Историко-философские предпосылки русского православного социализма

(Статья 2002 года, фактически ставшая исходной матрицей для книги «Миссия России. Православие и социализм в XXI веке» СПб. 2008)

КАПИТАЛИЗМ – ПРАВОСЛАВИЕ – СОЦИАЛИЗМ

Нет государства без идеологии, как нет че­ловека без самосознания. Государство есть организм, и идеология государства во мно­гом предопределяет его целостность, являясь связующим центром и невидимым алтарем общественной жизни. Идеология не является чем-то раз и навсегда заданным и неизменным, но наоборот, в ходе исторического процесса она претерпевает непрерывные изменения и развитие, стремясь к наи­более полному выражению своей сущности. Сущностью же идеоло­гии, ее сокровенным содержанием, является национальная идея, понимаемая, как замысел Божий о данной нации (*). При этом диалектика государственной идеологии определяется отражением этой идеи в реальной национальной исто­рии. Т.е. здесь, как и в случае с простым человеческим самосознанием, сохраняется непрерывная взаимосвязь внутреннего и внешнего, — встает постоянная задача сохранения идентичности национального са­мосознания при непрерывном изменении исторических обстоя­тельств. Государственная идеология, отражающая преломление национальной идеи в конкретном историческом процессе и призвана исполнять эту функцию — быть основой национально-государствен­ной идентичности, охранять собою преемственность национально-исторического бытия.

Как же выглядит в этом отношении наша нынешняя государствен­ная идеология? Если мы поставим для себя этот вопрос, то в первую очередь обнаружим, что ее как таковой просто не существует – она запрещена нашей Конституцией (Статья 13…). А то, что присутствует в общественном сознании на ее «святом» месте, представляет из себя бесформенную смесь остаточных идеологических фрагментов прошлого – православия, имперскости, социализма, национализма – при фактическом доминировании западно-ориентированного неолиберализма, под знаком которого произошла капиталистическая трансформация России.

Именно данная идеологическая бесформенность уже много лет дезориентирует общественное сознание, распыляет его стремление к новой исторической и политической самоорганизации. В связи с чем предельно остро стоит вопрос вос­становления национального идеологического единства, т.к. ны­нешнее безыдейное состояние общества равносильно его исторической бессознательности и слепоте, что де­лает выход из нынешнего исторического тупика невозможным. Поэтому вопрос об идеологии остаётся самым актуальным вопросом национального возрождения. От его правильного, исторически адекватного решения зависит и все остальное: цели и смысл го­сударственного бытия, поступательность развития общества, при­оритеты различных преобразований — в экономике, полити­ке и культуре.

Конечно, государственная идеология не создается за письмен­ным столом, как это в свое время пыталась осуществить компания «политологов» по заказу Б. Ельцина. Формирование идеологии есть сокровенный духовно-нравственный мировоззренческий процесс, идущий в глубинах национального духа, — но осмысление этого процесса, проявления его историче­ской логики, есть гражданская обязанность мыслящей части общества.

Итак, что же представляет из себя нынешняя российская идео­логия? Первый, поверхностный взгляд определит ее состояние как иллюстрацию к известной басне, где «лебедь, рак и щука» уже много лет безуспешно пытаются стронуть с места застрявший на перепутье истории воз назревших преобразований.  Либералы,  коммунисты, националисты, православные патриоты,–  что означает эта упорная многовекторность общест­венного сознания? Где критерии истинности тех или иных идеоло­гических доктрин? Ситуативный политологический анализ не по­может нам в этих вопросах. Начала подлинной идеологии, ее истоки и движу­щие силы, надо искать глубже — в исторической ткани национально-государ­ственного прошлого.

Государственная идеология не появляется «из ничего», она обя­зана обладать атрибутом исторической преемственно­сти, быть плоть от плоти традиционного народного мировоззрения. Вне этого критерия тот или иной идеологический «постулат» есть фикция, навязанная обществу чуждыми народу силами. Этот принцип позволит нам существенно упро­стить первоначальною схему: именно такой «фикцией» является для российского общества идеология либерального капитализма с его культом наживы, потребительства и индивидуализма, навязанная нам в начале 90-х под видом «де­мократии». Очевидная неудача этого «опыта» определяется принци­пиальным нежеланием нации принять эту идеологию в качестве за­кона своего общественного бытия.

Идеология капитализма для российского общества исторически нелегитимна, т.е. не имеет под собой освященной национальной историей социально-экономической традиции. Предпосылки и начала капита­лизма в XIX — начале XX века в России безусловно были, и Фев­ральская революция даже попыталась узаконить эти начала на «официальном уровне», — однако народ (и история) судил иначе. Русский народ не принял стремительно нараставшего духа буржуазности - циничного закона эксплуатации человека человеком, основанного на власти денег, и не позволил ему установиться в качестве официальной государственной идеологии.

И то, что ныне этот «дух» нам пытаются навязать под видом «рыночной экономики» и «демократии», т.е. лукаво скрывая за терминологией истинную сущность происходящего, говорит о том, что наш народ по-прежнему не приемлет отравы капиталистической идеологии, сердцем ощущая ее неправедное, антихристианское содержание. Именно этим объясняется провал так называемых «реформ» последнего десятилетия: их спекулятивные принципы приняли для себя как руководство к действию лишь самые одиозные и по большей части именно не русские, инородные по духу, элемен­ты. Основная же часть населения осталась безразлична и невоспри­имчива к призыву (и соблазну) скорейшего обогащения «любой ценой».

И здесь проявляется еще одно важнейшее свойство идеологии, - ее тесная связь с патриотизмом. Патриотизм, как обостренное чувство национально-исторического настоящего, но укорененное в национально-государственном прошлом, не может быть причастен к идеологии, не имеющей в этом прошлом своей основы. Поэтому нынешняя «рыночная» экспансия сопровождается такой безудержной русофобией, а к нынешним «реформаторам» так неприложимо понятие патриотов. Патриотизм по-прежнему остается одним из самых надежных критериев и индикаторов истинной на­циональной идеологии — …что, впрочем, хорошо понимает и ны­нешняя власть, старательно мимикрирующая под патриотическую окраску общественных настроений.

Итак, либерально-рыночную идеологию реформаторов (и «патриотическую мимикрию» власти) мы отнесли к разряду нацио­нально-идеологических фикций. Что остается? Реальный патриотиче­ский сектор – коммунисты, националисты, православные патриоты. И здесь уже есть над чем поразмыслить… Если бы нынешняя идеология государственного патриотизма была едина сама в себе, или хотя бы предполагала такое единство в обозримом будущем, то никакая «фиктивная» идеология не могла бы не только господство­вать на российской общественно-политической сцене, но даже присутствовать на ней в качестве участника идеологического про­цесса. Ибо реальное и подлинное естественным образом всегда вытесняет инородное и искусственное, побеждая его своей очевидностью. Однако ситуация ос­ложнена до абсурда: идеология государственного патриотизма не только не едина в своей основе, но внутренне исторически антагонистична, и в этом состоит главная проблема современной общественно-политической ситуации.

О чем идет речь. Если  рассмотреть многочисленные партии и движения патриотического толка по их идеологическим истокам, то окажется, что в современном патриотическое движении есть лишь две исторически легитимные (т.е. реализованные в русской истории) патриотические идеологии — это право­славие и коммунизм. Именно они фигурируют в общественном соз­дании как две самые внушительные идеологические силы. Однако исторические судьбы XX века противопоставили их в трагическом для России антагонистическом отношении. Что значит эта русская антиномия, и есть ли выход из создавшейся «патовой» идеологиче­ской ситуации? Не ответив для себя на эти вопросы, мы не можем рассчитывать на преодоление нынешней исторической смуты.

Патриотизм, как отмечалось выше, не просто эмоциональ­ное чувство — «любовь к отеческим гробам», а есть неотъемлемое свойство истинной национально укорененной идеологии, являясь сво­его рода энергетическим полем, обеспечивающим этой идеологии народную поддержку и подтверждение ее исторической подлинности. Эта патриотиче­ская энергетика, объемлющая собой государственную идеологию, обеспечивает в конечном итоге и целостность государственного ор­ганизма. В этом смысле нынешнее состояние России плачевно: патриотическое самосознание общества трагическим образом рас­колото: часть его традиционно исповедует идеологические ценно­сти православия, а часть, не менее традиционно, — идеалы и принци­пы коммунизма. С точки зрения государственного патриотизма обе позиции одинаково истинны, но с точки зрения государственной идеологии, это означает раздвоение национального самосознания, — а как известно, «царство, разделившееся, само в себе, не ус­тоит»…

Таким образом, вопрос о государственной идеологии сво­дится к вопросу о восстановлении идеологической целостности пат­риотического самосознания общества, что в нашем случае означает приведение к общему идеологическому знаменателю двух слагае­мых национального самосознания — православия и коммунизма. Как бы ни казалась трудна и даже, на первый взгляд, абсурдна подобная задача, другого решения нынешняя идеологическая ситуация не имеет: в идеологическом треугольнике  капитализм — православие –  социализм  есть лишь одно патриотическое решение!

Для национального духа это означает новое формирование идеологического единства на основе интеграции сущностных мировоззренческих национально-патриотических ценностей при неизбежном отказе от ус­таревших идеологических стереотипов. Только разрешив эту внут­реннюю, духовно-стратегическую задачу, Россия сможет вернуться к адекватности своего исторического бытия. И здесь есть над чем и ради чего потрудиться: если удастся «замкнуть» два этих мощнейших потенциала русской идеологии, то это станет не только решением ключевого вопроса современного патриотического движения, но и разрешением главного мировоззренческого противоречия российской истории XX века.

