовольство, тем меньше у него будет возможности сохранить хоть какие-то остатки суверенитета. В итоге аншлюс Белоруссии не то чтобы предопределён, но на сегодня представляет гораздо более реальную угрозу, чем это было до начала массовых протестов, когда Лукашенко удалось отбиться от вполне явных попыток поглощения со стороны путинского режима. Впрочем, отказ от суверенитета путём капитуляции перед Западом и попытка периферийной интеграции в систему Евросоюза была бы по своим последствиям для страны не многим лучше. Как ни странно, но и «пророссийский», и «проевропейский» выбор, которые кажутся принципиальными альтернативами, на самом деле означают для Белоруссии почти одно и то же: потерю возможности отстаивать свои собственные интересы.

Та же в общем ситуация и с экономикой. Сейчас население выражает массовое недовольство «экономической неэффективностью» государственных предприятий, зачастую работающих в убыток за счёт государственных дотаций. Опять-таки, недовольство населения этой ситуацией естественно и понятно: в ней действительно нет ничего хорошего. Но могут ли недовольные массы предложить выход из сложившейся ситуации? Конечно, нет. Ведь массы не имеют коллективного мозга и коллективного разума, они лишь выражают чисто эмоциональное недовольство. Зато на волне этого недовольства выход легко предложат либералы: провести массовую приватизацию и отдать убыточные, «экономически неэффективные» предприятия на волю «невидимой руки рынка».

Здесь стоит кое-что сказать об экономической логике, поскольку она может быть разной. Допустим, предприятие не приносит прибыли и работает не просто в ноль, а даже с некоторым убытком. Но оно всё-таки работает, то есть, с одной стороны, производит общественно полезную продукцию, а, с другой стороны, худо-бедно обеспечивает оплачиваемую занятость своим работникам. Работники получают зарплату – следовательно, поддерживают внутренний рынок в качестве покупателей товаров и услуг. В итоге экономика, если подразумевать под ней организацию хозяйства, со скрипом, с проблемами, но работает. Логика либералов здесь по-людоедски проста: не надо вмешиваться в естественный процесс, пусть решает всё рынок. Если предприятие убыточно, то не надо выделять ему субсидии, пусть разорится. Что в итоге? В итоге, во-первых, оно перестанет производить продукцию, уйдя с рынка (рынок, естественно, тут же займут импортные товары и уже с него не уйдут). А, во-вторых, оно перестанет платить зарплаты. Бывшие работники потеряют средства к существованию, в том числе перестанут быть платёжеспособными покупателями, а это вызовет разорение и закрытие следующих предприятий. Либералы при этом фантазируют, что банкротство «экономически несостоятельных» и «неэффективных» предприятий приведёт к их естественному самопроизвольному замещению новыми, более эффективными. Но это умозрительные теории, а то, чем такие эксперименты оборачиваются на практике, нам наглядно продемонстрировали в 90-е: производство рушится, массы населения оказываются «экономически неоправданными». РФ тогда от массового экономического геноцида спас только резкий рост мировых цен на сырьё, но и то в результате мы получили не обещанную либералами модель оздоровления производства и экономической эффективности предприятий, а непроизводящую экономику перераспределения нефтегазовой ренты.

Но вернёмся в современную Белоруссию. Нынешние массовые протесты в ней изумительно напоминают общественные настроения в СССР в самом конце 80-х – во времена популярности «демократов» и «радикальных рыночников». Всего через два года слова «демократия», «рынок» и «приватизация» стали в России не просто ругательствами, а проклятьями, а массовые уличные протесты развернули свои настроения и требования ровно на 180 градусов. Но было поздно. В стране уже был полный чубайс. Белоруссия идёт сейчас ровно в том же направлении только с одной разницей: в её случае раздербан экономики будет осуществлён не внутри вызревшими хищниками, а внешними – пришедшими из РФ в ходе поглощения. Собственно говоря, поглощение «Российской Федерацией» – это однозначно наихудший для Белоруссии сценарий из всех возможных, но массовые протесты, подорвавшие возможности президента Лукашенко к политическому маневрированию, именно этот сценарий делают пусть пока не неизбежным, но уже наиболее вероятным. И нужно понимать, что за потерей политической независимости, будет ли это поглощение «Российской Федерацией» или Европейским союзом, неизбежно последует тотальное уничтожение белорусской промышленности и вызванная этим социальная катастрофа. И она безжалостно обрушится на те самые народные массы, которые сегодня своим вполне естественным и понятным, но отнюдь не разумным и не целесообразным протестом её приближают.

Вообще говоря, перед нами – теми, кто в 90-х годах стоял в рядах сопротивления ельцинщине – нынешние белорусские события ставят сложную проблему. До сих пор казалось несомненным и очевидным, что история окончательно и однозначно подтвердила нашу правоту. Курс, выбранный РФ в 1991-93 годах, завёл страну в безвыходный и безысходный тупик. Значит, правы были мы – те, кто этому курсу активно сопротивлялся: широкая народно-патриотическая оппозиция образца 1993, 1996 и 1998 годов. Говорят, что в истории нет частицы «бы». Но давайте всё-таки попробуем умозрительно смоделировать альтернативную историю. Предположим, что в 1996 году во главе Народно-патриотического союза России оказался бы человек более жёсткий, более решительный, чем Геннадий Андреевич, который не признал бы заведомо сфальсифицированных результатов на тогдашних выборах и решился провозгласить себя законно избранным президентом, опираясь на регионы реально тогда существовавшего «красного пояса». Допустим, его поддержала бы значительная часть региональных администраций, часть армии и сформировавшееся на волне всенародной на тот момент ненависти к «прихватизаторам» народное ополчение. «Демократическое» движение в те годы было уже слабым и крайне непопулярным, гайдаровский «Демократический выбор» и «Яблоко» заведомо не смогли бы мобилизовать силы, сопоставимые с силами коммунистов и националистов, а центристский черномырдинский «Наш дом – Россия» вообще не имел никакой социальной базы за пределами чиновничества. Армия была к тому времени крайне недовольна ельцинскими реформаторами. Поэтому если бы спецслужбы не смогли ликвидировать гипотетического лидера Народно-патриотического союза сразу же, и дело дошло бы до полномасштабного столкновения, то победа в нём, вероятнее всего, была бы за нами. И вот здесь возникает ключевой вопрос: какую политику, какую программу в этом случае реализовал бы широкий патриотический фронт в спектре от коммунистов и умеренных консерваторов до монархистов и РНЕ? Очевидно, что этот курс не был бы реализацией ни одной из узкопартийных программ, а носил бы компромиссный, общепатриотический характер и был бы в значительной степени схож с тем, который в эти же годы только начинал проводить в Белоруссии Александр Григорьевич. Белоруссия даёт нам здесь редкий для истории случай экспериментального ответа на вопрос «что было бы, если бы?». Не значит ли это, что к нынешнему 2020 году мы пришли бы к тем же самым результатам, к которым пришла Белоруссия – к той же сырьевой зависимости, стагнации, убыточному производству и глубокому комплексному экономическому, финансовому и социально-политическому кризису? Не значит ли это, что улица, шатнувшаяся между 1991 и 1993 годами от «демократов» к нам, столь же резко шатнулась бы обратно?

Готового ответа на эти вопросы нет. В конце концов, в очень значительной мере нынешние проблемы Белоруссии определяются тем, что она просто слишком маленькая и заведомо экономически несамодостаточная, поэтому не могла сохранить советскую модель экономики в недружественном окружении глобалистского мира. Возможно, что принципиально тот же курс, но в исполнении не отдельно взятой Белоруссии, а восстановленной более или менее в границах СССР России в целом привёл бы к совершенно иным, гораздо более благополучным итогам и результатам. И всё же это очень серьёзный повод для нас задуматься. Задуматься, в первую очередь, о невозможности простого консервативного пути сохранения достигнутого, о кризисе, в том числе, и самого Советского Союза в условиях, когда стабильность переросла в застой, и мы потеряли не только темпы, но и ясное понимание цели и направления развития.

Впрочем, похоже, что пока эти вопросы имеют для нас отвлечённый характер. Мы находимся на том участке исторического развития (точнее говоря, конечно, не развития, а деградации и падения), когда исторических развилок в обозримой перспективе не предвидится, и мы просто обречены пожать до конца неизбежные результаты выбора, сделанного многими годами и даже уже десятилетиями ранее. Такова неумолимая логика причинно-следственных связей: раз сделанный выбор порождает последствия, которые имеют свои последствия, а они – свои. Но рано или поздно нам снова предоставится исторический выбор. Сможем ли мы им воспользоваться, зависит, как минимум, хотя бы от того, будет ли на момент открытия исторической альтернативы вообще существовать некое коллективное «мы» – коллективный субъект, способный к принятию осмысленных проектных решений, а не просто к автоматическому рефлекторному реагированию на стимулы и происходящие события. Вот, собственно, в создании такого субъекта и состоит наша задача. На сегодня это единственная наша задача, имеющая значение. Потому что пока принимать и реализовывать исторический выбор, если даже он вдруг возникнет, просто некому и нечем.

Статья впервые опубликована в журнале «Репутациология»: 2019, № 1-2

(публикуется в сокращении)

Бесчисленное число официальных деклараций (включая государственные конституции) в современном обществе Европы и Северной Америки начинается со слов о том, что люди равны независимо от расы, этнической принадлежности, пола, религиозных и политических убеждений. Этот принцип равенства далее зачастую разъясняется тезисом о запрете в любой форме дискриминации по признаку расы, пола, языковой принадлежности, сексуальной ориентации, политических, религиозных и любых иных убеждений. В то же время общеизвестно, что этот декларируемый принцип постоянно, систематически и демонстративно нарушается, причём нарушается отнюдь не его противниками, а как раз теми, кто его декларирует – самим государством в лице его исполнительной и судебной власти и различного рода общественными организациями, навязывающими обществу свои весьма специфические «нормы» агрессивно-репрессивной «толерантности». Речь, разумеется, идёт о преследовании и настоящей травле, организуемой в отношении людей, чьи политические, а подчас даже чисто научно-академические взгляды объявляются «расистскими», «сексистскими» или «гомофобными» («расизм» в данном случае – просто обобщающий термин, и он далеко не всегда относится собственно к расе). Арсенал средств травли колоссален, начиная с таких «неформальных» методов,  как безнаказанные издёвки и оскорбления в прессе, диффамация (распространение порочащих сведений о личной жизни), инсинуации, клевета, подрыв и уничтожение репутации, организация бойкота, провоцирование к таким людям откровенной ненависти и заканчивая вполне формальными «организационными выводами» – увольнением с работы (со своего рода «волчьим билетом», то есть блокированием возможности найти новое место работы, соответствующее социальному, образовательному и профессиональному статусу жертвы травли) и даже привлечением к суду с последующими выплатами крупных денежных штрафов и судебных издержек, а в особо вопиющих случаях – и с вполне реальной перспективой тюремного срока. При этом мало кого смущает факт вопиющего противоречия между, с одной стороны, декларациями свободы слова и права на свободное выражение своих убеждений и, с другой стороны, фактическим консенсусом общества и государства относительно допустимости и даже желательности осуществления самой жесточайшей дискриминации (переходящей в прямые политические репрессии и открыто организуемую разнузданную травлю) тех людей, которые воспользовались своим правом на свободу слова для выражения мнений, идущих вразрез с господствующей идеологией. Сложилась на самом деле опаснейшая ситуация, когда организованная травля (со всеми её характерными атрибутами как то издевательство, насмешки, бойкот, публичное выражение презрения и неприязни; сейчас это явление стало модно именовать английскими словами «буллинг» и «моббинг»), социальная стигматизация и открытая дискриминация по признаку политических, социальных убеждений или даже научных взглядов, проповедуется и осуществляется под лозунгами якобы борьбы с дискриминацией и стигматизацией, которые как раз в современном обществе и обобщаются в понятии «расизм». Не случайно возникли такие на первый взгляд, парадоксальные, но при этом точно отражающие реальное положение дел формулировки как «агрессивная толерантность» и «репрессивная политкорректность». Особенно опасно в данном случае полное единодушие общества и государства в организации травли людей, заклеймённых «расистами». Если бы речь шла только об эмоциональной реакции общества, встречающей на своём пути заслон в лице строго стоящих на страже свободы слова и убеждений законов и государственных институтов – это было бы не так опасно. Если бы, наоборот, речь бы шла о репрессиях со стороны государства, встречающих сопротивление или хотя бы единодушное осуждение со стороны защищающего свободу слова гражданского общества – это тоже было бы не так опасно. Но отсутствие противовеса и согласованность государственных репрессий и общественной травли – вот, что создаёт реальную угрозу возникновения новейшей формы тоталитаризма, рождающегося под лозунгами борьбы с призраками «тоталитаризма», «расизма», «нацизма» и «фашизма». <….>

Здесь, кстати, стоит отметить ещё одну занятную деталь: с точки зрения буквально за считанные десятилетия навязанных человечеству новоизобретённых «норм» приходится признать «расистской», «сексистской» и вообще до крайности нетолерантной вообще всю историю и всю культуру человечества, начиная с его возникновения и заканчивая 60-ми годами XX века. Какого бы мыслителя мы не взяли – от Платона до Фридриха Энгельса включительно – с точки зрения современных канонов политкорректности и толерантности каждый из них окажется самым ярым и закоренелым «расистом». Это уж не говоря о правителях, полководцах, политических и религиозных деятелях, в том числе и тех, которые ещё вчера были «иконами» прогрессорства и всевозможного эмансипаторства. Это одна из причин (впрочем, далеко не единственная) того, почему современная идеология «толерантности» в основе своей абсолютно антикультурна. Она не может быть укоренена, пока не уничтожит или не извратит до неузнаваемости всю историю и культуру человечества, начиная от низвержения всех исторических авторитетов (отсюда маниакальная тяга к сносу памятников) и заканчивая уничтожением всей написанной литературы. Потому что даже детские сказки, запечатлев нормальные для человечества традиционные модели мышления, поведения и отношений, транслируют и передают эти нормы, объявленные теперь «расизмом» и «сексизмом», детям. Единственное, что остаётся адептам борьбы с «расизмом» и «сексизмом» – это уничтожить всю культуру, всю историю человечества буквально под корень и начать её заново «с чистого листа», точнее говоря, с «листа» как раз предельно грязного и не сохранившего ничего, что вообще хоть как-то соотносилось бы с образом и смыслом слова «чистота». <….>

4. Так называемый «культурный расизм»

Так называемый «культурный расизм» достоин особого упоминания, поскольку является политическим ярлыком, сконструированным таким образом, что может быть применён вообще к чему угодно вне всякой связи не только с собственно категорией расы, но даже с идеей биологической детерминированности в принципе. Собственно говоря, сколько-нибудь удовлетворительного определения этого понятия вообще не существует, оно содержательно пусто, и именно эта пустота как раз и позволяет произвольно наполнять его совершенно любым смыслом применительно к явлению или взглядам, которые предполагается ошельмовать в каждом конкретном случае. В зависимости от конкретной конъюнктуры, стигматизирующий ярлык «культурного расизма» может, например, навешиваться на следующие взгляды, убеждения или даже просто констатацию фактов.

«Культурным расизмом» именуется простая констатация того очевидного факта, что каждый человек воспитывается в рамках той или иной этнической, религиозной, языковой и т.д. культуры, которая в процессе воспитания и образования формирует его понятийный аппарат, способ мышления, модель мира, закладывает в виде шаблонов и норм те или иные модели поведения, аксиологические, эстетические и этические установки и т.д. Соответственно, люди, воспитанные в рамках разных культур, имеют разные модели поведения, представления о норме, этические установки и т.д., что в сочетании с принципом идентичности (стремлением человека как общественного животного принадлежать к той или иной группе, различая своих и чужих) неизбежно приводит к взаимному непониманию и конфликту. Подчеркнём, что в данном случае речь идёт даже не о взглядах, не о субъективном отношении к описанному явлению, а о простой констатации очевидного факта реальности – факта заданности поведения и взглядов человека его воспитанием и культурной средой, в которой он сформировался как личность. С точки зрения парадигмы неприемлемости «культурного расизма» (если, конечно, допустимо употреблять понятие «парадигма» в отношении полного и демонстративного игнорирования реальности) требуется считать, что человек полностью свободен и независим от культуры мышления, понятийного аппарата, ценностей, моделей поведения, эстетических и этических норм, заложенных в него в процессе воспитания и образования. Иными словами, перед нами попросту не что иное, как требование жить в выдуманном мире и игнорировать очевидные реалии.

«Культурным расизмом» безусловно клеймится простая констатация того объективного факта, вся так называемая современная «мировая цивилизация» является по сути своей цивилизацией европейской в том смысле, что всецело основана на порождённых именно европейской цивилизацией феноменах научного мышления, научно-технического прогресса, европейских правовых и экономических моделях и т.д.

Безусловно, совершенно неприемлемым «культурным расизмом» объявляется любая попытка указать на прогрессивное историческое значение т.н. «колонизации» и «колониализма», на то, что именно и исключительно в силу и в результате колонизации белыми европейцами отсталые и примитивные по уровню своего как экономического, так и культурного развития народы были хотя бы в какой-то степени приобщены к рациональной культуре мышления, достижениям научно-технического прогресса, экономическому развитию, благам медицины, правовым принципам и нормам, да и вообще узнали о самой категории «прав человека».

«Культурным расизмом» объявляется совершенно естественное простое вкусовое предпочтение собственной культуры чужим культурам.

Иными словами, концепт борьбы с «культурным расизмом» на самом деле подразумевает не больше и не меньше как требование полного уничтожения культурной идентичности и культурного многообразия и проведения тотальной культурной унификации человечества.

5. Антропоэкологизм и этноэкологизм

Антропоэкологизм (от слов ἄνθρωπος – человек и οἶκος – обиталище, жилище, дом) представляет собой учение о человечестве, как совокупности групп, уникальная культура (в самом широком смысле, как материальная, так и духовная) каждой из которых представляет собой адаптацию к устойчивому существованию в том или ином вмещающем природном ландшафте. Основные тезисы антропоэкологизма и тесно связанного с ним этноэкологизма состоят в следующем:

1) Антропологическое и культурное многообразие человечества представляет собой ценность, в том числе оно повышает шансы человечества на выживание, его устойчивость к различным угрозам и резким изменениям (известный принцип «не класть все яйца в одну корзину»). Смешение и унификация, напротив, ведут человечество к культурному обеднению, регрессу, утрате многообразия, к упрощению и, как следствие, делают его малоприспособленным к выживанию в случае возникновения новых непредсказуемых факторов и изменения условий.

2) Материальная и духовная культура каждого конкретного этноса связана с его культурно-хозяйственным типом и представляет собой адаптацию на уровне коллективного поведения к устойчивому существованию и воспроизводству в условиях того или иного биогеоценоза. В частности, позволяет, следуя сложившимся традициям, укладу, этике и т.д. существовать, не разрушая вмещающий экотоп или, как минимум, минимизируя вред для окружающей природной среды. Культурное смешение, как посредством смешанных браков, так и посредством слишком поспешного, неорганичного перенимания чужих социальных конструкций и заимствования технологических достижений, приводит к нарушению этого длительно складывающегося равновесия со средой обитания и ведёт как к разрушению вмещающего биогеоценоза, так и к невозможности для этноса в нём более устойчиво воспроизводиться.

3) Смешение некомплементарных и чуждых друг другу этнических культурных установок, способов мировосприятия и моделей мира, этических и ценностных норм, поведенческих стереотипов и хозяйственных укладов порождает тип людей, не способных усвоить себе ни одну из адаптивных и способных к устойчивому воспроизводству культурных моделей. Такие люди формируют социально-этнические антисистемы (по Л.Н. Гумилёву), полностью деструктивные как в культурном, так и в экологическом смысле, способные лишь разрушать окружающее этнокультурное пространство и обречённые, в конечном счёте, на самоуничтожение.

Практические выводы из концепции антропоэкологизма состоят в:

1) крайней нежелательности любого этнического смешения, особенно в случае культурно далёких, некомплементарных этносов, принадлежащих к разным суперэтническим общностям;

2) крайней нежелательности миграций, то есть смены вмещающего ландшафта (желательно, чтобы носители каждой культуры воспроизводились в том биогеоценозе, в адаптации к которому их этническая культура, в том числе хозяйственная, сформировалась и в устойчивом равновесии с которым длительно существует);

3) следует осторожно относиться к любым культурным заимствованиям, любое культурное, социальное, технологическое заимствование до своего массового внедрения обязательно должно быть усвоено, «переварено» и адаптировано к воспринимающей его культуре.

Таким образом, антропоэкологизм утверждает наличие тесной связи между адаптацией к конкретному вмещающему ландшафту (биогеоценозу), хозяйственно-культурным типом и этнической культурой, включая мировоззрение, модели поведения, социальную организацию, этические установки и т.д. В некоторых случаях утверждается также неразрывная связь культурной и биологической адаптации. То есть наличие неразрывной взаимосвязи между этническими, культурно-антропологическими особенностями и особенностями расово-антропологическими, закреплёнными в генетике и эпигенетике, и проявляющимися в анатомических, физиологических и биологически детерминированных когнитивных и психических различиях, связанных с разницей в развитии тех или иных структур мозга, преобладания тех или иных нейромедиаторных и гормональных систем и т.д. Однако биологическая составляющая утверждается не всеми антропоэкологическими теориями, многие из них ограничиваются чисто культурными различиями, которые, однако, жёстко «прошиваются» в детстве в процессе социализации, то есть воспитания и обучения.

Разумеется, антропоэкологизм как концепция, негативно относящаяся к этническому смешению и миграции, утверждающая ценность и невозможность произвольной смены этнической идентичности, утверждающая факт некомплементарности слишком далёких этнических групп и невозможности конструктивного взаимодействия между ними в пределах общей территории – такая концепция не могла не навлечь на себя в современном мире торжествующей агрессивной «толерантности» обвинений в «расизме». Однако обратим внимание на то, что на самом деле данная концепция не только не является расистской, но даже не граничит с расизмом. Во-первых (и в-главных), она не содержит в себе никакого призыва к дискриминации, к нарушению чьих-либо прав, к установлению политического, экономического или социального неравенства. И уж, тем более, не содержит в себе каких-либо призывов к насилию. Во-вторых, она не несёт в себе даже идей культурно-этнического (а уж, тем более, расово-биологического) превосходства, не делит конкретных людей и целые народы на «высшие» и «низшие», «лучшие» и «худшие». Напротив, она исходит из идеи ценности этнического и культурного разнообразия, а, следовательно, ценности всех существующих этносов в неповторимой специфике каждого из них. Нежелательность этнического смешения в рамках этой концепции вытекает вовсе не из характерного для расизма представления о порче генотипа высшей расы в случае смешения с неполноценными, низшими расами, а из стремления в равной степени сохранить от ассимиляции каждую из групп, как в биологическом, так и в культурном смысле.

6. «Бытовая ксенофобия» и право на частную дискриминацию

Одним из явлений, обычно увязываемых с обвинениями в «расизме», является так называемая «бытовая ксенофобия», под которой понимается дифференцированное отношение к окружающим в зависимости от их принадлежности к тому или иному расово-антропологическому типу, этнической или языковой общности, религиозной конфессии и т.д. Подразумевается, что предпочтение или, наоборот, избегание контактов по факту принадлежности к антропологическому типу или той или иной социально-культурной группе якобы является неким постыдным пережитком, связанным с недостатком образования и воспитания, а в некоторых случаях граничит с правонарушением. Но зададимся в этой связи двумя вопросами.

Во-первых, просто с точки зрения этологии, какая из двух установок – условно «ксенофобская» или «ксенофильская» – естественна, а какая искусственна? Любое социальное животное стремится принадлежать к группе. Наличие группы как раз и определяется различением своих и чужих, проведением разделяющей их черты, то есть границы. Тем более, такое разделение свойственно человеку как животному, с одной стороны, наиболее социальному, а, с другой стороны, оказавшемуся на самой вершине пищевой пирамиды, для которого угроза со стороны представителей собственного вида давно стала на порядки актуальнее угрозы со стороны хищников или конкурирующих биологических видов. Собственно, вся история человечества от самого его зарождения до настоящего времени включительно – это история войн: сначала между родоплеменными группами, потом – между этносами, и, наконец, между организованными в государства нациями. Стремление принадлежать к группе – это для любого общественного животного, включая человека, проявление совершенно нормального, естественного и здорового инстинкта выживания. И проявляется это стремление именно в различении своих и чужих («мы» и «они») с явным предпочтением своих. Конкретный же маркер принадлежности может быть любым, начиная от антропологического типа или языка и заканчивая символически значимыми элементами одежды (особенно если они являются маркерами субкультур или иных социальных объединений; такое символическое значение, например, в разное время мог приобретать цвет шарфа или шнурков). Напротив, установка, согласно которой человек не должен и не может различать своих и чужих и обязан одинаково относиться ко всем окружающим независимо от их этнической принадлежности, принадлежности к той или иной социальной и культурной группе и т.д. фактически противоречит как биологической, так и закреплённой в многотысячелетней культурной традиции норме поведения, не говоря уже о том, что является явно дезадаптивной с точки зрения успеха в борьбе за существование.

Во-вторых, посмотрим на тот же вопрос с правовой точки зрения: обязан ли человек испытывать ко всем симпатию? Имеет ли человек право испытывать и, не скрывая, проявлять к тому или иному лицу антипатию и стремиться минимизировать любое с ним взаимодействие? Обязан ли человек отчитываться о причинах возникающих у него симпатий и антипатий? Пока вопросы кажутся риторическими и ответы на них очевидны. Однако они имеют не столь очевидные практические следствия, связанные с проблемой т.н. «частной дискриминации». <….>

Но самые запредельные и неожиданные выверты реализуемого под видом «борьбы с расизмом» расизма обнаруживаются на Западе в сфере регуляции трудового права. Ситуация в данном случае осложняется тем, что трудовое право на Западе приобрело крайне запутанный и нелогичный характер задолго до торжества «политкорректности» и начала вакханалии «борьбы с расизмом». Дело в том, что с точки зрения буржуазных, либерально-демократических норм права отношения между работодателем и наёмным работником являются частным случаем отношений купли-продажи и по логике должны были бы регулироваться исключительно в частном порядке предложением условий и готовностью их принять. Однако объективный кризис капитализма как системы породил вполне реальную угрозу его полного краха и замены принципиально иными социальными отношениями, подразумевающими национализацию средств производства и монополию государства на найм рабочей силы. В попытке избежать такого исхода, а также в ходе длительной и сложной социально-классовой борьбы западная система в вопросе трудового законодательства и пошла по пути сложных и весьма замысловатых ситуативных компромиссов и сделок, не вписывающихся ни в логику буржуазного, ни в логику социалистического права, и, говоря откровенно, плохо вписывающихся вообще в какую-либо логику. Замысловатая громоздкость и внутренняя нелогичность трудового законодательства, сформированного в XX веке оппортунизмом западноевропейской социал-демократии, сделала его совершенно бессильным сопротивляться каждой очередной смене баланса социальных сил, каждому очередному политическому тренду. Это и проявилось в полной мере в условиях торжества «политкорректности».

В данном случае речь, разумеется, идёт о знаменитом принципе «положительной дискриминации» при приёме на работу. Хотя в большинстве западных стран пока не существует буквального законодательного квотирования рабочих и учебных мест, однако полугласные нормы зачастую фактически принуждают работодателя (особенно в крупных компаниях) ради обеспечения «разнообразия» предоставить фиксированное число рабочих мест представителям тех или иных якобы «дискриминированных» расовых, этнических, социальных и сексуальных меньшинств. В отдельных случаях подобное квотирование осуществляется прямо и открыто, вплоть до законодательного закрепления, но чаще реализуется de facto без юридического оформления, однако под вполне реальным и действенным давлением. Здесь уже речь идёт не только о нарушении базового для либерально-буржуазной правовой системы принципа свободы вступления в деловые отношения – в данном случае права предпринимателя вступать в отношения покупки рабочей силы и свободно выбирать того работника, который ему нужен по профессиональным и деловым качествам. Здесь мы нагляднейшим образом видим, как идеология «борьбы с расизмом» на деле с неизбежностью оборачивается самым очевидным и открытым расизмом: ведь в случае выделения мест по квоте (даже если она негласная и не закреплена законодательно), найм сотрудника будет определяться не его личными качествами, образованием, квалификацией, навыками, опытом работы и т.д., а фактом его принадлежности к той или иной расовой, этнической или какой-либо ещё группе. То есть, вопреки всей провозглашаемой «антирасистской» идеологии, права конкретного лица на занятие должности в этом случае в итоге прямо зависят от его расы, пола или принадлежности к иной группе. Таким образом, при декларации независимости прав личности от расовой и иной принадлежности логика лоббирования прав «меньшинств» в конечном счёте приводит как раз к фиксации и закреплению прямой зависимости права от таковой принадлежности. Ещё одна занятная иллюстрация того, как неизбежно т.н. «антирасизм» проявляет свою истинную сущность в качестве расизма. Мы даже не говорим здесь об известном факте, что в США наиболее дискриминированной группой в результате стали белые мужчины среднего возраста, коренного происхождения и нормальной половой ориентации, не имеющие явных физических и психических увечий и уродств. Это уже давно стало банальностью. Речь о том, что женщина («вагиноамериканец» на извращённом новоязе «политкорректности»), негр или латинос получают рабочее место или учебное место в университете не в качестве независимого индивида и гражданина и не по факту своих личных способностей, достоинств, усилий и достижений, а просто по факту своей половой или расовой принадлежности (для полноты коллекции при создании витрины «разнообразия»), то есть путём фиксации прямой зависимости их прав от их расовой или половой идентичности и принадлежности к группе. А такая фиксация индивида как носителя маркера идентичности – это по сути своей тотальное поражение той идеи, ради которой всё якобы затевалось, и прямой путь к сегрегации, апартеиду (принципу «раздельного развития») и возрождение – причём, в чудовищно извращённой и обезображенной форме – принципа кастовой изоляции каждого из «меньшинств», на которые расчленено общество. Понятно, что такое разделение, закреплённое постоянно подогреваемой борьбой каждой из групп за лоббирование своих особых групповых прав и привилегий, оправдываемых выдвижением всё новых исторических обид и претензий к остальному обществу и культивирования представлений о собственной исключительной ущемлённости и обделённости, не только не ведёт к изживанию ксенофобии, но и прямо её продуцирует буквально в промышленных масштабах. Это прямая противоположность провозглашённому на словах либеральному идеалу свободы индивида от детерминированности своей идентичностью, прямое отрицание принципа равенства индивидуальных стартовых возможностей с заменой его принципом баланса интересов социальных групп кланового типа (женщин, негров, латинос, мусульман, инвалидов, содомитов, ВИЧ-инфицированных и т.д.). При реализации принципа политкорректности в его нынешнем понимании обеспечения равенства результата личность как таковая полностью исчезает из поля зрения, то есть человек воспринимается не как личность или индивидуум, а только как представитель той или иной группы, принадлежностью к которой он по существу полносностью исчерпывается.

7. Антисемитизм

Как писал когда-то Джордж Оруэлл, «все животные равны, но некоторые животные равнее других». То же самое относится и к «расизму». То есть как бы по умолчанию расизм в современном обществе считается неприемлемым вообще, однако дискриминация (даже вполне реальная) одних групп (не только расовых, но и этнических, конфессиональных, социальных) в лучшем случае рассматривается исключительно в общем контексте проблемы «расизма» вообще (а то и вовсе упорно игнорируется), в отношении других же групп не только дискриминация, но и любое вообще к ним неприязненное или даже просто критическое отношение выделяется в заслуживающую особого и специального общественного внимания проблему. В этом плане, безусловно, с точки зрения «борцов за равенство» равнее всех прочих оказались евреи. Для любого неодобрительного или критического отношения к этой общности изобретён специальный, отдельный ярлык – «антисемитизм», по раскрученности, обвинительному пафосу и стигматизирующему эффекту способный потягаться со всеми прочими формами «расизма» вместе взятыми.

Как всегда в случае изобретаемого под цели «политкорректности» искусственного новояза, сами вводимые понятия, если только их проанализировать, обнаруживают свою лживость и полное смещение смысла используемых слов. Возьмём, к примеру, тот же «антисемитизм». Слово состоит из двух элементов: «анти-», то есть против или вместо чего-либо, и «семитизм», то есть некое обобщающее движение семитов, какового на самом деле не существует и никогда в истории не существовало. К семитам, помимо множества древних прекративших своё существование народов, из числа современных относятся арабы, ассирийцы и ряд народов Эфиопии. Безусловно, семитским и по языку, и по происхождению народом были древние библейские евреи. Однако поскольку современные евреи – это группа, явно не имеющая ни общего кровного происхождения (вплоть до того, что среди лиц, позиционирующих себя в качестве евреев, представлены как европеоиды самых разных расово-антропологических типов, так и вполне типичные негроиды и монголоиды), ни единства языка, следует признать, что, как минимум, существенная часть современных евреев – не семиты, в то время как подавляющее большинство нынеживущих семитов – не евреи. В то же время, слово «антисемитизм» вообще не предполагает ни какого-либо отношения ни к несуществующему в природе «семитизму», ни к подавляющему (более 95%!) числу семитов-неевреев, абсолютное большинство из которых – арабы. Слово это означает исключительно негативное отношение к евреям и еврейству, и самое смешное, когда при таком извращённом словообразовании «антисемитом» зачастую оказывается чистокровный по своему семитическому происхождению и говорящий на языке семитской группы араб в случае конфликта с не владеющим ни одним из семитских языков и вообще не имеющим семитских предков евреем. Впрочем, в данном случае это всего лишь комментарий по поводу терминологии, которая уже даже сама в себе обнаруживает явную недобросовестность, манипулятивность и заведомую лживость.

Интереснее другое. Как уже было отмечено, современные евреи не имеют единства общего происхождения, поскольку существенная их часть происходит от иудаизированных народов, не имеющих вообще никакого кровного отношения к библейским евреям и Палестине, а ещё более существенная часть представляет собой результат многовековой ассимиляции. Не имеют они также ни общего языка, ни единства территории проживания, ни хозяйственно-экономического единства, ни единства культуры. Поэтому с точки зрения объективных признаков евреи не могут считаться этносом или единым народом. Не являются они и политической нацией: более половины современных евреев – не израильтяне. До недавнего времени понятие «еврей» практически совпадало по своему содержанию с понятием «иудей», то есть фактически обозначало конфессиональную принадлежность, однако, начиная с XX века рост числа евреев, не исповедующих иудаизм, сделало саму принадлежность к данной группе сомнительной с точки зрения её критериев. Некоторые весьма известные и авторитетные авторы, как, например, Карл Маркс, рассматривали еврейство в первую очередь не как религиозно-конфессиональную или этническую общность, а как явление социально-хозяйственной природы – как общность, реальной сущностью которой являются торгашество и финансовые операции. Маркс обнаруживает «в еврействе проявление общего современного антисоциального элемента, доведённого до нынешней своей ступени историческим развитием». В результате неопределённость содержания понятия самого еврейства и критериев принадлежности к нему делает, в свою очередь, сущностно бессодержательным, а потому применяемым совершенно произвольно, и политическое обвинение в «антисемитизме». Превращает его в кистень, который при желании можно обрушить на кого угодно по поводу любого неугодного мнения.

Возьмём, скажем, отношение Христианства к еврейству. Например, вот что пишет об иудеях (а на тот момент иудаизм практически совпадал с еврейством) Святой Иоанн Златоуст в своём «Первом слове против иудеев»: «Вот почему жалки они; ибо тогда как другие восхищали и усвояли себе блага, им (иудеям) ниспосланныя, сами они отвергли их. Они, призванные к усыновлению, ниспали до сродства с псами, а мы, будучи раньше псами, возмогли, по благодати Божией, отложить прежнюю неразумность и возвыситься до почести сынов (Божиих). <…> Видишь, как бывшие прежде чадами сделались псами?». «Как животныя, когда пользуются обильным кормом, разжирев, делаются буйными и неукротимыми, не допускают к себе ни ярма, ни узды, ни руки возничаго; так и иудейский народ, от опьянения и пресыщения низвергшись в крайнее нечестие, заскакал, не взял на себя ига Христова, и не повлёк плуга (евангельскаго) учения. <…> А такия животныя, будучи негодны для работы, годны бывают для заклания. Это случилось и с иудеями: сделав себя негодными для работы, они стали годными только для заклания». «Знаю, что некоторые сочтут меня дерзким за то, что я сказал: нет никакого различия между театром и синагогою; а я считаю их дерзкими, если они думают иначе. Если я решаю так сам собою, вини меня; но, если говорю слова пророка, прими решение. Знаю, что многие уважают иудеев, и нынешние обряды их считают священными: потому спешу исторгнуть с корнем это гибельное мнение. Я сказал, что синагога нисколько не лучше театра, и приведу на это свидетельство из пророка; иудеи, конечно, не больше пророков заслуживают вероятия. Так, что же говорит пророк? Лице жены блудницы бысть тебе, не хотела еси постыдетися ко всем (Иер. II, 3). А где блудница предается блудодеянию, то место и есть непотребный дом. А лучше сказать, синагога есть не только непотребный дом и театр, но и вертеп разбойников и логовище зверей: не вертеп ли иенин (гиены), говорится, достояние мое мне (Иер. XII, 8 и VII, 11), – вертеп не просто зверя, но зверя нечистаго». «Могут ли, в самом деле, устрашать обряды их, срамные и постыдные, – обряды людей, прогневавших Бога, подпавших безчестию и осуждению?».