Как два принципа миропонимания православие и коммунизм  могут, на первый взгляд, показаться абсолютно несовместимыми, но тот факт, что оба они были реализованы в качестве государственной идеологии в единой русской истории, говорит о том, что между ними есть нечто общее. Наша задача и состоит в том, чтобы осознать это общее на новом мировоззренческом уровне и проявить в формате современного мышления  те предпосылки, которые способны стать основой для новой единой национальной идеологии.

Сейчас мы уже можем посмотреть на нашу новейшую историю несколько отстраненно: никакая из сторон не находится непосредственно в плоскости противоречия — все это позади. Наоборот, со­временные исторические реалии обнажают принципиально новое противостояние, в котором обе «стороны» оказываются находящи­мися по одну линию фронта. Это тотальная атака западной неолиберальной капиталистической идеологии на исконные основы нашего национального самосозна­ния, ставящая под угрозу само существование России как самобыт­ной цивилизации. Перед лицом этой угрозы задача нового общенациональ­ного идеологического синтеза становится предельно актуальной.

ЗЕМНОЕ И НЕБЕСНОЕ    

Каковы   же   исторические   предпо­сылки вопроса? К исходу XX века русский дух проявил себя в двух крайних (в идеологическом смыс­ле) формах своей государственности: в форме православной монар­хии и в форме атеистического социализма. Если отвлечься от кон­кретных исторических частностей, то суть этой идеологической по­лярности выражается в противостоянии идеализма и материализма: в одном случае полюсом миропонимания являлся христианский ре­лигиозный идеализм, в другом — атеистический научный материа­лизм. Сейчас, в отличие от начала XX века, мы уже понимаем, что религия и наука сами по себе не исключают друг друга как способы миропонимания, но скорее дополняют, а идеальное и материальное в философском отношении составляют не абсолютное противоречие, а скорее диалектическую пару образующую онтологическое целое. От века Бог утвердил эту пару, сотворив «в на­чале небо и землю»… — и связав ею всякое бытие и развитие. Поэтому в русской истории XX века, в кардинальной динамике ее идеологических акцентов, можно увидеть не просто бессмысленную, затянувшуюся на десятилетия «национальную катастрофу», а некий вполне закономерный диалектический процесс, ведущий Русскую государственность к какой-то новой исторической полноте. А тот факт, что обе формы государственности оказались в историческом плане внутренне неустойчивыми, говорит не только об ограниченности их идеологических оснований, но и о том, что они не всегда отвечали духу русского народа, ищущего в своем миросозерцании максимальной полноты и гармонии — единства небесного и земного. Религиозной душой русский человек всегда искал «царствия небесного», а своим страждущим сердцем — хотел воплотить эти небесные идеалы в исторической земной жизни. «…Да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли» – так по евангельски  формулировал он свои сокро­венные мировоззренческие ожидания.

Нет сомнения, что это искреннее стремление «жить по правде» в русском народе не угасло. Корни его находятся не на поверхност­ном плане политической эмпирии, а на метафизическом уровне народной души, изначала (с момента крещения Руси) посвя­тившей себя служению христианским идеалам. Драматизм, напряжение и внутренняя противоречивость русской истории во многом объясняется мучительным несоответствием между этими религиозными идеалами и эмпирической социальной реальностью, — диссонансом между зем­ным и небесным. В рамках этого диссонанса и проходила русская история, и в его конечном разрешении — тайна ее предназначения. Воплотить христианские идеалы соборного братства, справедливости и любви в реальном ис­торическом бытии — такова основная сверхзадача Русской идеи, из нее черпает русский человек волю к своим историческим сверше­ниям.

Коммунистическую эпоху отечественной истории часто опреде­ляют (в православных кругах) как некое «бесовское» наваждение, в которое безрассудно впал русский народ, предавший свои христианские идеалы в обмен на мирские соблазны диавола: хлеб, власть и гордое богоборчество. Конечно, не обошлось и без этого… Но возможен и иной взгляд на столь крутой, казалось бы, поворот русской истории. В контексте Русской идеи коммунистическая эпоха может быть поня­та не просто как шаг в сторону (или тем более в «бездну») от своего Богом данного исторического направления, а как продолжение его на качественно новом мировоззренческом уровне. Этот мировоззренческий переход (от идеализма к материализму) и воспринимается как кардинальный переворот самой российской ис­тории; но в сущности он не затрагивает ее глубинной составляющей, направленной к эсхатологическому совершенству — «новому небу и новой земле».

Мировоззренческая динамика определила и динамику политическую: укрепившаяся за века, но застывшая в своих формах православно-монархическая государственность, восприни­малась живым сознанием нации как тормозящий ее дальнейшее историческое развитие фактор. В рамках этой государственности уже не умещался тот новый уровень миссионерской задачи, которую русский дух начал ощущать в глубинах своего самосознания. История не выдерживает завершенности, созревший плод — падает. Именно социально-политическая исчерпанность православной го­сударственности определила ее уход с исторической сцены.

Мы склонны идеализировать прошлое — и в этом есть своя идеологическая правда, но реальная история принципиально на­полнена несовершенством и поэтому должна быть преодолена. Внутренняя разочарованность и глубокая метафизическая неудов­летворенность устоявшейся государственностью разрешилась для России в катастрофической форме — в форме революции. Беском­промиссная русская душа, «разрушив все до основания», отправи­лась в поисках своего идеала («града Китежа») в противоположную сторону — к миражу атеистического коммунизма. И если говорить о русской душе, о ее соборном образе, то это, конечно же, не было для нее «шагом в сторону» — а было очередным актом ее самопозна­ния, своего рода подвигом, продолжением своей богоносной исто­рической миссии, полная и конечная реализация которой лежит где-то на горизонтах истории. Конечно, это звучит парадоксально. Но парадоксальность истории выглядит таковой лишь для ближайших поколений. Последующая историческая перспектива всегда откры­вает (и оправдывает) внутреннюю логику самых па­радоксальных исторических поворотов. Возможно, и для нас при­ходит время подобного понимания…

Крушение России начала XX века (как, впрочем, и конца…) было крушением ее государственной идеологии. Не экономические, со­циальные или внешние геополитические причины лежали в основа­нии этого кризиса, — но распад идеологического единства общества. Истоки этой бо­лезни были заложены еще в ХVII-ХVIII веках во времена церковно­го «раскола» и реформ Петра I, — но к концу XIX века они достигли своего завершения. Значительная часть русского общества, и в пер­вую очередь интеллигенция, потеряла чувство опоры в традицион­ных христианских ценностях, расшатанных европейским «просве­щением» и девальвированных повсеместным обмирщением Церкви, и взыскала ценностей новых — новой формулировки своих христи­анских ожиданий. Так появился феномен русского коммунизма, атеистический по форме, но религиозный по своему существу.

Действительно, по мере увеличения исторической дистанции, становится все более очевидным, что коммунистическая мечта, при всем ее интернационализме, во многих своих проявлениях есть национальное российское явление. По своим истокам эта идея не являлась для русского сознания чем-то совершенно внешним, ис­кусственным, привнесенным извне, а рождалась и развивалась как внутреннее явление национального духа. С самого начала XIX века проблема справедливого социального уст­ройства являлась для российского общества определяющей. Вся русская культура от Пушкина до Толстого была социально-ориентированной и нравственно озабоченной несовершенством со­циального бытия, в первую очередь — народного бытия, бесправное положение которого было постоянным укором национальной совести. Часто сводят начала коммунизма к марксизму, но в русской истории очевидна вполне самостоятельная глубоко самобытная линия поиска идеального социально-экономического устройст­ва общества, основанная на глубоких духовно-нравственных началах, которая во многом даже опередила европейский мар­ксизм (так известно, что Маркс специально изучал русский язык, чтобы в оригинале читать Н.Чернышевского…). Эта инерция соци­ально-ориентированного мировоззренческого поиска, заданная Герценом, Добролюбовым, Белинским и Чернышевским во многом предопределила динамику как культурной (Некрасов, Достоевский, Толстой), так и политической (Плеханов, Нечаев, Ленин) жизни российского общества. Качественный социальный и идеологиче­ский переворот был неизбежен, марксизм стал лишь точкой опоры, вокруг которой этот переворот осуществился.

Принятие же именно марксизма в качестве властителя дум, во многом определялось органическим отторжением русским духов­ным строем начал капитализма, против которых и выступал в пер­вую очередь марксизм, и которые начали активно проявляться в России к концу XIX — началу XX века. И это есть принципиальный момент для самоопределения русского самосознания XX века. Суть его состоит в том, что ни народ, стоявший на традиционных духов­но-нравственных христианских позициях, ни интеллигенция — вос­питанная на идеалах народничества, не могли принять буржуаз­ность в качестве новой государственной идеологии (в отличие от большинства европейских стран, где эта идеология, приветствуемая протестантской этикой, уверенно победила); но наоборот, идеи марксизма, социализма и коммунизма, понимаемые в первую оче­редь как идеалы социальной справедливости и будущего общечело­веческого братства, оказались для русского самосознания наиболее близкими. Ибо дилемма для России стояла именно так — или капи­тализм, или коммунизм.

Таким образам, революционный конфликт в России изначально во многом был религиозного свойства, как протест народного само­сознания против нарастающего духа буржуазности, воспринимае­мого народом как наступление на его традиционные христианские принципы жизнеустройства и миропонимания. Здесь уместно еще раз напомнить, что капитализм есть экономическая проекция протестантской религиозной этики,  нашедшей себе опору в ростовщической практике иудаизма, и русский нацио­нальный дух отшатнулся от него в противоположную сторону, — надеясь утвердить свою православную экономическую этику на началах социализма, видя свою задачу в установлении такого государст­венного и общественного устройства, в котором принципы социальных отношений максимально отвечали бы постулатам христианства. Не случайно по своим организационным принципам первые российские коммуны начала XX века во многом буквально напоминали первые христианские общины: общее имущество, общий труд, идеология любви, равенства и братства, вера в «светлое будущее» как неизбежное торжество правды. По существу это прямая проекция евангельского социального идеала:»Все же ве­рующие были вместе и имели все общее. И продавали имения и всякую собственность, и разделяли всем смотря по нужде каждого» (Деян.2.44-45).