Что для нас интересно в приведённых выше цитатах? Нам в первую очередь интересно в них то, что они принадлежат святому, признаваемому в качестве такового как Вселенской Православной Церковью, так и латинянами. Книга, из которой взяты приведённые цитаты, входит в корпус святоотеческих трудов, то есть является неотъемлемой частью христианского Священного Предания. В то же время как для российского, так и для многих европейских законодательств и правоприменительных практик публичное высказывание даже гораздо более смягчённых формулировок отношения к иудеям дало бы основание для уголовного преследования за «разжигание межнациональной ненависти» и «пропаганду религиозной ненависти и нетерпимости». Иными словами парадигма «борьбы с антисемитизмом» и якобы «недопущения дискриминации» евреев автоматически означает вполне реальную дискриминацию христиан, то есть фактический запрет на исповедание ими святоотеческого Священного Предания, а, следовательно, и исповедания своей веры в её полноте. Возникает уже не раз отмеченная нами выше коллизия: идеология «борьбы с дискриминацией» сама оказывается источником и мощным инструментом дискриминации. То же самое, кстати, относится к «борьбе с гомофобией»: требования «толерантного» отношения к содомитам и прочим половым извращенцам несовместимы с исповеданием Христианства (как, впрочем, и ряда других традиционных религий) и означают фактически запрет на исповедание Христианства в его полноте и чистоте.

Однако вернёмся к т.н. «антисемитизму» и приведём другой пример – отрывок из уже упоминавшейся нами выше работы Карла Генриха Маркса «К еврейскому вопросу»: «Постараемся вглядеться в действительного еврея-мирянина, не в еврея субботы, как это делает Бауэр, а в еврея будней. Поищем тайны еврея не в его религии, – поищем тайны религии в действительном еврее. Какова мирская основа еврейства? Практическая потребность, своекорыстие. Каков мирской культ еврея? Торгашество. Кто его мирской бог? Деньги». «Итак, мы обнаруживаем в еврействе проявление общего современного антисоциального элемента, доведённого до нынешней своей ступени историческим развитием, в котором евреи приняли, в этом дурном направлении, ревностное участие; этот элемент достиг той высокой ступени развития, на которой он необходимо должен распасться. Эмансипация евреев в её конечном значении есть эмансипация человечества от еврейства. Еврей уже эмансипировал себя еврейским способом. «Еврей, который, например, в Вене только терпим, определяет своей денежной властью судьбы всей империи. Еврей, который может быть бесправным в самом мелком из германских государств, решает судьбы Европы. В то время как корпорации и цехи закрыты для еврея или ещё продолжают относиться к нему недоброжелательно, промышленность дерзко потешается над упрямством средневековых учреждений» (Б. Бауэр. «Еврейский вопрос», стр. 114). И это не единичный факт. Еврей эмансипировал себя еврейским способом, он эмансипировал себя не только тем, что присвоил себе денежную власть, но и тем, что через него и помимо него деньги стали мировой властью, а практический дух еврейства стал практическим духом христианских народов. Евреи настолько эмансипировали себя, насколько христиане стали евреями».

Что опять-таки, для нас здесь важно? Важно для нас то, что в современном мире – и в РФ, и в ряде стран Европы – подобное заявление, безусловно, будет опять-таки достаточным основанием для уголовного преследования. Иными словами, «защита от дискриминации» евреев означает ещё и запрет разделять мнение Карла Маркса, то есть означает прямое репрессирование определённой политической позиции и запрет на её открытое исповедание, прямое покушение на свободу мысли и слова.

Однако это ещё далеко не самый яркий пример фактической ликвидации свободы слова и превращения «политкорректности» в систему репрессивной цензуры, многократно превзошедшую реальную историческую Святую инквизицию и вплотную приближающуюся к тому образу Инквизиции, который рисует «чёрная легенда» Реформации и наследовавшей ей эпохи лжеименного «Просвещения». В частности, одно из наиболее гротескных проявлений разнузданного мракобесия господствующей «политкорректности» (то есть безусловного господства того, что объявляется «политически целесообразным», как над принципом свободы мысли и слова, так и над принципом стремления к объективной научной истине) связано с введением в ряде стран законодательных запретов (sic!) на любые исторические исследования, подвергающие сомнению официально утверждённую в качестве безоговорочной истины версию о шести миллионах евреев, ставших жертвами т.н. «холокоста». Речь не идёт даже о запрете отрицания «холокоста» как такового, речь идёт именно о запрете на любую критику директивно (политически) установленного в шесть миллионов числа его жертв! В частности, даже не в административном, а в уголовном порядке (не говоря уж о санкционированной в этом случае государством кампании травли) любое публично выраженное сомнение в числе «жертв холокоста» преследуется законодательством Германии, Франции, Канады, Австрии, Швейцарии, Португалии, Бельгии, Люксембурга, Лихтенштейна, Чехии, Словакии, Словении, Польши, Венгрии, Румынии, Литвы, РФ и Израиля. Обратим внимание на то, что в рамках настоящей статьи мы не рассматриваем вопрос о том, происходили или нет события, обозначаемые как «холокост», в реальности и, если да, то каково реальное число его жертв и соответствует ли оно цифре 6000000. Мы не будем здесь даже вкратце и конспективно ни перечислять имена историков-ревизионистов, ни обсуждать их аргументы. Эта тема потребовала бы академического исследования профессиональными историками (и это как раз и запрещено законами РФ и большинства стран Европы), что, конечно, далеко выходит за рамки темы и объёма настоящей статьи, да и не позволило бы её опубликовать. Мы обращаем лишь внимание на совершенно вопиющую и на самом деле шокирующую ситуацию попирающего базовые принципы права уголовного запрета на любое объективное научное исследование данного исторического вопроса, поскольку установленное российскими и европейскими законами репрессивное преследование любой критики установленной догмы делает беспристрастное научное обсуждение данной темы по определению заведомо невозможным. По сути, мы сталкиваемся здесь в чистом виде с религиозным культом, догматы которого защищаются от любой критики и любого сомнения чисто инквизиторскими методами, и именно эта вопиющая в своём мракобесии дикость наводит на мысль, что на самом деле речь идёт о защите от любых покушений не столько самого культа, сколько политических и, в особенности, глобальных коммерческих интересов, для которых он является обоснованием и прикрытием. Особенно примечательно, что столь демонстративно репрессивный и попирающий базовые права человека запрет на любое свободное мнение, на любую критику (причём, в особенности, на аргументированную) и на любое беспристрастное исследование религиозного по своей сути догмата не вызывает в обществе никакого выраженного возмущения и активного противодействия, в то время как копья постоянно ломаются вокруг в общем-то совершенно невинных законов об «оскорблении чувств верующих», никак не ограничивающих ни свободу развития научной мысли, ни права исповедовать атеистические взгляды.

8. Сексизм

Выше уже было отмечено, что концепт «расизма» в современном западном обществе сконструирован так, что он в принципе не имеет прямого отношения к расе. Например, в качестве «расизма» будет маркировано любое дифференцированное отношение к людям в зависимости от их национального или этнического происхождения, даже если между ними нет никакого расового и вообще биологически распознаваемого различия, и всё дело исключительно в культурной и языковой идентичности. Однако при этом, разумеется, самая широкоизвестная «нерасовая» производная от жупела «расизма» – это т.н. «сексизм», причём концепт скопирован настолько буквально, что, говоря о «сексизме», можно было бы смело и без колебаний переписать всё, что выше было сказано о «расизме», просто автоматически заменяя слова «раса» и «этническая принадлежность» на словосочетание «биологический пол». Впрочем, ко всему, сказанному выше, здесь прибавляется некоторая специфика, которую стоит упомянуть.

Как и концепт «расизма», концепт «сексизма» основан на прямом и буквальном отрицании самоочевидной реальности – объективных, биологически детерминированных различий. Но если относительно расовых особенностей корреляция соматических и физиологических различий с биологической заданностью различий в когнитивной, эмоциональной, волевой и в целом психической и поведенческой сферах – это, хотя и весьма вероятная, но всё же только гипотеза, то в случае пола – это несомненная очевидность. У мужчины и женщины, несомненно, различается устройство и работа гормональных систем, есть существенные отличия в строении мозга и в работе нейромедиаторов. Это значит, что межполовые различия в психических, когнитивных и поведенческих функциях не просто могут быть биологически заданы, а не могут не быть биологически заданы. Более того, очевидные различия репродуктивной функции, асимметрия репродуктивного потенциала при почти равном генетическом вкладе, различная роль в процессе воспроизводства, выкармливания и воспитания потомства, разумеется, определяют фундаментальное различие всей модели поведения, что любой желающий может в чистом виде безо всякого гуманитарного словоблудия и идеологизированной демагогии наблюдать на примере млекопитающих вообще и человекообразных обезьян в частности. На самом деле в плане полового поведенческого диморфизма Homo sapiens отличается от других видов гоминид ничуть не больше, чем они, в свою очередь, различаются между собой. Биологически целесообразные и биологически же детерминированные (генетически, физиологически и гормонально) различия психической структуры, когнитивных функций и поведения мужчин и женщин лишь оформлены и декорированы по-своему в каждой конкретной культуре. Однако они вовсе не заданы культурой, а только оформлены в своих внешних проявлениях, основа же их биологична и, в сущности, имеет крайне мало видоспецифичного для человека. Это есть очевидный факт для любого, кто хотя бы в самом общем виде усвоил естественнонаучную культуру мышления и знаком с такими научными дисциплинами как популяционная генетика, теория эволюции и этология (особенно этология высших приматов).

Понятно, что пытаться опровергать очевидную реальность, тем более оставаясь в пространстве культуры естественнонаучного, да и вообще рационального мышления, невозможно. Поэтому «борцам с сексизмом» потребовалось создать собственную антинаучную «гуманитарную» конструкцию, которая отрицает объективную реальность даже не на уровне сформулированных в явном виде догм, а на уровне используемого искусственного языка – своего рода оруэлловского новояза, специально построенного так, чтобы на нём в принципе невозможно было выйти за рамки навязываемого абсурда и привязаться к объективной реальности. Разумеется, мы не будем разбирать здесь всю эту псевдоязыковую конструкцию, потому что это потребовало бы времени и усилий, совершенно не окупающихся пользой от такового занятия. Остановимся лишь на центральном лжепонятии феминизма – т.к. «гендере». Под словом «гендер» разработчики и адепты феминистической идеологии изначально понимали преимущественно т.н. «социальный пол», то есть совокупность половой самоидентификации и поведенческих шаблонов, привитых обществом в процессе воспитания в соответствии с доминирующими представлениями. Здесь прослеживается прямая аналогия с т.н. «конструктивизмом» в определении нации, то есть в отличие от биологического пола, являющегося фактом объективной реальности, «гендер» определяется как искусственный социальный конструкт. При этом по умолчанию предполагается, что, независимо от биологического пола, человек при рождении – это «чистый лист», и все психологические и поведенческие различия между мужчинами и женщинами формируются исключительно в результате социального воспитания, к тому же рассматриваемого как заведомое психологическое насилие над личностью ребёнка и якобы злонамеренно направленного на воспроизводство «гендерного угнетения и неравенства». И это ещё самая умеренная версия «гендерной теории», оперирующая всего только двумя «гендерами», соответствующими двум строго бинарно заданным биологическим полам; в более «продвинутых» версиях свой «особо угнетённый» и требующий срочной эмансипации «гендер» приписывается каждому сексуальному (а иногда и не только сексуальному) извращению и любой добившейся своего признания девиации полового поведения, которые, в свою очередь, множатся год от года со стремительной скоростью. В этом случае количество «гендеров» может быть произвольно доведено хоть до 5, хоть до 40, в связи с чем известная шутка про то, является ли человек, считающий себя холодильником, особым новым гендером, этническим меньшинством или религиозной конфессией, постепенно перестаёт быть шуткой и плавно перерастает во вполне серьёзный прецедент. Более того, спекулируя на вполне реальном существовании разного рода генетических, соматических и функциональных отклонений, нарушений и уродств типа гермафродитизма и псевдогермафродитизма, наиболее рьяные адепты «гендерной теории» пытаются уже не просто заявлять о свободе «гендерной идентичности» от «бинарных стереотипов», но даже ставить под сомнение объективную бинарность собственно биологического пола, то есть само биологическое разделение на мужчин и женщин.

Особое значение в развитии т.н. «гендерных теорий» имело и имеет лоббирование преференций содомитов. В этом плане чрезвычайно занятно наблюдать нелепость понятийной базы того искусственного новояза, который создаётся для выражения извращённого «политкорректного» мышления. Например, словцо «гомофобия» используется для обозначения традиционного морального осуждения, эстетического и физиологического отвращения, которое естественным образом испытывает подавляющее большинство нормальных, физиологически и нравственно здоровых людей по отношению к половым извращенцам, хотя на самом деле никакой «фобии», то есть неконтролируемого навязчивого страха (да и вообще хоть какого-нибудь страха) в этом осуждении и отвращении нет и в помине. Этимологически гораздо точнее и корректнее было бы использовать слово «гомофобы» как раз в отношении людей, вынужденных «политкорректно» демонстрировать лояльное отношение к половым извращенцам в силу страха подвергнуться травле и организованному преследованию со стороны содомитского лобби и дружественных ему структур. Впрочем, в последнее время содомиты добились такого уровня неприкосновенности и социальных преференций, что раскрученный маховик «борьбы с сексуальной дискриминацией» уже активно смещается на «защиту» ещё более противоестественных и отвратительных извращений, всё ещё шокирующих общественную мораль, вызывающих скандал, а, значит, всё ещё «дискриминированных» и требующих пропаганды и раскрутки.

Ещё раз подчеркнём, что каким-либо образом привязать «гендерную теорию» к реальности невозможно в принципе, потому что она ложна в самом своём понятийном аппарате, в самом своём искусственном языке, ещё прежде даже формулирования на нём каких-либо содержательных утверждений. В объективной физической реальности «гендера» не существует, в реальности существует только строго бинарно заданный пол (не считая вполне реальных, но ничтожных в процентном отношении уродств), который проявляется генетически, анатомически, физиологически, гормонально, и именно эти различия определяют разницу психическую и поведенческую, на которую уже затем навешивается всяческая мишура конкретной культуры. И, если мы хотим исследовать явление, а не заниматься манипуляциями и словоблудием, то единственно адекватный подход – это идти от базиса к надстройке, от популяционной биологии, этологии и психофизиологии к этнографии и культурной антропологии, то есть сначала выявлять структуру самой биологической «ёлки» и только потом обращать внимание на навешенную на неё культурную «мишуру».

Собственно, именно по причине полного отсутствия сцепки с объективной реальностью феминистический концепт «борьбы с сексизмом» и проявляет свою нежизнеспособность. Так же, как использование понятия «расизм» в качестве инструмента социальной стигматизации и дискриминации по признаку исповедания научных или политических убеждений само является в своих же собственных определениях «расизмом», так и концепт «борьбы с сексизмом» в своих же собственных определениях является концептом выраженно сексистским, и фактически только культивирует то, борьбу с чем на словах провозглашает. Поясним это простыми примерами.

Во-первых, пресловутое «равенство прав» полов, провозглашаемое адептами и адептками феминизма является давно пройденной стадией. В настоящее время при формально провозглашаемом «равенстве независимо от пола» фактически и в России, и в Европе, и в США закреплён принцип правовых преференций женщин и дискриминации мужчин. При этом в ряде случаев такого рода дискриминация действует явочным порядком, но в ряде других случаев она уже открыто и буквально закреплена в законодательстве. Например, при якобы «равенстве прав» только мужская половина населения обременена совершенно неравной «почётной» обязанностью отслужить в армии, что, среди прочего (то есть помимо повышенного риска получения физических и психических увечий), создаёт весьма существенную задержку старта карьеры и ситуацию неравных возможностей поступления в ВУЗ со всеми вытекающими дальнейшими последствиями. В ряде случаев за совершение одних и тех же преступлений мужчины не только по факту установившейся традиции правоприменения, но даже по закону несут более суровое наказание. Для мужчин во многих государствах, включая РФ, существенно выше возраст выхода на пенсию, притом, что средняя продолжительность жизни мужчин меньше (таким образом, мужчины существенно больше отчисляют в пенсионные фонды и существенно меньше из них потребляют, фактически принудительно оплачивая чужое потребление). При провозглашении т.н. «репродуктивных прав» женщины оказались полностью неучтёнными репродуктивные права мужчины. То есть, с одной стороны, женщина имеет право совершить аборт без согласия отца ребёнка, даже если они состоят в официально зарегистрированном браке; с другой стороны, мужчина не имеет права настаивать на совершении аборта, но при этом несёт всю полноту алиментного бремени при рождении нежелательного для него ребёнка, на появление которого он не давал своего согласия, причём даже в ситуации, если он не оформлял с женщиной никаких отношений и не принимал на себя никаких обязательств. Фактически имеет место насильственное и принудительное вменение отцовских обязанностей и полное отрицание за мужчиной так называемых «репродуктивных прав», признаваемых за женщиной. Хотя гораздо логичнее выглядела бы диаметрально противоположная ситуация, в которой полнота репродуктивных обязанностей вменялась бы только женщине симметрично тому, как только мужчине вменяется в обязанность служба в армии. В итоге закреплённое в законодательстве неравенство репродуктивных прав очевидно. В ряде стран при наличии официально заключённого брака мужчина по закону несёт алиментные обязательства даже если установлено, что ребёнок не от него. В случае развода правоприменительная практика такова, что права матери в подавляющем большинстве случаев полностью превалируют над правами отца, но при этом отец, фактически не обладая правами на ребёнка и его воспитание, несёт в полной мере обязанности по его содержанию.

В результате в современном обществе институт брака утратил для мужчины вообще всякий смысл, который состоял в гарантировании обществом исключительных прав обладания женщиной и подразумевал два важнейших условия – пожизненную нерасторжимость брака и юридическую криминализацию супружеской измены. Действительно, весь смысл института брака состоит именно в том, что общество (либо Церковь, либо государство, либо все они в совокупности) выступает внешним гарантом соблюдения нерушимости договора взаимной супружеской верности. Если общество и государство снимают с себя обязанности такового гаранта и полагают соблюдение супружеской верности в браке исключительно частным делом, то тогда для мужчины утрачивается всякий смысл каким-либо образом юридически оформлять свои отношения с женщиной – раз уж эти отношения являются частным делам и строятся исключительно на доверии. Заметим при этом, что супружеская измена со стороны женщины всегда вполне справедливо рассматривалась как более тяжкое преступление, чем супружеская измена со стороны мужчины. И связано это не с каким-то мифическим «гендерным угнетением», а с неравенством опасности последствий: ведь в случае измены жены муж рискует вложить колоссальные ресурсы своей жизни в выращивание и воспитание чужих ему детей, даже не зная об этом. У жены, в случае измены мужа, такого риска нет: она точно знает, какие дети от неё, а какие – нет. Именно поэтому женская измена в браке объективно является гораздо более опасным по своим возможным последствиям преступлением, и мужчина объективно более заинтересован в гарантировании супружеской верности женщины, чем женщина – в гарантировании верности мужчины. Утратив обе свои содержательные составляющие (пожизненную нерасторжимость и гарантии соблюдения верности), брак для мужчины превратился в одностороннее и не компенсируемое никакими правами и преимуществами принятие на себя алиментных обязательств. Иными словами, единственным содержательным смыслом и целью современного брака стал последующий развод, точнее говоря, обеспечение условий оного, выгодных женщине и невыгодных мужчине (именно поэтому по статистике в подавляющем большинстве случаев инициатором развода и выступает жена). Практически никаких других социально и экономически значимых функций, помимо обязательств при разводе, официальная регистрация брака в современном обществе не имеет. Во всём остальном с правовой точки зрения законный зарегистрированный брак более не отличается от не оформленного юридически блудного сожительства.

Всё это в совокупности наглядно свидетельствует о том, что ни о каком пресловутом «стремлении к равноправию» речь давно не идёт. И феминизм, и концепт «борьбы с сексизмом» предусматривают вовсе не стремление к равноправию, а банальное дальнейшее лоббирование прав одной социальной группы (в данном случае – женщин) в ущерб интересам другой группы (в данном случае – мужчин). Впрочем, даже это лишь внешняя видимость. В действительности издержки от такого лоббирования, связанные с неизбежным разрушением института семьи (ведь мужчина и женщина в этом случае заведомо рассматриваются как противники в тяжбе за свои права и преимущества), для обычной нормальной женщины (не профессиональной брачной аферистки) многократно превосходят любой возможный выигрыш. В этом смысле феминизм совершенно аналогичен ювенальной юстиции. Так же как ювенальщина, соблазнив и совратив подростка «борьбой за свои права» против родителей, в итоге, когда дело доходит до изъятия из семьи, лишает его родительской защиты и делает гораздо менее защищённым, так и законы, якобы защищающие «права женщин», на самом деле являются для женщин лишь соблазнительной ловушкой и, развратив ощущением мнимой безнаказанности предательства, в итоге оставляют их в весьма плачевном и незавидном положении. В итоге эти законы на самом деле направлены против интересов всего общества – как мужчин, так и женщин. Их целью является разрушение семьи как базовой ячейки общества. Именно поэтому при всей справедливости утверждений о наличии в современном обществе дискриминации мужчин, попытка организации т.н. «маскулизма» как мужского аналога феминизма (в либеральной парадигме лоббирования своих особых прав и культивирования чувства собственной «униженности и оскорблённости»), разумеется, контрпродуктивна.

Во-вторых, ловушка феминизма («борьбы с сексизмом») состоит в принципиальной невозможности совместить две противоречащих друг другу задачи – равенства прав и стартовых возможностей и равенства конечного результата. Почему? Да потому, что мужчины и женщины биологически не равны. У них (разумеется, не индивидуально, а статистически) разные поведенческие программы, разные ценности, приоритеты и мотивации. При обеспечении равенства возможностей неизбежно получается неравный результат и, наоборот, чтобы искусственно обеспечить равенство результата, необходимо создать заведомо неравные стартовые условия. Это чрезвычайно важный для понимания момент. Изначальная концепция «преодоления сексизма» состояла в том, чтобы сформировать «гендерно нейтральных» особей, для которых их биологическая принадлежность к мужскому или женскому полу социально не значима, то есть не влияет на их социальное поведение, положение в обществе и не является существенным элементом их идентичности. Предполагалось, что если поставить всех в равные условия и полностью научиться не видеть и не замечать половой принадлежности индивида, то таковые отличия в социальном смысле перестанут иметь значение и будут полностью ограничены рамками чисто репродуктивных функций и социально незначимых и нейтральных чисто анатомических особенностей. Однако оказалось, что это совершенно не так (что было, впрочем, заранее предсказуемо для любого человека, сохранившего связь с объективной реальностью). Игнорирование половых различий нисколько не уничтожает эти различия в реальности. Помещённые в равные стартовые условия, мужчины в большинстве случаев закономерно выбирают мужские стратегии успеха, связанные с профессиональной и карьерной самореализацией, а женщины, опять-таки статистически, в большинстве случаев, ставят приоритетом если не создание полноценной семьи, то хотя бы рождение и воспитание детей. Для того, чтобы во имя провозглашённой идеологической химеры равенства уравнять конечный результат, потребовалось закрепить неравенство условий, то есть создать систему преференций, искусственного квотирования и т.д. А это в обязательном порядке требует привязки правового статуса индивида к его половой принадлежности. То есть вопреки изначально провозглашённым принципам, требует вместо «гендерной нейтральности» и социальной «несущественности» биологических половых различий, наоборот, пойти по пути их предельного акцентирования, всяческого выпячивания и закрепления в особом правовом статусе. Является ли такое, пусть и вынужденное, возвращение от так и несостоявшейся искусственной «социальной бесполости» к социальному акцентированию половой принадлежности возвращением к социальной норме? Ни в коем случае. Потому что в норме акцентирование половых различий, закреплённое различием воспитания, прививаемых этических норм и моделей социального поведения, направлено на формирование у мужчины и у женщины полярно противоположных друг другу, но именно потому функционально взаимодополняющих качеств мужественности и женственности, то есть направлено на объединение мужчины и женщины в рамках семьи как основной иерархически организованной репродуктивной единицы общества. Иными словами, в норме различие социальных и поведенческих ролей мужчины и женщины сводится в конечном счёте к распределению функций в общем служении. В современном же состоянии после краха идеологической химеры «социальной бесполости» гипертрофированное акцентирование т.н. «гендерной идентичности» придаёт половым различиям характер не взаимодополняемости и органической соподчинённости, а конкуренции и антагонизма по принципу разделения на «мы» и «они». То есть мужчины и женщины начинают воспринимать себя как два разных, враждебных друг другу клановых сообщества, как два разных «народа», интересы которых антагонистически враждебны, причём на усиление этого отчуждения работает как феминизм, так и его симметричный мужской аналог, возникший в той же деструктивной парадигме «борьбы за права» и лоббизма групповых интересов. Вообще говоря, стоит отметить, что любая система всегда организована иерархически, поэтому провозглашение «равенства», то есть отрицание иерархических отношений, всегда и неизбежно означает распад системы на её элементы. Равенство возможно только в бесструктурной среде, то есть в состоянии хаоса и неупорядоченности.

Парадигма «борьбы с расизмом» создала в итоге уродливую мультикультурную пародию на кастовое общество, растащенное на совокупность враждующих меньшинств. Но парадигма «борьбы с сексизмом» в социальном смысле оказалась ещё деструктивнее, потому что она воздвигает принципиальный барьер на пути создания семьи, что прямо ведёт к невозможности биологического воспроизводства. Это в высшей степени логично: социально-культурная «новация», противоречащая биологической норме, естественным образом уничтожается естественным отбором вместе с популяциями, которые эту «новацию» усвоили. Не стоит при этом, однако, думать, что вымирание европейских народов в условиях разрушенной феминизмом и парадигмой «войны полов» репродуктивной функции произойдёт мирно и безболезненно для составляющих эти народы индивидов. Разрушение общества в результате демографического коллапса уже сейчас ведёт к мощнейшим процессам т.н. замещающей миграции. При этом мигранты, воспитанные в совершенно иных правовых парадигмах (а, точнее сказать, в их отсутствии) не испытывают ни малейшего уважения к декадентским ценностям вымирающих белых, в том числе – ко всем достижениям феминизма и «борьбы с сексизмом». Так что финальным результатом торжества феминизма и «гендерного равенства» уже сейчас становится стремительный рост числа изнасилований эмансипированных европеек глубоко равнодушными к их эмансипированности мусульманскими мигрантами при отсутствии сколько-нибудь организованного противодействия или возмездия со стороны белых мужчин, у которых многолетняя пропаганда полового антагонизма (на одного успели подать в суд за «сексизм», у другого отсудили имущество при разводе, третьему просто надоело читать про то, что все мужчины – потенциальные насильники) начисто отбила восприятие женщин своего народа как своего достояния, а, следовательно, и всякую мотивацию их защищать. В нормальном традиционном обществе мужчина воспринимает изнасилование женщины преступником как прямую угрозу своему закреплённому законом праву обладания женщиной. Логика здесь проста: если сегодня ограбили соседа – значит, завтра могут ограбить меня, если сегодня на улице изнасиловали какую-то чужую женщину, значит, завтра могут изнасиловать мою жену или дочь. Следовательно, угрозу необходимо ликвидировать до того, как беда постигнет мой дом. Поскольку факт состоит в том, что защитить женщин могут только мужчины, то безопасность женщин прямо зависит от того, насколько в ней заинтересованы или не заинтересованы мужчины. Следовательно, речь о защите женщин может идти только исходя из формулировки интересов мужчины как субъекта права. Иными словами, в традиционных обществах защищаются не права женщины как таковые, а права мужчины (как субъекта общественного договора) на неприкосновенность его жены, будущей невесты, сестры, матери или дочери. Ключевое здесь слово – «его». Главным «достижением» феминизма и парадигмы «гендерного равенства», даже в самых умеренных и внешне пристойных их формах, стало то, что теперь мужчина смотрит на неприкосновенность женщины не как на важную часть СВОИХ прав собственности, а как на проблему ЧУЖОГО ему социального сообщества, то есть социальной группы, к которой он заведомо не относится. Для него это в лучшем случае просто чужие проблемы, которые его не касаются. В худшем же случае, то есть если радикальным феминисткам удалось внушить обществу идею не просто независимости, а антагонизма и войны полов, преступление против враждебной социальной группы и вовсе будет воспринято с одобрением и злорадным удовлетворением (если достаточно долго и достаточно назойливо повторять, что «каждый мужчина – латентный насильник», то рано или поздно часть мужчин поверит и действительно начнёт себя психологически отождествлять с насильниками и таковым сочувствовать). Так что женская половина населения имеет все основания сказать радикальным феминисткам «спасибо» за то, что теперь значительная часть белых мужчин воспринимает ситуацию не в парадигме «чужаки покушаются на НАШИХ женщин», а в парадигме «ну-ну, вот теперь объясните-ка этим чёрным про харассмент и про абьюз». И это ещё не финал, потому что вполне возможным и даже вероятным финалом для научившихся отсуживать алименты и подавать в суд за «харассмент» феминисток станет в конечном итоге положение даже не жён, а наложниц в мусульманских и негритянских гаремах. Жаль, увы, если вместе с феминистками и эмансипэ та же участь постигнет и вполне нормальных, не развращённых многолетней пропагандой белых женщин.

Парадокс ситуации состоит в том, что если считать «сексизмом» акцентирование половой принадлежности и идентификацию человека, прежде всего, не как отдельной личности, а как носителя половой идентичности, то сама парадигма «борьбы с сексизмом» является откровенно сексистской. В самом деле, парадигма «борьбы за права женщин» (а затем, как ответная реакция, и «борьбы за права мужчин») способствует именно максимальному отождествлению личности со своей группой по признаку пола. В нормальном, традиционном обществе, в котором пол воспринимался как естественная, не составляющая проблемы, само собой разумеющаяся данность, соответственно и внимания к теме половой принадлежности было приковано на порядки меньше. При этом ошибкой было бы думать, что традиционное общество лишало человека всякой личной свободы и предписывало всем одну-единственную унифицированную модель поведения, определяемую биологическим полом. Напротив, культура традиционного общества, в течение тысячелетий группового естественного отбора адаптированная, «подогнанная» под требования биологического естества, допускала и освящала в качестве социальной нормы целый спектр РАЗНЫХ (как мужских, так и женских) моделей поведения и социальной самореализации, допускающих в весьма широких пределах возможность свободного выбора, соответствующего личным особенностям человека. Многообразие санкционированных и освящённых в качестве нормы вариантов самореализации закреплено в традиционной культуре в виде архетипов. Говоря об архетипах, мы не имеем в виду юнгианские представления о неких «примордиальных образах», присущих человеку от рождения за счёт мистической связи с неким «коллективным бессознательным»; мы имеем в виду лишь устойчивые образы и поведенческие модели, сложившиеся в каждой конкретной культуре и воспроизводящиеся в процессе воспитания и социализации. Другой вопрос, что социальный естественный отбор ведёт к тому, что при длительном непрерывном развитии культура неизбежно адаптируется к требованиям биологии, поэтому архетипы разных культур, хоть и не являются вариациями неких «примордиальных архетипов», но неизбежно обнаруживают в итоге заметный параллелизм, связанный с универсальностью требований биологии. Разумеется, архетипы традиционных культур, будучи чётко разделены на мужские и женские, в то же время не являются аналогом нынешних «гендеров», то есть нисколько не несут в себе болезненной фиксации на теме сексуальности. Как уже было отмечено выше, пол (как, впрочем, и всё остальное) в традиционной культуре воспринимается как естественная данность, а потому не порождает гипертрофированного и явно нездорового интереса, характерного для современного разбалансированного общества.

Описание многообразия освящённых традиционной культурой поведенческих моделей, разумеется, далеко выходит за рамки целей, задач и объёма настоящей работы, равно как и связь этих моделей с репродуктивными стратегиями в рамках популяционной биологии. Известно, что репродуктивный потенциал популяции практически всегда ограничен пределами репродуктивных возможностей самок, а не самцов. Поскольку мужской репродуктивный потенциал явно избыточен, социальная самореализация мужчины оказывается в большей степени свободной от чисто репродуктивной функции. В практическом плане это означает возможность для мужчин заниматься вещами, не связанными напрямую с репродукцией и даже обеспечением материальных условий репродукции: например, религиозными, мистическими и духовными практиками; самопознанием, познанием мира, в том числе в рамках философии, науки и различных паранаучных систем знания; самыми различными видами искусства; путешествиями, военным делом и, разумеется, всем тем, что относится к сфере осуществления власти, борьбы за неё и функциями управления и государственно-политической, социальной и хозяйственной организации. При этом с точки зрения репродуктивного потенциала популяции совершенно не страшно, если часть мужчин вообще исключается из процесса размножения: уходит в монахи, полностью посвящает себя познанию, гибнет на войне, в процессе борьбы за власть или открывая новые земли. Оставшихся вполне достаточно для того, чтобы полностью восполнить их репродуктивную функцию – ведь одного мужчины полностью достаточно для полной реализации репродуктивного потенциала нескольких женщин, именно поэтому в биологическом смысле полигамность мужчины нормальна, а полиандринность женщины – противоестественна. Напротив, репродуктивный потенциал женщин всегда является лимитирующим фактором репродукции популяции. Даже если количественно в популяции женщин в несколько раз больше, чем мужчин, всё равно именно их репродуктивная функция является дефицитным, лимитирующим ресурсом. Это значит, что любая растрата времени и энергии женщины на цели, не связанные с репродукцией, то есть с созданием семьи и рождением детей, наносит прямой ущерб конкурентоспособности популяции. Речь в данном случае идёт не о моральном или юридическом долженствовании, а о естественном отборе, который применительно к человеческому виду является не только индивидуальным, но и групповым. В итоге в качестве генетически запрограммированных и реализуемых через различия в строении мозга и, в особенности, через гормональную регуляцию закрепились именно те поведенческие различия между мужчинами и женщинами, о которых уже неоднократно шла речь: мужчина может реализоваться в духовных практиках, философии, науке, политике, в профессиональной карьере, в бизнесе, в путешествиях, в искусстве войны и просто в искусстве, в том числе совершенно естественно чувствовать себя в положении холостяка. Женщина, разумеется, тоже может всем этим интересоваться, но прежде всего она генетически запрограммирована на то, чтобы родить детей, без этого она чувствует себя нереализованной и несчастной (разумеется, речь идёт о статистической норме, у отдельно взятой женщины эта программа вполне может быть и сбита как биологическими дефектами, так и дефектами социального воспитания).

Эти биологически обусловленные различия оформлены и закреплены в культуре. В этом плане действительно (и это объективный факт и норма) мужчина имеет больше степеней свободы, и у него шире выбор возможных жизненных стратегий. Женщина в гораздо большей степени ограничена своим биологическим предназначением, тем, что именно она является лимитирующим ресурсом репродукции конкретной популяции и вида в целом (кстати, именно с этим связана и традиционная моральная установка на обязанность мужчины защищать женщину даже с риском для собственной жизни, и традиционное представление о том, что убийство женщины является более тяжким и отвратительным преступлением, чем убийство мужчины – при том, что мужчина имеет более высокий социальный статус). Однако отсюда не следует, что традиционное общество и традиционная культура насильственно и безальтернативно лишают женщину вообще всякой иной поведенческой модели, помимо роли жены и матери. Во многих культурах, например, в христианской традиции (как православной, так и латинской) допускается женское, в том числе и девичье, монашество. То есть даже полное освобождение женщины от функции чадородия ради чисто духовного самосовершенствования. Понятно, что женское, особенно девичье, монашество – вещь намного более исключительная, чем монашество мужское; тем не менее, оно тоже существует как особый путь самореализации для женщин с исключительными духовными склонностями и талантами. Другой весьма показательный и интересный пример – это независимо существующий во множестве самых разных культур архетип Девы-воительницы. На первый взгляд, образ Девы-воительницы в русских былинах и европейском эпосе можно принять за проявление этакого «средневекового феминизма», рисующего в противовес классическому образу «Девы в беде» идеал той самой «сильной независимой женщины» (только без сорока кошек). На самом деле сходство здесь обманчиво, а принципиальная разница более чем существенна: архетип Девы-воительницы в традиционной культуре эстетически легитимизирует и определяет возможность особых случаев, исключений из общего правила; парадигмы феминизма и «антисексизма», напротив, отрицают сам общий принцип как таковой. Возникновение образа Девы-воительницы в культуре, по-видимому, связано с тем, что существует возрастной период, когда молодые девушки (вполне нормальные, хотя и, конечно, далеко не все) примеряют на себя образ мальчишеского поведения и мальчишеских ролей. Речь, разумеется, идёт об особенных, не совсем обычных девочках и девушках, а не о статистическом большинстве. Тем не менее, во-первых, этот феномен описан у наших самых ближайших родственников в животном мире – у шимпанзе, а, во-вторых, как уже сказано выше, он независимо зафиксирован в культуре самых разных народов. Но дело в том, что в хорошо отрегулированной и устойчиво воспроизводящейся традиционной культуре этот поведенческий феномен попадает в своего рода шаблон культурного архетипа, который, с одной стороны, такое поведение легализует и эстетизирует (исключая стигматизацию и травлю, позиционируя нетипичное для её пола поведение девушки не как уродство, а как пусть странную, но в целом скорее привлекательную особенность), а, с другой стороны, задаёт дорожку нормального возрастного выхода из такой возрастной «акцентуации», не позволяя ей перерасти в перверсию и психическую патологию. Таким образом, тем особенным девочкам, которым в силу их индивидуальных особенностей свойственны мальчишеские интересы, культура традиционного общества предлагает культурный архетип, позволяющий им самореализовываться без нарушения и потери нормальной половой идентичности. Фактически архетип Девы-воительницы используется в культуре традиционного общества в качестве эффективного психотерапевтического инструмента. Важно при этом, что это именно возрастной архетип: не бывает в эпосе и мифологии женщины-воительницы средних лет, Дева-воительница – это всегда именно дева: и в смысле возраста, и в смысле девственности. Как только она вступает в связь с мужчиной, так теряет все свои богатырские суперспособности и превращается в нормальную женщину. В современном же мире на переживающую этот вполне нормальный период девушку обрушивается мощная «гендерная» пропаганда, которая в общем зачастую совершенно безобидное само по себе и легко корректируемое возрастное отклонение загоняет в глубокую патологию, из которой потом не всякая выберется. Из одной и той же бойкой девчушки может в итоге вырасти совершенно нормальная женщина, если на её возрастную «мальчишковость» читать ей русские былины (про довольно многочисленных в них полениц – женщин-богатырш), «Песнь о Нибелунгах» (про Брунгильду), «Властелина колец» (про Эовин) или монгольские предания про Хутулун, и дать ей, тем самым, культурно приемлемый образ, с которым она могла бы себя отождествить. Но из неё же может вырасти и психический (а иной раз и физический) инвалид, если в период этой самой возрастной «мальчишковости» пичкать её феминизмом, информацией о «нетрадиционных половых ориентациях», теориями «трансгендерности», свободы выбора «гендерной идентичности» или соблазнять возможностями смены пола.