Очевидная близость социально-экономических идей социализма общественным идеалам христианства, и их не менее очевидная предпочтительность с этой точки зрения «идеалам» капитализма, неоднократно подчеркивалась различными христианскими мысли­телями. Так С. Булгаков в своей работе «Христианство и социализм» пишет: «Капитализм есть организованный эгоизм, который созна­тельно и принципиально отрицает подчиненность хозяйства выс­шим началам нравственности и религии; он есть служение мамоне… Никогда еще в истории не проповедовалось в жизни такое безбож­ное, беспринципное служение золотому тельцу… Одним словом, мы должны, не обинуясь, сказать, что социализм прав в своей критике капитализма, и в этом смысле надо прямо и решительно признать всю правду социализма». Еще более глубокое обличение антихри­стианских начал капитализма, как бесчеловечной власти капитала (или мамоны), мы находим у многих православных святых, в част­ности у пр. Симеона Нового Богослова и св. Иоанна Златоуста. По­следний пишет: «Сребролюбие возмутило всю вселенную; все при­вело в беспорядок; оно удаляет нас от блаженнейшего служению Христу: ибо не можете, — говорит Он, — Богу работати и мамоне (Мф. 6.24.); ибо мамона требует совершенно противоположного Христу. Христос говорит: подай нуждающемуся, а мамона: отними у нуждающегося; …Христос говорит: будь человеколюбив и кроток, а мамона напротив: будь жесток и бесчеловечен, считай ни за что слезы бедных…»(Златоуст И.//Полн.собр.соч. – СПб. 1902. Т.VIII. С.270.) Могла ли русская душа принять для себя эти принципы в качестве нормы социальных отношений? Наоборот, «в социализме, — пишет С. Булгаков, — рассматриваемом как совокуп­ность мер социальной политики, нет ничего, что бы не соответство­вало христианской морали. Поэтому самая мысль о «христианском социализме» не имеет в себе ничего противоречивого. Принципи­ально «христианский социализм» вполне возможен.  (Булгаков С.Н. Христианский социализм. — Новосибирск, 1991. С.227-228.)

РЕЛИГИОЗНАЯ ОШИБКА КОММУНИЗМА       

Однако встает резонный вопрос: если начала коммунизма так близки христианству, то чем объяснить то откровенное воинствующее безбожие, которым сопровождалась история коммунизма первой половины XX века? Что означает антирелигиозность коммунизма, и в частности, его антихристианст­во?

Это, может быть, самый непростой вопрос в рассматриваемой теме: он имеет много аспектов — политических, исторических и фи­лософских; но в целом ответ сводится к тому, что антирелигиоз­ность коммунизма объясняется его…  религиозностью, — только ре­лигиозностью ложной. Так Н.Бердяев пишет: «Правда и ложь так перемешаны в коммунизме именно потому, что коммунизм есть не только социальный феномен, но и феномен духовный. В идее бес­классового, трудового общества, в котором каждый работает для других и для всех, для сверхличной цели, не заключается отрицания Бога, духа, свободы и даже наоборот, эта идея более согласна с хри­стианством, чем идея, на которой основано буржуазное капиталистическое общество. Но соединение этой идеи с ложным миросозерцанием, отрицающим дух и свободу, ведет к роковым результатам. Именно религиозный характер коммунизма, именно религия коммунизма и делает его антирелигиозным и антихристианским.» (*Истоки и смысл русского коммунизма. М.1990.С.126.)

Это выглядит парадоксальным с точки зрения формальной логики, но это становится понятным, если принять во внимание, что суть вопроса заключалась в господстве в сфере идеологии, — идеология же всегда в той или иной степени религиозна, т.к. основана на вере в определенные сверхличные ценности. Борьба за господство «в воз­духе» и определила тот жестокий характер противостояния между коммунизмом и церковью, который наблюдался в России в начале XX века (при этом, правда, победа чаще достигалась за счет господ­ства «на земле»…). Об этом напряженном идеологическом противо­стоянии Н. Бердяев пишет: «Коммунизм, не как социальная система, а как религия, фанатически враждебен всякой религии и более всего христианской. Он сам хочет быть религией, идущей на смену христианству, он претендует ответить на религиозные запросы челове­ческой души, дать смысл жизни». (*Там же С.129)

Однако именно подобные религиозные претензии коммунизма принципиально несостоятельны и ошибочны, т.к. вся «духовная» база коммунизма ограничена его материализмом. Проблема в том и состоит, что классический коммунизм Маркса, будучи по методологии сугубо материалистическим учением, в своей теории абсолютизировал этот материалистический принцип и распространил его на область идеального, претендуя на универсализм своих идеологических постулатов. И именно здесь он, превышая свои гносеологические полномочия, вступает в конфликт с традиционной религией, претендуя на роль универсального миропонимания, проявляя при этом со своей сторо­ны тривиальный религиозный фанатизм по отношению к своему идеологическому конкуренту. Однако история существенно прига­сила этот «религиозный» пламень коммунизма и ныне ничто не ме­шает нам трезво посмотреть на его остывшее материалистическое естество и найти ему адекватное, достойное его христианских пред­посылок, положение — но не на небе, а на земле, оставив «кесарю ке­сарево, а богово Богу». Лишь в таком двустороннем единстве небес­ного и земного возможно как здоровое мировоззрение личности, так и полнокровное существование государства.

Неоправданная претензия материализма заменить собою духов­ное начало естественным образом не состоялась, а лишенное истин­ного духовного питания советское общество в итоге исчерпало себя в своем идейном содержании. Тотальность материалистического догматизма сковала свободное дыха­ние идеального в русском самосознании, полностью парализовав его развитие — в мировоззрении, философии и культуре. Утратив ис­точник своей духовной силы, русский человек внутренне начал не­заметно чахнуть. Поэтому так парадоксальна, невидима и беспричинна смерть, казалось бы, с виду вполне здорового и мощного «телом» государства — в его легких закончился кислород… Вот как про­рочески пишет об этом Н. Бердяев: «Лучший тип коммуниста, т.е. человека целиком захваченного служением идее, способного на ог­ромные жертвы и на бескорыстный энтузиазм, возможен только вследствие христианского воспитания человеческих душ, вследст­вие переработки натурального человека христианским духом. Ре­зультаты этого христианского влияния на человеческие души, часто незримого и неземного, остаются и тогда, когда в своем сознании люди отказались от христианства и даже стали его врагами. Если допустить, что антирелигиозная пропаганда окончательно истребит следы христианства в душах русских людей, если она уничтожит всякое религиозное чувство, то осуществление коммунизма сдела­ется невозможным, ибо никто не пожелает нести жертвы, никто не будет уже понимать жизнь как служение сверхличной цели, и окон­чательно победит тип шкурника, думающего только о своих инте­ресах». (*Там же. С.139) К сожалению, это самый точный диагноз, который можно поставить современному российскому обществу.

Аналогичным религиозно-обусловленным феноменом является и атеизм коммунизма. По своим формальным основаниям он свя­зан с общим смещением общественного сознания XIX века от идеа­лизма к материализму, но по сути происходил как смена приорите­тов веры; от веры в Бога — к вере в человека. Однако принципиально, сам по себе этот переход не является выходом за рамки религиозной проблематики, но остается все тем же сугубо христианским вопросом, заключенным в евангельской идее богочеловечества Иисуса Христа. В рамках этого христианского вопроса и находятся истоки русского атеизма. На примере «цен­тральной   фигуры   русской   мысли   и   самосознания   XIX   века» В.Г.Белинского Н. Бердяев так описывает это внутреннее мировоз­зренческое смещение: «В Белинском русский революционный со­циализм эмоционально соединяется с атеизмом. Истоком этого ате­изма было сострадание к людям, невозможность примириться с идеей Бога ввиду непомерного зла и страданий жизни. Это атеизм из морального пафоса, из любви к добру и справедливости… Русские из жалости, сострадания, из невозможности выносить страда­ние делались атеистами. Они делаются атеистами, потому что не могут принять Творца, сотворившего злой, несовершенный, полный страдания мир. Они сами хотят создать лучший мир, в котором не будет таких несправедливостей и страданий.»  (*Там же.С.34-35). Не забывая обо всей пагубности подобного «чисто человеческого» решения предвечной Богочеловеческой задачи христианства, можно, тем не менее, отме­тить, что в истоках русского атеизма не было откровенного бого­борчества (по типу ницшеанского), основанного на гордом индиви­дуализме; это был атеизм не возношения, а жертвы — отрицание вы­сокого, но отвлеченного идеализма, ради страждущей и несовер­шенной материальности с целью ее преображения. В этом христи­анском мотиве жертвенного нисхождения к «во зле лежащему» ми­ру и состоит основная религиозная тайна русского коммунистиче­ского атеизма.

Таким образом, будучи по своей методологии наукой, по своей идеологии коммунизм остается верой — верой в человека, в возможность неограниченного развития его лучших «богоподобных» качеств, в его «светлое будущее». Без этой живой гуманистической веры коммунизм сам по себе, как социально-экономическая теория — мало что значит; без нее он не стал бы ни общепризнанной революционной теорией, ни тем бо­лее фактом реальной истории. При этом вера в светлое будущее коммунизма очевидным образом перекликается с христианской ве­рой в конечное обновление мира, где будет «новая земля и новое не­бо», и, в связи с этим, может быть отнесена к разновид­ности хилиазма – христианскому учению о «тысячелетнем царстве праведников». Даже это умозрительное обстоятельст­во позволяет рассматривать русский коммунизм в контексте единой национальной истории, — как еще одну историческую проекцию ее мессианских устремлений. Вне мессианства немыс­лима Русская идея, поэтому и в этом смысле вопрос о коммунизме ос­тается для России открытым.