9. Другие нерасовые версии «расизма»: эйджизм, лукизм, эйблизм…

Ещё раз обратим внимание на уже отмеченный нами выше принцип. Любая структурная организация предполагает иерархию. Уравнение элементов системы, в том числе социальной, равнозначно уничтожению самой системы. Традиционное общество и традиционная культура воспринимают объективно существующие между людьми различия (интеллекта, волевых качеств, происхождения, пола, возраста и т.д.) просто как данность, которая определяет естественное и законное место служения каждого в единой иерархически организованной общественной системе. Парадигма равенства объявляет «злом», требующим преодоления, как само существование иерархической структуры, так и, в особенности, объективную обусловленность места в ней принадлежностью к той или иной группе (расовой, этнической, половой, возрастной). В результате, вопреки мечтам о «свободе» индивида от всякой якобы ограничивающей его «уникальность» и «свободу самовыражения» идентичности, возникает ситуация расколотости общества на сектантские меньшинства, выделяющиеся на основе этих самых идентичностей. То есть если в традиционном обществе различие и несходство являются залогом разумного распределения функций, объединения в общей цели и взаимодополнения (хотя и неравноправного), то в современном обществе – залогом отчуждения, вражды и воспитания взаимной ненависти. Выше это было наглядно продемонстрировано на примере т.н. «борьбы с сексизмом», но абсолютно идентичная ситуация складывается относительно т.н. «эйджизма».

В традиционном обществе неравенство людей в зависимости от их принадлежности к той или иной возрастной группе воспринимается как естественная данность. Каждая возрастная группа в соответствии со своими, присущими ей особенностями и возможностями занимает своё естественное место в макро- и микросоциуме. Детям в силу их экономической несостоятельности и психологической незрелости предписывается находиться в подчинении и послушании родителям и вообще старшим. Родители не только имеют право, но и обязаны воспитать своих детей, прививая им социально признанные этические и эстетические нормы, образ мысли и модели поведения, используя для этого как поощрения (положительное подкрепление), так и наказания (отрицательное подкрепление). Ученик, разумеется, не равен учителю и обязан ему подчиняться и выказывать уважение просто по факту различия возрастного и социального статуса. Да и вообще в целом действует формула уважения к старшим, то есть подразумевается более высокий социальный статус старших по возрасту не только как более опытных, но и как уже успевших внести больший вклад в «общий котёл», больше успевших в жизни создать и больше послуживших обществу, накопивших больше заслуг перед ним. С другой стороны, столь же естественно воспринимается уход стариков на покой, добровольная передача ими функций власти и управления, да и просто рабочих мест «молодой смене» при сохранении высокого статуса «наставников». В предельном варианте функциональная дифференцированность и модель социального поведения для каждой конкретной возрастной группы представлена в индийском принципе социального устройства – Варнашрама-дхарме, но в той или иной форме присутствует в любом обществе; во всяком случае, до 60-х годов XX века она была самоочевидной нормой даже для буржуазных стран, не говоря уж о более консервативных в социальном плане странах социализма [3].

Парадигма «борьбы с эйджизмом» как якобы «возрастной дискриминацией» исходит из прямого отрицания естественных, объективных различий, связанных с возрастом и естественных для каждого возраста социальных ролей. Например, утверждается, что дети равны и равноправны с родителями, хотя это очевидно не так, и социализация детей как раз требует их воспитания, то есть применения к ним одностороннего формирующего воздействия, основанного на власти. Парадигма «борьбы с эйджизмом» разрушает естественную иерархию в отношениях «ученик и учитель», постулируя их якобы равенство, несмотря на очевидность неравенства в знаниях, опыте и, как следствие, социальной роли. С другой стороны, та же парадигма «борьбы с эйджизмом» игнорирует и прямо отрицает то, что возрастные изменения, связанные со старением, делают человека объективно неадекватным требованиям той или иной профессии, должности или социальной роли. Например, «дискриминацией по возрасту» объявляется возрастной потолок для занятия ряда руководящих должностей или, что намного смешнее, невостребованность постаревших актрис и моделей. Результатом парадигмы «возрастного равенства» и «борьбы с эйджизмом», как и в случае «борьбы с сексизмом», становится разрушение нормальных для традиционного общества социальных ролей и моделей поведения, обеспечивающих каждому члену общества его законное и наилучшим образом именно ему соответствующее место в социальной системе. В итоге, люди разных возрастов перестают образовывать общий социальный организм и изолируются друг от друга как антагонистические по своим интересам, а, следовательно, заведомо друг другу враждебные «классы». Каждая из возрастных групп при этом начинает активно «бороться за свои права», то есть стремится лоббировать свои особые права и интересы в ущерб интересам других групп и воспринимает именно себя обделённой, угнетённой и дискриминированной. Молодёжь воспринимает людей старшего возраста как «мафию», несправедливо захватившую благодаря преимуществу накопленных социальных связей наиболее престижные и «хлебные» места. Старики отказываются уходить на покой, заявляя о своём равенстве с молодыми и объявляя «дискриминацией» любое указание на объективное несоответствие их физических и психических возможностей требованиям занимаемой ими позиции. Дети, подстрекаемые так называемыми «борцами за права детей» (обычно профессиональными и успешно монетизирующими эту борьбу), начинают демонстративно бунтовать против родителей, доносить на них в службы т.н. «ювенальной юстиции» или же шантажировать их возможностью такого рода доносов. Каждый в итоге категорически отказывается принять естественные ограничения своего возраста и свою естественную социальную роль, и именно это порождает всеобщий конфликт и плодит всё многообразие форм межвозрастной неприязни, для которых придумываются всё новые и новые наукообразные «новоязовские» термины – «педофобия», «эфебифобия», «геронтофобия», «жёнизм», «джэйнизм», «эдалтизм», «эдалтоцентризм», «хроноцентризм» и т.д. и т.п. Как и во всех предыдущих случаях, рост отчуждения и взаимной неприязни между разными группами (в данном случае – возрастными) является прямым и непосредственным следствием внедрения парадигмы их «равенства», отрицания специфики каждой из них и естественного различия их «экологических ниш», функций и ролей в социуме. То есть следствием своего рода «богоборческого» отрицания своей собственной объективной природы и своего, соответствующего этой природе, места в мире [2]. Собственно говоря, подавляющее большинство вполне реальных проявлений «эйджизма» (возрастной враждебности и нетерпимости) вызвано именно распространением и усвоением парадигмы «борьбы с эйджизмом». Чем больше с ним борются, тем больше именно этой борьбой его формируют и распространяют.

Под стать «расизму», «сексизму» и «эйджизму» что ни год выдумываются всё новые и новые языковые штампы, призванные обнаружить «дискриминацию» в очередном заурядном случае неодинаковости людей. Например, умнообразным словом «лукизм» обозначается совершенно естественная эстетическая составляющая в оценке внешних данных человека, то есть инстинктивное предпочтение людей красивых людям некрасивым и, тем более, уродливым. Можно было бы углубиться в научные данные и убедительно доказать, что то, что современная идеология «политкорректности» маркирует как «лукизм», представляет собой совершенно естественный, здоровый, эволюционно развившийся и генетически закодированный биологический механизм полового отбора, в той или иной степени присутствующий не только у человека, но и множества других животных, включая, как минимум, млекопитающих и птиц. Можно было бы пойти в другую сторону и констатировать, что эстетическое восприятие мира и эстетическая оценка вообще всего окружающего является общим качеством, универсально присущим человеческой культуре, и было бы абсурдно полагать, что из этого общего правила будет сделано особое исключение для восприятия внешности окружающих людей, что оно в принципе может быть эстетически безоценочным и эмоционально не окрашенным. Можно было бы посвятить отдельную большую и на самом деле весьма интересную работу обсуждению соотношения в восприятии красоты биологически детерминированной программы полового отбора и культурных, биологически необусловленных и действительно различных в разных культурах и в разные эпохи эстетических канонов. Впрочем, доказывать подобное – значит ломиться в открытую дверь. То, что мы воспринимаем красивое как притягательное, а уродливое или просто выраженно некрасивое – как отталкивающее и неприятное, слишком самоочевидно, чтобы нуждаться в каких-либо доказательствах.

Однако здесь нужно сделать важное замечание. Без изобретения всяческих «измов» и без всякой «политкорректности» людям на протяжении тысячелетий было понятно, что внешняя телесная красота никак не гарантирует наличия интеллектуальных, духовных или моральных достоинств. Что человек, внешне красивый, может оказаться при этом глупцом или негодяем, и, наоборот, человек, внешне некрасивый или даже уродливый, может оказаться мудрецом или обладать нравственным совершенством. Иными словами, не следует оценивать интеллект и моральные качества человека по его внешности. Эта очевидная истина, разумеется, была в полной мере доступна культуре традиционного общества, равно как и мысль о том, что, как минимум, невежливо указывать человеку на дефекты его внешности. Не следует думать, что концепция «антилукизма» сводится к такого рода банальности, которая совершенно не требовала бы изобретения наукообразных терминов, особой идеологии и широкой пропагандистской кампании. Нет, здесь есть существенная разница, которую стоит ясно обозначить. Позиция традиционной культуры явным образом признаёт различие между красотой и уродством (в том числе применительно к внешности человека) и признаёт, соответственно, естественность притягательности красоты и неприглядности уродства, но при этом указывает на возможность иных, интеллектуальных, духовных или нравственных достоинств личности, которые иерархически выше, то есть более важны, значимы и существенны, чем преходящая внешняя красота тела. Подход традиционной культуры здесь как всегда комплексный и сбалансированный, он исходит не из примитивного «или-или», а из признания сложности и многофакторности в оценке любого явления с установлением иерархии и порядка, определяющего всему сущему его законное место в мироздании. Подход же современной «политкорректности» совершенно иной: она указывает вовсе не на то, что внутренние духовные качества важнее телесной красоты (ведь это потребовало бы признания гораздо более страшной для современного общества воинствующего эгалитаризма духовной иерархии, то есть фундаментального, качественного неравенства между людьми), она отрицает сам факт различия между красивым и некрасивым, между красотой и уродством, объявляет их равноценными и пытается разоблачить их различие как искусственный «социальный конструкт». То есть опять-таки во имя идеологической химеры «равенства» и «свободы» (от объективной заданности) мы видим попросту попытку отрицать очевидную реальность. Самое смешное, что в этом случае «политкорректность» не просто идёт по пути отстранённой безоценочности, а проводит назойливую демонстрацию уродства. Пример тому – позиционирование людей с явными дефектами внешности, а то и откровенными уродствами в качестве нового «модного» канона «нестандартной красоты». Вполне можно было бы понять, скажем, отказ от самой идеи т.н. «конкурсов красоты» – и это было бы как раз возвращением к нормам традиционной культуры и традиционной морали, в рамках которой целенаправленная демонстрация телесной красоты, да и вообще телесности, плотскости как таковой, воспринимается как непристойный недостаток скромности, а интерес к плотскому – как разжигание похоти и «блуд очей». Но для вывернутого наизнанку современного общества такой подход, конечно же, неприемлем, потому что он убил бы на корню не только все достижения свободы блуда, но, что важнее, и всю коммерческую индустрию моды вместе с индустрией разного рода косметической и «омолаживающей» продукции. Поэтому «политкорректность» идёт своим особым путём: сохраняет модельный бизнес и всяческие «конкурсы красоты» (казалось бы, сама идея конкурса означает неравенство достоинств и противоречит идее «антилукизма»), но протаскивает на них в качестве «свежего», «нетрадиционного» «стандарта красоты» всё более откровенное и шокирующее, вплоть до физиологической отвратительности, уродство, закрепляя его в качестве новой «нормы» и даже нового «канона». Опять-таки, как и в случае со всеми остальными «антидискриминационными» «измами» на выходе получается вовсе не чаемое экзистенциалистами освобождение некой мифической «экзистенции» от ограничивающих рамок объективной природы и заданных её свойств и качеств, а, наоборот, болезненная фиксация на своей принадлежности к тому или иному меньшинству по тому или иному избранному признаку. В данном случае – болезненная, невротическая фиксация на дефектах собственной внешности, пусть и демонстративно предъявляемых обществу с извращённой гордостью эксгибициониста в качестве «достоинств» (что, в соответствии с новейшей модой, не могло не получить очередного наукообразного названия «бодипозитива», борьбы с фэтфобией, фэтшеймингом, скиннишеймингом и т.п.).

Таким же понятием-оборотнем является «эйблизм» (и «дизэйблизм»), обозначающее якобы «дискриминацию» инвалидов (впрочем, слово «инвалид» уже само по себе вот-вот подпадёт под запрет как «неполиткорректное»). С точки зрения не вникающего в суть дела обывателя может показаться, что современная парадигма «антиэйблизма» (то есть «борьбы за равноправие людей с ограниченными возможностями» – здесь каждое слово следовало бы поставить в кавычки и добавить к нему важное дополнение – «якобы») равноценна просто старому доброму христианскому милосердию и способности видеть в инвалиде человека и личность. На самом же деле сходство внешней формы скрывает диаметральную противоположность содержания. Каков нормальный, традиционный подход к проблеме инвалидности? Приведём, пожалуй, наиболее яркий пример – «Повесть о настоящем человеке» Б.Н. Полевого. Герой повести лётчик Мересьев (реальный исторический прототип – Герой Советского Союза Алексей Петрович Маресьев), получив тяжёлое увечье (в результате полученного ранения у него были ампутированы обе ноги) и, стремясь снова встать в строй и вновь стать полноценным членом общества, учится сначала ходить на протезах, а потом и управлять самолётом, и добивается таких результатов, что никто не может заподозрить, что у него протезы вместо ног. В произведении воспевается сила духа, позволяющая человеку преодолеть немощь искалеченного тела. Стремление главного героя – вернуться к полноценной жизни, вновь стать полезным (и именно на этом основании равноправным и полноценным) членом общества. В принципе тот же самый подход мы видим во всей традиционной культуре. Даже если акцент делается не на восстановлении именно физических возможностей, в любом случае инвалид самореализуется в том случае, если, несмотря на ограничения своего тела, добивается результата в чём-то другом: в науке, искусстве, религиозно-аскетической практике или хотя бы в обычном производственном труде. Концепция «антиэйблизма» на самом деле диаметрально противоположна этому. Она делает главным делом инвалида не стремление стать полезным членом общества, а «борьбу за свои права», то есть активное истребование у общества особых преференций, обеспечивающих при неравенстве возможностей равный результат с нормальными людьми. Такой подход, во-первых, сразу же фиксирует инвалидность как особую идентичность человека, его противопоставление обществу в качестве представителя обособленного меньшинства, лоббирующего свои особые интересы. Во-вторых, рваческая установка на «борьбу за свои права» и культивирование своей «дискриминированности» не просто фиксируют человека на его инвалидности как социальной принадлежности, но и противопоставляют инвалидов как группу остальному обществу, то есть фактически делают их асоциальным и даже антисоциальным паразитарным меньшинством. Соответственно меняется и реакция остального общества. В традиционной социальной системе инвалид вызывал или сочувствие и жалость (если он не смог преодолеть последствия своей инвалидности), или уважение, признание и даже восхищение (если он преодолел свою инвалидность и смог вновь стать полноценным полезным членом общества). В парадигме же «антиэйблизма» по мере того, как инвалиды объединяются с целью «борьбы за свои права» и начинают предъявлять остальному обществу всё новые требования и претензии, соответственно, и остальное общество начинает воспринимать их как агрессивных паразитов и нахлебников, да ещё и объединённых в сплочённый клан («мафию»). Более того, такое отношение неизбежно распространяется и на вполне добропорядочных в личном плане инвалидов – тех, которые бы и не хотели «бороться с дискриминацией», а готовы были бы прилагать усилия, чтобы добиться в жизни успеха «на общих основаниях» без выбивания особого к себе отношения и введения «положительной дискриминации». Но они лишаются такой возможности: ведь «большое» общество видит в них теперь не обычных людей (таких же, как все остальные), просто попавших в беду, а носителей особой идентичности, то есть «других», «чужих», а, следовательно, отторгает. Чем больше искусственного принуждения к «интеграции людей с ограниченными возможностями», тем больше психологический протест общества против этого принуждения, и тем более формальной эта интеграция оказывается. Сама парадигма «эйблизма» и «антиэйблизма», то есть парадигма активной «борьбы за права» (вместо нормального стремления преодолеть свой физический изъян и быть полезным членом общества на общих основаниях без особых к себе поблажек) как раз и приводит к сегрегации инвалидов, к их изоляции и отвержению и, тем самым, задним числом сама и обосновывает свою «актуальность».

Немаловажно также отметить ещё одну важную особенность парадигмы «антиэйблизма»: она состоит в принципиальном отрицании самой разницы между нормой и инвалидностью. То есть инвалидность трактуется в рамках этой идеологии не как недостаток или хотя бы проблема, а как состояние, равноправное и равноценное отсутствию инвалидности. Само понятие «норма», «нормальный» объявляется неполиткорректным и дискриминационным, поскольку сопряжено с неравенством оценки инвалидов и неинвалидов. Особое значение эта установка приобретает, когда речь идёт не о физических увечьях, а о когнитивных и психических нарушениях. Например, для обозначения умственно отсталых вводится «политкорректный» термин «альтернативно одарённые». В рамках русской культуры подрывной потенциал подобного переводного по большей части словотворчества невелик, потому что для русского человека подобный речевой оборот подсознательно воспринимается как сарказм (и сразу же породил, кстати, по аналогии уже заведомо саркастические выражения типа «альтернативно красивая девушка», «человек с альтернативно приятным характером», «альтернативно интеллектуальный собеседник», «альтернативно честный чиновник» и т.п.), поэтому нам (Русским) подчас бывает сложно понять, что в западной, особенно американской, культуре подобная языковая перверсия воспринимается безо всякой иронии и действительно является эффективным инструментом переформатирования сознания.

Ещё один продукт политкорректного словотворчества – «ментализм» – означает «дискриминацию» по отношению к людям с психическими расстройствами; то есть преодоление «ментализма» требует признания психически больных равноправными и равноценными со здоровыми. Понятно, что в данном случае «логика» эгалитаризма всё-таки вынужденно сдерживается пока требованиями здравого смысла и банального социального выживания. Но, если исходить из последовательной реализации принципа равенства и обеспечения многообразия применительно к группам, выделяемым по состоянию психических и когнитивных функций, то это вполне потребовало бы снятия ограничений на занятие государственных постов для сумасшедших (включая буйных), допуск лиц с психическими нарушениями к управлению сложными технологическими процессами (например, пилотированию самолётов или управлению ядерной энергетикой), введение квот для умственно отсталых не только при наборе студентов в университеты, но и для преподавательского состава в этих же университетах, а также квоты для больных с синдромом Дауна в Академии наук (с целью обеспечения «равных возможностей», разумеется). А что? Если равенство – так уж равенство, иначе получается дискриминация.

При этом обратим внимание на характерную манипулятивную уловку идеологического конструкта самого «расизма» и всех его производных, включая, в том числе, тот же «эйблизм» и «ментализм». Все они построены на мифологизации и превращении в жупел образа фашизма. Ранее мы уже неоднократно обращали внимание на то, что понятие «фашизм» в современной пропаганде настолько содержательно выхолощено и превращено в пропагандистский жупел, что может применяться практически произвольно, в том числе и для реализации социальных проектов, сущностно и содержательно практически тождественных историческому фашизму [1]. Обычно в таком случае создаётся искусственная альтернатива, оставляющая выбор между двумя вариантами: если «фашисты», например, физически уничтожали душевнобольных и умственно отсталых потому, что считали их биологически и социально неполноценными, значит, чтобы не повторился «фашизм», нужно признать их равными нормальным людям, да и вообще запретить сам термин «нормальные» как дискриминационный, то есть объявить любые психические и когнитивные отклонения проявлением разнообразия равноценных вариантов (та самая концепция «альтернативной одарённости»). Понятно, что логика в таком рассуждении даже не ночевала, но ведь оно и не предназначено для логического анализа, оно предназначено для пропагандистского кликушества, и в этом смысле вполне эффективно. Особенно если ещё подкрепить его модной особенно в среде феминисток умнообразной демагогией на тему «равноценности логического и чувственного восприятия» и недопустимости «логического фашизма» как «репрессии» бессознательного, чувственной сферы и вообще «женского начала», основанного на эмоциональном сочувствии.

На самом деле фашизм – явление в человеческой истории крайне недавнее и крайне кратковременное. Гораздо содержательнее было бы обратить внимание, на то, что в традиционном обществе какой-нибудь деревенский дурачок занимал свою, естественную для деревенского дурачка нишу, при этом вполне обеспечивал себя, выполняя в рамках семейного хозяйства посильный для его уровня интеллекта труд. Разумеется, никому не приходило в голову объявлять его равным интеллектуально полноценным людям, но и евгенические комиссии с передвижными газовыми камерами по деревням отнюдь не разъезжали. То есть проблемы как таковой вообще не существовало, каждый занимал естественное для него место в структуре общества. Более того, люди с психическими отклонениями в традиционном обществе могли признаваться даже обладающими определённой если не святостью, то благодатью в качестве «блаженных». Они не были исключены из общества, они признавались в определённом статусе, соответствующем их состоянию. Проблема их «дискриминации» создана как раз разрушением структуры и культуры нормального, равновесного традиционного общества, в том числе искусственной проблематизацией всех тех явлений, которые сами по себе не представляли прежде и не представляли бы впредь собой совершенно никакой проблемы, если воспринимать их просто как естественную данность.

Заключение

На многочисленных приведённых выше примерах мы каждый раз видим одну и ту же закономерность: каждое очередное изобретение политкорректной мысли, начинающееся на «анти» и заканчивающееся на «изм», на ровном месте само порождает проблему, с которой якобы борется и которой до того фактически не существовало. Обществу каждый раз предлагаются две в равной степени безумные и гротескно абсурдные альтернативы, до которых редуцируется пространство выбора. При этом совершенно игнорируется факт, что человеческое общество тысячелетиями жило своей нормальной естественной жизнью, и у него вообще не возникало проблем такого рода.

Скажем, к примеру, с самого своего возникновения на Земле человечество существовало в виде совокупности более или менее изолированных друг от друга общностей – сначала родовых, потом племенных, этнических и, наконец, национальных. Эти общности всегда строились на естественном для человека противопоставлении «свои» – «чужие» с установкой на известный уровень взаимного доверия и взаимопомощи между своими и известный уровень настороженности и недоверия по отношению к чужим. Маркерами этого разделения на своих и чужих выступало наличие или отсутствие общего происхождения и родства, сходства расово-антропологического типа, общности языка, религиозных верований и ритуалов, культурно-хозяйственного типа, заданных культурным воспитанием моделей поведения. Такое культурно обусловленное разделение вида Homo sapiens на относительно (хотя и не абсолютно) изолированные друг от друга в репродуктивном отношении популяции имело и до сих пор имеет важное биологическое значение [4], и испокон веков воспринималось как само собой разумеющаяся естественная данность. Эта норма человеческого поведения, выраженная в предпочтении своих и отторжении чужих, старше чем, собственно, само человечество как таковое, но только во второй половине XX века этой тысячелетней норме присвоили ярлык «ксенофобии», объявили её чем-то ненормальным и требующим якобы преодоления и искоренения и стали считать признаком «фашизма». Между тем, фашизм и нацизм как политические движения возникли в 1919 году и погибли в 1945; таким образом, вся их история – это всего четверть века, срок по историческим меркам совершенно ничтожный. Расизм как оформленная идеология возник не раньше второй половины XIX века. Таким образом, и расизм (вкупе с нацизмом и фашизмом), и «антирасизм» с его демонизацией т.н. «ксенофобии» и требованием равного отношения ко всем без разделения на своих и чужих возникли совершенно недавно и притом именно как продукт разрушения устойчивых традиционных мировоззренческих и социальных моделей и возникшего в результате социального хаоса и распада. Тысячелетиями человечество благополучно обходилось без этой ложной альтернативы, каждое этническое сообщество относилось к чужакам с естественным недоверием, довольно регулярно между племенами, а затем и народами случались военные столкновения, однако это не перерастало в масштабную практику геноцида. Теперь же нам упорно внушают, что стоит нам не принять совершенно противоестественную и несовместимую с реальностью парадигму равного отношения ко всем без разделения на своих и чужих, как единственной возможной альтернативой станут газовые камеры, лагеря смерти и тотальный геноцид.

Возьмём другой пример. Современный феминизм, поскольку при нынешней узаконенной дискриминации в пользу женщин, «бороться за равноправие» становится всё более очевидно нелепо, переключился на более тонкие темы типа «объективации». Как и все слова феминистического жаргона, «объективация» в этом контексте (не путать с тем же словом в понятийном аппарате классической философии) представляет ложное, «размазанное» понятие, апеллирующее в большей степени к эмоциям, чем к разуму, и не имеющее конкретного содержания. В некотором приближении можно сказать, что под «объективацией» идеологи феминизма имеют в виду эксплуатацию разной степени откровенности сексуальных образов – например, голого женского тела в рекламе или в коммерческом «искусстве». Откуда возникла эта проблема? Она возникла как результат т.н. «сексуальной революции», как прямое следствие разрушения, осмеяния и уничтожения традиционных моральных запретов на публичное обсуждение половой жизни и демонстрацию обнажённого тела и половых инстинктов. В традиционном обществе (по крайней мере, христианском) и то, и другое считалось аморальным, безнравственным, да и просто непристойным, воспринималось как проявление одновременно нравственной порочности (блуд, похоть) и постыдного недостатка воспитания и культуры. Это не значит, что осуждалась или подавлялась сама по себе половая жизнь как таковая. Нет, все, разумеется, прекрасно понимали, откуда берутся дети. Осуждалась не половая жизнь, а, во-первых, разврат и блуд, отрыв сексуальности от её непосредственной естественной биологической функции – репродукции, то есть деторождения, во-вторых, нарушение обетов супружеской верности, и, в-третьих, непристойность, то есть вынесение сугубо интимных вопросов и тем в публичное пространство и выставление их напоказ и на всеобщее обозрение. «Сексуальная революция» последовательно разрушила все эти три барьера: сначала осмеяла стыдливость, скромность и целомудрие как моральные добродетели, затем отделила сексуальность от её естественной функции чадородия, открыв, тем самым, дорогу к последующей легализации всевозможных извращений, и, наконец, фактически уничтожила институт брака, если понимать под браком участие общества в гарантировании соблюдения взаимных обязательств супружеской верности. Дело дошло до того, что не просто легализован разврат и всеобщее бесстыдство (и под это, как всегда, подведена наукообразная база в виде искусственных новоязовских псевдотерминов типа «слатшейминга»), но, более того, половая воздержанность воспринимается сегодня чуть ли не как патология и несостоятельность, девственность – как почти что позор, а стыдливость – как свидетельство закомплексованности и наличия серьёзных психических травм, требующих работы с психотерапевтом. <….>

Ту же самую ситуацию, когда два вида безумия успешно поддерживают друг друга, мы видим сегодня практически во всех сферах. К примеру, тысячелетиями люди использовали полезных в хозяйстве домашних животных, и в этом не было никакой проблемы. Однако вдруг, не ранее второй половины XX века появились безумцы, утверждающие, что животные (дикие, домашние и бездомные) являются не объектом, а субъектом права. Обратим внимание, что речь идёт не просто о защите животных. Защита животных, в том числе и в рамках правового регулирования – вещь вполне традиционная, рациональная и целесообразная. В нормальной ситуации животные защищались как объект – либо как чья-то частная, коллективная или государственная собственность, либо как ценный хозяйственный, в том числе промысловый ресурс, либо как элемент биоразнообразия – то есть редкий вид или редкая, ценная порода. Совершенно с иной постановкой вопроса мы сталкиваемся сейчас, когда так называемые «зоозащитники» говорят вовсе не о рациональных хозяйственных или хотя бы экологических резонах сохранения вида или породы, а заявляют о том, что животные как таковые обладают якобы личными правами независимо от их объективной природной или культурной ценности и полезности и независимо от права собственности их владельцев. То есть буквально ставят вопрос так, будто животное является личностью и способно вступать в правовые отношения. Такая постановка вопроса на самом деле в корне убивает само понятие права, основанное на метафоре общественного договора. <….>

Любое движение или явление с приставкой «анти-» в подавляющем большинстве случаев на самом деле в итоге растворяется в том, против чего оно «анти-», копирует его до состояния неотличимости и становится ему тождественно. Конструктивный выход зачастую состоит не в том, чтобы решать проблему посредством её заострения, а в том, чтобы выйти из ложной парадигмы, которая проблематизирует то, что при ином взгляде на ту же ситуацию никакой проблемы не составляет. Если и не во всех, то, по крайней мере, во многих случаях бывает полезно присмотреться, как жило общество до того, как та или иная проблема была поставлена – зачастую оказывается, что вполне успешно и устойчиво, при том, что с объективной точки зрения условия в то время были теми же самыми.

Библиографический список:

[1] Строев С.А. Итоги 2010: закат «революции 60-х». // Репутациология. ISSN: 2071-9094. Январь-апрель 2011. Т. 4, №  1-2 (11-12). С. 12-24.

[2] Строев С.А. Соблазн суррогатности. // Репутациология. ISSN: 2071-9094. Январь-апрель 2012. Т. 5, №  1-2 (17-18). С. 54-66.

[3] Строев С.А. Великая Октябрьская Социал-Консервативная Революция. // Вестник Петровской Академии. Петровская академия наук и искусств. Санкт-Петербург. 2017. № 3-4 (49-50). С. 156-204.

[4] Строев С.А. Нация с точки зрения биологии. // Репутациология. ISSN: 2071-9094. Январь-апрель 2014. Т. 7, № 1-2 (29-30). С. 10-15.

(полная версия текста: 

http://anti-glob.ru/o-bednom-rasiste-zamolvite-slovo/ )

Сергей Строев

Альтернативная экономика и проект «Ковчег»

Аннотация.

В статье исследуется вопрос о возможности построения хозяйственно-экономической системы, основанной на альтернативной (по отношению к господствующей в настоящее время) базе образов, смыслов, ценностей и, соответственно, целей. Рассмотрен феномен образного или символического потребления. Затронута проблема соотнесённости материального производства сверх уровня простого жизневоспроизводства с духовными и экзистенциальными ценностями как в варианте подмены их материальным «идолом», так и в варианте символического одухотворения хозяйственной деятельности. Предложен свой вариант «пирамиды потребностей», отличный от широко известной «пирамиды Маслоу». Очерчены основные цели и задачи альтернативной хозяйственной системы, создаваемой в рамках проекта «Ковчег».

Как уже было отмечено в ранее опубликованной статье «Иррациональность потребностей и субъективная психологичность экономики», хозяйственная деятельность, по крайней мере, сверх уровня простого жизневоспроизводства, с объективной точки зрения бессмысленна [1]. Осмысленность ей придаёт исключительно субъективное или даже, точнее сказать, субъектное целеполагание. Цели хозяйственной деятельности – как и вообще любые цели – иррациональны: будь то потлач индейцев, строительство пирамид и храмовых комплексов древними египтянами, «бесконечное» накопление классического капитализма или неопотлач современного общества потребления. Рациональны лишь средства достижения этих иррациональных целей. В этом смысле потребление сверх уровня простого жизневоспроизводства всегда иррационально, а производство может казаться рациональным, но, в конечном счёте, служит тому же иррациональному потреблению.

Современная Система мирового псевдорынка лишь кажется рациональной с точки зрения отдельно взятого производителя и потребителя. В действительности же эта Система представляет собой не что иное, как идолопоклоннический культ, который ничем не лучше культа таинственных обитателей острова Пасхи, уничтоживших экосистему собственного острова (и, в конечном счёте, самих себя) во имя сверхценной идеи установления как можно большего числа каменных истуканов, что превратилась в смысл и конечную ценность их бытия. Стоят ли за идолами современного мира ловкие «жрецы» с интересами своей касты, или стоит пустота сложившихся безличных социальных механизмов и отношений – это в данном случае не важно. Важно то, что цели и смыслы экономической деятельности субъективно заданы так, чтобы направить «беговую дорожку», по которой идёт соревнование и сопоставление «социальной успешности», от экзистенциальной личной свободы к обезличенному потребительскому рабству [2].

Однако, если цели и смыслы хозяйственной деятельности (то есть производства, перераспределения, включая обмен, и потребления) субъективны и произвольны, не значит ли это, что их можно переопределить так, чтобы они направили вектор «беговой дорожки социального успеха» в противоположную сторону? Может ли быть построена отдельная автономная и при этом жизнеспособная «партизанская» экономическая Контрсистема, способная выживать, самоподдерживаться, самовоспроизводиться и развиваться внутри существующей Системы, но при этом основанная на совершенно иных ценностях и несущая в себе совершенно иные цели и смыслы? Может ли экономика из средства потребительского порабощения и идолопоклонства превратиться в средство личной духовной или хотя бы экзистенциальной свободы? Ответ на этот вопрос непрост. Для того, чтобы ответить на него, нужно принять во внимание ряд существенных и важных замечаний и условий.

Разумеется, любая хозяйственная деятельность производит только материальные или информационные (хотя и тоже на материальном носителе) продукты, включая товары и услуги. Никакая хозяйственная деятельность не может непосредственно производить духовные или экзистенциальные ценности и смыслы как таковые, поскольку они нематериальны, а, следовательно, являются качественно внеэкономическими по самой своей природе. Это значит, что духовная свобода выходит за рамки любой хозяйственной деятельности и не может быть обеспечена никакой, даже самой идеальной экономической системой по существу. В лучшем случае хорошая экономическая система может лишь одно из двух: либо ограничить материальное производство и потребление достаточным для простого жизневоспроизводства минимумом, освободив человеческую жизнь от материального идола и, в то же время, обеспечив необходимые материальные условия и предпосылки для духовного развития, созерцания, саморефлексии, интеллектуального и художественного творчества, самопознания и познания природы; либо допустить своего рода символическое «одухотворение» непосредственно материальной хозяйственной деятельности, то есть процесса создания и потребления материальных благ. Однако в любом случае радикальное решение проблемы «идолослужения» по существу чисто экономическими средствами невозможно, экономика может лишь ослабить зависимость от материальных «идолов» или сделать эти «идолы» в какой-то степени «добрее» и «человечнее». Однако, поскольку настоящая статья посвящена не мистическому богословию и не духовным практикам, а экономике и философии хозяйства, то, сделав это концептуально важное замечание, мы обратимся к чисто духовной и экзистенциальной проблематике в отдельных специально посвящённых ей работах (что, отчасти, уже и сделано [3, 4]), а в настоящей статье ограничимся исследованием второстепенных проблем собственно экономической природы, хотя и принимая во внимание, что во многом экономика является вторичным отражением и символической «материализацией» проблем экзистенциальной или, как минимум, психологической природы.

Итак, хозяйственная деятельность производит только материальные или информационные продукты. Будут ли эти материальные вещи чисто утилитарными средствами жизневоспроизводства или «идолами», то есть будут ли они служить человеку или, наоборот, будут предметом служения с его стороны – зависит не от самих вещей и в основном даже не от способа их производства, а от субъективного отношения к ним, от того, как они используются (использование материальной вещи в качестве идола, то есть для наделения своей жизни смыслом через служение этой вещи – это тоже пусть и своеобразное, но использование).

Практически всё потребление сверх простого жизневоспроизводства является потреблением образным или символическим. Человек потребляет не столько сами вещи, сколько символы, смыслы и образы, которые с этими вещами связаны и которые в них материализованы [5, 6, 7]. В свою очередь, эти образы связаны (зачастую глубоко в подсознании человека и в неотрефлексированном виде) с теми или иными базовыми потребностями – например, с потребностью в безопасности, в социальном признании и высоком социальном статусе, в собственной привлекательности для потенциального полового партнёра, в принадлежности и сопричастности к той или иной группе и т.д. В большинстве случаев в современном мире человек платит не за потребление непосредственного материального блага (себестоимость его производства как такового ничтожна настолько, что оно может уже предоставляться по-коммунистически, то есть по потребности и практически без ограничений: всё равно возможности производства заведомо и намного превышают возможности потребления), а за потребление «бренда» как нематериального образа, связанного с данной вещью в сознании или в подсознании. Так, например, человек потребляет образ «достатка и материального изобилия», или образ «гармонии с природой» и «полезности для здоровья» (пресловутой «экологической чистоты»), или образ «социального успеха», или образ собственной «избранности и неординарности» и т.д. именно как психологический и ментальный образ, а не как материальную вещь, реально имеющую отношение к социальной успешности или полезности для здоровья [6, 8, 9].