И здесь надо быть очень внимательным. В последние годы в общественной мысли по отношению к социализму и коммунизму господствовал дух огульного отрицания, основанному скорее на эмоциональном уп­рощенчестве, чем на объективном историософском анализе. Это во многом опреде­лялось общей политической горячностью и целенаправленной деятельностью либеральных СМИ, подающих советский социализм как однозначно отрица­тельное явление русской истории. Однако такое профанирующее упрощенчество в вопросах  национально-исторического бытия есть недопустимое легкомыслие. Если мы действительно озабочены преодолением нынешнего исторического кризиса, если мы хотим понять духовно-историческую логику происходящего, то должны отнестись к оценке советской эпохи мак­симально ответственно и непредвзято, с предельным смирением и уважением — как того требует собственная национальная история. Это не просто отвлеченный вопрос политологии: где-то здесь мы потеряли нить своей собственной истории, по сути — потеряли себя!

История не бывает только «черной» или только «белой», но всегда есть живой поток самовыражения национального духа; и если мы хотим вновь вступить в этот поток (т.е. вновь обрести собственную историческую субъектность), то должны постараться понять ее логику максимально честно и искренне. Особенно, если это касается глубинных религиозно-мировоззренческих общественных трансформаций.

Сейчас происходит восстановление естественного баланса рели­гиозного и материалистического в общественном сознании и это открывает возможность нового переосмысления идеи социализ­ма на основе традиционного христианского миропонимания: ни идеологических, ни философских, ни догматических преград тако­му переосмыслению не существует. Что означают религиозные предпосылки коммунизма? Насколько глубоки его христианские основания? Как реализовать неисчерпаемый религиозный потенци­ал народного духа в действенную идеологию национального возро­ждения? — все это актуальнейшие вопросы современного русского самосознания. Мировоззренческая природа нынешнего национально-историческо­го кризиса взывает к необходимости подобного переосмысления — новому пониманию социализма и коммунизма в контексте тысяче­летней русской истории. Не поняв до конца духовно-идеологические уроки своей недавней истории, мы никак не сможем осознать и ее ближайшее будущее. В частности, есть ли это буду­щее у социализма, или мы уже навсегда вписаны в капиталистиче­ский фарватер истории?

КРИЗИС СОЦИАЛИЗМА   

Крах коммунизма, который мы на­блюдаем сегодня,   не   обязательно означает его окончательную историческую катастрофу как доказатель­ство полной несостоятельности его идеи. По мысли А. Зиновьева то, что происходило и происходит последние десятилетия с коммунисти­ческой Россией это не катастрофа, а кризис, которому подвластна любая нормально развивающаяся система. Кризис — вещь естест­венная, являющаяся необходимым атрибутом диалектики, – которая в свою очередь говорит о том, что выход из подобного системного кризиса возможен лишь в одном случае — путем качественного преображения системы. Этой схеме вполне отвечают наши идеологические и политические реалии.

Надо признать, что кризис советского социализма был неизбежен. Это было закономерное внутреннее явление коммунистической идеологии исчерпавшей свой исторический потенциал; «происки ЦРУ» и собственной, пригретой за пазухой, «пятой колонны» стали лишь усугубляющим фактором. В сущности, дело было сделано — об­щество развитого социализма, в той мере, как ему позволяла мате­риалистическая идеология, построено, — и эта законченность опре­делила то, что называлось «застоем». Дальнейшее развитие настоятельно требова­ло какого-то качественного обновления коммунисти­ческой идеи. Провозгласив «перестройку» М. Горбачев попытался нащупать это новое измерение социализма, но не имея каких-либо  надежных ориентиров (кроме западных аналогов), лишь ускорил его крушение. И это не мудрено: масшта­бы назревавших изменений находились не в экономической или по­литической сферах советского общества, а как сейчас представляет­ся, значительно глубже — на метафизическом плане национального самосознания. Это становится понятным, если мы вспомним, что середина кризиса пришлась на 1988 год — год тысячелетия Крещения Руси. Ведь это поистине «тектонические» сдвиги русской истории! Так проявляют себя исторические ритмы: проис­ходил новый прорыв национального духа и историческая актуали­зация Православия. Вновь обнажался вопрос о Русской идее как нерешенной задаче национальной истории.

При этом старые формы стремительно распадались. Первой не выдержала проверку временем идейная составляющая социализ­ма, выдохся ее религиозный мировоззренческий пафос: в «светлое будущее коммунизма» реально уже никто не верил, ни народ, ни сама коммунистическая партия, — и это предопределило падение всей систе­мы. Крушение веры лишило общество внутренней позитивной ди­намики и созидательной жертвенной энергетики. Не стало цели, не стало и движения. В этом смысле русский народ опять остался ве­рен себе: только высшие (осознанные и принятые на уровне души) идеалы способны подвигнуть его к историческому дей­ствию.

Как уже говорилось, ограниченность исторического опыта со­ветского социализма методологически была предопределена его материализмом. Словно современный «вавилон», коммунистиче­ский красный проект строился на чисто материалистических принципах («глиняные кирпичи») и рациональной человеческой воле. Принципиальная ограниченность такого механистического строительства оче­видна, рано или поздно оно исчерпает исходный импульс и утратит свой смысл.

Вавилон рухнул разом. В его несущей конструкции не оказалось ни одного мало-мальски пригодного элемента, способного удержать тяжесть нагромоздившихся противоречий: ни армия, ни КГБ, ни Политбюро, ни огромная мно­гомиллионная масса коммунистов, ни «советская интеллигенция» ни «простой советский человек», ни, наконец, сама «теория научно­го коммунизма» — ничто из этих краеугольных оснований «развитого социализма» не оказалось способным выдержать нагрузку  исторического кризиса. Все это во многом были уже пустые формы. Отсюда те поразительные масштабы всеобщего без­различия и предательства, которые за несколько лет превратили ве­личайшую сверхдержаву мира в жалкое и беспомощное, полуколо­ниальное государство.

«Без Меня не можете творити ничесоже…» (Ин.15.5.) — утрата духовного смысла лишает человека и общество способности к созиданию и развитию.

То, что питало жизнью энту­зиазм первых пятилеток, к концу века превратилось в оторванные от жизни бессодержательные лозунги. Их уже никто не воспринимал всерьез — ни члены ЦК КПСС, ни простые советские обыватели, ни диссидентствующая интеллигенция, ни тем более подрастающая поросль будущих «предпринимателей». Коммунистический «проект» ока­зался никому не нужен и его подожгли (как в романе Ильфа и Пет­рова) сразу с четырех углов… — благо желающих «погреть руки» на этом деле оказалось предостаточно.

Крушение было катастрофическим. Обрушилась не только идеологическая коммунистическая надстройка, но и вся советская государственность, принеся многочисленные страдания не готовому к такому развитию событий простому народу.  «Целили в коммунизм, а попали в Россию» — эта запоздалая диссидентская рефлексия еще раз обнажила тот факт, что коммунизм в России к концу XX века стал органичной частью русской истории. Отказ от коммунизма обернулся предательством и катастрофой этой истории.

Но значит ли это, что на пепелище не осталось ничего кроме не­определенной, поросшей духовным «бурьяном», территории, кото­рую лучше всего сдать в аренду какому-нибудь «дяде Сэму»? Ос­тался ли у России шанс на самостоятельную, самобытную историю, или единственное, что ей остается это, пристроившись в хвосте у Запада в качестве сырьевого придатка, «добровольно» принять истины «нового мирового порядка»? Если ограничиться плоским, рациональным взором, то, кажется, все обстоит именно так; но если заглянуть в живую глубину нацио­нального духа, то русское сердце обнаружит в себе еще далеко не исчерпанный резерв пассионарности — светлый, христианский потенциал Русской идеи, в раскрытии которой подлинное про­должение русской истории.

СОЦИАЛИЗМ И ХРИСТИАНСТВО

А.Зиновьев разделяет коммунизм на идеологический и реальный и говорит, что реальный коммунизм был полностью разгромлен Западом в ходе «холодной войны», но идеологический коммунизм остался в сознании человечества, и что он не может быть полностью искоренен, пока существуют порождающие его причины, а именно — негативные явления капитализма.

Однако, если смотреть на идеи коммунизма более глубоко, то в них можно выделить вполне определенные собственные (имма­нентные) источники устойчивости — христианские предпосылки коммунизма. Неискоренимость идеалов равенства, братства, спра­ведливости и мира определяется тем, что эти понятия суть базисные социальные ценности христианства. Человечество не может отка­заться от стремления к этим идеалам, пока существует христианство.

Поэтому, если вернуться к терминологии А. Зиновьева, «идеоло­гический коммунизм» неискореним в сознании человечества, а это значит, что он будет вновь и вновь проявляться в той или иной форме в реальной истории. Причем динамика этих проявлений име­ет вполне очевидную, все возрастающую историческую амплитуду. Если первые христианские общины (коммуны) в этом процессе мо­гут пониматься в качестве исходного первообраза (своего рода духовного эталона гармоничного социаль­ного бытия), то последующее развитие коммунизма происходит во все возрастающем теоретическом и практическом масштабе. Снача­ла это «аскетический коммунизм» христианских монастырей, с их общинным хозяйственным бытием, равенством и братством; затем «утопический коммунизм» средневековых католиков: Томаса Мора и Томмазо Кампанеллы с первой теоретической попыткой распро­странить христианские идеалы социального бытия на все общество; затем поиск рационально-политических форм справедливого общества в контексте идей Просвещения (Ш.Фурье, Р.Оуэн); далее – марксизм уже в качестве программной теории «научного коммунизма»; и нако­нец  Советская Россия — первый в истории опыт реализации комму­низма на государственном уровне. Надо ли говорить, что на пути к своей последней исторической реализации идеи коммунизма относительно своего первоначального первообраза претерпели очень существенные деформации. Причем принципиальное искажение за­ключалась в том, что теория и практика социализма XX века начис­то «забыла» свою исходную христианскую составляющую, превра­тившись тем самым в форму без содержания, — и это неизбежно ска­залось на его судьбе. Такой «реальный коммунизм» в отличие от своего двухтысячелетнего идеологического предтечи просущест­вовал чуть более семидесяти лет…

Но значит ли это, что вместе с окончанием реального россий­ского социализма пришла к своему историческому финалу и сама коммунистическая идея, как то утверждают многочисленные противники коммунизма? Не означает ли нынешний кризис социа­лизма всего лишь неизбежную и закономерную предпосылку его нового исторического возрождения на уже совершенно новом, качест­венно обновленном, идеологическом основании, — том, на котором и зародилась сама идея коммунизма — на базе христианско­го понимания человека и общества? Нет доводов, которые могли бы отрицать такую возможность, — более того, сама историческая диалектика комму­низма предполагает неизбежность этого последнего этапа коммунистической истории. Суть этого этапа в теоретическом воссоединении положительного опыта коммунистической практики, в ее реальных социальных достижениях, с ее исходным идеологическим началом и сущностью — христианскими представлениями об идеале человеческих отношений. Без этого заключительного акта позитивного христианско-коммунистического синтеза коммунистическая история человечества не может считаться завершенной — ее цикл еще не закончен!

Какое это имеет отношение к современной истории и, в частности, к истории России, пока сказать трудно. Однако некоторые предпосылки говорят о том, что определенная теоретическая переориентация коммунизма в этом отношении происходит, — об этом свидетельствуют те изменения, которые появились в программных документах КПРФ и работах ее лидера Г.Зюганова. Принципы национально-исторической преемственности, самобытности характера и мировоззрения русского народа, отказ от идеологии атеизма и признание Православия становым хребтом русского национального самосознания — вот далеко не полный перечень тех идеологических прозре­ний, которые обрела коммунистическая идея в результате краха системы ортодоксального коммунизма. И это вселяет определенный исторический оптимизм: коммунистическая идея в своем самопо­знании вплотную подходит к ядру русской национальной идеи – Русской идее, что значительно увеличивает шансы для последней найти свое продолжение в реальной истории.  

РУССКАЯ ИДЕЯ СЕГОДНЯ

Двигаться вперед (в историческом смысле) нельзя на основе простого отрицания на­стоящего, нельзя — на основе обращения в прошлое, но возможно лишь в предчувствии будущего, — нового по определению. Увидеть будущее в его новых идеологических осно­ваниях — наша сегодняшняя задача. Будущее, чтобы быть действен­ным в настоящем, должно обладать притягательной, завораживаю­щей силой — если этого нет, то оно не состоится. Это особенно отно­сится к России, государству — идеократии, т.е. государству, в кото­ром движущей силой его истории является идея: будь это Святая Русь, Москва Третий Рим, или Коммунизм. Сами по себе, в конкретно-эмпирическом смысле, эти идеи-символы могут не иметь непосредственного отношения к реальности, но именно они задают России вполне реальную, идеологически осмысленную историческую динамику. Суть ее в том, что идея (как идеал) всегда входит в противоречие с реальной историей — требуя ее преодоления.

Смысл существования России — в конечном преодолении реальной (несовершенной) истории, в устремленности к будущему как задаче претворения некой мечты, идеи, и цели — способной преобразить несовершенство наличного бытия. Это не идея прогресса или эволюции в классическом (европейском) понимании, но именно идея преображения, как качественное, зримое изменение бытия, дости­гаемого не столько механическим усилием, сколько откровением веры. Т.е. движущая сила русской истории сосредоточена не в области материально-экономических процессов, а в области духовно-мировоззренческих прозрений. Поэтому и сегодня лишь высокая, духовно осознанная цель может вывести растерянное самосознание нации из состояния исторического застоя. Нынешнее безыдейное, ме­ханическое по своей природе, «прагматичное» материально-экономическое и политическое реформаторство не может восприниматься иначе как бессмысленное в ис­торическом смысле топтание на месте.

В этом смысле все мы, как народ, вошли в полосу какого-то полного «идеологического затмения». Нас как бы лишили неба и света. Те «тараканьи бега» за прибылью и достатком, в которых нам предлагают участвовать современные «рыночники», унизитель­ны и бессмысленны для русского духа и никак не могут служить основой какого-либо исторического вдохновения. Отсюда, от этого чувства полной идеологической бессмыслицы, та апатия и безразличие, которые проявляются сегодня в нашем народе на фоне откровенного разрушения государства. Необходим идеологический прорыв, обретение светлого и вдохновляющего чувства новой ис­торической перспективы. Этот свет должна принести в себе новая нацио­нальная идеология,

фокусирующая в себе все ценности и идеалы, выстраданные нашим народом на протяжении его тысяче­летней истории.

Однако и здесь все не так просто. Общественно-историческое движение не может начаться простой манифестацией традиционных идеалов. Сами по себе такие понятия  как Святая Русь, Правосла­вие, Соборность, Справедливость, Патриотизм и т.д. не могут явиться источниками нового исторического акта. Они вневременны и внеисторичны в своей основе, и являются своего рода аксиомами (статикой) русского национального самосознания. Для подлинной исторической ди­намики нужно нечто большее — то конкретное содержание национальной идеи, в котором нация осознает свою сегодняшнюю историческую задачу как перспективу дальнейшего исторического развития. Мало провозглашать красивые идеалы, надо найти реалистические пути движения к ним.

В чем сегодняшний смысл Русской идеи? Каковы ее конкретные идеологические приоритеты в условиях XXI века? – без ответа на эти вопросы невозможно преодоление нынешнего исторического кризиса. Принципиальный момент здесь в том, что для националь­ной идеологии мало быть просто укорененной в национальном прошлом: чтобы она стала действенной  настоящем, она должна быть устремлена в будущее, т.е. стать идеологией возрождения.

А это значит, что она должна быть предельно адекватна реальной исторической ситуации, быть способной привести в движение обществен­ное сознание и общественную (политическую) практику. Она должна опираться на прошлое, но быть исторически позитивной, т.е. открывать новое качество национального бытия и ясную историческую перспективу, способную вдохновлять нацию к новым историческим свершениям.

Всем этим критериям и отвечает идея  мировоззренческого синтеза православия и социализма как наибо­лее общая формулировка идеологии возрождения. Конкретность такой постановки вопроса предельно адекватно отражает суть идеологического излома XX века и ставит задачу его исцеления.

С точки зрения патриотизма в поисках данного идеологического синтеза нет противоречия, ибо то и другое направлено к конечному совершенству национального бытия в его духовных и социально-экономических отношениях, к гармонизации его земной и небесной составляющих. Преградой к подобному мировоззренческому воссоединению православия и социализма являются лишь зава­лы ложных стереотипов, накопившихся еще со времен «перестройки», когда ради разрушения советской государственности в общественное сознание было вброшено огромное количество деструктивной (чаще недостоверной) информации, призванной расшатать доверие к советскому строю и идеализировать дореволюционную Россию.

Весь этот антисоветизм надо оставить в прошлом. Сегодня не время заниматься бесплодным противо­поставлением эпох православной и советской государственности (что лучше, что хуже), рассматривая этот вопрос в отрицательной  конфронтационной   плоскости. Наоборот, необходимо положительное понимание того, что все это части нашей единой исто­рии в ее мировоззренческой противоречивости, диалектической полярности и исторической незавершенности. Сверхценностью нынешней ситуации является восстановление единства на­ционального самосознания, и перед этой задачей ценности прошло­го имеют уже не абсолютное, но относительное значение.

Никакое противоречие не решается в собственной плоскости, решение воз­можно лишь на ином, высшем положительном уровне понимания, где обе части противоречия проявляются как стороны единого це­лого. Именно это целое национальной истории должно быть осмыслено нами как основа нового единства национального сознания, в котором органично соединяются обе стороны недавнего идеологического противостояния. И это не просто интеллектуально-идеологическая задача, — это задача в пер­вую очередь духовная, требующая от нас некоего нового «рожде­ния свыше», позволяющего увидеть себя и Россию в новом преоб­раженном виде, в новой одухотворенной исторической перспективе.

И это есть творческая задача. Нынешнее самоопределение на­ционального духа, не предполагает тривиального решения. Исторические условия привели нас к очень глубокому по своим основаниям идео­логическому кризису, парализовавшему исто­рическое развитие нации.  Фактически это исторический тупик, выход из которого требует новых, прорывных мировоззренческих решений. «В одну реку не входят дважды», как бы ни был велик соблазн повернуть реки исто­рии вспять — это невозможно; мы должны найти свою новую исто­рию в ее новых идеологических формах, принять на себя ответст­венность нового исторического акта. На языке синергетики это называется точкой бифуркации, т.е. тем неустойчивым и неуравновешенным состоянием, где система переходит на новый уровень своего бытия, отли­чающегося не только новой структурной упорядоченностью, но и новым качественным (т.е. идеологическим) содержанием.