Духовные и экзистенциальные ценности в процессе хозяйственной (экономической) деятельности не могут не только производиться, но и потребляться. Производиться и потребляться могут лишь их образы и символы, воплощением которых могут быть материальные вещи. Происходит ли в данном случае превращение вещей в идолы (материальные объекты сакрализации, поклонения и служения) и в суррогаты духовных ценностей или же происходит их одухотворение и превращение в своего рода «иконы» (материальные образы нематериальных ценностей и смыслов) – опять-таки зависит только от отношения к ним. Благо или зло не заключены в самих вещах или в характере их производства, они заключены только в отношении к ним. В любом случае возможность превращения материальной вещи в «идол» никак не делает злом саму материальную вещь и материю как таковую.

Предлагаемые в настоящей статье рецепты не относятся к вопросам духа и духовности как таковым, они относятся к сфере удовлетворения ряда сугубо психологических потребностей сугубо материальными, хозяйственными, экономическими средствами, то есть к сфере, заведомо более приземлённой и вторичной. Станут ли эти технологии служить чисто утилитарным целям, послужат ли созданию материальной «иконы» неких экзистенциальных смыслов и потребностей или станут средством создания новых «идолов» – зависит не от самих этих средств, а от того, чего хочет и к чему готов по уровню своего духовного развития конкретный человек, их употребляющий. Так человек, находящейся на уровне идолопоклонства, в любом случае найдёт себе тот или иной материальный идол, поскольку иначе просто не может придать своей жизни цель, смысл и оправданность. В конце концов, идолопоклонничество (если понимать его не в собственно религиозном, а в более широком смысле) представляет собой не какое-то нравственное зло, а лишь определённый этап осознанности своего «Я», причём этап, далеко не самый низший [3]. Во всяком случае, предлагаемые средства позволят даже такому человеку хотя бы создать себе идолов свободно и по своему усмотрению и разумению, наделив их своими собственными личными и персональными образами и атрибутами и освободив, тем самым, от безальтернативной необходимости поклоняться тем идолам, которые навязаны в качестве средства управления господствующей Системой.

Образное или символическое потребление, как уже было отмечено выше, привязано к системе базовых психологических потребностей человека. Одной из форм схематичного наглядного представления этой системы является «пирамида потребностей», одна из версий которой (на наш взгляд, более ясная и работающая, чем классическая «пирамида Маслоу») приведена, например, в книге А.М. Зимичева «Психология политической борьбы» [10]. Данная модель описывает биологические и биосоциальные цели жизнедеятельности человека (как, впрочем, и любого другого общественного животного) в виде вертикальной иерархии, в основании которой лежат потребности в самосохранении и поддержании собственной жизни (в пище, одежде, жилище, сне, отдыхе и т.д.), над которыми стоят потребности продления рода (половой инстинкт) и сохранения вида (родительский инстинкт, забота о собственном потомстве и детях в целом), а над ними, в свою очередь, возвышаются потребности в доминировании: лидерство в малой группе, фронтальное лидерство (слава, известность, выделение и противопоставление себя толпе) и иерархическое лидерство (собственно, власть как таковая). Место каждой из перечисленных целей жизнедеятельности в иерархическом ряду определяется объёмом энергии, который человек или другое животное способны задействовать для реализации данной потребности, и максимальным уровнем препятствий, который ради достижения данных целей они готовы преодолеть (простейшая экспериментальная модель: максимальная длина создаваемого электрическим полем «коридора страха», который ради удовлетворения данной потребности готова преодолеть крыса). Оказывается, что ради удовлетворения полового и родительского инстинкта животное (в том числе и человек) способно мобилизовать больше энергии, приложить бóльшие усилия и преодолеть бóльшие препятствия, нежели максимальный уровень усилий, который оно же готово приложить ради сохранения своей собственной жизни. Иными словами, существует порог страха и порог усталости, после которого животное отказывается бороться за своё выживание (например, за пищу), утрачивает «волю к жизни» и умирает. Но половой инстинкт, а, в ещё большей мере, родительский инстинкт позволяют преодолеть этот порог и совершить нечто большее, чем животное бы совершило только ради спасения своей жизни. Ещё больше сил оно способно мобилизовать для реализации потребности в доминировании, например, для того, чтобы добраться до горла своего конкурента за лидерство в стае. Стремление к власти является высшей биосоциальной потребностью в том смысле, что из всех «естественных» потребностей оно является наиболее энергетически подкреплённой, то есть способно высвободить максимальный объём усилий для своего удовлетворения: больше могут высвободить только искусственные стимулы типа наркотиков или электрода, напрямую вживлённого в мозговой центр удовольствия. Однако далеко не у всех особей в группе активирована вся вертикаль перечисленных целей жизнедеятельности. Часть ограничивается чисто витальными потребностями, часть – потребностями продолжения рода, и лишь у активного меньшинства, вступающего в борьбу за власть, активизируется потребность в доминировании и высвобождается соответствующий этой высшей мотивации объём поведенческой энергии. Таким образом, пирамида потребностей является одновременно и пирамидой социальной иерархии, место особи в которой зачастую определяется именно высшей из активированных у этой особи потребностей и, соответственно, уровнем высвобождённой биологической энергии. Данная концепция любопытным образом перекликается с теорией пассионарности Льва Николаевича Гумилёва, постулирующей разный уровень своего рода «энергии» у разных людей и связь низкого уровня энергетики с приоритетом потребности в простом жизневоспроизводстве и безопасности, а высокого – с приоритетом потребности в лидерстве (иерархическом или «духовном») даже с риском для жизни.

Выше биосоциальных потребностей А.М. Зимичев располагает такие идеальные чисто человеческие цели жизнедеятельности как категории изобилия (справедливости), добра, красоты и истины, однако их расположение в иерархии потребностей выглядит, на наш взгляд, искусственно и сомнительно, поскольку сами по себе они энергетически не подкреплены, а являются лишь рационализацией, то есть культурной формой представления реальных биологических и биосоциальных потребностей, а также инструментом манипуляции, переноса самоотождествления с себя на «кумира» (вожака) и поведенческого программирования, с помощью которого недоминантные особи в группе программируются обслуживать интересы доминантов в ущерб своим собственным интересам (вплоть до буквального самопожертвования и самоотречения).

Данная модель, которую можно наглядно представить в форме пирамиды (рис. 1), действительно очень удобна при описании интегрального поведения больших групп людей в социальной системе, и в этом качестве ранее нами использовалась [11]. Однако эта модель, при всех её несомненных достоинствах, имеет то ограничение, что она учитывает только потребности человеческой природы, абстрагируясь от всего личного, персонального и индивидуального, от любой «экзистенциальности». В результате обезличенный человек, абстрагированный от всего личностного и сведённый к проявлениям одной только своей природы, предстаёт рядовым общественным животным. Несомненно, подавляющее большинство поведенческих реакций и паттернов человека не имеют ничего специфически человеческого и роднят его, как минимум, со всеми человекообразными обезьянами, а, как максимум, – и вообще со всеми высшими позвоночными. Видоспецифически человеческого в человеке, в сущности, очень немного (да и это немногое, по-видимому, присутствует далеко не во всяком), поэтому «животная» модель поведенческих реакций человека в целом неплохо работает, по крайней мере, при описании поведения масс и социальных структур в целом, то есть при статистическом, обезличенном подходе к описанию. Однако в данном случае нам интересны как раз специфически человеческие потребности, связывающие психологию не столько с психофизиологией, сколько с экзистенциальной проблематикой, то есть цели и мотивы поведения отдельно взятого человека как автономной и суверенной личности, а не как обезличенной единицы социума или биологического вида. Поэтому ни в коем случае не вместо, но в дополнение к указанной пирамиде биосоциальных потребностей по А.М. Зимичеву, мы предложим свою версию пирамиды потребностей (рис. 2).

В основании предлагаемой нами пирамиды также лежит базовая потребность в выживании и поддержании своей жизни, как необходимом, хотя и не достаточном условии реализации всех остальных потребностей. Это – абсолютный минимум, при обеспечении которого могут актуализироваться все остальные потребности. Если этот минимум обеспечен, то следующей по иерархии потребностью может выступать потребность в чувстве безопасности. Отметим, что ощущение безопасности – это нечто иное, чем сама безопасность. Сама по себе физическая безопасность как таковая имеет непосредственное отношение к первой, самой базовой потребности – в собственно выживании. Ощущение же безопасности – это уже потребность не физическая, а психологическая, связанная с упомянутым выше образным или символическим потреблением, в данном случае – потреблением образа безопасности и соответствующим чувством. Когда обеспечена собственная безопасность и ощущение этой безопасности, может активироваться потребность в личном пространстве и контроле над ним, то есть в целостности и неприкосновенности той непосредственно окружающей среды, с которой человек пребывает в единстве и тесной, практически неразрывной взаимосвязи, а также в безопасности тех вещей, с которыми человек в значительной степени себя отождествляет и которые в известной мере воспринимает как непосредственное продолжение своего тела вовне, как, пусть и искусственные, внешние, но уже свои «органы», а не просто утилитарные орудия. Потребность в безопасности, контролируемости и неприкосновенности своего личного пространства является, таким образом, естественным расширением потребности в ощущении собственной безопасности. Далее может активироваться потребность в контроле над ситуацией (власти над обстоятельствами собственной жизни), то есть потребность в праве и в фактической возможности совершения поступка [12], в свободе и собственной субъектности и, что не менее важно, в субъективном психологическом переживании этой свободы и этой власти, то есть своей воли. Это очень важная потребность, депривация которой, то есть лишение человека психологического ощущения свободы выбора, возможности распоряжаться собой и собственной жизнью, влияния своих поступков и усилий на собственные результаты и окружающий мир, может вести к разрушению волевых качеств и способностей, к возникновению синдрома выученной беспомощности, к психологическому распаду личности и к утрате мотивации и воли к жизни, что, в свою очередь, вполне может привести и к физической смерти. Наконец, когда и если удовлетворены эти потребности, то у человека могут активизироваться и актуализироваться самые высшие потребности, имеющие уже непосредственное отношение к экзистенциальным вопросам конечного смысла жизни – потребность в сопричастности к делу, выходящему за рамки индивидуальной жизни, и потребность в «бессмертии», в фиксации результатов своей жизни «в вечность». Вообще говоря, проблема осознания смертным человеком, с одной стороны, бессмертия как абстрактной идеи, а, с другой стороны, своей собственной конечности во времени и обречённости на смерть, является изначальной трагедией человеческого бытия и выступает центральной темой всей человеческой культуры, начиная от погребальных ритуалов неандертальцев мустьерской культуры, продолжая первым известным в истории литературным произведением (песни о Гильгамеше), всей религиозной традицией и заканчивая попытками современной науки бороться со старением химическими, гормональными и молекулярно-генетическими методами [4]. Неудивительно, что в условиях, когда наука (равно как и магия, и иные формы оккультизма) оказывается неспособна дать человеку реальное физическое бессмертие, а обещание загробной жизни религиями никак невозможно проверить, потребность в личном бессмертии реализуется хотя бы в «урезанной», «приземлённой», символической форме потребности в «бессмертии» хоть каких-то наиболее значимых итогов и результатов земной жизни, с которыми человек в наибольшей степени себя отождествляет или хотя бы материальной памяти и свидетельств о себе, своём имени и своей жизни.

Нетрудно видеть, что перечисленные потребности – это как раз те потребности в собственной субъектности, определённой автономии и суверенитете личности, которые в рамках существующей политико-экономической Системы не только полноценно не удовлетворяются, но и целенаправленно подавляются. Безусловно, при желании можно сказать, что попытка фиксации результатов и материальной памяти своей жизни – это материалистический суррогат бессмертия души, иллюзия и «идол», что потребность в контроле над личным пространством свидетельствует о «духовной несвободе» и т.д. и т.п. Однако мы вновь повторяем и подчёркиваем, что ни в коей мере не претендуем на решение экзистенциальных и духовных проблем материальными средствами, то есть не создаём материалистический суррогат религии. Мы говорим лишь о том, что если экономическая, хозяйственная деятельность в земной жизни и материальное производство как таковое вообще имеют смысл помимо простого обеспечения материальных средств жизневоспроизводства, то цели и смыслы этого производства задаются произвольно и субъективно, и нет ничего плохого в том, что они хотя бы на уровне образа и символа соотносятся с экзистенциальной проблематикой смысла жизни. Разумеется, можно сказать, что любое стремление к реальной вечности и сохранению чего-либо навсегда в буквальном смысле слова в «реальном» физическом мире представляет собой не более, чем всякий раз совершенствуемую и расширяемую иллюзию. Однако с той же или даже большей резонностью можно рассматривать эту деятельность как сохранение человеком верности своей природе и своему назначению наделять бесформенную, бессмысленную и безличную пустоту «объективного мира» субъективными формами, ценностями и смыслами бытия [4] подобно тому, как платоновский Демиург из текучей бесформенной хаотически движущейся материи лепит все составляющие космос вещи, наделяя их формой по образу предвечных идей. Можно, например, в этой связи вспомнить известную притчу про человека, которому Бог дал послушание всеми силами толкать гору (и, хотя человек так и не смог её сдвинуть с места, но исполнил послушание, прилагая к этому все свои усилия, гору же в итоге для человека передвинул Бог в награду за его усилия). Но даже если оценивать ситуацию с самого низшего уровня осознанности, то есть с уровня абсолютного непонимания совпадения данного в ощущении мира явлений и «идеального» мира умозрительных понятий в одних и тех же вещах, с точки зрения непонимания субъект-объектного единства и даже просто с точки зрения неверия вообще в какую бы то ни было «высшую» реальность помимо данного в ощущении «объективного» «физического» мира, даже в этом случае стойкое и бескомпромиссное сопротивление «западного» человека конечной безличной обречённости и бессмысленности бытия представляется, пусть и обречённым на финальное поражение, но самоценным, благородным и героическим экзистенциальным актом, смысл и ценность которого, как минимум, заключается уже в нём самом. В этой связи возникновение, развитие и успех проектов, нацеленных на повышение персональной субъектности человека (включая реализацию потребностей в полном контроле и суверенитете над своим личным пространством и над обстоятельствами собственной жизни), а также на фиксацию материального следа как индивидуальной, так и коллективной человеческой жизни как в цифровой, так и в физической форме практически предопределены спецификой «западного» менталитета и текущими социальными тенденциями, поскольку соответствуют фундаментальной потребности и волевой устремлённости человека (по крайней мере, «западного») к запечатлению итогов своей жизни и к «бессмертию» – хотя бы в той ограниченной форме, в какой оно на данный момент технически возможно [4].

Такого рода проектом, в частности, является разработанный нами «Ковчег» [13]. Программа «Ковчег» разрабатывается нами начиная с 2011 года как совокупность автономных, но потенциально объединяемых в общую систему проектов-модулей, объединённых идеей создания максимально надёжного, устойчивого, безопасного и контролируемого физического, социального и цифрового (информационного) пространства, способного сохранять стабильность в условиях нарастающего мирового кризиса.

Миссия проекта (рис. 3) включает три основные глобальные сверхзадачи:

1. Повышение управляемости, предсказуемости и контролируемости своей жизни и окружающей реальности;

2. Сохранение и фиксация в «вечности» материального и информационного следа как результата и итога жизни отдельного человека, семьи, корпорации, культуры в целом;

3. Социальная самоорганизация «орденско-сетевого» типа, формирование на основе общих базовых потребностей и ценностей коллективного действующего субъекта, способного осмысленно, целеполагательно и конструктивно влиять на ход событий в стране и в мире.

При этом решение первой глобальной сверхзадачи, в свою очередь, распадается на четыре основные направления:

1. Повышение личной безопасности в т.ч. на случай природных, техногенных, социальных, политических, военных и др. катаклизмов;

2. Высоконадёжное и безопасное хранение имущества, материальных ценностей и финансов. В том числе разработка и реализация высоконадёжных консервативных стратегий инвестирования;

3. Высоконадёжное и безопасное хранение информации, поддержание и контроль её идентичности;

4. Создание защищённого и полностью контролируемого (в идеале – абсолютно контролируемого) личного пространства.

В совокупности решение этих задач нацелено на удовлетворение потребностей в спектре от обеспечения безопасности и ощущения абсолютной контролируемости личного пространства («мой дом – моя крепость») до придания смысла своей жизни (ответ на вопрос: что в итоге от моей земной жизни останется «в сухом остатке» и сохранится в веках, что станет её конечным итогом и результатом?). Впрочем, отдельные реализуемые в рамках проекта «Ковчег» потребности и, соответственно, отдельные структурные модули проекта, нацеленные на удовлетворение этих потребностей, требуют особого, специально им посвящённого более детального описания.

Литература:

[1] Строев С.А. Иррациональность потребностей и субъективная психологичность экономики. // Философия хозяйства. ISSN: 2073-6118. 2016. № 6 (108), ноябрь-декабрь. С. 42-55.

[2] Строев С.А. Индустрия потребностей и желаний как инструмент управления. // Философия хозяйства. ISSN: 2073-6118. 2017. № 2 (110), март-апрель. С. 40-58.

[3] Строев С.А. Опыт самопознающего «Я»: философия, психология, мистическая практика. // Репутациология. ISSN: 2071-9094. Январь-июнь 2015. Т. 8, № 1-2 (35-36). С. 10-25.

[4] Строев С.А. Человек, его смертность и бессмертие. // Вестник Петровской Академии. Петровская академия наук и искусств. Санкт-Петербург. 2016. №1-2 (43-44). С. 54-72.

[5] Строев С.А. Постисторическая виртуальность как итог глобализации. // Вызов виртуализации. Сборник работ. СПб.: Отпечатано ФГУП «Ульяновский дом печати», заказ №362. 2005. 80 с. С.3-10.

[6] Строев С.А. Матрица: фантастика или реальность? // Вызов виртуализации. Сборник работ. СПб.: Отпечатано ФГУП «Ульяновский дом печати», заказ №362. 2005. 80 с. С.11-27.

[7] Строев С.А. Постиндустриальный симулякр: добро пожаловать в ролевую игру. // Чёрная книга. Сборник статей. СПб.: Издательство Политехнического Университета, 2009 г. 256 с. ISBN 978-5-7422-2285-9. С. 95-104.

[8] Строев С.А. Условия потребления «по потребности». Полная автоматизация необходимого труда и «гиперксерокс». // Коммунисты, консерватизм и традиционные ценности. Сборник статей. СПб.: Издательство Политехнического Университета, 2012 г., 811 с. ISBN 978-5-7422-3699-3. С. 197-208.

[9] Строев С.А. Теория трудовой стоимости и постиндустриальное общество. // Вызовы нового века. Сборник статей. СПб.: Издательство Политехнического Университета, 2006. 90 с. ISBN 5-7422-1268-2. С. 61-64.

[10] Зимичев А.М. Психология политической борьбы. Второе переработанное и дополненное изд. СПб: Санта. 1993. 155 с.: илл. ISBN 5-87243-006-X.

[11] Строев С.А. Социализм как державность. // Репутациология. ISSN: 2071-9094. Сентябрь-декабрь 2014. Т. 7, № 5-6 (33-34). С. 5-17.

[12] Строев С.А. Реквием. «Нулевая» политическая теория вместо «четвёртой». // Реквием. СПб.: Издательство Политехнического Университета, 2010 г., 83 с. С. 4-57.

[13] Строев С.А. Краткая концепция проекта «Ковчег». // Репутациология. ISSN: 2071-9094. Июль-декабрь 2015. Т. 8, № 3-4 (37-38). С. 5-34.

Аннотация: В статье представлен взгляд на Великую Октябрьскую Социалистическую Революцию как на революцию в первую очередь антибуржуазную, то есть как на контрпереворот по отношению к Февральской буржуазной революции и на своего рода имперскую реставрацию, хотя и осуществлённую в парадоксальной внешней форме. На ряде примеров показано, что советское общество сохранило фундаментальные принципы и черты «традиционных» обществ, не подвергшихся буржуазной модернизации, и, в то же время, избежало зачастую присущей консерватизму ловушки научного, технического, экономического и военного отставания. Отмечен факт, что в странах Восточной Европы, находившихся под сильным влиянием Советского Союза, сразу после распада Социалистического лагеря к власти в ряде случаев пришли национально-консервативные, традиционалистские силы, в то время как в Западной Европе восторжествовала антинациональная и антикультурная идеология мультикультурализма и толерантности к социально-деструктивным меньшинствам. Делается вывод о естественности союза между коммунистами советского типа, социальными консерваторами и классическими имперскими националистами на основе общих фундаментальных ценностей против праволиберальных и леволибертарных сил.

Консервативная революция

Словосочетание «консервативная революция», на первый взгляд, кажется эпатажным оксюмороном. Привычка к шаблонному мышлению, сталкиваясь с противоречивостью понятия или явления, требующей серьёзного умственного труда для своего осмысления, реагирует на него простым отрицанием и стремится упростить и примитивизировать картину мира, чтобы она легко вписывалась в рамки привычных штампов и клише. В этом случае противоречивость понятия воспринимается как синоним его нелепости и непродуманности, а противоречивость явления – как синоним его «неправильности».

Но, в самом деле, как может революция быть консервативной? Обычно под словом «революция» понимается радикальное обновление, взрывной, скачкообразный разрыв непрерывности и преемственности плавного эволюционного развития, разрушение старых организационных форм, отношений, социальных институтов и традиций и создание на их месте принципиально новых. Это относится не только к социальным революциям, но и к научным, техническим, культурным. И, напротив, под словом «консерватизм» понимается обычно стремление к сохранению и консервации существующих организационных форм, отношений, социальных институтов и традиций, противодействие их изменению – как революционному (то есть путём слома), так даже и эволюционному (то есть путём непрерывной последовательной трансформации). На первый взгляд, получается, что революционность и консерватизм представляют собой два противоположных полюса, соответствующие двум полюсам линейной политической схемы: от «крайне левых», то есть радикальных революционеров, через «левоцентристов», то есть умеренных реформистов, сторонников эволюционного обновления, «центристов» и «правоцентристов», то есть умеренных консерваторов, до «крайне правых», воспринимаемых в качестве радикальных реакционеров и ретроградов. Такая линейная схема политического расклада идеально вписывается в линейную же концепцию истории как непрерывного прогресса и восхождения от низших форм к высшим.

Реальная жизнь, однако, упорно отказывается укладываться в рамки формального линейного мышления. Начать хотя бы с того, что само понятие «прогресс» определяется зачастую чисто субъективными оценочными суждениями относительно того, что считать «прогрессивным», а что «реакционным». Очень редко для этих слов можно найти объективные верифицируемые критерии, чаще же за ними кроется банальная вкусовщина, пытающаяся рядиться в одежды «объективности» и говорить от её лица. В самом деле, на каком основании считается, что, например, буржуазное общество «прогрессивнее» феодального (даже если пользоваться самими этими категориями формационно-стадиального подхода, хотя есть основания и их подвергнуть сомнению и критике)? Обычно в качестве критерия прогресса указывается на уровень научно-технического развития и производительных сил. С фактом прогресса в научно-технической сфере в течение последних пяти столетий сложно спорить, как и с фактом роста производительных сил и объёмов производства. Но не сопровождается ли научный, технический и производственный прогресс явным упрощением общественной структуры, когда на смену цветущей сложности и высочайшей дифференцированности социальных ролей, иерархически организованных социальных институтов, многообразию сословий, корпораций, орденов, цехов, гильдий, обладающих собственными неповторимыми особенностями, традициями, отношениями, культурой поведения, образом восприятия мира и т.д. приходит гражданская унификация и однородность в достижении равенства? Не следует ли такое упрощение рассматривать скорее как регресс и деградацию? Не является ли деградацией и аналогичное упрощение и унификация в отношении этнических различий, когда богатейшее многообразие локальных малых этносов и субэтносов было сначала сведено к гораздо меньшему количеству гражданских наций (при этом было утрачено огромное количество специфических местных культур во всех сферах – языке, одежде, традициях, музыке, архитектуре, ремёслах, самом типе хозяйственной деятельности и т.д.), а затем уже и сами нации по мере глобализации унифицируются и обезличиваются до однородной массы в масштабах человечества? Можно ли считать явное упрощение, усреднение, обезличивание и утрату многообразия проявлением «прогресса»? Ещё более очевиден и разителен регресс и упадок в области искусства и культуры. Как минимум, в течение двух последних столетий явно и несомненно упрощается и деградирует костюм и архитектура (достаточно просто представить себя на месте археолога далёкого будущего, который рассматривает характерные формы костюма или построек XVIII и конца XX – начала XXI веков). Кстати, упрощение и деградация архитектуры и костюма явно связаны с упрощением социальной структуры: высокая культура несовместима с массовым обществом, массовым производством и эгалитаризмом, она по определению требует культурной элитарности и высокого уровня имущественного неравенства. С начала XX века непрерывно деградирует музыка, ниспавшая от академической классики до возвращения к примитивной архаической ритмике. Со второй половины XX века не просто деградирует, а фактически умирает и исчезает как жанр классическая художественная литература, а вместе с ней – и собственно культура чтения больших по объёму текстов. Фактически уже вымерла философия, которая к настоящему времени полностью вытеснена и заменена либо академическим философиеведением, то есть изучением и комментированием текстов прежних философов, либо бессистемными обывательскими «размышлизмами» на неопределённую тему.

Таким образом, прогресс в одних сферах как минимум сопровождается, а, возможно, и является причиной регресса в других, и вопрос о том, чего в данном случае больше – развития или деградации – упирается в чисто субъективные оценки и предпочтения. При этом из истории нам хорошо известно, что как прогресс, так и регресс бывали линейными только на ограниченных отрезках времени. Периоды культурного расцвета чередуются в истории с периодами культурного упадка. То же самое можно сказать, кстати, и о хозяйственном развитии и уровне производительных сил. К примеру, если последние 500 лет мы наблюдали отрезок непрерывного роста (в силу чего энтузиасты прогресса всерьёз уверовали, что эта линейная восходящая тенденция сохранится навсегда), то, скажем, со II по VII век н.э. (тоже, кстати, 500 лет) можно было наглядно лицезреть непрерывный упадок, упрощение и деградацию, так что жителю этой эпохи история вполне справедливо виделась бы непрерывной деградацией, инволюцией и скатыванием с высот блистательного II века (вершина расцвета Римской империи) в бездну варварства, одичания и озверения. Несложно предположить, кстати, что и теперь вызванная техническим и хозяйственным прогрессом трансформация общества, уже приведшая к глубокому регрессу социальной организации и культуры, может стать причиной кризиса системы образования и социализации в целом (это уже и происходит), что, в свою очередь, приведёт к интеллектуальной деградации и, в лучшем случае, остановке, а то и обращению вспять по принципу отрицательной обратной связи технического и хозяйственного развития.

Вся эта преамбула была необходима для того, чтобы обосновать мысль об относительности критериев «прогрессивности» и «отсталости», когда речь идёт об общественном развитии, об отсутствии в данном случае какой бы то ни было объективной меры того, что «выше» («лучше»), а что «ниже» («хуже»), и о возможности как нейтрального, безоценочного взгляда на оппозицию «революционности» и «реакционности», так и допустимости оценки с точки зрения ценностей того, что принято считать «реакционным». Иными словами, речь в данном случае идёт о том, что вектор «вперёд» (условная «модернизация») далеко не всегда совпадает с вектором «вверх» (к усложнению структуры, от простого к сложному), равно как и вектор «назад» (условная «контрмодернизация») далеко не всегда означает «вниз» (к деградации и упрощению структуры). Сочетание этих понятий может быть не столь однозначным и достаточно сложным в зависимости от конкретных исторических условий и контекста. К тому же даже реальный прогресс (усложнение структуры) в одних сферах может осуществляться ценой и за счёт деградации (упрощения) в других, что ещё более усложняет и нюансирует ситуацию. Впрочем само по себе это ещё не отвечает на поставленный нами вопрос о мнимой противоположности категорий революции (как разрыва непрерывности и отказа от старого ради нового) и консерватизма (как приверженности старому и стремлению к его сохранению, то есть к предотвращению новаций и изменений), а лишь устанавливает оценочную нейтральность либо произвольность и свободу относительно ценностной оценки старого и нового – вопреки расхожему вульгарному штампу, что «новое – всегда лучше», а «ретроград и реакционер – всегда плохо».

Теперь же перейдём, собственно, к дихотомии «радикальное обновление vs отстаивание старого». Как уже было отмечено, данная дихотомия воспринимается как нечто самоочевидное, однако воспринимается в этом качестве лишь в рамках представления о линейных однонаправленных процессах. Если же мы представим себе циклический процесс, то в нём оппозиция «новое-старое» выглядит гораздо менее жёсткой и определённой ибо «всё новое – это хорошо забытое старое». В рамках представлений о циклическом времени и вечном возвращении будущее всегда в то же самое время оказывается и прошлым. Представим, например, движение маятника. При достижении им крайней точки движения происходит остановка и обращение движения в противоположную сторону. С одной стороны, это явный разрыв с предшествовавшей направленностью движения, а, с другой стороны, этот разрыв означает не что иное, как начало возвращения к прежним позициям. Примечательно, что само слово «революция» содержит в себе приставку «ре», зачастую указывающую на циклически повторяемое действие либо на изменение, возвращение вспять к исходному состоянию: реставрация (восстановление прежнего качества обветшавшей вещи или здания), реанимация (возвращение организма вновь к живому состоянию), реабилитация (возвращение прежних прав и репутации) и т.д.

Ранее в статье «Цивилизация есть насилие» [1] нами уже была предложена концепция революции как закономерной стадии в циклическом развитии общества, связанной с неизбежным «старением» и деградацией элит и необходимостью периодического разрыва в преемственности их воспроизводства, однако не с целью внесения некой качественной новизны, а, напротив, с целью восстановления исходного, нарушенного вырождением и своего рода «энтропией» состояния совпадения элиты биосоциальной (то есть элиты по факту своего качества) и социально-иерархической (то есть элиты по положению и статусу). С этой точки зрения революция не просто может, а обязательно, по крайней мере, в некоторых своих аспектах, является консервативным явлением, хотя в других своих аспектах она же при этом может выступать и как радикальная модернизация.

Можно посмотреть на это явление и с другой стороны: неизбежно связанный с революцией период хаоса сам по себе вызывает к жизни и пробуждает социальные и психические стихии не просто консервативные, а откровенно архаические, которые совершенно меняют (порой – на диаметрально противоположное) внутреннее содержание номинально прогрессистских, рационалистических и модернизационных лозунгов революции, причём эти разбуженные стихии, своего рода хтонические иррациональные психические и социальные энергии, ещё долго бодрствуют и действуют и после того, как период хаоса сменяется периодом наведения нового, уже революционного порядка.

Политические расклады

Великую Октябрьскую Социалистическую Революцию 1917 года и её сторонники, и её противники привыкли рассматривать сквозь призму характерных для того времени представлений о линейном однонаправленном характере исторического прогресса и, соответственно, о линейном раскладе политического спектра. В рамках этой концепции Октябрьская социалистическая революция рассматривается как естественное дальнейшее продолжение, углубление и развитие Февральской буржуазной революции. Фактически эти две революции рассматриваются как этапы одного и того же развивающегося процесса. Соответственно, российские политические партии той эпохи раскладываются по линии: черносотенцы – октябристы – прогрессисты – кадеты – трудовики и энесы – правые эсеры – меньшевики – левые эсеры – большевики – анархисты. В рамках этой концепции главными антагонистами большевиков рисуются черносотенцы, и вообще весь процесс революции выглядит приблизительно следующим образом. Сначала все партии, начиная от октябристов и заканчивая большевиками и анархистами, вместе выступали как прогрессивная сила против реакционных черносотенцев. Ближайшей целью было превратить абсолютное самодержавие в конституционную монархию. Как только революция пошла дальше этой цели, октябристы перешли в лагерь реакции, а союз прогрессивных сил в спектре от кадетов до большевиков и анархистов довёл дело до полноценной буржуазной революции. Кадеты на этом хотели и остановиться, тем самым перейдя в лагерь контрреволюции, но союз прогрессивных сил, включающий теперь трудовиков, эсеров и обе фракции эсдеков (РСДРП(м) и (б)) повёл революцию дальше от просто буржуазной к буржуазно-демократической. На этом уже захотели остановить процесс трудовики, меньшевики и правые эсеры (теперь уже и они, попытавшись «остановить революцию на достигнутом», тем самым, стали контрреволюционерами), но большевики при неустойчивой поддержке левых эсеров повели революцию ещё дальше, переведя её в стадию революции социалистической. Ну и так далее. Фактически, если из этой картинки выбросить всяческие полутона, временные стадии и неустойчивые колеблющиеся элементы, то получается, что «большевики свергли царя». Поразительно, что в этот наивный лубок верят как многие «красные», так и многие «белые» (именно поэтому сейчас «белая идея» вопреки всей реальной истории отождествляется с монархизмом: при таком раскладе все не-монархисты оказываются уже вроде как и не совсем чисто белыми, а, в той или иной мере, более или менее «розоватыми»). Более того, в чуть более окультуренной и подретушированной форме фактически этот лубок был основой всей советской исторической традиции (как, впрочем, и зеркально её отражающей антисоветской) в трактовке событий обеих революций 1917 года и последовавшей Гражданской войны! Немудрено, что с таким историческим и «идеологическим» «компасом» корабль советской государственности в итоге потерял ориентиры, заблудился (знаменитое «мы не знаем общества, в котором живём») и в итоге разбился и погиб.

Попробуем отойти от привычных штампов и разобраться в исторической логике, которая привела к кризису 1917 года.

Начнём с того, что капиталистические отношения в хозяйственно-экономической жизни и, соответственно, буржуазная модернизация социальных отношений, мировоззрения, мышления, культуры, образа жизни, общественной морали и т.д. были России внутренне чужды. Они возникали и развивались не по внутренней логике изнутри системы, как это происходило в Европе, а навязывались извне, ломая внутренний уклад и внутреннюю логику исторического, социального и культурного развития страны. Со времён Петра I и даже раньше ещё со времён его отца – царя Алексея Михайловича культурная модернизация России (модернизация не в смысле «вверх», то есть к повышению объективной сложности структуры общества и культуры, а в смысле «вперёд», то есть к образцу того, что в данную эпоху считается и субъективно воспринимается как «современное» и «передовое», за исключением сферы научно-технического и экономического развития, в которой модернизация действительно означала объективный прогресс) происходила в форме вестернизации, то есть навязывания ей чуждой, внутренне неорганичной и неаутентичной цивилизационной матрицы, вплоть до того, что вестернизированный правящий слой в России фактически превратился в отдельный народ – не по-русски одевающийся, не по-русски разговаривающий и, что гораздо важнее, не по-русски мыслящий. То есть мыслящий чужими заёмными кодами, образами и концепциями, а, следовательно, не способный самостоятельно генерировать передовые идеи и обречённый повторять чужие зады. Причём отношения между этим утратившим русские этнические черты сословием (дворянством, а позже – чиновничеством) и собственно Русским народом носили характер самого жестокого колониализма и даже откровенного расизма, сопровождались не только социально-экономическим, классовым, но и культурным, фактически квазиэтническим угнетением.

При этом возникала вилка. Модернизация в форме вестернизации фактически уничтожала самобытность России как цивилизации, разрушала её уклад и общественную структуру, нарушала собственную внутреннюю логику её социальных процессов и отношений, не говоря уж о культурных традициях, фактически превращала её в бледную копию Западноевропейской цивилизации (бледную – потому что копия всегда по определению вторична и во всём уступает оригиналу). На этом пути Россия была обречена на т.н. «догоняющее развитие» и, как следствие, вечное отставание и вторичность, на движение чужим историческим путём вслед за Западной Европой как лидером, этот путь открывающим и прокладывающим. Однако отказ от модернизации и консервация существующих отношений и форм хозяйствования вели к стремительно нарастающему экономическому, техническому и, как следствие, военному отставанию. В перспективе этот путь вёл Россию прямиком к военно-политическому поражению и экономическому закабалению, то есть в итоге всё равно к утрате своей субъектности и самобытности и включению в структуру Западноевропейской цивилизации, но в этом случае уже на правах откровенной колонии.

В эту вилку и попало российское самодержавие. С одной стороны, оно вынуждено было не только допускать, но само постоянно инициировать и навязывать России, зачастую насильственно и ломая через колено социальные и культурные традиции страны, модернизацию в форме вестернизации, чтобы не допустить критического отставания от Запада. Причём не только «культурного отставания», во многом являющегося субъективной оценкой с точки зрения евроцентризма, но и совершенно объективного, наглядно верифицируемого отставания в сфере науки, технологии, экономики и в военном деле. С другой стороны, было понятно, что в конечном счёте логика западнической буржуазной модернизации страны рано или поздно станет несовместима с самим самодержавием и уничтожит его легитимность и социальную базу.