Впрочем, подобная картина наблюдалась в истории России не единожды. Общеизвестно, что история России по своей диалектике катастрофична, т.е. поступательность ее государственного бытия  сопровождается подобными «идеологическими» кризисами на всем протяжении ее истории. И это не должно вводить в отчаяние, но наоборот, максимально мобилизовать нашу личную и общественную волю перед лицом исторического будущего. Доныне Россия справлялась с подобными историческими вызовами, и есть все основания надеяться, что светлый позитивный исход возможен и в нынешней «безысходной» ситуации.

«Невозможное человекам, возможно Богу». Не надо забывать что история человечества — это Богочеловеческая история, т.е. Бог не оставляет человека один на один с морем исторического хаоса, но так или иначе присутствует рядом, направляя исторические процессы в сторону эсхатологического торжества Истины – к новому небу и новой земле. И если мы, как народ, подтвердим в своем сердце неизбывную готовность и дальше быть со Христом, найдя для этого современные государственные формы, то Бог не оставит нас уто­пающими в этом «море», но выведет «яко по суху» к новым берегам исторического существования.

ВРЕМЯ И ЦЕРКОВЬ

Говоря о сегодняшней постсоветской исторической ситуации и задаче формирования единой идеологии национального возрождения, нельзя не сказать несколько слов о позиции другой стороны русского идеологического про­цесса — Русской Православной Церкви. В чем состоит ее конкретно-историческая роль в преодолении нынешней идеологической смуты? При всей очевидной простоте данного вопроса многое остается далеко не однозначным в историческом, политическом и общест­венно-социальном плане. Слишком велик исторический провал, от­деливший ее нынешнее общественное и официальное признание, от того времени, когда Православие действительно было государственной идеологией России. В этом смысле Рус­ская Православная Церковь еще не закончила процесс своего ново­го исторического самоопределения и ее состояние в чем-то по­добно «воскресшему из мертвых», когда вернувшееся сознание еще видит себя в параметрах прошлого, в то время как окружающая реальность уже давно и необратимо другая. Эта явная историческая неадекватность современного Православия невольно вносит дополнительную сложность в формирование здорового самосозна­ния общества, зачастую не упрощая, а усугубляя проблемы его новой идеологиче­ской самоорганизации, уводя вопрос национального возрождения за рамки исторической реальности. Может показаться, что в этом и состоит нынешняя роль Церкви — быть отстраненным внеисторическим наблюдателем происходящего, однако традиции русского Православия и острота нынешней исторической смутыскорее говорят об обратном. Новое историческое самоопределение России в его идеологическом и политическом смысле, невозможно без адекватной исторической позиции Церкви, всегда бывшей ее внутренним духовным оком. А это, в свою очередь, предполагает честное и объективное переосмысление новейшей русской истории вовсех ее социальных и идеологических катаклизмах, с принятием на себя части ответственности. Ибо история России и Церкви нераз­дельны.

Готова ли Церковь к подобному идеологическому переосмыслению собственной судьбы в контексте современной истории? — пока не ясно. Слишком заметна растерянность и политиче­ская близорукость современного церковного сообщества, еще не оправившегося до конца от трагических потрясений, выпавших на его долю в XX веке, и дезориентированного радикальной сменой государственных идеологических приоритетов на рубеже XXI века.

Но без сомнения, такие выводы должны быть сделаны. Обмирщение Церкви к концу XIX века, па­дение ее авторитета в народе и обществе, крушение Российской им­перии и как следствие — тяжелейшие гонения — все это находится в прямой исторической и метафизической зависимости, и имеет не­посредственное отношение к исторической ответственности Право­славия как «идеологии» Святой Руси.

В этом отношении, полезная в целом официальная «Социальная кон­цепция РПЦ», в недостаточной мере отвечает насущным запросам общества, являясь идеологически не вполне определенным документом. Вопрос о современной идеологии на­ционального возрождения остается для Православия открытым. Но время не ждет, дальнейшая отстраненность Церкви от участия в общественно-идеологическом процессе усугубляет современный идеологический кризис, более того, делает его принципиально неразрешимым, так как само православие вплетено в этот кризис в качестве одной из его сторон.

Невнятность идеологической позиции Церкви на руку только современной российской власти с ее лукавой и по сути бессодержательной идеологией «официального патриотизма», под знаком которой продолжаются разрушительные для государства реформы. Разве в подобном идеологическом молчании состоит «симфония» властей? Или более того в том, чтобы Православие служило «идеологической ширмой», за которой беззастенчиво орудовала бы либерально-олигархическая клика, проводя свою губительную антинародную политику?

Вопрос о государственной идеологии есть не формальный, а сущностный, мировоззренческий вопрос национального бытия, от­давать его на откуп кремлевским политологам или телевизионным «соловьям-разбойникам», было бы крайне опрометчиво. Здесь нынешнее «кули­ково поле» российской истории, и здесь должна состояться решаю­щая битва за Россию. Может ли Церковь как носительница мировоззренческого смысла русской цивилизации остаться в стороне от этого процесса?

После крушения официальной коммунистической идеологии и наплыва западных мировоззренческих «ценностей», народ инстинк­тивно потянулся к Православию, справедливо надеясь обрести в его лице надежные мировоззренческие опоры — и это, слава Богу, про­исходит. Однако на общественном бытии этот процесс по ряду при­чин отражается очень слабо, почти незаметно. Фактором позитивного преображения общественной жизни Православие не становится, но остается лишь консервативной формой исповедания традиционного религиозного культа и  закрытым в себе резервуаром вневременной Истины.

При этом обладая неоспоримым общественным ав­торитетом, Церковь в лице своих иерархов использует этот авторитет на поддержание существующей власти, тем самым как бы снимая вопрос о поиске какой-либо социально-политической альтернативы. И это не безобидная нейтральная позиция. Для большой части общества это оборачивается ложным моральным принятием всего того беззакония, которое творит эта власть в своей внутренней и внешней политике. Что угнетает духовную совесть нации и лишает общество возможности адекватно реагировать на происходящее.

Еще с началом «перестройки» в церковной среде ходили упорные ожидания новых гонений, которые вот-вот начнутся со стороны либеральной власти. Но время идет, а гонений никаких нет. (*сноска Гонениям в последнее время подвергаются лишь те церковные деятели (чаще рядовые священники), которые имели смелость говорить правду как по отношению к власти, так и в отношении оправдывающей ее церковной иерархии.) Наоборот, повсюду идет благолепное восстановление и строительство храмов. Не означает ли это, что гонения, как признак истинного стояния перед лицом лежащего во зле мира, не даются просто так, по одной лишь принадлежности к истинной Церкви, а определяются какой-то формой обличения этого мира, его неправды? Не пришло ли время и Церкви сказать свое веское слово Истины среди того моря идеологической и политической лжи, в которое погрузилось совре­менное российское общество.

Нам скажут, что Церковь вне (выше) политики, что она отделе­на от государства и что вообще это очень тонкие вещи… Может и так… Но уместна ли такая позиция в условиях острейшей общест­венно-исторической смуты? Верна ли подобная возвышенная поли­тическая «неотмирность», если она оборачивается истори­ческой апатией? Наверное, можно быть «вне политики», но никак нельзя быть вне истории. И это особенно относится к русскому Православию, для которого история Церкви и судьба России — не­раздельны. Во все переломные моменты нашей истории Церковь несла особую историческую миссию — быть светом на пути нацио­нального спасения. Примеров тому великое множество: Сергий Ра­донежский и Дмитрий Донской, Александр Невский и патриарх Гермоген, патриарх Тихон и митрополит Иоанн (С.-Петербургский и Ладожский). В этих святых для русского сердца именах навсегда запечатлелся образец единства духовного и исторического служе­ния — подвиг исповедания небесной Истины перед лицом исторического хаоса. Готова ли Церковь принять сегодняшний исторический вызов, или сохраняя стороннее молчание, останется фактическим соучастником набирающих катастрофическую инерцию общественно-политических процессов? Этот вопрос крайне актуален не только для России как таковой, но и для самой Церкви. Ведь сомнительное, комфортное во всех отношениях «мирное сосуществование» с либерально-капиталистическим миром оборачивается не только общей апостасией, но и напрямую ведет (и Россию и Церковь) в объятия грядущего «обще­человеческого» антихриста. Это ли путь Православия?

Православие, как онтологически фундаментальное духовно-религиозное мировоззрение, обладает много­вековой исторической, идеологической и просто житейской мудростью — и эта мудрость должна быть актуализирована в социальном пространстве. Современному общественно-историческому безвременью крайне необходимы именно фундаментальные идеологические основания, несущие в себе огненную религиозную метафизику, способную вдохновить национальный дух на новые исторические свершения.

В то же время социализм (красная идея), как реальная социально-экономическая альтернатива нынешней либерально-капиталистической действительности, по-прежнему остается единственным системным выходом из образовавшегося исторического тупика. Третьей же сторо­ны в современном российском патриотическом пространстве — не существует. И это накладывает на нас, нравится ли нам это или нет, прямую историческую ответственность – воссоединить два этих принципиальных фактора русской истории в новом историческом проекте, – на основе глубокого идеологического взаимопонимания, ради единства и спасения России. Сегодня это не вопрос политического компромисса, но фундаментальная потребность национального самосознания, его нового адекватного исторического само­определения.

***

Итак, пора подводить некоторые итоги. Можно принять за аксиому мысль о том, что решение исторических задач всегда на­ходится впереди, а не позади истории. Что же это значит в свете наших историософских размышлений? А то, что ни классический коммунизм с его «диктатурой пролетариата», ни традиционное православие в форме «право­славной монархии» не могут рассматриваться нами как самостоя­тельные (взаимоисключающие) цели нашего державного строитель­ства, но только в связке, как ступени к будущему. Реальная истори­ческая диалектика требует от нас исторического синтеза: оправда­ния, а не отрицания собственной истории — и в этом направлении должна строиться наша патриотическая идеология. Преодоление нынешней смуты невозможно вне определения той единственно верной (общей для всех!) идеологической тропы, которая выведет нас к новым горизонтам собственной истории. Время революций (и контрреволюций) исчерпано, внутреннее идеологическое противо­стояние, терзающее русский дух от начала XX века, необходимо примирить.