Наиболее наглядно описанная вилка проявила себя в реформах Александра II. Реформы были непосредственно вызваны поражением России в Крымской войне, которая показала, во-первых, критический уровень технологического, экономического и, как следствие, военно-технического отставания России от передовых стран Западной Европы, а, во-вторых, насущную необходимость перехода от рекрутского принципа формирования армии к созданию массовой армии на основе принципа всеобщей личной гражданской воинской обязанности по образцу французской «вооружённой нации» эпохи Революции и Наполеоновских войн. Однако принцип «вооружённой нации» был несовместим с крепостным правом и фактически требовал формирования гражданского общества, что означало необходимость коренной ломки всей сложившейся системы общественных отношений (кстати, среди историков существует весьма обоснованное мнение, что не только отмена крепостного права, но и его бурное развитие в России и других странах Восточной Европы, включая Польшу, Венгрию и даже Германию, в XVI – XVII веках, известное как повторное или вторичное закрепощение крестьянства, также определялось не внутренними причинами, а было следствием развития капитализма в Западной Европе и вынужденным встраиванием Восточной Европы в формирующийся капиталистический рынок на правах сырьевой периферии). Причём речь шла не только о собственно отмене крепостного права как такового, но и о ломке всей сословной системы общества, о реформе судебной системы, введении системы земского самоуправления и т.д. Фактически было осуществлено, пусть и в ограниченной и непоследовательной форме, «введение буржуазной демократии сверху», каковая, не будучи органически укоренённой в обществе, его структуре, укладе и отношениях, закономерно приобрела деструктивный и подрывной характер, тотчас породив феномены нигилистически настроенного разночинства, либеральной антигосударственной интеллигенции, народовольческого терроризма, зачатков будущих политических партий, а также либеральных судов присяжных и прессы, которые фактически террористов защищали и оправдывали в общественном мнении и т.д.

Обратим внимание на то, что позднеромановское (а, точнее говоря, гольштейн-готторпское, поскольку, начиная с Петра III на троне Российской Империи сидела немецкая династия Гольштейн-Готторпов, именовавшая себя «Романовыми» исключительно из политических соображений самопозиционирования в глазах русского населения) самодержавие, начиная с реформ Александра II, с одной стороны, насильственно внедряло и навязывало «сверху» капиталистические отношения и буржуазные формы сознания и права, а, с другой стороны, само же в них не могло вписаться, будучи просто уже по факту своего существования для их развития тормозом и преградой. В итоге оно вызывало недовольство как у сторонников западнической модернизации (западников и либералов), видевших в нём дикий пережиток архаического прошлого, так и у противников западнической модернизации (славянофилов и народников), видевших в нём проводника западных деструктивных веяний и насадителя чуждых общественных отношений. При том, что в начале XX века черносотенное движение – то есть движение монархически и ультраконсервативно настроенных противников либеральных реформ и буржуазной революции – по своей массовости превышало все либеральные и социалистические партии вместе взятые, действовавшая власть не смогла на него опереться, потому что сама по существу и по своему кадровому составу была уже либеральной и относилась к народному консервативно-патриотическому движению с той же смесью цинично-утилитарного потребительства и опасливой брезгливости, с какой и сегодня к нему относится насквозь либеральный по своей природе, но вынужденный камуфлироваться под «консерватизм» и «патриотизм» путинский режим. В обоих случаях результатом становится превращение «духовных скреп» в глумливый фарс и фриковщину à la В. Пуришкевич или Е. Фёдоров и деморализация консервативного движения, которое лишается ориентиров, понимания «своей стороны» и желания поддерживать власть, демонстрирующую ему своё пренебрежение и чуждость. В итоге консервативное большинство становится молчаливым и пассивным, а вся инициатива переходит к малочисленным, но относительно хорошо организованным и мотивированным, а главное, обладающим собственной независимой субъектностью группам – либерально-реформистским и революционным.

Кто же в итоге сверг русское самодержавие в феврале 1917 года? Совершенно очевидно, что, хотя большевики, эсеры и меньшевики желали падения самодержавия и вели против него подрывную работу в армии, в среде рабочих и крестьян, студенчества и городской разночинной интеллигенции, всё их совокупное влияние на развитие событий в феврале-марте 1917 года было близко к нулевой величине. Да и столичные хлебные бунты и антиправительственные выступления рабочих и солдат петроградского гарнизона стали для революции скорее хорошей декорацией и предлогом, нежели её действительными причинами. Реальными организаторами и действующими лицами Февраля были отнюдь не вожаки бунтующих масс. Фактически ликвидация монархии была подготовлена и осуществлена совместными действиями части высшего генералитета (генералы М.В. Алексеев, Н.В. Рузский, А.М. Крымов и др.), земства (князь Г.Е. Львов), либеральной думской оппозиции (М.В. Родзянко, А.И. Гучков), купечества и крупных промышленников (М.И. Терещенко и др.) при поддержке фронды великих князей. Уличные манифестации и рабочие забастовки были для переворота просто удобным поводом и предлогом. Иными словами, самодержавие в России было уничтожено аппаратом самого же выродившегося к тому моменту самодержавного государства, подобно тому, как спустя семьдесят четыре года Советский Союз был уничтожен собственной выродившейся партийной и советской элитой или тому, как мировой капитализм был фактически упразднён, демонтирован и превращён в имитацию самим же транснациональным сверхмонополистическим капиталом – осознанно, целенаправленно и в своих корпоративных интересах. Примечательно также и то, что в защиту монархии в монархической стране вообще не выступила ни одна сила. Свержение монархии спокойно, если не сказать одобрительно, восприняли все слои общества – и армия (включая и генералитет, и офицерство, и массы солдат и матросов), и Церковь (видевшая в свержении романов-гольштейн-готторпской монархии избавление от двухвекового бюрократического гнёта и надежду на восстановление патриаршества), и основная масса дворянства, и казачество, и крестьянская масса. Не говоря уже о буржуазии, фабрично-заводском пролетариате и разночинной интеллигенции, каковые по поводу падения монархии в массе своей откровенно ликовали. Фактически во всей стране против отрешения Николая II от власти выступили только граф Фёдор Артурович Келлер и Хан Гуссейн Нахичеванский, причём и они, по-видимому, сделали это не столько по политическим соображениям, сколько из феодального понимания чести как личной верности и преданности персонально сюзерену, которому присягали.

Таким образом, большой вопрос – следует ли считать Февральскую буржуазную революцию вообще революцией, поскольку по существу она не предполагала ни разрыва в линии исторического развития, ни кардинальной смены общественного строя, ни смены элит. Фактически состоялся дворцовый переворот – отстранение правящей элитой лично Николая II и упразднение внешних форм самодержавия, которые внутренне и так были к тому времени давно изжиты и выхолощены. Февральская революция по существу вызрела в рамках позднего пореформенного царизма, закономерно выросла из него и была непрерывным естественным продолжением всей предшествовавшей траектории западнической капиталистической, буржуазной и либеральной модернизации, на которую Российская Империя вступила, по меньшей мере, начиная с эпохи реформ Александра II. Если революционный разрыв и состоялся, то только на символическом уровне, на уровне разрыва с внешней политической формой, из которой уже давно фактически было выхолощено реальное содержание. Окончательный разрыв произошёл с идеальным образом русской самодержавной монархии, с которым реальная российская пореформенная монархия уже не имела ничего общего, но который продолжала использовать в качестве бренда.

И вот здесь произошло самое интересное, потому что именно этот символический разрыв в сочетании с политическим кризисом стал сигналом для консолидации тех общественных сил, которые выступали против буржуазной революции и против сопряжённой с ней либерально-западнической модернизации, то есть сил, по существу не просто консервативных, а ультраконсервативных.

Итак, попробуем разобраться в природе тех классовых, социальных и политических сил, которые в действительности на тот момент столкнулись.

Сторонниками дальнейшей западнической модернизации, то есть развития капиталистических отношений, буржуазного права, парламентской партийной демократии, либерального понимания прав и свобод личности, ликвидации сословной структуры общества и т.д. выступали предпринимательские круги, включая купечество, промышленников, фабрикантов, представителей финансового капитала, значительная либерально настроенная часть дворянства, особенно связанного с земством и политическими партиями, значительная часть дворянской и разночинной интеллигенции и студенчества, наиболее состоятельные представители крестьянства («кулаки»), стремящиеся к освобождению от сдерживающих их рамок общины и к превращению в полноценных сельских капиталистов, а также верхушка «рабочей аристократии». В политическом отношении интересы этих общественных сил выражали либеральные партии: октябристы, прогрессисты и кадеты, к которым «слева» примыкали буржуазные социалисты, то есть трудовики, «народные социалисты», правые эсеры и меньшевики.

Противниками западнической модернизации и, соответственно, буржуазной революции выступали сохранившая менталитет служилого сословия и не замешанная в партийной политике консервативная нелиберальная часть дворянства, Церковь, славянофильски ориентированное меньшинство интеллигенции, консервативно настроенная часть мещанства, основная масса общинного крестьянства и сохраняющий ещё практически крестьянский менталитет только начавший нарождаться фабрично-заводской пролетариат. В политическом отношении интересы и волю этих общественных сил выражали черносотенцы … и большевики вкупе с левыми эсерами.

На это стоит обратить пристальное внимание. Во-первых, большевики и черносотенцы опирались и выступали выразителями воли и интересов одних и тех же социально-классовых сил (за исключением резко негативного отношения большевиков к Церкви, вполне, прочем, понятного, учитывая степень тогдашней интегрированности Церкви в бюрократический аппарат самодержавия). Во-вторых, и черносотенцы, и большевики, по сути, выступали последовательными противниками капиталистических отношений и либерально-буржуазного мировоззрения, правовых и политических институтов. Таким образом, те и другие были естественными противниками как буржуазно-либеральной политики позднего гольштейн-готторпского самодержавия, так и вызревшей в рамках этой политики буржуазной Февральской революции.

Несомненно, между черносотенцами и большевиками никогда не было политического союза, более того, они были склонны рассматривать друг друга как непримиримых врагов, причём борьба не ограничивалась политическими средствами и зачастую выливалась в открытый взаимный террор. Тем не менее, это нисколько не отменяет того факта, что эти два течения были весьма близки как социально, так и мировоззренчески. Учитывая, что название «чёрная сотня», усвоенное впоследствии правомонархическими организациями, изначально означало попросту простой народ, тягловое сословие, то не будет преувеличением сказать, что, по сути, большевики, так же, как и собственно черносотенцы в политическом смысле этого слова, опирались на одни и те же «черносотенные» социальные слои. Тем не менее, между черносотенцами и большевиками существовали, несомненно, существенные отличия, первейшее и главное из которых состояло в том, что ультраконсерватизм и этнический национализм черносотенцев выражался в «охранительстве», в то время как тот же ультраконсерватизм и специфический национализм (конечно, не этнический, а в смысле стремления к особому национальному пути развития в отличие от представлений об общечеловеческой и всемирной универсальности западного пути) большевиков имел ярковыраженный революционный характер, причём настолько, что даже не осознавался как консерватизм и национализм ни самими его носителями, ни окружающими. Собственно в этом и состояла причина успеха большевиков и исторического поражения, более того, изначальной исторической бесперспективности и обречённости черносотенцев. Занимая позицию «охранительства» и пытаясь защитить самодержавие от его политических противников – либералов и социалистов – черносотенцы не могли защитить его от главного губившего его врага – от него самого, то есть от самого выродившегося к тому времени самодержавия, взявшего курс на буржуазную модернизацию, европеизацию и либерализацию. В то же время черносотенцы, будучи по рукам и ногам связаны поддержкой гольштейн-готторпского самодержавия, проводившего совершенно чуждый их мировоззрению курс, никак не могли проявить собственной позиции и оказывались заложниками власти, которая их утилитарно использовала, но совершенно к ним не прислушивалась и их не поддерживала. Парадокс ситуации, между тем, состоял в том, что для спасения самодержавия как принципа, как идеи, существовал только один по-настоящему действенный способ: снести до основания давно прогнившее и не подлежащее восстановлению здание обветшавшей и выродившейся политической системы (включая саму немецкую гольштейн-готторпскую династию), ушедшее по мере своей деградации от русского идеала православного самодержавного царства безнадёжно далеко, и уже на очищенном от его руин пространстве выстроить своё подлинное русское самодержавие заново, сообразуясь с метафизическим и политическим идеалом как с проектом строительства. Но для этого нужен был консерватизм и традиционализм совершенно иного рода, чем у тогдашних черносотенцев – не нерешительное лоялистское охранительство, а дерзновение национальной Консервативной революции. Большевики же, напротив, ничуть не будучи связаны узами лояльности с выродившейся к тому времени гольштейн-готторпской монархией, имели полную свободу для подготовки и осуществления самой масштабной в истории Консервативной антибуржуазной революции и социальной контрмодернизации.

Октябрь 1917 как Русская красная Вандея

Для начала перечислим общеизвестные, но, тем не менее, плохо осознаваемые в своей значимости факты.

1. Большевики, хотя и настроенные по отношению к самодержавию враждебно, абсолютно никак не повлияли на его историческую судьбу и не играли абсолютно никакой значимой роли в его свержении и ликвидации. Свергли и ликвидировали монархию представители элиты самого аппарата этой самой монархии. Как общественные и политические силы, так и конкретные персоны, несущие непосредственную ответственность за уничтожение Российской Империи, впоследствии не только вошли, но и во многом сформировали Белое движение и Белую армию. Большевики стали значимой политической силой не раньше апреля 1917 года, когда Империя уже рухнула, а вместе с ней начали рушиться государственность, армия и единство страны.

2. Октябрьская революция была революцией антибуржуазной. То есть она свергла власть тех, кто пришёл к ней в результате Февральской буржуазной революции. Большевики свергли тех, кто сверг царя. По сути это был контрпереворот, контрреволюция в буквальном смысле.

3. Подготовка и осуществление Великой Октябрьской антибуржуазной (социал-консервативной) Революции осуществлялись в тесном сотрудничестве партии большевиков и Генштаба. То есть Генерального штаба старой Российской Империи, который, видя катастрофический развал русской армии и государственности, к которому привела Февральская буржуазная революция, стал через своё Разведывательное управление искать и нашёл в лице большевиков (за неимением на тот момент дееспособных монархистов) достаточно организованную и дееспособную силу для проведения антибуржуазного контрпереворота, ликвидации демократии, реставрации государственности и армии, проведения планового (то есть не рыночного) мобилизационного восстановления хозяйства. При этом роль Генштаба Российской императорской армии в Октябрьской революции столь велика, что ещё большой вопрос, кто в большей степени был её архитектором и организатором – большевики или контрреволюционно (по отношению к Февралю) настроенная часть русского генералитета.

4. Большевики не только свергли власть буржуазии как класса, но и разогнали Учредительное собрание как главное политическое достижение буржуазной демократии и итог Февральской революции, фактически ликвидировали свободу слова, печати и собраний, установили режим прямой диктатуры, то есть власти, не ограниченной законом и не связанной формальным правом, опирающееся на непосредственное насилие, и не только не скрывающей, а открыто декларирующей этот факт. Примечательно, что по итогам разгона «Учредилки» буржуазные демократы обвинили большевиков в «преступлении против революции», и в осуществлении контрреволюции! Не в осуществлении новой «нелегитимной» революции, а именно в контрреволюции, реакционности (!), в уничтожении «демократических завоеваний» Февраля, в восстановлении «правительственной деспотии» и в «возвращении самодержавия» в форме «комиссародержавия» (!). Удивительно, что глубина и серьёзность этой формулировки так никогда толком не была осмыслена ни «красными», ни «белыми», и она так и осталась на правах пропагандистского антибольшевистского лозунга, да и то только на ранних порах, пока в антибольшевизме значимую роль играли либералы и буржуазные социалисты из разогнанной большевиками «Учредилки».

5. Реальное историческое Белое движение никогда не было монархическим. Доля монархистов в Белой армии была весьма невысока. Монархическая символика (императорские вензеля на погонах, гимн «Боже, царя храни» и т.д.) была под запретом. В деникинской и колчаковской армиях, несмотря на декларируемое вроде как нейтральное «непредрешенчество», монархические офицерские организации существовали на нелегальном положении и были конспиративными, находились под надзором контрразведки. Существует даже довольно правдоподобная версия о том, что смерть монархически настроенных генералов М.Г. Дроздовского и К.К. Мамантова была результатом их преднамеренного убийства. Миф о «беломонархизме», как неком якобы тождестве Белой идеи и монархизма, был придуман уже спустя много лет в эмиграции, тогда же примерно, когда задолго до официальной канонизации исподволь началось почитание Николая II и его семьи в качестве святых.

Устоявшийся шаблонный взгляд состоит в отождествлении Красных с революцией «восставших народных масс», а Белых – с контрреволюцией представителей господствующих классов, пытающихся отстоять прежние порядки старой дореволюционной России, то есть в представлении Красных радикальными обновленцами и бунтарями, а Белых – консервативной, чуть ли не традиционалистской силой. Однако, если взглянуть на две основные стороны Гражданской войны беспристрастно, то мы увидим, что одна из сторон представляет сторону буржуазной революции, частной собственности, Учредительного собрания, парламентских партий, другая же сторона представляет сторону действительно бунта, но бунта наиболее консервативной части служилого дворянства и основной массы населения России – незатронутого урбанистической модернизацией общинного крестьянства – как раз против совершившейся в феврале буржуазной революции, а также и против всей предшествовавшей ей ещё при царизме западнической либерально-буржуазной политической, экономической, социальной и культурной модернизации.

Если провести аналогию с событиями «Великой» французской революции, то, вопреки устоявшимся стереотипам, совершенно очевидно, что аналогом французских буржуазных (буржуазных в более широком смысле слова, чем только в смысле строгой принадлежности к классу собственников средств производства в капиталистических предприятиях; «буржуа» в самом предельно широком смысле слова означает в целом городского обывателя, не принадлежащего к дворянству и духовенству, носителя городской культуры и образа жизни) революционеров-республиканцев в России выступали как раз наследники Февральской буржуазной революции и носители «просвещённого» либерально-западнического мировоззрения. И, напротив, восстание крестьянских народных масс (во главе с неподвергшимися модернизации и сохранившими старые принципы воинского служилого сословия остатками дворянства) против власти оборотистых «денежных мешков», полагающих, что они могут купить за деньги всё и всех, лощёных интеллигентствующих столичных умников, партийных политиканов, парламентских демагогов, адвокатов и прочих юристов, а также уже начавших претендовать на роль «четвёртой власти» творцов «общественного мнения», то есть всевозможных публицистов, журналистов и издателей – это восстание народных масс более всего типологически близко Вандейскому мятежу. По сути в условиях падения старой гольштейн-готторпской монархии столкнулись две силы – буржуазно-демократическая республиканская революция и новая народная «пугачёвщина», но «пугачёвщина» на этот раз во главе с дисциплинированной, жёстко структурированной организацией орденского типа (большевистская партия как «орден меченосцев» по Сталину) и Генштабом старой Императорской армии.

Да, при этом Красные, в отличие от мятежников Вандеи, не были роялистами, то есть не были сторонниками монархии в строгом «легитимистском» смысле. Однако они не могли не почувствовать того же (хотя и закономерно восприняв это с противоположным знаком в плане оценки), что почувствовали разогнанные большевиками буржуазные демократы – того, что большевики из всех действовавших на тот момент реальных сил типологически ближе всего к самодержавию. Не прежнему старому самодержавию последних Гольштейн-Готторпов, уже беременному в последние свои десятилетия капитализмом и парламентской демократией, а к Самодержавию как идеалу, принципу неограниченной и нераздельной верховной власти. Что большевики на самом деле – никакая не партия, а рождающееся новое государство, причём государство самодержавное, служилое, в котором не будет не только партий, но и даже места для них. В этом смысле Красные с их нетерпимостью к парламентской болтовне и всяческим буржуазно-демократическим «правам и свободам» парадоксальным образом действительно были своеобразными революционными «монархистами». Собственно говоря, в отсутствие Белого Царя, крестьянские народные массы увидели в В.И. Ленине просто нового Красного Царя (что, кстати, вполне наглядно отражено в народном фольклоре). Причём, новый Красный Царь оказался гораздо более настоящим царём, чем прежний. То есть соответствующим образу идеального правильного царя, представлениям о том, каким настоящий Царь должен быть. Во-первых, это был свой царь – народный, а не «царь помещиков и капиталистов». Царь, который пообещал землю – крестьянам, фабрики – рабочим, хлеб – голодным и мир – народам. Во-вторых, это был царь сильный, властный, волевой, решительный, ведущий себя как право имеющий, а при необходимости – и грозный. Одним словом, настоящий, подлинный царь, особенно на фоне слабой политической фигуры Николая II, а, тем более, временных министров-капиталистов.

В отношении «царской» харизмы, решительности и волевых качеств с В.И. Лениным из вождей Белого движения мог поспорить разве что адмирал А.В. Колчак, разогнавший остатки «Учредилки» и тем завершивший начатое большевиками доброе дело, человек, которого, безусловно, невозможно заподозрить в какой бы то ни было симпатии к буржуазно-демократическим свободам, интеллигентскому словоблудию, политическим партиям и парламентской говорильне. Собственно говоря, не исключено, что, сложись история иначе, вождь антибольшевизма Колчак, стань он действительно Верховным правителем России не по титулу, а по факту, осуществил бы в общих чертах те же преобразования, которые в реальной состоявшейся истории осуществили большевики, особенно уже в сталинскую эпоху, на что, кстати, намекает и тот факт, что идеологом в правительстве Колчака (в должности начальника пресс-бюро) служил известный политический мыслитель Н.В. Устрялов – впоследствии основатель и наиболее яркий теоретик национал-большевизма. Пошлые россказни о Колчаке как якобы наёмнике Англии стоят ровно столько же, сколько и аналогичные пошлые россказни о большевиках как якобы немецких шпионах, засланных в пресловутых «запломбированных вагонах», чтобы подорвать изнутри «процветающую и стоящую на пороге окончательной победы в войне Империю». Вообще, нельзя не отметить, что логика Гражданской войны вела к постепенному очищению Белого движения (как на востоке, так и на юге) и к его трансформации из либерально-демократического и февралистского, каковым оно было по изначальной своей природе, в национально-консервативное, отчасти по своему тяготению к самодержавным формам правления начинающее понемногу напоминать большевизм, с которым оно боролось, и превращаться в его зеркальное отражение. Однако, во-первых, Колчак всё-таки был для крестьянства (а крестьянство на тот момент – это подавляющее большинство населения России) не своим, не «народным царём», а предводителем «помещиков и капиталистов», а, во-вторых, хоть и признанный всем Белым движением в качестве Верховного правителя, он воспринимался «одним из», а, значит, уже не «царём». Так что история пошла так, как она и пошла: развалившуюся при февралистах Империю собирать и отстраивать заново пришлось не Белым, а Красным.

Несколько слов стоит сказать о социальной и классовой базе Красных. Сами большевики, в соответствии с превращёнными к тому времени из научного метода в идеологию догматами марксизма, позиционировали Октябрьскую революцию как пролетарскую, а Красную армию – как рабоче-крестьянскую, что и было закреплено в самом её названии (РККА). В действительности, разумеется, роль рабочего класса как в революции, так и в гражданской войне была сильно раздута и преувеличена из чисто идеологических соображений, поскольку многие положения марксизма к тому времени приобрели характер религиозной догмы. Российский фабрично-заводской пролетариат к тому времени был, во-первых, очень малочисленен в силу слабого развития капитализма и промышленного производства, а, во-вторых, настолько исторически молод, что ещё не выработал своего особого социально-классового «лица», своего особого менталитета, мировоззрения, форм организации и отношений – одним словом, своей особой классовой культуры. По сути тогдашний российский пролетариат ещё только зарождался и складывался как самостоятельный класс и состоял из крестьян в первом или втором поколении, сохранявших мировоззрение, культуру, поведение и социальные отношения, свойственные нереформированному общинному крестьянству. Правда, на тот момент в рабочие переходили наиболее активные, деятельные и динамичные представители крестьянства, готовые к освоению новых знаний, навыков, умений и образа жизни. Часть из них к тому же уделяла силы и время не только обучению необходимым для работы профессиональным навыкам, но и основам общего самообразования. К тому же сказывалась и сама атмосфера города, безусловно, более культурно и интеллектуально обогащённая, чем атмосфера деревни, вовлекающая в активную общественную и политическую жизнь. И плюс – в этом правы были большевики – характер труда в большом коллективе превращал рабочих в подобие промышленной армии, организованность которой могла затем из производственной сферы перейти в социально-политическую и, по необходимости, военную. В результате рабочие действительно выступали как своего рода авангард русских народных масс при том, что сами народные массы были в абсолютном большинстве крестьянскими, а рабочие, как уже было отмечено, в общем, в большинстве своём, также были вчерашними крестьянами, так же как по сути своей вчерашними крестьянами, сохранявшими крестьянский менталитет, были массы солдат, ставшие в условиях сочетания войны и революции особой социально-политической силой. Рабочие, безусловно, сыграли свою роль в ходе Октябрьской революции как собственно переворота, акта захвата власти, но роль скорее инструмента, нежели субъекта. Субъектом Октябрьской революции была, с одной стороны, политическая организация большевиков (имевшая весьма пёстрый и разнообразный социально-классовый состав при явно непролетарском составе высших руководящих органов), а, с другой стороны, уже упомянутый генералитет Генштаба Армии. Что же касается роли рабочего класса в последующей Гражданской войне, то здесь он уже был просто каплей в море крестьянской массы.

С другой стороны, совершенно исторически несправедливо в угоду идеологическим штампам было бы замалчивать значение и роль в Красной армии офицеров и генералов старой Русской Императорской Армии, в том числе дворян (как потомственных, так и получивших личное дворянство вместе с офицерским чином). По разным оценкам в Красную армию к началу и в ходе Гражданской войны перешло от 19 до 30 % офицерского корпуса старой Русской Императорской Армии, то есть от 50 тысяч до 70-75 тысяч царских офицеров. Кстати, это немногим меньше, чем число офицеров старой Русской Императорской Армии, в то же самое время участвовавших в Гражданской войне в составе Белых армий (до 40% прежнего офицерского корпуса или до 100 тысяч человек). Фактически, старая армия раскололась на Белых, Красных и неприсоединившихся в соотношении примерно 4:3:3, то есть почти поровну. Конечно, в численном отношении доля офицеров, тем более офицеров-дворян в общей, по преимуществу крестьянской, массе Красной армии очень невелика, но в данном случае важно не количество, а качество, потому как офицеры царской армии составляли в 1919 году, то есть в разгар Гражданской войны, 53% командного состава Красной армии, а в ранний период её формирования – и вовсе 75%. Ещё важнее обратить внимание на личности высших руководителей и фактических создателей Красной армии и флота, таких как помощник начальника Главного управления Генерального штаба, генерал-лейтенант Российской Императорской армии Николай Михайлович Потапов, сразу после Октябрьской революции назначенный начальником Генштаба и управляющим Военным министерством, впоследствии – управляющий делами Народного комиссариата по военным делам, член Высшего военного совета, комбриг РККА; полковник Русской императорской армии Сергей Сергеевич Каменев, после Октябрьской революции – военный руководитель Невельского района Западного участка отрядов завесы, командующий войсками Восточного фронта и, наконец, с 8 июля 1919 по апрель 1924 года – главнокомандующий вооружёнными силами Республики; полковник Русской императорской армии Борис Михайлович Шапошников, после Октябрьской революции – помощник начальника Оперативного управления штаба Высшего военного совета, затем – начальник разведотдела Штаба РВСР, впоследствии – Маршал Советского Союза, во время Великой Отечественной Войны – начальник Генерального штаба РККА, затем – заместитель наркома обороны СССР, начальник Военной академии Генерального штаба; генерал-майор Русской императорской армии Павел Павлович Лебедев, после Октябрьской революции – начальник Мобилизационного управления Всероглавштаба, затем – начальник штаба и командующий Восточным фронтом, начальник Полевого штаба Республики и Штаба РККА и член РВС СССР; начальник штаба Северо-Западного фронта, генерал-майор Русской императорской армии Михаил Дмитриевич Бонч-Бруевич (кстати, родной брат Владимира Дмитриевича Бонч-Бруевича, ближайшего сподвижника В.И. Ленина), после Октябрьской революции – начальник штаба Верховного главнокомандующего, один из организаторов «завесы», впоследствии – доктор военных и технических наук, комдив РККА, генерал-лейтенант Советской армии; генерал-майор Генерального штаба Русской императорской армии Александр Александрович Самойло, после Октябрьской революции – помощник начальника военрука Западного участка завесы, начальник штаба Беломорского военного округа, командующий сухопутными и морскими силами Архангельского района, начальник полевого штаба Северо-Восточного участка отрядов завесы, затем – командующий Восточным фронтом РККА, впоследствии – начальник Московского окружного управления военных учебных заведений, инспектор Главного управления военных учебных заведений РККА, комбриг РККА, заместитель начальника оперативного отдела Главного управления ВВС, генерал-лейтенант авиации, профессор; контр-адмирал Русского Императорского флота Василий Михайлович Альтфатер, после Октябрьской революции – помощник начальника Морского генерального штаба, член коллегии Народного комиссариата по военным и морским делам, член Реввоенсовета, командующий морскими силами РККА; капитан 1 ранга Русского Императорского флота Евгений Андреевич Беренс, после Октябрьской революции – начальник Морского генерального штаба, член Высшего военного совета, командующий Морскими силами РККА (сменил на этом посту умершего В.М. Альтфатера), военно-морской атташе СССР в Великобритании и во Франции; капитан 1 ранга (после Февральской революции – контр-адмирал) Российского императорского флота Александр Васильевич Нёмитц, после Октябрьской революции – начальник военно-морской части Одесского военного округа, впоследствии – командующий Морскими и Речными силами РККА и управляющий делами Наркомата по военным делам РСФСР, флагман 1-го ранга МС РККА, позднее – вице-адмирал ВМФ СССР, профессор.

Перечислять можно было бы ещё очень долго. Собственно это и объясняет на первый взгляд «необъяснимую» ситуацию Гражданской войны, когда, согласно как красной, так и белой мифологии, якобы толпы восставших крестьян, рабочих и, в лучшем случае, солдат и матросов побили армию, состоящую из профессиональных военных и укомплектованную кадровыми офицерами. Понятно, что такое в реальности невозможно в принципе. Всегда, во все эпохи и при любых обстоятельствах крестьянские восстания неизменно проигрывали, как только сталкивались с регулярной армией. Секрет победы Красных в Гражданской войне вовсе не в том, что крестьянская война впервые получила организующую силу в лице промышленного пролетариата (как это описывается в советской исторической мифологии), а в том, что народный «дух пугачёвщины» в данном случае неожиданно оказался на одной стороне с почти половиной старого офицерского корпуса, который и организовал народные массы в полноценную регулярную армию с нормальной армейской вертикальной иерархией (пусть и дополненной разделением власти между командиром и комиссаром), способную действовать в соответствии с последними достижениями военной науки. И, более того, орган центрального управления армией у Красных, укомплектованный офицерами и генералами императорского Генштаба, и вовсе оказался более организованным и лучших профессиональных качеств, чем у Белых, что и решило в конечном счёте исход Гражданской войны.

Кстати, примечательно и показательно, что из числа персонально перечисленных выше царских офицеров, генералов и адмиралов, фактически создававших Красную армию и взявших на себя реальное командование ею в годы Гражданской войны, ни один (!!) не был впоследствии ни расстрелян, ни отправлен в тюрьмы и лагеря. Все без исключения перечисленные «военспецы» окончили свою жизнь в Советской России в почёте и уважении и умерли от естественных причин – или от старости, или от болезни. Этот факт воспринимается особенно контрастно на фоне судеб большинства руководителей большевистской партии, которые в процессе политической борьбы несколько раз сменились, физически уничтожая друг друга почти целыми поколениями.

Цели и задачи красной контрмодернизации

В начале статьи нами были сформулированы два фундаментальных для любой консервативной революции тезиса. Во-первых, модернизация – это не всегда и не обязательно прогресс, то есть качественное развитие. Модернизация может сопровождаться как развитием и усложнением системы, так и её упрощением и деградацией. Во-вторых, научно-техническое и экономическое прогрессивное развитие далеко не всегда коррелирует с прогрессом в сфере социального устройства, общественных отношений, культуры, индивидуального интеллектуального и духовного развития, не говоря уже об общественной нравственности и морали. Более того, магистральный путь западной модернизации состоит как раз в том, что научно-технический, производственный и военный прогресс осуществляется за счёт социального, культурного и антропологического регресса и логично предположить, что рано или поздно антропологический и социальный регресс подорвёт кадровую базу научно-технического прогресса и приведёт к глубокому и мощному откату цивилизации вспять по образу Тёмных веков XI – VIII веков до н. э. или V – X веков н. э.

Задача любой Контрмодернизации состоит в том, чтобы сохранить традиционные нормы и принципы социальной организации и социальных отношений, мировоззрения, культуры и общественной нравственности, успешно противодействуя модернизационным процессам их деградации, разрушения и распада. Дело, однако, осложняется тем, что, как уже было отмечено выше, научно-техническое, экономическое и, как следствие, военное отставание неизбежно ведёт к тому, что законсервированная и самоизолировавшаяся цивилизация утрачивает способность противостоять внешней агрессии и тоже подвергается разрушению, только не в силу внутренней трансформации, а в силу внешнего воздействия. Это делает путь классического консерватизма, то есть путь простой консервации налично существующих институтов и отношений и противодействия любым новациям, исторически обречённым и гибельным для встающей на него нации, цивилизации или государства. Твердолобый, замшелый, упрямо-реакционный консерватизм всегда проигрывал модернизму. Жизнь не стоит на месте, и отрицающий это просто бьётся головой об стену, пытаясь игнорировать реальность.

Возникает кажущийся цугцванг: либо внутренняя модернизационная трансформация, уничтожающая национальную и культурную самобытность и идентичность и упраздняющая традиционные нормы, либо отставание и последующий их слом под натиском внешних сил. В любом случае – поражение. Выход, однако, есть на пути Консервативной революции, предлагающей не бежать от тигра и не превращаться в него, а оседлать его. Это значит, провести прогрессивную научную, техническую, производственную и военную модернизацию, но на основе традиционных высококонсервативных норм и принципов общественной организации, отношений и культуры и с опорой на них, а не ценой и путём их разрушения. Более того, даже в сфере культуры и общественных отношений Консервативная революция предполагает смелое и зачастую радикальное изменение внешних форм, их приведение в соответствие с требованиями времени и обстоятельств, но при сохранении неизменных внутренних принципов. Подлинный, то есть исторически адекватный, а не пораженческий и эскапистский традиционализм поэтому по необходимости оказывается революционен, революционен на грани авангардности.

Таким образом, успешная Контрмодернизация – это не пассивная консервация, а революционное преобразование с целью воплотить вечные, неизменные традиционные принципы и ценности в жизнеспособных в данных конкретных условиях места и времени внешних формах. В этом смысле успешная, непораженческая стратегия Контрмодернизации всегда включает в себя и элемент модернизации, но модернизации не самовольной и самоценной, а укрощённой и поставленной на службу вневременным вечным принципам. Необходимо понять, что Традиция – это не то, что давно, Традиция – это то, что изначально по сути и адекватно этой сути и актуальным обстоятельствам по внешней форме. И, поскольку актуальные обстоятельства постоянно меняются, а в настоящее время меняются с поразительной и пугающей быстротой, сохранение адекватности внешней формы для выражения исконной и неизменной сути традиционных вневременных истин требует от традиционалиста подлинно революционного стиля. Классический консерватизм, как уже было отмечено, исторически обречён по факту своей сути. Более того, застывание, омертвление внешних форм рано или поздно приводило к одному и тому же результату: выхолащиванию внутренней сути, ради которой, собственно говоря, эти формы изначально и создавались. Но свято место, как известно, пусто не бывает, природа не терпит пустоты. И не случайно в народном фольклоре самый страшный разгул нечисти связывается с заброшенным, разорённым, утратившим свою функцию храмом. История знает немало случаев, когда именно таким путём – через абсолютизацию частной и временной формы и её превознесение над сутью – изначально традиционные культуры превращались в рассадники самой вопиющей и сатанистской антитрадиции.

Вернёмся, однако, к конкретной исторической ситуации начала XX века и тем задачам, которые на тот момент стояли перед национально мыслящими и исторически ответственными политическими силами. Коротко говоря, задача состояла в том, чтобы, во-первых, Россия, к тому времени уже катастрофически отстающая, могла выйти на уровень развитых передовых стран в отношении научно-технического развития, производительности и военной мощи, а не вечно плестись у них в хвосте в ловушке «догоняющего развития», а во-вторых, не потерять при этом собственно саму Россию, то есть основу её цивилизационной самости и идентичности самой себе. Заметим, что это были не две разные задачи, а одна, поскольку не вечно догонять, а догнать Запад, можно было только найдя для России свою обходную беговую дорожку, свой особый путь, не повторяющий и не копирующий путь, пройденный чужой цивилизацией. Таким образом, задача достижения цивилизационной конкурентоспособности не только не противоречила, а, по сути, совпадала с задачей выявления и опоры на собственную идентичность и самобытность. Собственно это уже делало революцию одновременно и консервативной, и национальной.

Это означало, вкратце, осуществить форсированную индустриализацию страны (вспомним сталинское заявление «Мы отстали от передовых стран на 50 – 100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут») не за счёт буржуазно-капиталистического разложения институтов и отношений «общества старого порядка», а за счёт их реорганизации, укрепления и усиления. В частности, не просто сохранить, а довести до предела «служилый» принцип государственности; не разрушать сословную иерархию, а усилить её, очистив от примеси экономической классовой составляющей; не развивать либерально-демократические права и свободы, политические партии и парламентаризм, а ликвидировать их, создав условия для максимального идейного, морального, политического и организационного единства общества, необходимого для мобилизационного рывка; не приватизировать государственную собственность, развивая капитализм, а, наоборот, предельно огосударствить все средства производства и всё управление производством, исключив, тем самым, мотивы частной прибыли и подчинив всё хозяйство страны централизованному общегосударственному плану форсированного развития и общенациональным интересам; не разрушать вслед за Столыпиным крестьянскую общину, а реорганизовать её в колхоз и опереться на неё как на ячейку социалистического общества и инструмент коллективизации, укрупнения и механизации сельского хозяйства, повышения его производительности за счёт внедрения достижений агрономической науки, включения его в общий план индустриализации страны.

Стоит, кстати, напомнить, в чём состояла суть исторической ловушки развития, в которую хозяйство России попало при позднем царизме. Низкая продуктивность крестьянского хозяйства не позволяла ему успешно кормить город. Это вело, с одной стороны, к тому, что крестьянину не на что было купить промышленную продукцию (машины, удобрения), повышающую продуктивность его труда. А, с другой стороны, к тому, что при постоянном росте населения, избыток населения не оттекал в город (собственно, потому, что растущий город низкопродуктивная, а потому и низкотоварная деревня не могла прокормить), а оставался в деревне, в результате чего крестьянские наделы постоянно дробились и уменьшались, а вместе с ними – и дальше падала продуктивность и товарность деревни. П.А. Столыпин, будучи, кстати, вполне искренним русским патриотом, честно пытался вырвать страну из этого исторического тупика путём насильственного принудительного ускорения капиталистического расслоения деревни, превращения кулачества в полноценных сельских капиталистов и обезземеливания и пролетаризации бедноты. Однако этот проект, опирающийся на цивилизационно чуждые России западноевропейские схемы, натолкнулся на массовое неприятие, сопротивление и противодействие крестьянской общины и, потерпев сокрушительный крах, вместо того, чтобы устранить революционную ситуацию в стране, резко её обострил и усугубил, став одним из существенных триггеров коллапса прежней системы. Большевики же, напротив, оперевшись на традиции крестьянской общины и включив её в обновлённой форме колхозов, в структуру планового государственного народного хозяйства (любопытно, кстати, что в отличие от догматических марксистов сам Карл Маркс в переписке с В.И. Засулич признавал для России возможность такого пути развития в обход капитализма), пусть и большой кровью, но смогли вырвать страну из описанного тупика, сначала внеэкономически и в немалой степени насилием изъяв у крестьянства ресурсы для индустриализации, но потом, и механизировав деревню, дав крестьянам трактора и удобрения, новые сорта ржи и пшеницы и современные достижения агрономии, многократно повысив производительность сельского хозяйства и уровень жизни (имея в виду не столько имущественный достаток, с которым как раз было неблестяще, сколько блага медицины и всеобщего образования).

Структура советского традиционного общества

Определим сразу же смысл термина. Под традиционным обществом мы, разумеется, понимаем не догосударственное первобытное родовое общество, а общество, не подвергшееся буржуазной модернизации, то есть типологически и структурно соответствующее обществам «старого порядка». Строго говоря, это не означает сохранения феодальных отношений. Европа «старого порядка», то есть эпохи просвещённого абсолютизма, уже очень далеко ушла от собственно феодальной системы (что, кстати говоря, тоже едва ли может быть однозначно определено как прогресс), в России же и вовсе общественный строй был таков, что даже в Средние века применимость к нему определения «феодализм» остаётся вопросом, дискуссионным в среде профессиональных историков. Нас же в данном случае интересуют не эти нюансы, а принципиальное типологическое противопоставление обществ, прошедших буржуазно-капиталистическую ломку всех прежних традиционных институтов и отношений, и обществ, которые таковую не прошли и сохранили традиционный порядок. Главный тезис настоящей статьи состоит в том, что Октябрьская антибуржуазная революция была консервативной в том смысле, что позволила России, несмотря на бурное развитие науки и промышленности, несмотря на форсированную индустриализацию и урбанизацию, на свершившуюся своего рода культурную революцию, сохранить, пусть и в преображённом виде, все основные фундаментальные структуры и черты традиционного, то есть добуржуазного общества. В настоящей главе мы эти черты в общем и предельно конспективном виде перечислим. При этом мы не будем выделять «достоинства» и «недостатки» и оценивать их соотношение, а перечислим обнаруженные в советской системе черты традиционного общества безоценочно, тем более, что те его черты, которые принято считать «недостатками» являются естественным продолжением и оборотной стороной его «достоинств» и, по сути, неотделимы от них, поскольку представляют иные проявления тех же самых структур и принципов организации.

Октябрьская революция не сразу, но постепенно и поэтапно осуществила огосударствление всех средств производства, то есть уничтожение частной собственности (не путать с личной) как таковой. Первейшим следствием отсюда стало то, что оно блокировало процесс атомизации общества и автономизации индивида от государства и общества. Этот общий принцип как первопричина породил множество следствий, относящихся буквально ко всем сферам жизни.

Во-первых, это привело к сохранению и даже усилению преобладания вертикальных, иерархических отношений над горизонтальными. В то время как на Западе основной универсальной матрицей отношений стал условно (номинально, на уровне «идеологии») свободный равноправный договор купли-продажи товаров и услуг, включая договор трудового найма, в России в качестве универсальной матрицы отношений сохранилась и закрепилась модель «государевой службы», то есть вертикаль чинов, званий и регалий, устанавливающих отношения абсолютного, недоговорного старшинства и подчинения. Эта модель отношений стала в полном смысле универсальной матрицей всего социума, начиная с семьи и школы и заканчивая производством, общественными организациями и государством в целом. При этом горизонтальные связи оказались ограничены микросоциумами общинного типа (трудовой коллектив, соседи, родственники), в которых к минимуму сведена мобильность и рациональный личный интерес. Возможность мобильной оперативной сборки и разборки горизонтальных социальных связей на основе кооперации индивидов для достижения ими своих частных целей (то есть основная форма социальных связей и отношений в западном буржуазном обществе) в советском обществе была сведена к минимуму. Одним из следствий этого стало то, что социалистическое государство, которое, согласно марксистской теории, должно было по мере изживания капиталистических и роста коммунистических отношений «засыпать» и само себя поэтапно упразднять, в реальности не только себя не упраздняло, а, наоборот, из либерального «ночного сторожа» последовательно превращалось в некую тотальность, охватывающую и контролирующую все сферы жизни, начиная с производства и распределения и заканчивая нравственным воспитанием, начиная от медицины и заканчивая философией и всеми жанрами искусства. Таким образом, социалистическая революция привела не к изживанию, самоупразднению и «снятию» государства, а к его возрождению, усилению и разрастанию, к резкому расширению сферы его участия, контроля и полномочий по сравнению с состоянием, характерным для капитализма.

Во-вторых, после некоторого, естественного во время любой большой смуты, периода воинствующего эгалитаризма и разгула безнаказанного плебейского хамства, в Советской России очень быстро заново отстроилась (хотя и в другом персональном составе) фактически сословно-корпоративная система. Несмотря на идеологически провозглашаемое всеобщее равенство, ритуальные фразы о «гегемонии пролетариата» и «достоинстве любого труда» в действительности в советском обществе изолирующие культурные перегородки между сословиями и сознание качественного, антропологического неравенства между представителями разных сословий были гораздо выше, чем в западном буржуазном обществе (знаменитая крылатая фраза «мы с ним из разных профсоюзов», произносимая с характерной интонацией и намекающая не невозможность общения в силу принадлежности к разным «сословиям», к разным «кастам»). Хотя неравенство это (в отличие от Запада) в то же самое время не было наследственным, а принадлежность к «сословию» во многом определялась личными качествами, способностями и усилиями. В то время как в западном буржуазном обществе, если не фактически, то на уровне доминирующих представлений неравенство определялось преимущественно как неравенство личного успеха (определяемого трудолюбием, способностями, везением и т.д. и, в конечном счёте, измеряемого в деньгах и объёме собственности), то в советском обществе – как неравенство звания, чина, образовательного статуса (именно статуса, а не знаний как таковых). При этом действительно очень важно отметить, что стартовые возможности в советском обществе были намного более эгалитарными (отсутствие наследуемого частного капитала как ключевого фактора стартовых возможностей, бесплатное среднее и высшее образование), но конечный результат социальной дифференциации состоял в более высоком уровне иерархичности общества и неравенства, хотя это неравенство и не было строго привязано к неравенству собственности или уровня потребления. Если в буржуазном обществе неравенство было чисто количественным и, соответственно, измерялось количественным же показателем капитала, то с советском обществе неравенство было качественным, чуть ли не антропологическим, напоминало сословные и кастовые добуржуазные общества, где самый бедный дворянин социально стоит выше самого богатого простолюдина, а просящий подаяние нищий брахман всё равно бесконечно выше состоятельного вайшьи. Ярким примером такой сословности является отношение к получению высшего образования в советском обществе. Зачастую, особенно в семьях потомственной интеллигенции, получение высшего образования было лишь отчасти связано или даже вовсе не связано с последующей профессиональной деятельностью и определялось формулой: получи диплом (хоть какой-нибудь), а там живи, как знаешь. Высшее образование, таким образом, выступало не столько средством зарабатывания денег, социальной востребованности или даже личностного интеллектуально-духовного развития, сколько актом социально-кастовой инициации, обеспечивающей человеку социальную полноценность и право на самоуважение и уважение окружающих. Отсутствие же высшего образования воспринималось как клеймо неполноценности, как позор, причём не только личный, но и семейный, поскольку означало выпадение в низшую касту. Любопытно при этом, что как раз в капиталистическом обществе (а уж, тем более, в посткапиталистическом обществе современной Европы) наличие высшего образования рассматривается исключительно с точки зрения его полезности в рамках конкретной профессии, а не в качестве социального маркера, и нет никакого позора в том, чтобы его не получить, если оно не нужно для дальнейшей работы, или же имея его, но не имея возможности в соответствии с ним трудоустроиться, переучиться на уборщицу или сиделку. Ценность человека там воспринимается скорее с точки зрения его востребованности, в то время как в Советском Союзе труд, не соответствующий заданному наличием диплома статусу, зачастую вопреки номинально провозглашаемой идеологии мог рассматриваться как унижающий человеческое достоинство, недостойный и оскорбительный, что характерно как раз для сословных и особенно кастовых обществ. В этой связи стоит обратить внимание на то, какую острую ненависть вызывала пресловутая отправка учёных и инженеров в колхозы, ставшая одной из существенных причин распространения массовых антисоветских настроений в среде трудовой интеллигенции в последний период существования СССР, когда социальная действительность пришла в полное и вопиющее противоречие с глубинными для советского сословного общества представлениями о правильности и справедливости.

В-третьих, в обществе частью прямо запрещалась, частью морально осуждалась и, во всяком случае, находилась под подозрением любая самодеятельная активность, направленная на самостоятельное зарабатывание денег или иное материальное обогащение, любая частная предприимчивость и предпринимательство. Единственным морально правильным, хорошим, достойным и честным способом зарабатывать деньги и приобретать материальные блага было их получение от государства в качестве жалования за службу. В свою очередь размер жалования в большинстве случаев определялся также не самой по себе экономической активностью, а положением в иерархии, то есть чином, званием, степенью, должностью, наличием особых привилегий. Подчеркнём этот очень важный момент: честные деньги в советском обществе – это деньги, положенные, причитающиеся по чину, должности и званию и получаемые строго от государства за честную и верную службу. Деньги, заработанные «не по чину», по своей собственной инициативе, а, тем более в обход государева жалования – это деньги, как минимум, сомнительные, подозрительные и аморальные, а, как максимум, откровенно криминальные. Как раз из этого положения и вытекало, что настоящим, подлинным, надёжным капиталом были не деньги как таковые и не собственность, а место в иерархии (должность, звание, чин). При наличии таковых деньги и соответствующий статусу уровень потребления обеспечивались автоматически, они были положены и не требовали самодеятельной предприимчивости, а требовали только нормативного выполнения соответствующих должностных обязанностей. В случае же утраты положения в иерархии (должности, чина и звания) деньги и имущество могли быть и изъяты, потому что, строго говоря, не были частной собственностью, а были государственным жалованием – и как пожалованы, так могли быть и «отжалованы» государством обратно. Этим, кстати, объясняется парадоксальное поведение советских людей, продолжавших регулярно выходить на работу в 90-е годы месяцами, если не годами после того, как им переставали платить зарплату: выход на службу имел своим конечным смыслом не просто зарабатывание денег (платят – работаю, не платят – не работаю), а воспринимался как необходимое условие сохранения своего положения в социальной иерархии (должности, факта трудоустроенности), которое уже затем должно было обеспечивать, в числе прочего, и гарантированное жалование, но само по себе было гораздо важнее и ценнее. Потеря своего места, своей соты, ячейки в иерархически организованной социальной структуре воспринималась как полная катастрофа и была гораздо страшнее, чем просто неполучение положенной зарплаты. Ещё одной важной характеристикой системы была строгая необходимость и обязательность полного отбывания положенного времени на рабочем месте без прогулов, опозданий и уходов с работы раньше времени, даже в том случае, если реально необходимой работы не было, и время на рабочем месте нужно было просто как-то отбыть. Именно потому, что первоочередное значение имела не сама по себе работа как производительный труд, а государева служба, которая уже затем во вторую очередь предполагала исполнение той или иной «положенной по чину» работы. Вариант свободного гибкого графика и регуляции по объёму собственно необходимой к выполнению работы, а не по времени присутствия на рабочем месте, был распространён крайне редко. Осуждалась излишняя инициативность и амбициозность, попытка продвинуться на служебной лестнице быстрее, чем «положено»; человек, достигший своими усилиями раннего успеха, воспринимался как «выскочка», и отношение к нему было в спектре от настороженного до открыто неприязненного и враждебного, он подвергался осуждению за индивидуализм, «отрыв от коллектива» и карьеризм. Наоборот, достоинствами, особенно для молодого работника, считались скромность, уважение к старшим и исполнительность. В случае честной службы и добросовестного исполнения своих обязанностей предполагался поступательный карьерный и должностной рост по выслуге лет. В силу этого люди старшего возраста при прочих равных занимали более высокую позицию в иерархии, то есть иерархическое старшинство не всегда, но часто совпадало с возрастным, что определяло почёт и уважение к старости как таковой, к возрастному старшинству как таковому, что также характерно для традиционных, не прошедших модернизации обществ (в обществах, прошедших модернизацию, зачастую можно, напротив, наблюдать своего рода культ молодости).

В-четвёртых, отсутствие частной собственности и, как следствие, автономии индивидуума от общества, вело к тому, что законодательство и право были менее формализованными. Многие вопросы решались не юридически, а «по обычаю», не прописывались, а подразумевались, дух и общий смысл закона преобладал над его формальной буквой, отсутствовала чёткая грань между формально непрописанными требованиями общественной морали и собственно юридической нормой, что позволяло и даже отчасти обязывало граждан постоянно друг друга воспитывать, вмешиваясь в сугубо личные и подчас интимные вопросы жизни. Решение вопросов через суд было экстраординарной мерой, большинство повседневных проблем, споров и конфликтов решалось во внесудебном порядке с апелляцией не столько к закону, сколько «к совести», то есть неформальному обычаю. Вообще говоря, суд воспринимался преимущественно как суд государства над преступниками, а не как способ решения конфликтов интересов между гражданами. Конфликтные же ситуации между гражданами решались или в форме жалобы начальству (очень, кстати, поучительно вникнуть в буквальный смысл этого слова и соотнести его с однокоренными словами в выражениях типа «взывать к жалости», «давить на жалость», то есть жалоба – это не тяжба о своём законном праве, а верноподданейшее прошение о милости), или за счёт посредничества и увещевания сторон «коллективом», то есть своего рода общиной. По существу это указывает на сохранение в советском обществе элементов обычного права, что характерно именно для обществ традиционного типа, не прошедших путь буржуазной модернизации.

В-пятых, трудовой коллектив выступал не только чисто хозяйственной единицей, но и одной из важнейших базовых ячеек общества, выполнял функции социализации, общественного воспитания, сохранял некоторые элементы коллективной ответственности по типу «круговой поруки» крестьянской общины. Отношения в трудовом коллективе основывались не только и не столько на формальном трудовом договоре (найме рабочей силы, классическом для капитализма чистогане «труд в обмен на деньги»), сколько на принадлежности к корпорации и множестве формально непрописанных этических связей, моральных воздействий, общения и т.д. Само советское предприятие работало не столько на прибыль, сколько было формой организации общинной жизни, неизбежно обрастая массой непрофильных активов и чисто расходных приложений типа санаториев, пансионатов, спортивных команд, кружков художественной самодеятельности, детских садов и оздоровительных лагерей и т.д. и т.п. Отношения предприятия с государством и окружающим обществом также носили характер не рыночного эквивалентного обмена, а «государевой службы» (выполнение и перевыполнение спущенного сверху плана) и вознаграждения за эту службу – как материального (зарплата, премии, различные блага в натуральной форме: жильё, путёвки, продуктовые пакеты, и т.д.), так и нематериального (индивидуальные и коллективные награды: медали, почётные грамоты, благодарности, переходящие красные знамёна и т.п.), причём нематериальные награды также имели весомую ценность как знаки социальной успешности и могли существенно влиять в дальнейшем на положение в социальной иерархии. Поскольку трудовой коллектив был, по сути, преобразованной формой общины, и принадлежность к нему была не просто следствием договора купли-продажи рабочей силы, а результатом вхождения в социальную корпорацию, смена места работы (переход на другой завод, фабрику, к другой институт или даже другой отдел) воспринималась негативно и, если не имела достаточно весомых причин для оправдания, то осуждалась почти как предательство своего коллектива. Идеальной трудовой биографией считалось, придя в юности на предприятие (завод, фабрику, научно-исследовательский институт), сохранять ему верность до самой пенсии и поступательно расти в квалификации, образовательном статусе, должности и званиях в пределах того же самого предприятия или учреждения. Частые смены работы, напротив, вызывали настороженность и подозрения относительно их причины (Не сработался к коллективом или с начальством? Совершил что-то неблаговидное? Поставлен перед необходимостью уйти «по собственному желанию» из-за недобросовестного выполнения работы? Ищет путь к быстрому повышению в обход честной службы?), воспринимались как указание на возможную неблагонадёжность, моральную либо профессиональную недобросовестность, и чаще всего отрицательно сказывались как на карьерном росте, так и на отношении со стороны трудового коллектива. Ещё большую настороженность вызывала смена профессии (если она не была связана с повышением образования и повышением в должности, скажем перехода из рабочих в инженеры), которая воспринималась как указание на отсутствие укоренённости в своей профессии, любви и привязанности к ней и настоящего мастерства в своём деле. Примечательно, что в западной (особенно в англо-американской) науке «стандартный» путь успеха для молодого учёного состоит в том, чтобы сразу после защиты PhD диссертации (западная «докторская» – аналог нашей кандидатской) как можно раньше освободиться от опеки научного руководителя, два или три раза получить временную (обычно примерно на четыре года) позицию «постдока», каждый раз при этом меняя не только лабораторию и институт, но и научную тему, сам предмет исследования и набор методов, и только потом получить собственную позицию групп-лидера и далее уже «осесть» на постоянную «свою» тему и расти в пределах своего университета от «ассистент-профессора» (Assistant Professor) в «ассоциированного профессора» (Associate Professor), просто профессора и, наконец, «заслуженного профессора» (Distinguished, Endowed или University Professor). В советской науке, напротив, смена лаборатории, института и темы в подавляющем большинстве случаев воспринималась как весьма неблагоприятный для научной карьеры фактор. «Идеальный» путь успеха для молодого учёного в СССР выглядел примерно следующим образом: уже в студенческие годы выбрать «свою» научную тему, проявить себя в научной работе, «закрепиться» на кафедре института или в лаборатории НИИ и получить там позицию после окончания обучения в ВУЗе (знаменитое «оставили на кафедре» как критерий успеха на старте научной жизни). Далее под началом сильного и успешного руководителя (в идеале – главы научной школы), имеющего вес в научной среде (заведующий кафедрой или лабораторией) защитить кандидатскую диссертацию и, желательно, развивая ту же самую «свою» тему (как свою часть или одно из направлений более обширной темы своего руководителя) на той же кафедре или в той же лаборатории, дорастить кандидатскую до докторской, защитить докторскую, постепенно закрепить за собой статус «второго человека» на кафедре или в лаборатории, «первого ученика и сподвижника», а затем и неофициально признанного будущего преемника своего руководителя. Оставаться в этом статусе вплоть до его ухода на пенсию, и, получив от него благословение, стать действительно его преемником, то есть занять его должность, расширить свою прежнюю тему до более широкой его темы и продолжить развитие его научного направления и его научной школы, повесив в кабинете его портрет маслом, регулярно проводя конференции (т.н. «чтения») его имени и потихоньку формируя его культ. Различие с западной системой колоссально и разительно. Если в западной науке независимость, ранняя личная инициативность и мобильность однозначно воспринимаются как достоинства, то в СССР (и даже отчасти в современной РФ) наука существовала в форме исторических линий преемственности от учителя к его «лучшему» ученику (т.н. «научных школ»), и успех научной карьеры чаще всего состоял в том, чтобы из множества учеников быть выбранным в преемники и наследники своего научного наставника. Таким образом, в советском обществе в целом социальная мобильность предполагалась в основном по вертикали, горизонтальная социальная мобильность в целом не одобрялась и ограничивалась, сохранялось некое отдалённое эхо крепостного права – своего рода «прикрепления» человека к его рабочему месту и к трудовому коллективу как социальной корпорации.

В-шестых, отсутствие рыночной экономики и распределение жизненных благ государством привело к формированию второй иерархической вертикали: помимо вертикали, определяемой формальным рангом (званием, должностью, степенью), возникла иерархия, основанная на доступе к распределению общественных благ в личное пользование. Эти две иерархии частично смыкались (особенно в партийно-государственном аппарате, т.н. номенклатуре), но не совпадали полностью, что порождало конфликт двух иерархических систем. В условиях отсутствия частной собственности доступ к распределению общественных благ (продуктов общественного труда) фактически стал формой и инструментом личной власти и влияния. Далее эти отношения распространились сверху вниз, и возможность по своему усмотрению дать или не дать, подписать или не подписать, разрешить или не разрешить стала не просто использоваться как власть в собственном смысле, но и как способ её (этой власти) чисто демонстративного использования для унижения окружающих, демонстрации над ними своего статусного превосходства. Примечательно, что восприятие любой должности как формы локальной власти не ограничилось чиновниками, а распространилось вплоть до последней вахтёрши. Произошла любопытная инверсия общественных отношений. Если в буржуазном обществе любая социальная профессия реализуется в форме горизонтальных отношений продажи услуги, где покупатель и продавец в принципе равноправны, хотя покупатель, как человек платящий деньги, зачастую оказывается в той или иной мере «равнее», то в советском обществе любая социальная профессия стала означать некоторую локальную власть того, кто оказывает услугу над тем, кто в ней нуждается, некоторую степень «облагодетельствования». Представим себе, например, продавца. В западном буржуазном обществе продавец (будь он хоть частным предпринимателем, хоть нанятым работником) жизненно заинтересован в том, чтобы сбыть свой товар, а для этого ему необходимо заинтересовать покупателя низкой ценой, высоким качеством, хорошей репутацией и гарантиями, системой скидок, идеальной культурой обслуживания. Конкуренция среди продавцов и их заинтересованность в покупателе, при формальном равноправии продавца и покупателя как субъектов договора купли-продажи, фактически ставит покупателя в преимущественное положение и порождает формулу «клиент всегда прав». В советской хозяйственной системе продавец не зависел от покупателя, поскольку он не был частным предпринимателем, заинтересованным в доходе с продаж, но не был и наёмным работником частного сектора, зависящим от этого предпринимателя как своего работодателя. Советский продавец получал фиксированную зарплату от государства за выход на работу и исполнение своих обязанностей. Но вот как их исполнять, было в известных пределах в его власти. Как минимум он мог обслужить вежливо, а мог и в такой форме, чтобы унизить покупателя и продемонстрировать этим свою власть. Обратим внимание: покупатель в этой системе продавцу не нужен вообще, его заинтересованность в покупателе нулевая, а вот покупатель к продавцу обращаться вынужден, в случае конфликта он не мог непосредственно сам наказать продавца уходом к конкуренту, а мог только жаловаться, причём жаловаться в инстанцию, которая в нём тоже никак не заинтересована. В максимальном же варианте продавец мог «отложить» наиболее качественный или дефицитный товар и, таким образом, стать субъектом власти, определяющим доступ к товарам различного качества, различной цены и различной востребованности. Эту власть он мог обналичить чисто монетарно, а мог и использовать её как нематериальный актив (полезные связи, встречные услуги и т.д.). Таким образом, само место продавца в системе общественного распределения оказывалось источником власти и формировало иерархию, в которой покупатель оказывался в самом низу. Как уже было отмечено, всё, что при этом мог покупатель – это жаловаться (вновь обратим внимание на буквальный смысл слова: жаловаться, то есть взывать к жалости) в вышестоящую инстанцию. И только уже она – вышестоящая инстанция в лице директора, или прокурора, или партийного комитета – могла продавца наказать. И так далее, вплоть до уже упомянутой последней вахтёрши, воспринимающей свою должность как локальную персональную власть (пускать или не пускать) или гардеробщицы (принять одежду или найти предлог не принимать: «без петельки не принимаем»). Фактически та же ситуация складывалась в любой социальной профессии. Врач, получающий государственное жалование, не был заинтересован в пациенте, и мог выполнять свои обязанности как заинтересованно, так и чисто формально, в то время как больной был более чем заинтересован в отношении к нему врача. Таким образом, пациент оказывался от врача в известной зависимости. Учитель имел в известных пределах власть над учениками, а, следовательно, в опосредованной форме, и над их родителями. Он не только мог проявить пристрастие в постановке текущих и итоговых оценок (вспомним, что формальный ранг определяет положение в обществе, а оценки в аттестате – это стартовая позиция в борьбе за дальнейшее обретение ранга), но и дать качественные знания или выполнить свои обязанности чисто формально. Тем более, имел власть над студентом институтский преподаватель, от которого зависело – оставить на кафедре с перспективой аспирантуры или провалить на экзамене и подвести под отчисление, в то время как сам преподаватель от студента не зависел никоим образом. Таким образом, и школьный учитель, и университетский преподаватель были не только учителями и наставниками, но и начальниками, обладающими в известных рамках властью над учениками и старшинством не только в смысле возраста, знаний и опыта, но и в смысле своего положения в вертикальной иерархии. Сравним это с западной буржуазной системой, в которой студент – это фактически покупатель образовательных услуг, наниматель преподавателя, ну или, в самом крайнем случае, источник государственных или муниципальных субсидий. То есть лицо, от которого преподаватель зависит финансово.

В-седьмых, школа как институт социализации соответствовала структуре общества. Школа, пусть не в абсолютной, но очень высокой степени обеспечивала равенство стартовых возможностей, но в то же время была и основным инструментом дальнейшей квазисословной сепарации и сегрегации в зависимости от личных интеллектуальных способностей, трудолюбия, целеустремлённости, прилежания и лояльности по отношению к господствующим представлениям и существующей системе иерархических отношений. Первая функция, которую выполняла школа – это приучение к дисциплине: к тому, что учитель – старший, его необходимо приветствовать вставанием, обращаться по имени и отчеству и только получив на то разрешение, а также безоговорочно выполнять все его команды и распоряжения; к тому, что на уроке нужно сидеть положенное время за партой (причём сидеть неподвижно, с выпрямленной спиной и правильно сложенными руками), молчать, слушать и отвечать, только когда спрашивают, а не бегать, не ходить по классу и не сидеть на полу; к ношению общей для всех обязательной униформы, которая к тому же должна содержаться в чистоте и порядке; к необходимости тщательно и аккуратно выполнять порученную работу, в том числе как требующую умственного напряжения и концентрации, так и монотонную, рутинную и неинтересную, потому что это работа, обязанность, а не игра и не развлечение; к самодисциплине и способности выполнять порученные домашние задания самостоятельно, когда никто не заставляет, не следит и не контролирует процесс работы непосредственно. Обратим внимание: все эти черты диаметрально противоположны современным западным подходам к обучению (во времена, когда в России существовал советский строй, западная образовательная система тоже не везде и не полностью перешла на такую систему обучения, какова она на Западе сейчас, но, по меньшей мере с 60-х годов развивалась именно в этом направлении), исходящим из идей равенства ученика с учителем, максимальной свободы, включая свободное перемещение и подвижность во время занятий, и обучения как игры, которая должна увлекать без принуждения. Но это ещё не всё, и даже не самое главное. Вторая важнейшая функция школы состояла в том, чтобы ставить оценки. То есть формировать будущую сословную иерархию, отделять отличников и хорошистов, которым дальше дорога в ВУЗ (хотя между ВУЗами существовала ещё и своя кастовая иерархия, и поступить в ЛГУ – это совсем не то же самое, что поступить в Сангиг или Лесотехническую академию) от троечников, которым в самом лучшем случае светит техникум, и двоечников, судьба которых – ПТУ. Обратим внимание: западная школа, также, безусловно, задающая начальную профориентацию, формирует её «по горизонтали». Профессия продавца или электрика не ставит человека качественно ниже профессии учёного или дипломата, не означает клейма списанного неудачника. Единственная разница – это оплата труда. Соответственно, школа может давать те или навыки и одновременно ориентировать на ту или иную профессию в зависимости от склонностей и способностей, но эти пути принципиально воспринимаются как равноправные и равноценные, не сравниваются друг с другом в смысле «выше – ниже», так что роль оценки состоит в том, чтобы стимулировать движение каждого по его индивидуальному пути, а не в том, чтобы ранжировать учащихся друг относительно друга. Советская же школа, несмотря на всю трескучую официозную пропаганду о том, что «всякий труд почётен» и о «достоинстве рабочего человека», совершенно определённо ранжировала учеников на отличников, хорошистов, троечников и двоечников, изначально формируя представление о социальном неравенстве того, кому открывается дорога в институт, и того, для кого «потолок» – это ПТУ и потом «иди, работай». Именно здесь уже формировалось последующее отношение к оплате труда. Знания получались, не исходя из их полезности в смысле возможности потом их выгодно практически применить и продать, а исходя из того социального ранга, в соответствии с которым высокая оплата будет полагаться отличнику «по чину», просто по факту того, что он – лучший. Иными словами, отличник, условно говоря, относился к полученным знаниям не как к потенциальной только возможности, которую ещё надо самостоятельно применить и реализовать, а как к самоценному достоинству своей личности, в соответствии с которым ему уже положен определённый статус и соответствующий этому статусу уровень достатка – просто по факту того, что он лучше (выше) двоечника и уже это доказал. Эта разница хорошо понятна, исходя из различий того общества, к жизни в котором школа готовила: если западная школа готовила и готовит людей, которым предстоит жить в обществе индивидуальной свободы, в котором каждый является в известной мере суверенной атомарной единицей, никто в принципе ничего никому не должен (кроме как соблюдать законы, платить налоги и выполнять те договора, которые сам заключил) и отвечает сам за себя, советская школа готовила к жизни в жёстко организованной вертикальной иерархической системе, соответствующей структуре традиционных, не прошедших буржуазной модернизации обществ. Если использовать понятия и язык соционики, можно сказать, что советское общество (так же, как и все не затронутые буржуазной модернизацией общества «старого порядка»: классический феодализм, европейский абсолютизм, общества «азиатского способа производства» и т.д. за исключением, разве что, античного полиса и средневековых торговых городов-государств) более всего основывалось на ценностях второй (бета) квадры, в особенности на структурной «белой» логике и волевой «чёрной» сенсорике. Буржуазные же западные общества плавно двигались от ценностей третьей (гамма) квадры во времена классического капитализма к ценностям четвёртой (дельта) квадры в современной версии европейского социализма. Оборотной стороной этого явления стало то, что советская интеллигенция, успешно прошедшая каждый из этапов социального отбора (отличник в школе, смог поступить в ВУЗ, оставили на кафедре, защитил диссертацию), на основании этого имела основания считать именно себя «вершиной эволюции» и полагала, что именно ей, как сообществу лучших, полагаются все привилегии, начиная от максимальных зарплат и заканчивая полной свободой творчества. По сути, логика критериев социального отбора, начиная с оценок в школе и заканчивая системой дальнейшей оценки социальной успешности, подводила к вполне естественной мысли, что абсолютно антропологически совершенный и полноценный человек – это академик, от которого уже отсчитывается, сколько ступеней человек «не дотянул» до «чемпионской планки»: член-корреспондент, не ставший академиком; профессор, не получивший титула членкора; доктор наук, не получивший учёного звания профессора; кандидат наук, не защитивший докторскую, и т.д. В любом случае логика, закладываемая ещё системой школьных оценок, формировала мысль, что «отличник из отличников» – это академик, ну, в крайнем случае, доктор наук и профессор. Тот, кто таковым не стал, тот не просто пошёл другим путём, а на каком-то этапе сошёл с дистанции, то есть иерархически, с точки зрения своего качества и своей объективной ценности стоит ниже. Именно поэтому советская интеллигенция, особенно научная, воспринимала привилегии партийной номенклатуры как несправедливость, как полученные не по чину, а потому нелегитимные. Хотя едва ли кто-то в Советском Союзе мог осознать, осмыслить и, тем более, сформулировать это недовольство в подобных категориях, речь шла ни о чём ином, как о недовольстве нарушением логики сословного или кастового общества, в котором «дворянство» (в данном случае – вся совокупность партийной и советской номенклатуры, офицерства, КГБ, милиции, а отчасти и управленцев-хозяйственников) – это второе сословие, а первым сословием является «духовенство», с которым подсознательно и отождествляла себя советская интеллигенция. Тем более, воинствующей несправедливостью и нарушением «естественного порядка вещей» воспринималось описанное выше формирование «экономической элиты» из числа продавцов, товароведов, директоров магазинов и заведующих складами, то есть из числа уже даже не «кшатриев», а вообще «вайшья», презренных выскочек из «третьего сословия». Ну а уж когда в последний период существования СССР зарплата рабочего (бывшего двоечника и «пэтэушника»!) стала превышать зарплату инженера с высшим образованием, а то и кандидата наук, это был действительно финиш. Парадокс при этом в том, что в отличие от современной РФ, в которой ценность образования и социальный статус учёного, университетского преподавателя, инженера, врача, учителя просто демонстративно растоптан и уничтожен, в Советском Союзе интеллигенция оставалась важнейшим сословием, формировавшим общественное мнение и обладавшим высоким авторитетом. Поэтому перечисленные выше перекосы, отклонения социальной действительности от привитых ещё на уровне школы представлений о справедливой иерархии и порождённое этими перекосами массовое недовольство интеллигенции, перешедшее в её оппозиционность существовавшей политической системе, имели важнейшее социальное значение, поскольку формировали настроения, распространяющиеся на общество в целом и им усваивавшиеся в качестве «общественного мнения». С.Г. Кара-Мурза, указывая на одновременное недовольство советской интеллигенции и «уравниловкой», и «привилегиями», считает это свидетельством манипуляции сознанием, исходя из формальной противоречивости двух этих обвинений. Однако, никакого расщепления сознания здесь не было и в помине, ведь интеллигенция выступала не против привилегий вообще, а конкретно против привилегий партноменклатуры, которая получает их «несправедливо», «не по чину». В сознании интеллигенции, сформированном школьной системой оценок и последующими критериями социальной дифференциации, получать наибольшие привилегии должен тот, кто «отличник», а особенно «отличник уже среди отличников», тот, кто объективно доказал, что он «самый умный», а, следовательно, и «самый лучший». Именно ему и должны принадлежать и безусловное общественное признание и почитание, и материальные привилегии и сама верховная власть определять, каким быть обществу и государству (не путать с чисто техническими «приземлёнными» и рутинными управленческими и организационными функциями). Более того, в отличие от дореволюционной интеллигенции с её идеями необходимости для интеллигента «служить народу», быть ему полезным и выражать его интересы и чаяния, советская (а, особенно, позднесоветская) интеллигенция усвоила представление (близкое, кстати, к античному) о своей самоценности как «служительницы муз», доказавшей право в своё удовольствие заниматься чистым творчеством (не важно, научным или художественным), не имеющим никакого отношения к низкому и «пошлому» критерию утилитарной полезности и практического применения. Это было, кстати, близко к ортодоксально-марксистскому представлению о коммунизме, при переходе к которому исчезает необходимый труд, а остаётся только труд как свободная творческая самореализация. Это высшее и исключительное право «жить уже при коммунизме» и «заниматься удовлетворением своего личного любопытства за государственный счёт» обосновывалось в сознании советской интеллигенции тем, что она доказала своё антропологическое превосходство в ходе многоступенчатого отбора. Остальные же (начиная от рабочих и крестьян и заканчивая той же партноменклатурой, то есть управленческим аппаратом), коли уж они в ходе отбора сошли с дистанции, были отбракованы и не подтвердили своего права жить «при коммунизме» «чистым служением музам», только тем и могут быть полезны и вообще оправданы в своём существовании, чтобы обеспечивать материальные условия для свободы творчества полноправных граждан коммунистического общества, то есть интеллигенции. В этом состоит пусть не единственный, но один из важных факторов крушения советского общества: оно само, пусть и не явно, формировало представление об уникальном статусе интеллигенции как интеллектуальной, творческой и духовной элиты, и это представление затем вступало в вопиющее противоречие с фактическим положением дел, в котором положение элиты «не по праву» занимала партноменклатура, а затем и «экономический актив».