Растягивание этого противостояния на дальнейшее неопределенное историче­ское время, в надежде на реставрацию той или иной модели госу­дарственности, лишь усугубляет безысходность нынешнего поли­тического хаоса. Пока нация не обретет единства в своем исконном мировоззренческом основании (понимаемом в самом общем виде как Русская идея), до тех пор «неизвестно кто» будет хозяйничать внутри нашего дома. Иной альтернативы нет. Либо две единственно реальные и исторически легитимные патриотические силы придут к единому представлению об Образе будущего, и приложат к его реализации свои духовные, интеллектуальные и политические ресурсы, либо паразитирующие на национальном прошлом «царствующие самозванцы» и К° окончательно разрушат бесхозное здание некогда великой русской государственно­сти.

У нас еще есть возможность избежать такого плачевного финала. Ибо не иссякла в русском народе небесная вера православия, не оскудела в нем и социалистическая жажда земной справедливости — нереализована еще сокровенная Русская идея, несомая им в своей душе сквозь все перипетии собственной истории.

* * *

История мира традиционно рассматривается как история культур и цивилизаций. Однако цивилизации отличаются друг от друга в первую очередь, своими мировоззренческими основаниями — или идеологиями, — которые есть выражение вполне определенного целостного миропонимания, сконцентрированного в принципиальных для данной цивилизации приоритетах. Эти приоритеты определяют в свою очередь все остальное — культуру, политику, экономику. Именно развитие и борьба идеологий определяет динамику и диа­лектику мирового цивилизационного процесса. Основу же идеоло­гий всегда составляли религии.

Если экономические процессы, политические перевороты и международные конфликты — это микро-масштаб исторических из­менений, то макро-масштаб — это динамика религиозно-мировоззренческих процессов. Так наша эра — это эра христианст­ва, и в этом контексте должна рассматриваться и наша новейшая и современная история. Тогда многое в ней станет яснее… Тот факт, что современный мир в религиозном смысле крайне секуляризиро­ван и индифферентен, не означает, тем не менее, что мы живем в пост-конфессиональной идеологической пустоте. Мы по-прежнему вписаны в христианский контекст истории, — и она еще не завершена.

Иудаизм и христианство, сионизм и «новый мировой порядок», капиталистическая глобализация и коммунистические идеалы — все это остается открытыми вопросами христианской истории. Исклю­чительное, ключевое положение в ней принадлежит России — имен­но от нее зависит, быть или не быть актуальной христианской ис­тории. Ибо именно Россия потенциально остается единственной христианской альтернативой наступающей глобалной апостасии. Суть этой альтернативы — в Русской идее, сокровенной тайне русского христианского самосознания, в русском православном социализме.

Литература:

С. Булгаков. Труды по социологии и теологии. Т.2, М.1999.

Н. Бердяев. Истоки и смысл русского коммунизма. М.1990.

А. Зиновьев. Пост-коммунистическая Россия. М.1996.

(Опубликовано: Русская национальная идея и государство. Составитель д.ф.н, академик Е. Троицкий. – М.: Издательский дом «Граница». 2002. – с. 208-232.)

Александр Молотков

Захлопнулась геополитическая ловушка

1. Что это было?

В российском патриотическом сообществе, да и в обществе в целом, произошло серьезное разделение по отношению к проводимой на Украине военной «спецоперации». Этот факт говорит прежде всего о том, что в этой спецоперации есть что-то явно неоднозначное, позволяющее трактовать происходящее с прямо противоположных оценочных позиций. Ниже представлена версия происходящего, в которой все встает на свои места в единой смысловой патриотической матрице.

Самое главное, что нужно осознать в нынешней ситуации, это то, что в разгоревшемся военном конфликте с Украиной мы не являемся самостоятельным субъектом геополитики. Точно так же как со своей стороны не является самостоятельным субъектом и Украина. Начав военную операцию на Украине, мы не решаем какие-то собственные геополитические или цивилизационные задачи – а целиком действуем в рамках заданного Западом сценария. Сама фраза Путина «нас вынудили…» говорит именно об этом.

Если исходить из того, что в 1991 году Россия, в результате «холодной войны», потеряла свой суверенитет, и с тех пор находясь под контролем западных кураторов непрерывно деградирует как историческая держава и цивилизация, распавшись в частности на три государственных образования в лице РФ, Украины и Белоруссии, то худшее, что могло произойти в плане дальнейшего уничтожения русского мира – это война между этими государственными образованиями, означающая окончательный разрыв братских отношений между наиболее крупными частями триединого славянского народа.

Именно это на наших глазах и происходит – разрыв «по живому» Русской цивилизации. Это есть самый основополагающий факт в любых оценках и анализах происходящего. И никакие аргументы сторонников военной компании (от «защиты русских в Донбассе», до геостратегического «противостояния с НАТО», или «воссоединения русского мира») не могут оправдать данного вопиющего факта. Худший сценарий Запада, который только можно вообразить, осуществляется нашими руками. Мы действуем полностью в рамках этого сценария!

Именно этот факт труднее всего осознается нашими патриотами всех уровней, так или иначе поддерживающих Президента в его военной операции по окончательному решению «украинского вопроса». Все убеждены в истинности своих позиций по отношению к доводам этой операции: о недопустимости фашизма на Украине, об отмщении за «аллею ангелов», за «сожженную» Одессу, за лозунги «москаляку на гиляку», о необходимости признания республик Донбасса, о предотвращении вступления Украины в НАТО и т.д.. Казалось бы, какой русский будет против этих доводов – выбирай любой, и подтверждай свое одобрение «освободительной операции», тем более, когда без тебя все уже решено, и ты просто оказался перед фактом ее масштабного развертывания.

Однако вся подлость осуществляемого сценария в том и состоит, что в качестве главного движущего механизма его реализации задействован именно «патриотизм» как фундаментальная моральная составляющая русского человека. Этот же патриотический фактор по защите собственной Отчизны включен на полную мощность и в Украине. В итоге два архетипически однотипных «русских патриотизма» схлестнулись друг против друга в самоубийственной бойне – по сути это аннигиляция русского мира.

Инстинкт «патриотизма» в русском психотипе настолько силен, что способен перекрывать разум, включая на раз мобилизационный поведенческий ответ человека на угрозу «национальной безопасности» вплоть до готовности к самопожертвованию. В нас умело активировали этот «инстинкт патриотизма» – через угрозу «нападения НАТО», фашитизацию Украины и прочие ужасы официально-телевизионной пропаганды, создавшей из России образ «осажденной крепости», которая перешла, наконец, в наступление. Поэтому так естественно ширится в обществе «истерия патриотизма», призывая идти за «национальным лидером» до конца, несмотря на все моральные издержки, тысячекратные человеческие жертвы и экономические лишения. Это ничего не напоминает?

На эту точку (угроза «национальной безопасности») в частности и был нацелен крутой дипломатический спектакль с российским «ультиматумом НАТО», призванный не столько напугать НАТО, сколько взбудоражить внутреннее общественное сознание – заставить его поверить, что НАТО вот-вот поставит свои ракеты на территории Украины. Тонус «национальной самозащиты» в обществе начал срабатывать, и на этом фоне вторжение на Украину, начатое как «освобождение русских в Донбассе» приобрело масштабное геополитическое оправдание – как необходимость «незамедлительного» развертывания военных действий по всей территории Украины.

Между тем, никакой военной угрозы со стороны НАТО с начала 90-х по существу никогда не существовало и не существует. До самых недавних пор это были наши «партнеры», с которыми мы в частности вполне успешно сотрудничали в Сирии, решая общую задачу по обеспечению безопасности Израиля, и которым относительно недавно (2004 год) вполне спокойно  предоставили возможность уютно разместиться на территории Болгарии, Румынии и Прибалтики.

НАТО как военный блок представлял действительно реальную угрозу для России, только до тех пор, пока она была социалистической – когда между Западом и Советской Россией существовала жесткая идеологическая конфронтация относительно путей развития человечества. Но с падением СССР никаких идеологических противоречий между Западом и нынешней РФ не осталось – и тут и там господствует одна и та же социально-экономическая модель либерального капитализма, в рамках которой Россия вполне успешно и сознательно выполняет роль сырьевого придатка. Поэтому нынешнее, заведомо невыполнимое российское «требование» отодвинуть границы НАТО к рубежам 1998 года, есть чисто риторический прием по подъему градуса международной напряженности для шокового воздействия на российские общественно-патриотические настроения.

Между Западом и Россией, конечно же, есть принципиальные противоречия, но они носят не поверхностный дипломатический, экономический или военно-стратегический характер, а имеют глубокие цивилизационные духовно-ценностные основания. Именно на духовно-мировоззренческом плане идет наша главная «война с Западом», в которой мы сегодня, вступив в братоубийственное военное противостояние с народом Украины (в рамках сценария Запада), терпим сокрушительное поражение. Смертельный удар по русской цивилизации наносится не снаружи (военная агрессия), а изнутри – путем «гибридного» развязывания братоубийственной бойни между двумя частями русского мира.

Цивилизационное единство не создается силой оружия, оно формируется общностью исторической судьбы на основе единства духовно-мировоззренческих ценностей. И нынешняя военная авантюра обратила в прах эти ценности, «обнулила» их содержание, перечеркнула единство исторического прошлого. Вопрос быть с Россией, или быть вне России – сегодня для украинского народа решается однозначно, и никакая форма «освободительной оккупации» здесь уже ничего не изменит.