В-восьмых, семейные отношения и нормы половой морали и нравственности в советском обществе были исключительно консервативны и традиционны. В то время, как на буржуазном Западе нравы были весьма вольными уже в начале XX века, а с 60-х годов и вовсе началась т.н. «сексуальная революция», перешедшая затем в «революцию» гомосексуальную, советское общество, напротив, после короткого непосредственно послереволюционного периода смуты поступательно двигалось к традиционным образцам половой и семейной морали, в общем и целом соответствующим православному аскетическому представлению о нравственности (или, если искать аналогии на Западе, то пуританскому и викторианскому, а отчасти и средневековым идеалам). В советском обществе как на уровне пропагандируемых норм, так и на уровне реального массового сознания осуждались любые добрачные и внебрачные половые отношения, причём, если в поведении мужчины они осуждались чисто морально (как безответственное и отчасти антиобщественное поведение), то женщина, вступающая в такие отношения, не только осуждалась морально, но и воспринималась как порочная, то есть «порченая», в определённом смысле запятнанная и нечистая (классические для традиционного общества представления о ритуальной чистоте). Предполагалось по умолчанию, что к моменту вступления в брак девушка должна оставаться девственницей. Измена в браке, в западной культуре воспринимаемая со странной смесью осуждения, притягательности, восхищения, интереса и зависти, в советском обществе не просто однозначно морально осуждалась, но и в эстетическом смысле воспринималась как уродство и грязь, а не предмет романтической эстетизации и лирического воспевания. Развод юридически был разрешён, но морально осуждался и воспринимался как пятно на биографии (для людей видных, задающий социальный образец, или стремящихся таковыми стать, он был недопустим). И общественное мнение в целом, и трудовой коллектив, и партийная организация в случае стремления к разводу оказывали весомое давление на семейную пару с целью сохранить семью и развода не допустить. Таким образом, идеалом (причём не только на уровне пропаганды, но и на уровне реально бытовавших и доминировавших общественных представлений) была ситуация, когда как у мужчины, так и, тем более, у женщины за всю жизнь был только один половой партнёр и только в законном зарегистрированном браке. Более того, само обсуждение половых вопросов и проблем, секса как такового воспринималось как непристойность и неприличие, об этом не принято было говорить, а внимание к этой теме воспринималось как нездоровое, бесстыдное и неподобающее нравственному человеку. Целомудрие и стыдливость в вопросах, связанных с половой жизнью, воспринимались как несомненное достоинство (особенно для девушки и женщины, в меньшей степени – для парня), а не как что-то смешное и отсталое. Абсолютно недопустимой и просто немыслимой была сама идея «полового воспитания» в школе и обсуждения темы секса с детьми и подростками. В кино, театре, изобразительном искусстве, танцах и т.д. была под запретом не только порнография и «эротика», но и любая в явной форме выраженная сексуальность, бывшая синонимом непристойности и аморальности. Вообще изображение обнажённого тела не поощрялось, особенно с намёками на чувственность, и допускалось ровно постольку, поскольку оно уже вошло в т.н. «классическую культуру», типа скульптур Летнего сада или картин Эрмитажа. Не рекламировались и не демонстрировались никакие предметы, связанные как с половой жизнью, так и даже просто с интимной гигиеной – это воспринималось бы как верх неприличия и непристойности. Вообще говоря, половая жизнь рассматривалась исключительно с точки зрения её репродуктивной функции. В течение некоторого времени (причём, именно на вершине советской цивилизации) были юридически запрещены аборты. Все формы половых извращений подвергались тройному запрету: юридическому (например, гомосексуализм, согласно советскому Уголовному кодексу, был уголовным преступлением), психиатрическому (все половые извращения рассматривались как психические отклонения) и моральному. Причём, моральный запрет (не на уровне пропаганды, а на уровне реального общественного отношения) был абсолютным: педераст воспринимался по сути как вообще не человек, хуже любого преступника, даже убийцы, как нечистое омерзительное существо, способное осквернить окружающих не то что прикосновением, а одним уже своим присутствием (опять мы видим здесь характерное именно для традиционных обществ представление о ритуальной чистоте и нечистоте), традиции дворовой культуры запрещали даже бить их руками (только ногами, потому что ноги обуты в ботинки, защищающие от непосредственного соприкосновения со скверной). Впрочем, и вообще любые нетрадиционные формы и проявления сексуальности воспринимались как извращение или нечто очень близкое к таковому, нечто нездоровое и несовместимое с нравственной чистотой. Пропагандируемая культурой и одновременно доминирующая в общественных представлениях точка зрения состояла в первостепенности в отношениях духовной и душевной (психологической) близости, а также морального долга перед обществом и друг перед другом, а не физиологической сексуальной привлекательности и совместимости. Семья, как уже было отмечено, в идеале создавалась один раз и на всю жизнь, воспринималась как базовая ячейка и опора общества в целом. Как ячейка общества, она не должна была быть закрытой и полностью автономной и замкнутой системой. Общество сохраняло за собой право и даже вменяло себе в обязанность вмешиваться в семейные отношения, регулировать их, быть арбитром в случае семейных конфликтов, участвовать в воспитании детей, удерживать семью от распада. Вообще говоря, нормой советского общества было отсутствие изоляции как индивидов, так и любых коллективов, всеобщее всех ко всем неравнодушие и право «воспитывать», оборачивающееся отсутствием приватности и права частной жизни. Впрочем, несмотря на это, государство и общество в очень значительной степени сохраняли право родителей на воспитание своих детей, включая неотделимое от воспитания право их наказывать, в том числе и физически. Изъятие детей у родителей было крайне редкой, экстраординарной и исключительно чрезвычайной мерой; ни аналога «ювенальной юстиции», ни развитой системы т.н. «защиты от семейного насилия» (то есть фактического запрета на родительское воспитание как такое) в советском обществе не существовало. По линии родители–дети семья как ячейка традиционного вертикально-иерархического общества была и сама устроена в соответствии в вертикальным властно-иерархическим принципом, то есть родители над детьми имели совершенно реальную власть – власть их воспитывать, при необходимости по своему усмотрению наказывать, формировать их моральные и культурные нормы и ценности, прививать им свои представления о смысле и цели жизни. В то же время, явным отклонением от норм классического традиционного общества было отсутствие патриархата как в пределах семьи, так и в обществе в целом. Советское общественное воспитание не разделяло и не прививало традиционный идеал женщины смиренной, во всём послушной и покорной мужу, пребывающей в его власти и занятой исключительно обустройством семейного быта и обихаживанием мужа и детей. Напротив, советское общество стремилось воспитать из женщины активную общественницу и работницу общественного производства вплоть до возможности занимать высокие и ответственные руководящие должности. Приветствовались и поощрялись такие качества, как стремление к профессиональной карьере, к получению образования, бойкость, независимость, готовность и способность постоять за себя, свои интересы и своё мнение, вовлечённость в общественную жизнь. Нормой семьи считалось равные, паритетные отношения между мужем и женой. Отчасти и до некоторой степени такое женское равноправие можно примирить с традиционными нормами, учитывая нордические традиции, в которых женщина действительно сохраняла пусть не равные, но сопоставимые с мужчиной права, и в которых сила характера, гордость, а порой даже некоторая заносчивость не считались для женщины пороком. Однако в традиционном обществе это всё-таки уравновешивалось верховной властью отца в семье и ограничением участия женщин в делах государственного управления, культуры (религии, науки, искусства) и общественной жизни. В советском же обществе женское равноправие зашло слишком далеко и, особенно в позднесоветскую эпоху, весьма заметно деформировало традиционную иерархическую социальную структуру и отношения, в немалой степени поспособствовав их последующему разрушению.

В-девятых, несмотря на постоянную пропаганду интернационализма, антирасизма, расового и этнического равноправия и всевозможной «дружбы народов», советское общество в действительности было гораздо более этничным, чем общества буржуазного Запада. Начнём с того, что только в Советском Союзе и, возможно, в странах, находящихся под его непосредственным влиянием, сохранялось такое понятие как «национальность», то есть общность, принадлежность к которой определяется исключительно фактом национальной же принадлежности родителей, иными словами – строго «по крови». Примечательно, что в западном обществе (по крайней мере, по итогам Второй мировой войны) исчезло даже само понятие, которое бы описывало идентичность человека с точки зрения его кровного происхождения. Национальность, то есть принадлежность к нации, на Западе понимается исключительно в гражданском, политическом смысле как синоним гражданства (отсюда – совершенно нелепые и дикие для русского человека формулировки типа «француз алжирского происхождения»), а этнос и этничность – как принадлежность чисто культурная (включая язык, в некоторых случаях вероисповедание и т.д.) и определяющаяся культурной субъективной самоидентификацией самого человека. Ни понятие нации (и национальности как принадлежности к нации), ни понятие этноса (и этничности) на Западе никак не связаны и не определяются кровным происхождением. Единственное понятие, которым на Западе можно описать биологическую принадлежность человека – это раса и расовый тип, но очевидно, что расовый тип имеет к национальности весьма опосредованное отношение (любая национальность включает целый спектр расовых типов и, вместе с тем, любой расовый тип представлен у нескольких национальностей). В Советском же Союзе понятие «национальность» означало не гражданство и не субъективную культурную самоидентификацию, а национальность-по-крови, причём идентичности человека с точки зрения его кровного происхождения придавалось столь важное значение, что она в обязательном порядке указывалась в паспорте и всех анкетах. При этом субъективное самоопределение в вопросе своей национальной принадлежности допускалось только в случае разной национальности родителей, и то в варианте выбора строго из двух вариантов (например, сын еврея и татарки мог записаться либо евреем, либо татарином, но никак не русским). Политическая закрытость советского государства сводила к минимуму количество браков или внебрачных отношений с иностранцами. Межнациональные браки внутри страны, казалось бы соответствующие насаждаемому и навязчиво пропагандируемому интернационализму и представлению о «советском народе» как «новой исторической общности», в действительности никогда не были массовым явлением. Этому способствовала и сама сохраняемая национальная (в кровном смысле) идентичность, поддерживающая и закрепляющая в массовом сознании представления о границе «свой-чужой» (сейчас бы это определили как бытовую ксенофобию), и национальная политика, направленная на развитие национальных языков и культур, и система национальных автономий, и уже отмеченная высокая корпоративность советского общества (высокая степень замкнутости «круга общения»), и низкий уровень внутренних миграций (система прописки, как способ «прикрепления» к земле, ещё один отголосок крепостного права). Во всяком случае, совершенно очевидно, что советское общество не только не было «плавильным котлом» по типу буржуазных «гражданских наций», но и наоборот, выступало скорее как инкубатор национально-этнических идентичностей (отчасти напоминая в этом индийское общество), что и было во всей наглядности продемонстрировано в момент его распада.

Наконец, в-десятых, отношение к религии. Казалось бы, по этому пункту советское общество было радикально антитрадиционным. Атеизм был частью государственной идеологии. Ранний период советской истории характеризовался массовыми репрессиями в отношении православного духовенства и простых верующих, варварским разрушением храмов, осквернением мощей и икон, уничтожением системы православного образования и воспитания. Затем, в позднесталинский период, наметилась тенденция сначала к прекращению репрессий и определённой терпимости к Церкви, а затем и к государственно-церковному сотрудничеству. Однако после смерти И.В. Сталина эта тенденция была прервана, и после второй (хрущёвской) волны антицерковных репрессий закрепилась ситуация легального существования Церкви, но в крайне ограниченной выделенной ей социальной резервации. Тем не менее, крайне показательно, что сразу же после падения СССР Русская Православная Церковь очень быстро начала возрождаться и восстанавливать свои позиции, да так, что по прошествии 20 лет уже сторонники светского общества стали обсуждать «угрозу клерикализации», то есть распространения влияния Церкви на государство и общество. Не является ли это наглядным свидетельством того, что антицерковная политика советской власти оказалась крайне неэффективной с точки зрения своих целей и задач? Получилось, что советская власть не столько разрушила и подорвала Церковь, сколько, напротив, очистила её, укрепила и закалила своими гонениями («не бойтесь убивающих тело, души же не могущих убить»), дала ей сонм новых исповедников и мучеников за веру. Иными словами, гонения на Церковь и репрессии против верующих в Советском Союзе можно уподобить кошению травы, которое не затрагивает, не повреждает и не отравляет духовные корни. При всех своих чудовищных эксцессах, борьба с религией в СССР была борьбой поверхностной и потому нерезультативной. Сохраняемая и законсервированная большевистской антибуржуазной контрмодернизацией традиционная структура общества и характер общественных отношений поддерживали социальные корни религии и закономерно вновь и вновь вели к её воспроизводству после каждой очередной волны гонений. Сравним это с ситуацией на Западе, где без репрессий и гонений (речь о XX веке, историю «Великой» французской революции в данном случае не рассматриваем) ситуация доведена до того, что в ряде стран местные «церкви» «освящают» гомосексуальные «браки», а, например, в Швеции сан «епископа» имеет открытая лесбиянка. Но даже и помимо такого рода запредельных эксцессов и столь демонстративного глумления над Христианством, роль западных «церквей» оказалась сведена в итоге к совокупности «культурных мероприятий» типа музыкальных концертов, ритуальных услуг и иногда к социальной службе и психологической консультации. При этом, если в Советском Союзе храмы превращали в музеи и склады насильственно и большой кровью, то в Западной Европе тот же процесс происходит естественным путём и практически без сопротивления по причине убыли числа верующих и закрытия приходов. Иными словами, буржуазная модернизация в Западной Европе подсекла и отравила самые корни религии, в результате чего религия перестала там воспроизводиться и стала отмирать как бы «сама собой». Советская же система, даже вопреки своей воле, создала социальные условия, способствующие консервации, сохранению и воспроизводству религии, причём в наиболее консервативной и традиционной форме.

Форма против содержания

Из сказанного выше следует вывод о предельной противоречивости советского общества, в котором внешняя форма абсолютно противоречила внутреннему содержанию, а общественное сознание (образ коллективного самовосприятия и самопредставления) был едва ли не диаметральной противоположностью реальному бытию этого же общества. Причём это противоречие ещё и усугублялось идеократичностью советской системы, то есть огромной ролью и значением, которое уделялось в нём идеологии (при том, кстати, что положенный в основу советской идеологии марксизм сам как раз и определял идеологию как ложное сознание, превратное мировоззрение и иллюзорное восприятие действительности, противоположное объективному научному знанию). Советская идеология провозглашала «диктатуру пролетариата» и «гегемонию рабочего класса» и при этом сама же со школьной скамьи закладывала представление об антропологической неполноценности и ущербности «пэтэушников» (от ПТУ – профессионально-техническое училище), то есть будущих рабочих, как двоечников, не прошедших даже самый первичный уровень социального отбора и селекции (довольно точно эту двойственность отношения к «пролам», то есть к пролетариям, отразил в своей антиутопии «1984» Джордж Оруэлл). Советская идеология солидаризовалась с лозунгом «Великой» французской буржуазной революции «свобода, равенство, братство», в то время как само советское общество основывалось на принципах службы, долга, вертикальной иерархии и квазисословной корпоративности. В Советском Союзе прославляли деятелей той же «Великой» французской революции и называли их именами улицы при том, что положившая начало советскому государству Великая Октябрьская революция была антибуржуазной дворянско-крестьянской консервативной (контр)революцией, типологически сходной и аналогичной Вандейскому мятежу. В Советском Союзе неустанно проклиналось Самодержавие – и при этом воспроизводились матрица и основные принципы именно самодержавного государственного и общественного устройства, основанного на преобладании вертикальных властных отношений, формировании власти по принципу «сверху вниз», отсутствии разделения ветвей власти и системы сдержек и противовесов. Марксизм провозглашался в качестве непререкаемой истины в последней инстанции при том, что, во-первых, такое отношение к марксизму как к религии было диаметральной противоположностью материалистическому мировоззрению Карла Маркса и Фридриха Энгельса, а, во-вторых, само существование советской системы опровергало фундаментальное положение марксистской теории, поскольку в нём альтернативные капитализму производственные отношения существовали при том же самом уровне развития производительных сил. Мораль советского общества основывалась на аскетизме, а экономическая система – на ограничении потребления и жёсткой экономии, и в это же самое время советские вожди провозглашали лозунг удовлетворения «всё возрастающих потребностей трудящихся», то есть ставили советское общество в положение соревнования с западным обществом потребления с точки зрения его же (общества потребления) критериев. Такого рода противоречия можно перечислять бесконечно. В совокупности это привело к тому, что любая попытка осмысления (как научного, так и философского, и даже образно-художественного) советского общества, его устройства, структуры и отношений неизбежно приводила к противоречию и конфликту либо с его провозглашаемой внешней формой и «идеологией», либо с его реальным содержанием, природой и ценностями, либо с тем и другим одновременно. Единственным способом избежать разоблачения и обнажения этих противоречий, как и обвинения в антисоветчине, был фактический отказ от всякого осмысления советского общества и сведение любого разговора о нём к механическому повторению набора официально утверждённых, предельно упрощённых и вульгаризированных догм. В итоге это закономерно привело к полному застою и деградации всей общественной мысли и к полной дезориентации – к тому самому приписываемому Ю.В. Андропову «мы не знаем общества, в котором живём» (в действительности его высказывание было близким по смыслу, но гораздо менее афористичным: «Если говорить откровенно, мы ещё до сих пор не изучили в должной мере общества, в котором живём и трудимся, не полностью раскрыли присущие ему закономерности, особенно экономические. Поэтому порой вынуждены действовать, так сказать, эмпирически, весьма нерациональным методом проб и ошибок»).

Далеко не единственным, но одним из очень существенных проявлений такой дезориентации стало представление о том, кто для Советского Союза является «мировоззренчески близкими» союзниками и даже друзьями, а кто – «непримиримыми противниками». В этом вопросе формальная идеология полностью возобладала над реальным содержанием. В течение почти всей истории Советского Союза «друзьями и союзниками» СССР провозглашались коммунистические, социалистические, отчасти даже социал-демократические и леволиберальные движения, всевозможные «прогрессивные» и «гуманистически мыслящие» деятели, в то время как образ врага представляли движения правоконсервативного и ультраправого спектра, религиозные традиционалисты, монархисты, буржуазные консерваторы, приверженцы идей колониализма, апартеида и евгеники, расисты и националисты различных направлений, сливающиеся в единый образ «ярого реакционера, черносотенца и фашиста» (то, что черносотенство и фашизм представляют собой на самом деле явления совершенно разной природы, при этом не осознавалось и не воспринималось).

Яркий и наглядный пример «сочетания несочетаемого» – это история взаимодействия Советской России и Коминтерна. Идеологически (в смысле на уровне иллюзорного восприятия) это взаимодействие позиционировалось в том смысле, что РСФСР, а затем СССР как первая страна победившей социалистической революции стала якобы отечеством для пролетариев и трудящихся всех стран и ядром мировой пролетарской коммунистической революции. В действительности эта идеологическая мишура прикрывала факт абсолютной противоположности и несовместимости реальных интересов и целей Советской России и Коминтерна. С точки зрения деятелей Коминтерна Советская Россия была лишь средством, прикладным орудием для осуществления мировой революции и реализации проекта всемирной глобализации в его «левой» версии, своего рода «вязанкой хвороста», с помощью которой планировалось «запалить мировой пожар», и которая в этом пожаре должна была сгореть сама. Большевикам же мировая социалистическая революция была совершенно не нужна и не выгодна. Уже В.И. Ленин вполне ясно осознавал, что «было бы ошибочно упустить из виду, что после победы пролетарской революции хотя бы в одной из передовых стран наступит, по всей вероятности, крутой перелом, именно Россия сделается вскоре после этого не образцовой, а опять отсталой (в «советском» и в социалистическом смысле) страной» («Детская болезнь «левизны» в коммунизме. Опыт популярной беседы о марксистской стратегии и тактике», апрель – май 1920). Победа коммунистической революции в Европе автоматически лишила бы российских большевиков их политического лидерства, роли и значения, а в случае перехода от национальных государств к всеевропейской или всемирной социалистической республике – и политической власти. Но и явный открытый отказ от идей мировой революции тоже лишил бы большевиков политического влияния на международное коммунистическое и в целом революционное движение, а также на широкие массы трудящихся во всём мире, и в особенности – в развитых странах Западной Европы и Северной Америки. Из этой «диалектики» и вырисовывается политика большевиков в отношении зарубежного коммунистического движения: возглавить его, полностью поставить под свой контроль, жёстко организационно централизовав и сосредоточив в своих руках руководство им, и вести к победе мировой революции, но вести так, чтобы никогда и ни в коем случае до неё не довести. Здесь мы видим, в сущности, перевёрнутую и обращённую против Запада его же собственную модель «догоняющего развития», в рамках которой «догоняющий» обречён всегда догонять, следуя за лидером, и так никогда его и не догнать. Ключевой вопрос здесь – о сущностно разном и даже диаметрально противоположном наполнении одного и того же понятия: о том, является ли социализм и коммунистическая идеология «обёрткой» левого глобализма или же левого национализма, почвенничества и антиглобализма [2]. И парадокс в том, что в течение некоторого времени Интернационал, то есть заведомо глобалистская, левацкая, антинациональная, подрывная структура, фактически работал на геополитические интересы России как государственного и цивилизационного субъекта (причём, предельно консервативного и контрмодернизационного), выполняя функции русской агентуры влияния по всему миру, то есть агентуры национально русского и одновременно российско-имперского и геополитического субъекта. Фактически – только благодаря тождеству названий («коммунистическая партия», «социалистическая революция», «марксизм», «первое в мире пролетарское государство»). И это при том, что реальное ценностное наполнение понятий «коммунизм» и «социализм» в Европе и в России было не просто разным, а почти противоположным уже тогда. Если в России социализм, как уже было рассмотрено выше, представлял собой отрицание частной собственности и буржуазных социальных институтов с позиции сохранения и укрепления структур традиционного общества, то в Европе и США социализм представлял собой также отрицание частной собственности и буржуазных социальных институтов, но с позиции окончательного преодоления последних рудиментов традиционного общества, сохраняющихся в капитализме. Фундаментальная противоположность реального ценностного содержания (при некотором внешнем чисто формальном сходстве типа обобществления средств производства) «левого социализма» и «правого социализма» была нами детально рассмотрена в ряде ранее опубликованных работ [3-5]. Понятно, что при таких условиях «сотрудничество» не могло продолжаться долго. В конечном счёте Третий Интернационал, после того, как он отработал свой полезный для Советской России ресурс, был закономерно распущен и сдан в утиль, а многие его деятели (интернационалисты, левые глобалисты и потому неизбежно в перспективе вызревающие антисоветчики) – репрессированы, а частью и физически уничтожены. Впрочем, условия Холодной войны привели к тому, что на некоторое время «интернационал» как инструмент использования мирового левачья в качестве советской агентуры (то есть агентуры, работавшей вопреки своим собственным ценностям и убеждениям объективно на национальные русские и государственно-имперские российские интересы) был восстановлен сначала в форме Информационного бюро коммунистических и рабочих партий (Коминформа), а потом просто в форме прямого, организационно неоформленного влияния на западные коммунистические и социалистические партии. Впрочем, в итоге размежевание между западными («истинными демократическими антитоталитарными левыми») и восточными (социал-консерваторами советского типа) всё равно было в конечном счёте абсолютно неизбежно и заранее предрешено в силу принципиальной ценностной, мировоззренческой несовместимости и несовместимости самого социально-антропологического типа участников.

Окончательно пути коммунистов советского типа (собственно советских и большинства восточноевропейских, то есть из социалистических стран, копирующих советскую модель) и «западных левых» разошлись в связи с фундаментальной трансформацией мировой системы, которую советская социальная и политическая наука закономерно прозевала по причине, описанной выше – в силу своей догматизации и фактического запрета на анализ реального положения дел (в том числе и на адекватный анализ развития мирового капитализма) из-за страха обнажить несоответствие между формой и содержанием самого советского общества. Суть этой трансформации состояла ни много ни мало, во-первых, в начавшемся в наиболее развитых странах переходе от индустриального уровня развития к постиндустриальному [6-13], а, во-вторых, в управляемой деконструкции капитализма как общественно-экономической системы самим же мировым сверхмонополизированным транснациональным финансовым капиталом [14-16]. Тема эта чрезвычайно важна и интересна, однако столь обширна, что не может быть рассмотрена в пределах настоящей статьи, тем более, что ей уже были посвящены отдельные работы. Говоря в самом общем виде, суть трансформации состояла в том, что, в связи преимущественно с техническим прогрессом и ростом производительных сил, а отчасти с глобализацией и переносом производства из «мировой метрополии» на «мировую периферию» (где цена рабочей силы на порядки ниже), в наиболее развитых странах Западной Европы и Северной Америки начался массовый отток трудящихся из сферы материального промышленного производства в сферу услуг и производства информационного. Это привело к стремительному сокращению и деконцентрации западного фабрично-заводского рабочего класса, которое совпало со значительным снижением уровня его эксплуатации (уменьшение рабочего дня, улучшение условий труда, повышение социальной защищённости) и повышением уровня жизни (высокие зарплаты, возросший уровень потребления, полноценный отдых). В результате, оставаясь по формальным признакам пролетариатом в марксистском смысле (класс наёмных рабочих, не имеющих собственности на средства производства и продающих свою рабочую силу), реальный рабочий класс в странах «мировой метрополии» не только значительно сократился количественно, но и утратил всякую революционность, классовое самосознание и классовую субъектность. В результате всё западное левое движение в спектре от умеренных социал-реформистов типа британских лейбористов до ортодоксальных коммунистов (включая также, разумеется весь спектр социал-демократии от самой умеренной до самой радикальной) утратило свою традиционную социально-классовую базу. Это стало совершенно очевидно и несомненно к концу 60-х годов XX века, но умные и дальновидные представители левого движения предвидели такое развитие событий гораздо раньше.

Практически одновременно с деклассированием промышленно-заводского рабочего класса произошло деклассирование и его антагонистической пары – класса промышленных же капиталистов. Естественные для развития капитализма процессы конкуренции и концентрации капитала закономерно привели к численному сокращению буржуазии, которая из массового класса относительно равных друг другу и свободно конкурирующих собственников постепенно редуцировалась до крайне узкого и замкнутого круга сверхмонополистических семейств. При этом финансовый капитал полностью подмял под себя и поглотил капитал промышленный. В определённый момент дальнейшее воспроизводство капитализма как общественно-экономической системы стало попросту невозможным, поскольку монополизация завершилась, свободные рынки сбыта готовой продукции закончились, и развиваться стало некуда. В итоге мировой ультрамонополистический транснациональный финансовый капитал сам же своими руками демонтировал реальный капитализм, заменив рынок как систему относительно эквивалентного обмена продуктами труда системой их изъятия и политически (то есть властно) мотивированного распределения. Капитализм же при этом был сохранён исключительно как симуляция, как виртуальная матрица, имеющая чисто прикладной утилитарный характер средства манипулятивного управления общественными процессами и отношениями. Главным инструментом этой незаметно совершённой «революции сверху» стала виртуализация финансов, то есть отказ от золотого обеспечения и замена натуральных и обеспеченных денег фиатными и кредитными. В результате мировая финансовая система, создавшая и монополизировавшая «денежный печатный станок», превратилась из самого сильного субъекта рынка в субъект, стоящий принципиально над рынком, для которого деньги перестали быть не только самоцелью и самоценностью как объект накопления, но даже и просто ограниченным ресурсом, превратившись в утилитарный инструмент управления.

В условиях распада капитализма и присущей ему диспозиции двух основных антагонистических классов, левое движение оказалось перед лицом глубокого кризиса как своей социальной базы, так и видения своих целей, задач, перспектив и места в общественном процессе. Очевидная невозможность продолжать далее опираться на чисто классовую пролетарскую идентичность и чисто классовые интересы поставило левое движение перед выбором, на какую сторону встать в новой складывающейся системе и принципиально новой диспозиции сил.

Первый путь, обращаясь к коммунистам и социалистам западных капиталистических государств, обозначил в своей речи на XIX Съезде ВКП(б)-КПСС (кстати, совершенно революционном как в организационно-политическом, так и в мировоззренческом смысле) ещё И.В. Сталин: « <…> сама буржуазия – главный враг освободительного движения – стала другой, изменилась серьёзным образом, стала более реакционной, потеряла связи с народом и тем ослабила себя. Понятно, что это обстоятельство должно также облегчить работу революционных и демократических партий. Раньше буржуазия позволяла себе либеральничать, отстаивала буржуазно-демократические свободы и тем создавала себе популярность в народе. Теперь от либерализма не осталось и следа. Нет больше так называемой «свободы личности», – права личности признаются теперь только за теми, у которых есть капитал, а все прочие граждане считаются сырым человеческим материалом, пригодным лишь для эксплуатации. Растоптан принцип равноправия людей и наций, он заменён принципом полноправия эксплуататорского меньшинства и бесправия эксплуатируемого большинства граждан. Знамя буржуазно-демократических свобод выброшено за борт. Я думаю, что это знамя придётся поднять вам, представителям коммунистических и демократических партий, и понести его вперёд, если хотите собрать вокруг себя большинство народа. Больше некому его поднять. Раньше буржуазия считалась главой нации, она отстаивала права и независимость нации, ставя их «превыше всего». Теперь не осталось и следа от «национального принципа». Теперь буржуазия продаёт права и независимость нации за доллары. Знамя национальной независимости и национального суверенитета выброшено за борт. Нет сомнения, что это знамя придётся поднять вам, представителям коммунистических и демократических партий, и понести его вперед, если хотите быть патриотами своей страны, если хотите стать руководящей силой нации. Его некому больше поднять. Так обстоит дело в настоящее время». Таким образом, И.В. Сталин призывает западных коммунистов фактически встать на сторону консервативных сил, на сторону противников глобализации и «Нового мирового порядка», то есть новой волны уже глобалистской модернизации общества, поднять выброшенное за борт глобализирующейся буржуазией знамя национальной независимости и национального суверенитета (то есть фактически национализма, хотя Сталин и избегает по понятным причинам употреблять сам этот термин в положительном смысле, но национализма теперь уже в новых изменившихся условиях, конечно, не буржуазного и даже явно антибуржуазного) и фактически защитить уничтожаемое теперь железной пятой транснационального монополистического капитала гражданское общество (знамя буржуазно-демократических свобод), пусть даже и буржуазное по своему происхождению, но перед лицом нового открывшегося врага (мировой диктатуры глобалистского капитала) ставшее для коммунистов естественным союзником. Добавим к этому, что И.В. Сталин произносит свою речь в октябре 1952 года, то есть на вершине своей политики по реабилитации Русской Православной Церкви, русской истории, возрождению русского офицерства практически как сословия, восстановлению классической русской школы гимназического типа (вплоть до школьной формы, раздельного обучения мальчиков и девочек и возвращения в школьную программу изучения латыни) и т.д. и т.п. В этом контексте речь И.В. Сталина с полной определённостью прочитывается как призыв к коммунистам и социалистам в новых условиях заключить союз не с глобалистскими модернизаторами, уничтожающими границы национальных государств и существующие формы социальных связей и отношений, а с их противниками – то есть с противниками глобализационного тренда, сторонниками сохранения национального суверенитета, традиционных культур и традиционных социальных отношений. Иными словами, будем говорить прямо, объединиться с традиционалистами, социал-националистами и социал-консерваторами.

Диаметрально противоположный путь поиска ниши и социальной опоры для левого движения в новых кардинально изменившихся условиях обозначили ситуационисты (Ги Дебор) и адепты Франкфуртской школы (Теодор Адорно, Герберт Маркузе, Эрих Фромм и др.), использовавшие, в свою очередь, гораздо более ранние наработки «фрейдомарксистов» типа Вильгельма Райха. Суть этого пути состоит в том, что в условиях, когда классовая борьба против угнетения в строго марксистском смысле экономической эксплуатации, то есть борьба за собственность на средства производства и за распределение прибавочной стоимости, теряет свою актуальность, левое движение может и должно найти своё новое место в обществе, предельно расширив понятия борьбы с угнетением, подавлением, репрессивностью и отчуждением на сферы, далёкие от экономики и классовой борьбы. Вот здесь и пригодился якобы «синтез» (на самом деле весьма грубая и искусственная эклектика) марксизма с фрейдизмом. Потому что первое же «подавление и угнетение», борьбу с которым франкфуртцы подняли на щит, стало якобы «присущее буржуазному обществу» подавление «сексуальных влечений» в чисто фрейдистском смысле. Вполне естественно, что в обществе, в котором (в этом-то как раз франкфуртцы были правы) обуржуазились, омещанились, развратились и, откровенно говоря, банально зажрались все классы и слои, не исключая и рабочих, «революционная» идея «освобождения сексуальности из-под гнёта социальной репрессивности» и «раскрепощения желаний и естественных влечений» (в переводе на простой человеческий язык: борьба за полную и неограниченную свободу блуда и за уничтожение всех сдерживающих её приличий и моральных норм) не могла не прийтись ко двору. Особенно она пришлась ко двору «революционному студенчеству», материально вполне обеспеченному, но нуждающемуся в идее для рационализации подросткового желания побунтовать против существующего порядка и бросить вызов поколению родителей. Оттолкнувшись от борьбы «с подавлением сексуальности» вообще и в целом (во фрейдистском смысле), «новые левые» довольно быстро обрели ещё две ниши: борьбу против «гендерного» угнетения и за «равенство и эмансипацию» женщин (тут со временем открылось огромное поле деятельности от банальной борьбы «с семейным насилием» ™ до псевдофилософского бреда на тему «исторической дискриминации женского мышления и мироощущения», «экофеминизма» и тому подобного) и борьбу за права всевозможных «дискриминированных» и «угнетённых» извращенцев (начиная с педерастов и лесбиянок и далее по списку вплоть до садистов, педофилов, зоофилов и некрофилов). Со временем эти две линии эмансипации слились, по мере «открытия» того, что «гендеров» не два, и каждый очередной вид больных извращенцев – это тоже особый «гендер». Впрочем, одними половыми делами борьба за «освобождение от всех видов угнетения», конечно же, не ограничилась. Довольно быстро в качестве «репрессивности» и «формы подавления» было осознано воспитание в смысле привития подрастающему поколению норм поведения, правил приличия и этикета, ценностей, моральных принципов и т.д., вся классическая культура и искусство (как набор эстетических канонов и правил, ограничивающих свободу самовыражения, отрывающих искусство от повседневности и делающих его достоянием элиты), культура рационального мышления и логики (как репрессирование произвольной спонтанности и иррациональности мыслей и чувств), язык (как система, закрепляющая смысл слов и, соответственно, ограничивающая свободу самовыражения правилами и набором существующих понятий), ну и уж, разумеется, все системы, претендующие на целостное («тоталитарное») объяснение мира и объективную, а не конвенциональную истину (религия, наука, классическая рационально-системная философия). По сути, мы видим здесь бунт против основной парадигмы всей западной (в самом широком смысле: европейской, «белой», христианской) культуры: идеи иерархичности мироустройства и необходимости преобладания (власти, контроля) духа над материей, разума и воли над чувствами и эмоциями, сознания над телом, мужского начала над женским, цивилизации над варварством, интеллектуальной и духовной элиты над «массами», идеи о необходимости в обществе контроля, дисциплины и воспитания (ещё платоновская мысль о формировании аморфной материи под воздействием нематериальных идей как идеальных и универсальных образов вещей), равно как и о необходимости для отдельно взятой личности постоянного самоконтроля, самодисциплины и самовоспитания – дисциплины мышления, контроля над чувствами и желаниями, воспитания нравственных норм и принципов. Заметим в скобках, что западная идея самообладания действительно некоторым образом связана с идеей монархии («свой ум – царь в голове») или, по меньшей мере, с идеей жёсткой вертикальной иерархичности мира (Вселенной, социума, отдельно взятого человека). В этом смысле попытка свергнуть «царя в голове», освободить «бессознательное» от «подавления» и контроля сознанием, освободить материю от формы, освободить «желания, влечения и импульсы тела» от цензуры разума и морали, освободить сам разум от правил и законов логики, а также ограничений заданного языком понятийного аппарата и т.д. представляется вполне закономерной попыткой перенести принцип «демократии», плюралистичности, эмансипации и эгалитаризма с макрокосма и общества на отдельную личность как микрокосм. Закономерно, кстати, и то, что бунт против иерархичности, логики и рациональности как основ европейской культуры очень быстро гибридизировался одновременно и с «антиколониализмом» (попытка культурно уравнять орган Баха с барабаном негритянского дикаря и обрести равноценную замену европейской философии в «невыразимой глубине мысли» обожравшегося наркотой индейского шамана), и с феминизмом (трактовка всей европейской культуры, включая богословие, науку и классическое искусство как «маскулинной» и попытка противопоставить ей некую «феминную» культуру «чувствующей телесности», «эмоционального мышления» и тому подобный клинический бред).

Впрочем, в данном случае нас интересуют не псевдофилософские изыски «новых левых», а то, что они перевели внешне сходную тему «борьбы с угнетением» из сферы борьбы с экономическим угнетением (то есть изъятием у трудящихся создаваемой ими прибавочной стоимости) в сферу борьбы с «угнетением» половым, гендерным, возрастным, расовым, этническим и каким угодно ещё, адаптировав под такую трансформацию сути левого движения всю прежнюю привычную фразеологию, то есть, подменив смысл таких ключевых марксистских понятий как отчуждение, угнетение и т.д. Параллельно с этим, поскольку западный рабочий класс утратил революционность и, заметно сократившись, вписался в буржуазное общество потребления, «новым левым» потребовался новый субъект для их «революции», новая социальная база и точка опоры. Таковой субъект был обнаружен и обретён Гербертом Маркузе в лице маргиналов, не вписавшихся в существующее общество, не нашедших себе в нём места и потому потенциально революционных и нонконформистски настроенных. К числу таких маргиналов Маркузе отнёс, прежде всего, деятелей «авангардного искусства» и контркультуры, а также бунтарски настроенных студентов и вообще молодёжь (поскольку она ещё не вписана в сложившуюся социальную структуру, не обременена трудом, не имеет собственного постоянного источника дохода и при этом не удовлетворена своим положением). Впрочем, довольно быстро идея трансформировалась, и основной социальной базой «новых левых» стали всевозможные асоциальные и антисоциальные меньшинства: расовые и этнические (в особенности, не укоренённые в общественной структуре мигранты, а также лица смешанного расового происхождения, не принимаемые ни одной из расовых групп) и половые (педерасты, лесбиянки, бисексуалы, садомазохисты, трансвеститы, трансгендеры и прочие всё новые группы), а также лица с психическими отклонениями (релятивизация понятия безумия, критика категории психической нормы и «репрессивного» характера психиатрии – это ещё одно широкое поле деятельности «новых левых»), профессиональные активисты и борцы за чьи-нибудь права (феминистки, борцы с расовой дискриминацией, «экологисты» они же энвайронменталисты, борцы за права животных, веганы, нудисты, борцы за права и равенство для дауников и прочих умственно неполноценных, борцы за права инвалидов и лиц с физическими дефектами – некрасивых, с отталкивающей внешностью, толстых, слишком высоких или слишком низких), упомянутые уже Маркузе деятели контркультуры (например, лица, выдающие за акт авангардного искусства хулиганскую или оскорбляющую общественную нравственность и нормы приличия выходку в публичном месте, и на этом основании объявляющие себя «художниками») и идеологизированные криминальные сообщества (например, «сквоттеры» – группировки, захватывающие чужую недвижимость, включая частные жилые дома и квартиры). Особую массовую группу в социальной базе «новых левых» составили профессиональные безработные, то есть идейные тунеядцы, не потерявшие работу вследствие безработицы, а сознательно и открыто отказывающиеся от любого общественно полезного труда, но при этом требующие от общества высоких социальных пособий. Под эту категорию «новыми левыми» и вовсе была разработана целая теория о «репрессивности» любого, в том числе экономического принуждения к труду, об общественном производстве как форме контроля и порабощения личности Системой и о революционности отказа от труда. Кстати, эта теория представляет собой довольно забавное извращение классической марксистской идеи об освобождении от необходимого труда при переходе к коммунистическому обществу.

Сложно сказать, была ли идея «новых левых» в условиях нарастающего конформизма и оппортунизма утрачивающего революционность и классовую субъектность рабочего класса опереться на маргиналов изначально искренней попыткой найти ускользающую точку опоры для свержения политической и экономической власти капитала, или же «новая левая» уже и изначально создавалась «на продажу». Как бы то ни было, сверхмонополистический транснациональный финансовый капитал как раз в это самое время начал в своих собственных интересах и под своим контролем плановый управляемый демонтаж буржуазного общества и капитализма как общественно-экономической системы, поскольку капитализм исчерпал свой ресурс и объективно не мог более воспроизводиться, а буржуазное гражданское общество стало тормозом и ограничением для дальнейшего распространения и укрепления мировой власти монополистического капитала (то самое «выброшенное за борт знамя буржуазно-демократических свобод», на которое пытался обратить внимание западных коммунистов И.В. Сталин). Осуществив тотальную виртуализацию финансов и присвоив себе монополию на ничем не ограниченное производство по близкой к нулю себестоимости денежных знаков, признаваемых практически всем миром в качестве универсальных эквивалентов реальной стоимости, мировая финансовая олигархия превратила деньги из ограниченного объекта собственного накопления в простой инструмент власти. Это очень важный для понимания момент кардинальной трансформации всех правил игры. До этого объём мировых денег был ограничен, и каждый субъект капиталистической системы (включая представителей монополистической финансовой олигархии) играл по общим правилам, стремясь к прибыли, то есть к накоплению капитала в своих руках. После этого консолидированная финансовая олигархия поставила себя вне общих правил стремления к прибыли, поскольку создала инструмент, позволяющий присвоить абсолютно все богатства, существующие на Земле – как материальные и нематериальные продукты труда человечества за всю его историю, так и все природные богатства планеты [17]. Соответственно, мотивация финансовой элиты качественно сменилась с экономической (а, точнее говоря, хрематистической, то есть неограниченного накопления богатства и концентрации в своих руках капитала) на чисто политическую (удержание и расширение власти как таковой, в чистом виде). Соответственно, глобальным принципом экономической системы стало не стремление всех субъектов рынка к прибыли, а стремление одного субъекта обладать и пользоваться неограниченной властью, манипулируя прежним стремлением всех остальных субъектов к прибыли и превращая их посредством этой манипуляции из субъектов в объекты. Мировой рынок в результате из системы обмена условно равными стоимостями, овеществлёнными в товарах и услугах, превратился в систему политического (то есть исключительно с целью осуществления власти, а не с целью извлечения экономической выгоды) отъёма этих товаров и услуг посредством ничем не ограниченных в своей эмиссии виртуальных денег и их последующего распределения. Система, таким образом, оставаясь рыночной по внешней форме (на уровне имитации, симулякра, иллюзорной формы представления), по своему существу стала административно-распределительной, управляемой не стихийными процессами, а субъективной волей правящего субъекта. Капитализм сменился капиталократией.

Поскольку финансовая система из инструмента обмена и накопления превратилась в инструмент власти, мировая финансовая олигархия оказалась заинтересована в том, чтобы полностью опосредовать деньгами не только распределение товаров и услуг, но и все без исключения социальные связи, отношения, интеракции, равно как и все социально признаваемые ценности. Именно отсюда возникло маниакальное стремление коммерциализовать все сферы, которые прежде не имели отношения к коммерции, начиная с науки и заканчивая религией, начиная со знаков социального престижа и заканчивая семейными отношениями. Те же сферы человеческого бытия и формы человеческих отношений, которые коммерциализовать не удалось, стали просто по факту своего существования фактором, ограничивающим тотальность и универсальность капиталократии как системы власти посредством привязки всех ценностей к монопольно и неограниченно производимым олигархией денежным знакам. Поэтому со стороны мировой транснациональной финансовой олигархии возник платёжеспособный спрос на разрушение всех ценностей, социальных связей, структур и отношений, которые не вписываются в формат купли-продажи и потребительского фетишизма – национальных, культурных, исторических, религиозных, интеллектуальных, эстетических, моральных, семейных [17]. Вот здесь-то «новые левые» и оказались востребованы как посредники между заказчиками тотальной социальной деструкции (капиталократической олигархией) и её непосредственными исполнителями: маргиналами и люмпенами, асоциальными и антисоциальными меньшинствами, политическими и культурными анархистами, агрессивными массами завезённых в цивилизованные страны дикарей и местной целенаправленно десоциализированной молодёжи [5, 16, 18-19]. Вся программа деструкции буржуазного общества и его институтов (семьи, гражданского общества, нации, национального государства, системы образования и общественного воспитания, религии, морали, академической науки и искусства, культуры и нормативных практик бытового общения, этнической и половой идентичности, половых и возрастных социальных ролей и т.д. и т.д.), разработанная «новыми левыми», оказалась востребована мировой олигархией, которая и дала карт-бланш на её реализацию.

В среде западных консерваторов, прежде всего, американских (Патрик Бьюкенен, Пол Уэйрич, Уильям С. Линд), а затем и западноевропейских, уже довольно давно сложилось устойчивое понимание того, что насаждение мультикультурализма, политкорректности и толерантности представляет собой программу целенаправленной, осознанной деструкции западного буржуазного общества (включая и те его наиболее консервативные структуры, которые достались ему «по наследству» от общества добуржуазного, традиционного), образа жизни и Западной цивилизации в целом. Более того, ими вполне осознаётся роль в этом процессе как западных «новых левых» (прежде всего, адептов «Франкфуртской школы», кстати, практически поголовно этнических евреев), так и тех агрессивных асоциальных меньшинств, на которые эти «новые левые» опираются (мигранты, негры и цветные, ЛГБТ и прочие половые извращенцы, феминистки, «зелёные», деятели «контркультуры», «идейные» безработные и т.д.). Однако при этом западными консерваторами и «новыми правыми» так и не осознана фундаментальная, объективная причина беспомощности и беззащитности всей совокупности институтов великой Западной цивилизации перед кучкой маргинальных еврейских университетских псевдоинтеллектуалов с их никогда не скрывавшимися явно и декларативно антисоциальными и даже просто в строго психиатрическом смысле нездоровыми идеями. В связи с этим вполне верное и меткое изначальное наблюдение, но воспринятое вне адекватного понимания причин и общего контекста замеченного явления, породило очередную разновидность теории заговора, согласно которой «культурные марксисты» были представлены чуть ли ни в роли агентов советских спецслужб, и уж, во всяком случае, стали восприниматься в контексте войны социалистического лагеря (СССР и его «левой» агентуры в западном обществе, включая университетское и академическое сообщество, марксистского коммунистического интернационала) против Западной цивилизации и её основополагающих ценностей (неприкосновенности частной собственности, буржуазной демократии, свободы личности, неприкосновенности личного пространства и частной жизни, Христианства и традиционных семейных нравственных норм и ценностей). Подобная позиция ещё могла бы иметь отношение к реальности, если бы речь шла о 20-х годах XX века, когда Россия в форме СССР действительно активно и успешно использовала тогдашних западных левых и мировое революционное движение в целом в качестве инструмента реализации российских внешнеполитических интересов и своего рода советской «агентуры влияния». Однако, как было уже нами детально показано выше, неизбежный разрыв между советскими коммунистами-консерваторами-державниками и западными либертарными «демократическими левыми» произошёл гораздо раньше, чем в среде западных левых вызрело то, что консерваторы именуют «культурным марксизмом». Т.н. «культурный марксизм» уже с самого начала зарождался как течение однозначно и безусловно антисоветское, как в политическом смысле, так и в смысле ценностей и мировоззрения. Искать корни на первый взгляд совершенно невероятного и невозможного успеха кучки университетских полусумасшедших, за несколько десятилетий разрушивших величайшую и могущественнейшую Западную цивилизацию, нужно уж конечно не в происках всесильных советских спецслужб, а в состоянии самой Западной цивилизации, и, в частности, в завершении процессов концентрации и монополизации капитала и в формировании всемирной транснациональной финансовой олигархии, заинтересованной в уничтожении национальных культур и суверенитетов, гражданских обществ, фундаментальных даже для буржуазного общества прав и свобод. Понятно, что с таким сломанным компасом западные консерваторы оказались не способны успешно противостоять тем процессам, против которых они выступают, потому что совершенно неправильно пока понимают их природу, коренные причины и действующие механизмы.

Мы уже неоднократно писали о том, что капитализм не может рассматриваться как некое квазистабильное состояние. Капитализм – это динамический процесс, который может поддерживаться, только непрерывно расширяясь, захватывая и «переваривая» всё новые и новые рынки. Капитализм не может существовать без этого расширения, потому что в этом случае становится невозможно сбыть на внутреннем рынке производимый капиталистической системой совокупный излишек товаров и услуг. Если же этот излишек не производится, то есть всё, что в совокупности производит капиталистическая система, потребляется самими же её участниками, то в этом случае средняя норма прибыли выходит в ноль, если ещё не в минус. В первом случае наступает кризис перепроизводства, во втором в рамках капиталистической парадигмы производство становится нерентабельным и бессмысленным.

Представим всё капиталистическое производство в совокупности как условно единое предприятие. Примем стоимость всего объёма производимых им за период производственного цикла товаров и услуг за 100%. Капиталистическое производство рентабельно только в том случае, если оно приносит прибыль, то есть совокупность всех издержек производства, включая оплату труда наёмных работников, меньше, чем стоимость произведённых товаров и услуг, то есть меньше 100%. Но в этом случае совокупная зарплата работников капиталистической системы заведомо и гарантированно меньше, чем совокупная стоимость произведённых товаров и услуг. Значит, если весь товар идёт только на внутренний рынок, часть его гарантировано останется нереализованной. Это заставляет владельцев совокупного капиталистического производства на следующем производственном цикле снизить объём производства, соответственно сократив либо количество наёмных работников, либо их занятость и, соответственно, их совокупную зарплату. Таким образом, будет произведено уже меньше товаров и услуг, но из-за снижения совокупной заработной платы кратно сократится и объём платёжеспособного спроса, поэтому часть товаров и услуг опять не будет реализована. Это приведёт к следующему сокращению производства и, соответственно, следующей волне увольнений и дальнейшему сокращению внутреннего рынка. И так далее вплоть до полного коллапса капиталистической системы. Альтернатива этому может состоять только в том, чтобы либо повысить совокупную оплату рабочей силы наёмных работников до уровня совокупной стоимости производимых ими товаров и услуг (в этом случае все произведённые за производственный цикл товары и услуги смогут найти платёжеспособный спрос и быть проданы, но совокупная прибыль совокупного капиталиста окажется нулевой), либо повысить уровень потребления самого совокупного капиталиста настолько, чтобы он смог сам купить и потребить весь произведённый излишек (но в этом случае также не реализуется сам смысл капиталистического производства – приращение капитала и дальнейшее увеличение «богатства» на каждом витке производственного цикла). Заметим, что сбросить излишек производства путём торговли с другой капиталистической системой также принципиально невозможно, так как речь здесь идёт не о конкретном виде товаров и услуг, а об избыточности заключённой в них стоимости, поэтому две системы, каждая из которых избыточна, избыточны и в совокупности и не могут избавиться от этой избыточности, перераспределяя её между собой. В «нормальных» условиях излишек произведённых товаров и услуг должен быть сброшен вовне капиталистической системы, но, когда капиталистическая система охватывает весь мир, этого «вовне» более не остаётся. Некоторое время коллапс оттягивается за счёт наращивания потребительского кредитования, но в конце концов всеобщая закредитованность достигает такого уровня, когда становится невозможно обслуживать проценты по долгам (о возвращении «тела» кредитной суммы речь не идёт с самого начала). Капиталистическая система всё равно в итоге обречена схлопнуться. Капитализм – это игра, которая должна закончится тогда, когда в силу естественного для неё процесса концентрации капитала весь капитал сосредотачивается в одних руках, а все остальные участники игры разоряются и уходят не просто в ноль, а в минус – то есть в долги, по которым в принципе невозможно расплатиться. Поэтому демонтаж капитализма в любом случае был предопределён и неизбежен. Принципиальная разница лишь в том, кто будет субъектом этого демонтажа, в чью пользу и в чьих интересах он осуществляется. Маркс предполагал, что демонтаж капитализма будет осуществлён путём «революции снизу», то есть национализации средств производства пролетариатом, в действительности капиталистическую систему демонтировала сама олигархия, однако сам по себе этот демонтаж не был результатом «заговора». Он был естественным и неизбежным следствием его внутренней логики развития – так же как неизбежным следствием процесса жизни организма является его постепенное старение, а затем смерть. Таким образом, коренные причины гибели капитализма заложены в самом капитализме, где их и нужно искать, а не в заговоре его врагов. Заговор (если называть этим словом целенаправленные действия организованной группы лиц, направленные на разложение и деструкцию социума) действительно существует, но коренная причина трансформации не в нём, а в тех объективных процессах, которые дают ему возможность реализоваться.

Заметим, что вместе с саморазрушением экономического базиса капитализма естественным образом рушится и вся его надстройка типа буржуазного гражданского общества, системы права (включая неприкосновенность частной собственности и частной жизни), буржуазной парламентской демократии и т.д. Либерализм как политическая концепция личных гражданских прав и свобод, может быть адекватен реальным общественным отношениям только в обществе, в котором существует достаточно широкий слой более или менее равных друг другу, или хотя бы экономически сопоставимых материально независимых и самодостаточных собственников, составляющих основу буржуазного гражданского общества. Когда же естественные для капитализма процессы концентрации и монополизации капитала приводят к расслоению этого общества на кучку сверхбогатых монополистов и основное подавляющее большинство разорившихся, экономически несамодостаточных лиц, нуждающихся в пособиях (поскольку в силу автоматизации производства даже их труд становится невостребованным и не покупается), исчезает объективная база для буржуазной демократии, либеральных свобод и гражданского равноправия. Общество объективно разделяется на патронов и клиентов в позднеримском значении этих слов, а либерализм превращается в идеологический симулякр, в ложное сознание, не отражающее реальных общественных отношений, а, наоборот, скрывающее их от восприятия [20-21].

Обратим внимание, что явления, приписываемые консерваторами «заговору культурных марксистов», в полной мере реализовались именно в развитых странах Запада. Именно здесь мы видим и доведённое до гротеска торжество мультикультурализма, и полный морально-нравственный упадок, и разрушение семейных ценностей, и гегемонию агрессивных сексуальных меньшинств. И, напротив, если мы посмотрим на страны бывшего социалистического лагеря, то увидим здесь настоящие бастионы возрождающихся христианских ценностей, национализма (причём не в гражданском или даже этнокультурном смысле, как это принято на Западе, а в смысле буквального происхождения по крови), социального консерватизма, нетерпимости к извращенцам, а главное – стойкого сопротивления навязываемой им иноэтнической миграции и идеям мультикультурализма как на уровне правительств, так и на уровне активно и организованно выражаемой воли народных масс. В авангарде этого национально-консервативного сопротивления идёт сегодня Венгрия, не намного отстают от неё Польша, Словакия, Чехия и другие в недавнем прошлом социалистические страны, в течение почти полувека защищённые советским занавесом от социально-деструктивных процессов, развивавшихся в это время в Западной Европе и приведших к поистине катастрофическому итогу. Даже если посмотреть на современную Германию, прежняя граница между ФРГ и ГДР легко узнаётся и воспроизводится как по численности мечетей и поголовью иноэтнических и инорасовых мигрантов, так и по тому, в парламентах каких земель имеет представительство национально-консервативное движение «Альтернатива для Германии» и в каких землях наибольшее число сторонников на свои акции собирает движение «Патриотические европейцы против исламизации Запада» (PEGIDA). В обоих случаях националистический белый немецкий Восток противостоит толерантному мультикультурному Западу, причём главный кажущийся парадокс состоит в том, что самих мигрантов намного больше на землях бывшей ФРГ, а недовольства ими – на землях бывшей ГДР, хотя, казалось бы, уровень недовольства коренного немецкого населения мигрантами должен был бы быть пропорционален их (мигрантов) поголовью. Именно земли бывшей ГДР сегодня являются оплотом немецкого национализма, причём зачастую сами немецкие ультраправые вспоминают социалистическую, находящуюся в сфере непосредственного влияния СССР, ГДР с ностальгией, как «последний осколок настоящего Рейха». В связи с этим зачастую современный этнический национализм немцев (тот самый, который леволиберальная пресса шельмует как якобы «неонацизм») имеет выраженно русофильский характер и восточную, а не западную геополитическую ориентацию.

Разумеется, разговоры о том, что «марксисты» целенаправленно разлагали враждебное им западное общество, но при этом сохраняли от разложения и берегли в чистоте своё, выглядят явной натяжкой и «измышлением лишних сущностей», от множения каковых предостерегал Уильям Оккам. В равной мере, крайне неправдоподобно выглядит объяснение здорового консерватизма Восточной Европы и тем, что она «в годы советской оккупации получила надёжную прививку от любого марксизма, социализма и левачества», в то время как Запад сейчас как раз перебаливает той «болезнью левизны», от которой Восток уже исцелился и выработал стойкий иммунитет. Оба эти объяснения одинаково неудовлетворительны и искусственны. В том числе и потому, что на самом деле левое, социалистическое движение в Восточной Европе развито ничуть не менее, чем в Западной. Но при этом оно, при кажущемся внешнем сходстве, имеет совершенно иную природу.

Любопытно, что «западные левые», попадая в Россию, полностью теряются и путаются в политических координатах, потому что в РФ из числа парламентских партий наиболее последовательно за сохранение традиционных моральных, духовных и семейных ценностей, против притока в страну мигрантов и против расширения прав половых извращенцев всегда выступала КПРФ. То есть партия, называющая себя коммунистической и позиционирующаяся как «левая». По крайней мере, так было на протяжении девяностых и нулевых годов, вплоть до последнего «идеологического ребрендинга», во время которого действующая власть решила в пользу «Единой России» согнать КПРФ с национально-патриотического, державного и консервативного электорального поля в резервацию «ортодоксального марксизма» окарикатуренного сусловского образца и чистого ностальгирования по СССР. Для «западных левых» это полный нонсенс, потому что, как было уже отмечено выше, для них после распада прежней социальной базы в лице рабочего класса в конце 60-х – начале 70-х годов, суть «левой идеи» как раз и состоит в лоббировании интересов мигрантов, чёрных, цветных, феминисток, педерастов, лесбиянок, трансгендеров и профессиональных безработных. В России же партия, называющая себя коммунистической и «левой», вплоть до последнего времени занимала ровно ту нишу, которую, например, во Франции занимает «Фронт Националь» Жана-Мари, а теперь Марин Ле Пен, а в Финляндии – «Перуссуомалайсет» Тимо Сойни (а с лета этого года – Юсси Халла-ахо). То есть сочетала идеи и лозунги консерватизма, традиционализма и национал-патриотизма при демонстративной лояльности к Русской Православной Церкви с выражением недовольства против социального расслоения и требованиями осуществления ответственной социальной политики, то есть национализации стратегических отраслей промышленности и транспорта, увеличения доли государственного сектора в экономике, восстановления государственного планирования, повышения налогов на богатых и перераспределения их в пользу бедных. При этом, в отличие от «западных левых», под бедными понимаются трудящиеся, а не профессиональные безработные, не желающие трудоустраиваться и требующие от общества права жить на пособие. Заметим, кстати, что при всём многообразии взаимных предрассудков и чисто схоластических беспредметных споров об исторических оценках, идеологических абстракциях и символах, блокироваться КПРФ также предпочитала с правоконсервативными, православными, патриотическими, националистическими и даже монархическими партиями (Блок народно-патриотических сил, Народно-патриотический союз России) против «центристов» и, в особенности, против «либералов» как безусловного концентрированного «образа абсолютного зла». Это абсолютно немыслимо и непредставимо для «западных левых», для которых «образ врага» как раз персонифицируется в националистах и христианских консерваторах. Особенно показателен для России политический расклад 1992-1993 годов, когда коммунисты и националисты практически слились в одно общее национально-освободительное движение и в буквальном смысле слова оказались по одну сторону баррикад, когда союз между ними из политического альянса перерос в боевое братство, когда Советскую власть плечом к плечу с коммунистами защищали люди в чёрной униформе со свастикой на рукаве, причём эта ситуация воспринималась совершенно естественной и гармоничной. Впрочем, природе русского национализма стоило бы посвятить отдельную статью, потому как она тоже абсолютно иная, чем у национализма западного: в то время как на Западе национализм вырос из буржуазных революций и из отрицания феодальных наднациональных империй, монархии, сословного общества и аристократии, русский национализм вырос из «Чёрной сотни» и из отрицания буржуазной революции, либерализма и демократии. И хотя, разумеется, далеко не все русские националисты являются монархистами в строгом легитимистском смысле, практически все они (опять-таки вплоть до последнего искусственного политтехнологического апгрейда российской политической системы) были великодержавными имперцами, антидемократами и сторонниками социально ориентированной патерналистской диктатуры, типологически сходной с народной монархией, что не мешало им в то же самое время воспринимать категорию нации не в гражданском и не в культурном смысле, а в смысле буквального происхождения по крови. Во всяком случае, вплоть до недавнего времени именно такая позиция была характерна для основного течения русского национализма, представленного такими организациями, как Национально-патриотический фронт «Память» Д.Д. Васильева, Русское национальное единство А.П. Баркашова, Русский национальный собор А.Н. Стерлигова, Русская партия В.И. Милосердова, Национально-державная партия Б.С. Миронова, А.Н. Севастьянова, С.Н. Терехова и другие. Это, однако, тема для отдельного самостоятельного большого исследования. В данном же случае нас интересует другое: то, что при всех формальных «идеологических» и исторических разногласиях в России коммунисты традиционного советского типа, великодержавные имперские националисты и православные консерваторы воспринимают друг друга как носителей принципиально совместимых и даже общих базовых принципов и ценностей. Воспринимают друг друга при всех спорах и разногласиях как цивилизационно, духовно и культурно-антропологически «своих» – в противопоставлении во всех смыслах слова чужим и чуждым «демократам», западникам, «либералам», которые для русских патриотов (как «красных», так и «белых») как раз и воплощают буквальный образ того, что считается «левым» на Западе: образ этнического еврея, педераста, развратителя общества, носителя подрывных, социально деструктивных идей, «жидомасонского заговорщика». Соседство на одном мероприятии красного советского флага с чёрно-золото-белым «имперским» воспринимается как совершенно естественное, эти два символа воспринимаются как совместимые, в то время как бело-сине-красный флаг «демократов» и официальной государственной власти и теми, и другими воспринимается как «власовский», то есть как символ национального предательства, позора и измены Родине.

Примечательно, что в странах Восточной Европы, просуществовавших почти полвека в зоне советского политического, культурного и цивилизационного влияния, сложилась или такая же, или более или менее сходная политическая система. Например, Коммунистическая партия Чехии и Моравии – классическая радикальная «право-левая» партия, сочетающая «левизну» в экономическом смысле (антибуржуазность, выражение интересов трудящихся, стремление к национализации средств производства, симпатии к советской экономической и политической системе) с культурным консерватизмом, патриотизмом, национализмом (вплоть до выдвигаемых против неё обвинений в ксенофобии), панславизмом, антиамериканизмом и евроскептицизмом. КПЧМ тесно сотрудничает с лево-националистическими структурами типа Клуба чешского пограничья и с чешскими национал-патриотическими изданиями, аналогичными российским газетам «День» и «Завтра» образца первой половины 1990-х годов. Если по вопросам социальной политики она периодически ситуативно блокировалась с Чешской социал-демократической партией, то по линии отстаивания национальных интересов она сотрудничала с правыми консерваторами из антикоммунистической, но при этом патриотически ориентированной Гражданской демократической партии, включая президента Вацлава Клауса, и с чешскими националистами из «Союза за Республику – Республиканской партии Чехословакии» Мирослава Сладека [22-23]. В итоге, если в подавляющем большинстве европейских стран коммунистические партии или полностью утратили свою идентичность, сменив и название, и программу, или оказались вытеснены из реальной политики, КПЧМ уверенно сохраняет представительство в обеих палатах чешского парламента, получая весьма достойные результаты на выборах, и оказывает существенное влияние как на внутреннюю, так даже и на внешнюю политику страны. Не менее интересна картина расклада политических сил Словакии, где считающаяся «левой» социал-демократическая партия «Курс – социальная демократия» во главе с Робертом Фицо в течение нескольких лет (с 2006 по 2010) составляла правящую коалицию с авторитарно-патриотической лидерского типа «Народной партией – Движением за демократическую Словакию» экс-премьера Владимира Мечьяра и с радикально-националистической ультраконсервативной «Словацкой национальной партией» Яна Слоты [22]. Политические аналитики склонны описывать такие альянсы и сочетания радикальной «левой» социальной программы с культурным консерватизмом и национализмом как якобы проявления «популизма и идеологической эклектики», то есть отсутствия целостного мировоззрения и своего рода беспринципность в погоне за голосами радикально настроенного протестного электората, как попытку «впрячь в одну телегу коня и трепетную лань, а заодно ещё лебедя, рака и щуку». Мы же, напротив, убеждены в том, что такого рода союзы и сочетания как раз глубоко естественны, закономерны и демонстрируют, если не полное тождество, то, по меньшей мере, сходство и родство внутреннего духовного, культурного, ценностного, цивилизационного содержания, преодолевающее все противоречия внешних форм и идеологической схоластики.

Краткие выводы

Как было показано в настоящей статье, Великая Октябрьская социалистическая революция была по сути своей революцией антибуржуазной и социал-консервативной. Советское общество, возникшее как итог этой революции, смогло за счёт высокой степени мобилизации ускоренными темпами ликвидировать технологическое, экономическое и военное отставание от передовых западных капиталистических стран, сохранив при этом, хотя и в обновлённой форме, основные фундаментальные структуры и черты традиционного, то есть не подвергшегося буржуазной модернизации, общества. Таким образом, с точки зрения реализуемых базовых ценностей советский строй воплотил устремления национал-консервативных, почвеннических кругов. В то время как на Западе стремительно нарастали процессы деструкции всех традиционных социальных отношений и институтов (семьи, морали, права, национально-этнической и половой идентичности, культуры рационального мышления, границ психической нормы), в Советской России и в восточноевропейских «странах социалистического лагеря», оказавшихся в сфере её влияния, произошла консервация, пусть и с некоторыми непринципиальными модификациями, этих отношений и институтов приблизительно в том состоянии, в каком они находились на момент установления социализма советского типа. Социалистический строй советского типа, в частности, защитил и сохранил русское и восточноевропейское общества от наплыва мигрантов, от этнического и расового смешения, от утраты национально-этнической идентичности, от «сексуальной революции» и тотального краха морали. Естественно, что после падения Советского Союза и социалистического лагеря постсоциалистические общества оказались на порядок консервативнее и традиционнее западных обществ и стали оплотом социального консерватизма, национализма и сопротивления мультикультурализму и диктатуре толерантности. Более того, в них сохранилась почва для быстрого возрождения Христианства в тех формах, которые традиционны для конкретных стран и народов (Православия в России, католицизма в Польше и Венгрии и т.д.).

В условиях, сложившихся после падения социализма, в бывших странах социалистического лагеря закономерно возникли тенденции сближения позиций и сотрудничества между коммунистами просоветского типа, христианскими социал-консерваторами, государственниками-этатистами и этническими националистами. Этому сближению существенно препятствуют формальные идеологические догмы, однако оно естественно, поскольку коммунизм советского типа и сам, хотя и в неотрефлексированном виде, представляет собой форму социального консерватизма, а националисты и консерваторы не могут не заметить того, насколько социализм советского типа при всех чисто «идеологических» претензиях защитил их основополагающие ценности от распада в сравнении со странами Западной Европы.

В то же время сохраняется множество нелепостей при взаимодействии политических партий Востока и Запада, когда реальное содержание приносится в жертву чисто внешним формам, названиям, символам и ритуальному словоупотреблению. Например, совершенно противоестественно выглядит сотрудничество русских коммунистов-традиционалистов советского типа с большинством западных «антиавторитарных демократических левых» (в том числе называющих себя коммунистами, как, например, французская ФКП), исповедующих идеи левого альтерглобализма, мультикультурализма, феминизма, «раскрепощения личности», защищающих интересы мигрантов и «сексуальных меньшинств». Напротив, было бы совершенно естественным сотрудничество коммунистов советского типа (таких как КПРФ или КПЧМ) с западноевропейскими социально ориентированными «крайне правыми» типа французского «Национального фронта» или германской НДПГ, поскольку в данном случае налицо близость и родство мировоззрения, базовых ценностей, взглядов на экономическую и социальную политику, равно как и геополитических ориентаций. Однако такое сотрудничество практически не реализовывается в силу чисто «идеологических» причин в буквальном смысле этого слова (идеология – ложное сознание, превратное мировоззрение, иллюзорное восприятие реальности и своего места в ней). Обе стороны – как коммунисты советского типа, так и западные национал-консерваторы – совершенно мифологически видят и воспринимают не только друг друга, но и, что гораздо хуже, самих себя, не осознают свою собственную природу. По меньшей мере, начиная с 2005 года, мы последовательно доказываем, что борьба за национальное спасение и возрождение и борьба за переход к социализму бессмысленны в отрыве друг от друга, что только разрыв с капиталократией и переход к социализму может дать национально-консервативному движению реальную социально-экономическую почву для реализации его принципов [24]. Однако, к сожалению, политическое сознание западных европейцев слишком привязано к линейной схеме, в которой «правые» и «левые» воспринимаются как несовместимые противоположности. По-видимому, ещё сложнее донести до американских правых консерваторов, что коммунист советского типа не имеет абсолютно никакого отношения к известному им типажу «культурного марксиста» и, напротив, сам является традиционалистом и консерватором, но просто консерватором другой цивилизации, в которой основой традиционного порядка является не священный статус частной собственности и не свобода частной жизни индивида от государства, а, как раз наоборот, жёсткая вертикальная социальная иерархия, в которой собственность производна и вторична по отношению к власти и не добывается личной инициативой, а распределяется сверху за службу соответственно рангу и статусу. Задача объяснить это американскому консерватору, привыкшему жить в совершенно иной цивилизационной парадигме, дополнительно осложняется ещё и тем, что зачастую своей собственной природы не осознаёт и сам русский коммунист, привыкший драпировать родные для себя, любимые и привычные имперские социальные конструкции в кумачовые полотнища правильно нарезанных и подобранных цитат из «священных писаний» Маркса, Энгельса и Ленина, причём драпировать столь щедро и многослойно, что сами внутренние конструкции добуржуазного традиционного общества оказываются совершенно скрыты от глаз не только постороннего, но и самого адепта.

И, тем не менее, логика противостояния общему врагу в лице «железной пяты» транснациональной всемирной финансовой олигархии, стирающей с лица земли государства, нации, религии и культуры, требует того, чтобы защитники совершенно разных по своему устройству, чуждых и прежде враждебных друг другу цивилизаций отложили вражду и объединили свои усилия. А для того, чтобы осознать и понять чужие цивилизационные ценности и традиции, необходимо, прежде всего, адекватно понять себя.

Библиографический список:

[1] Строев С.А. Цивилизация есть насилие. // Репутациология. ISSN: 2071-9094. Сентябрь-декабрь 2014. Т. 7, № 5-6 (33-34). С. 46-66.

[2] Строев С.А. Коммунистическое движение: глобализм или антиглобализм? // Спасение Русского народа – главная задача. СПб.: Издательство Политехнического Университета, 2008 г., 106 с. С. 58-66.

[3] Строев С.А. Национальный коммунизм. СПб.: Издательство Политехнического Университета, 2006 г. ISBN 5-7422-1173-2. 68 с.

[4] Строев С.А. Социализм как державность. // Репутациология. ISSN: 2071-9094. Сентябрь-декабрь 2014. Т. 7, № 5-6 (33-34). С. 5-17.

[5] Строев С.А. Коммунисты и традиционные ценности. // Репутациология. ISSN: 2071-9094. Май-август 2014. Т. 7, № 3-4 (31-32). С. 38-49.

[6] Строев С.А. Русский социализм – доктрина победы. // Революционная линия. Сборник статей. СПб.: Издательство Политехнического Университета, 2005. 97 с. ISBN 5-7422-0821-9. С. 63-73.

[7] Строев С.А. Матрица: фантастика или реальность? // Чёрная книга. Сборник статей. СПб.: Издательство Политехнического Университета, 2009 г., 256 с. ISBN 978-5-7422-2285-9. С. 33-51.

[8] Строев С.А. Инферногенезис: к вопросу о цивилизационном кризисе. // Репутациология. ISSN: 2071-9094. Сентябрь-декабрь 2011. Т. 4, № 5-6 (15-16). С. 5-32.

[9] Строев С.А. Постисторическая виртуальность как итог глобализации. // Философия хозяйства. ISSN: 2073-6118. 2007. № 1 (49). С. 146-159.

[10] Строев С.А. Постиндустриальный симулякр: добро пожаловать в ролевую игру // Философия хозяйства. ISSN: 2073-6118. 2007. № 3 (51). С. 103-116.

[11] Строев С.А. Три составляющие Русского вопроса. // Спасение Русского народа – главная задача. СПб.: Издательство Политехнического Университета, 2008 г., 106 с. ISBN 5-7422-1717-X. С. 87-105.

[12] Строев С.А. Коммунистическое движение в постиндустриальную эпоху: новые вопросы и новые ответы. // Вызовы нового века. Сборник статей. СПб.: Издательство Политехнического Университета, 2006. 90 с. С. 65-78.

[13] Строев С.А. Теория трудовой стоимости и постиндустриальное общество. // Коммунисты, консерватизм и традиционные ценности. Сборник статей. СПб.: Издательство Политехнического Университета, 2012 г., 811 с. ISBN 978-5-7422-3699-3. С. 209-213.

[14] Строев С.А. Итоги 2013: мир и Россия в эпоху конца капиталистической иллюзии. // Репутациология. ISSN: 2071-9094. Январь-апрель 2014. Т. 7, № 1-2 (29-30). С. 30-67.

[15] Строев С.А. Что делать? От образа желаемого будущего к формированию субъекта действия. // Репутациология. ISSN: 2071-9094. Май-август 2014. Т. 7, № 3-4 (31-32). С. 11-33.

[16] Строев С.А. Понять происходящее и обрести способность к действию. // Репутациология. ISSN: 2071-9094. Июль-декабрь 2015. Т. 8, № 3-4 (37-38). С. 59-67.

[17] Строев С.А. Инструментарий капиталократии. СПб.: Издательство Политехнического Университета, 2009 г., 58 с.

[18] Строев С.А. Итоги 2010: закат «революции 60-х». // Репутациология.ISSN: 2071-9094. Январь-апрель 2011. Т. 4, № 1-2 (11-12). С. 12-24.

[19] Строев С.А. Миграция – оружие в войне против гражданского общества. // Репутациология. ISSN: 2071-9094. Сентябрь-декабрь 2012. Т. 5, № 5-6 (21-22). С. 32-35.

[20] Строев С.А. Реквием. «Нулевая» политическая теория вместо «четвёртой». // Реквием. Сборник статей. СПб.: Издательство Политехнического Университета, 2010 г., 83 с. С. 4-57.

[21] Строев С.А. Либерализм: судьба «победителя». // Философия хозяйства. ISSN: 2073-6118. 2010. № 6 (72). С. 45-55.

[22] Строев С.А. Итоги выборов 2010 года в странах Европы. // Репутациология. ISSN: 2071-9094. Январь-апрель 2011. Т. 4, № 1-2 (11-12). С. 81-105.

[23] Строев С.А. Итоги 2012 года для Восточной Европы. // Репутациология. ISSN: 2071-9094. Май-август 2013. Т. 6, № 3-4 (25-26). С. 29-45.

[24] Строев С.А. Французский синдром. // Вызовы нового века. Сборник статей. СПб.: Издательство Политехнического Университета, 2006. 90 с. С. 36-43.