В итоге, в рамках своей «большой спецоперации» Запад эффективно и комплексно решает сразу несколько принципиальных стратегических задач.

1. Экзистенциально, то есть ментально-психологически, а не только географически разрывает цивилизационное единство русского мира, лишая возможности его нового духовного воссоединения минимум на два поколения, если не навсегда.

2. Представляет Россию в глазах всего мира олицетворением абсолютного «мирового зла», не виданного в Европе со времен Второй мировой войны. Полностью лишает Россию какого-либо положительного имиджа на международной арене, превращает ее в мирового изгоя – в «чумной барак», который необходимо изолировать до полного «естественного» вымирания.

3. Обкладывает в связи с этим Россию беспрецедентными, по существу тотальными экономическими и культурными санкциями, жестко изолируя Россию от остального мира, обрекая ее тем самым на неизбежную дальнейшую экономическую и социальную деградацию.

И этот потрясающий результат достигается чистым «бесконтактным» способом исключительно в рамках «гибридной» геополитической войны. Впрочем, определение «чистым» тут не вполне уместно, за этим результатом стоит  долгая и кропотливая работа тайных «агентов влияния» Запада по обе стороны русско-украинской границы. В этом контексте нынешняя российская военная «малая спецоперация» на Украине является всего лишь заключительным этапом более масштабной «большой спецоперации» Запада по утилизации русской цивилизации на постсоветском пространстве.

На Украине эта «большая спецоперация» началась с начала 90-х через интенсивное навязывание в СМИ антироссийских настроений, а Россия была активно подключена к ней лишь в 2014 году через операцию по «присоединению Крыма». Присоединение Крыма (или «аннексия» в украинском варианте) стало тем необходимым этапом спецоперации, через которую националистические настроения в Украине получили предметное оправдание. Именно на «крымской» основе противоречия между Россией и Украиной вышли на уровень непредставимого ранее потенциального военного конфликта. Что тут же и было реализовано при образовании «непризнанных республик Донбасса», когда боевые действия, начатые с локальных вооруженных операций «группы Стрелкова», приняли масштаб полноценных военных столкновений между ВСУ и «ихтамнетами». Первая большая кровь между украинцами и русскими пролилась. И это было первым промежуточным успехом Запада, который был зафиксирован в половинчатом статусе «непризнанных» донецких республик и заморожен до срока в формате «минских соглашений».

При этом «донецкие республики» были изначально оставлены в «непризнанном» качестве совершенно сознательно. Это не просто геополитическая ошибка Путина, «предавшего» Донбасс под давлением Запада, а самая что ни на есть расчетливая установка внешних кураторов российско-украинского противостояния, оставивших эту незаживающую рану в качестве безотказной военно-стратегической «закладки», которую можно будет активировать на заключительном этапе «большого сценария».

В целом же, за всей эмоционально-патриотической эйфорией «крымско-русской весны» стоял холодный расчет организаторов сценария, в котором не было ничего спонтанного и случайного. Помнится, тоже была зимняя Олимпиада, у границ с Украиной военные учения, в Киеве назревает Майдан, череда российских «советников» манипулируют «про-российским» Януковичем, не давая ему добро ни на силовое подавление националистических выступлений, ни предоставляя никакой реальной помощи (что в аналогичной ситуации запросто было сделано в Казахстане). И на этом фоне с удивительной легкостью, с помощью всего нескольких десятков «зеленых человечков» Россия «присоединяет» Крым при молчаливом попустительстве НАТО и растерянной киевской власти. В параметрах «большого сценария» это была ГЕОПОЛИТИЧЕСКАЯ ЛОВУШКА с большим бесплатным «куском сыра», в которую кремлевская власть ринулась под восторженные овации российского патриотического сообщества. Большой военный конфликт с Украиной стал делом времени.

Казалось, этот конфликт мог развернуться прямо тогда, на волне «русской весны», прокатившейся по всему юго-востоку Украины, который в полном территориальном объеме от Одессы до Харькова «малой кровью» мог быть присоединен к России.  Народ этого региона, вдохновленный присоединением Крыма и появлением республик Донбасса, ожидал, что и сюда завтра придет Россия, ведь она «своих не бросает». Однако этого не произошло – несмотря на достаточное присутствие «ихтамнетов», в планах «большого сценария» предусматривалось иное развитие событий

Ситуацию «не мира, не войны» с Украиной оставили дозревать до более критического состояния, где кровоточащие «непризнанные республики» долгие восемь лет выполняли роль катализатора (или генератора) взаимной русско-украинской ненависти. За это время российская боль за «русских в Донбассе» приняла хронические формы, требуя безотлагательных мер по их защите, а украинское возмущение «действиями сепаратистов» и угроза силового отделении «оккупированных территорий» заставляло готовиться к новым военным столкновениям и интенсивно вооружаться. Российская пропаганда со своей стороны в ежедневном режиме лепила из Украины и США образ врага, что и позволило в итоге полностью отождествить в российском общественном сознании «угрозу безопасности» со стороны НАТО и «нацистскую государственность» Украины. Когда с той и другой стороны взаимная ненависть была доведена до возможного максимума, накопленные потенциалы многолетнего военно-психологического противостояния были замкнуты друг на друга. Оставленная заранее «донбасская закладка» сработала. Со стороны России началась масштабная «специальная военная операция», по всем своим параметрам больше похожая на то, что называется словом «война». Закулисные «труженики тыла» своего добились – процесс аннигиляции русского мира запущен в самоподдерживающемся режиме. ГЕОПОЛИТИЧЕСКАЯ ЛОВУШКА захлопнулась.

При этом большинство аналитиков, так или иначе несогласных с российской военной операцией на Украине, склонны видеть в ней авантюристические замашки Путина, как не вполне адекватного, потерявшего берега самоуверенного правителя. Однако на самом деле в рамках рассмотренного выше «большого сценария» поведение и действия Путина на всех этапах носят предельно выверенный, осторожный и досконально просчитанный характер – что делает их еще более страшными и циничными. Суть здесь в том, что все «хитрые планы» Путина полностью вписаны в «сценарии» Запада, и поэтому никогда не встречают никакого реального противодействия со стороны «западных партнеров», гарантируя их принципиальное системное невмешательство. Так было с Крымом, за который расплатились Донбассом; так было с «минскими соглашениями», остановившими «русскую весну»; так было с Сирией, где отрабатывалось уничтожение городов с «боевиками», так будет и с нынешней спецоперацией по кровавой «денацификации» Украины – все, что вписывается в глобальные интересы Запада можно выполнять без оглядки и ограничений. При этом переговоры с западными «партнерами» (Байденом, Макроном, Шольцем), вероятно, имеют смысл лишь в плане корректировки параметров «малого сценария», чтобы он не выходил за рамки «большого». Все согласовано, поэтому Путин демонстрирует абсолютную уверенность и спокойствие. НАТО вмешиваться не будет.

2. Что нас ждет?

Если исходить из принципиальных параметров «большого сценария» и умозрительно попытаться вписать в него заявленный «малый сценарий», то дальнейшее развитие событий на Украине можно предполагать достаточно определенно.

1. Объявленные целевые установки по военной «денацификации и демилитаризации» Украины со стороны России будут исполнены в максимальном объеме, невзирая ни на какие человеческие жертвы, разрушение украинских городов и экономические потери самой России. Путин обозначил данные цели публично в качестве главного смысла военной операции, и они не могут быть отменены. Единственный вариант окончания военных действий – выполнение Киевом выдвинутых условий.

2. Однако неприемлемость капитуляции для Украины на российских условиях предопределяется самим духом украинского сопротивления, продемонстрированного уже на первых этапах военных столкновений. Это сопротивление будет только нарастать. То, что вся эвакуация жителей Украины идет в направлении на Запад, а не в Россию, однозначно говорит о сегодняшнем выборе украинского народа. В этих условиях полная «денацификация» Украины, по существу подразумевающая ее денационализацию, т.е. лишение национального самосознания и государственности в принципе невозможна.

3. Это означает, что российское «освобождение» (или оккупация) Украины при любых масштабах военного воздействия не имеет положительного исхода, и поэтому рано или поздно остановится в полном военно-политическом тупике. Афганистан или Сирия тому наглядные свидетельства. Россия надолго завязнет в украинском военном конфликте без каких-либо шансов из него выбраться.

4. Когда военно-инфраструктурное разрушение Украины достигнет нижнего уровня возможного сопротивления, а «бог войны» вдоволь напитается человеческой кровью, в эту тупиковую ситуацию с миротворческой миссией вмешается Запад, усадив воюющие стороны за стол переговоров. Вероятно, это произойдет после «взятия» Киева, меньшие масштабы не отвечают заявленным амбициям Путина. Впрочем, при слишком резком санкционном обвале российской экономии, «мир» может наступить и раньше.

5. Новые «минские» или «стамбульские» соглашения вновь зафиксируют ситуацию в ее подвешенном состоянии «ни мира ни войны», разделив Украину на две зоны – восточную и западную, в которой восточная будет олицетворять «новую российскую Украину» (Новороссия), а оставшаяся западная превратиться в глазах российских пропагандистов в анклав «фашизма, сепаратизма и терроризма». Дальнейшее военное противостояние примет форму хронических, изматывающих обе стороны обстрелов, провокаций и перманентной борьбы с «боевиками». Будет задействована та же модель с «непризнанными республиками» только в обратную сторону.

6. Дальнейшего военного продвижения России на запад, а тем более каких-то угроз Польше или Румынии, как членам НАТО, не будет. Западных «партнеров» вполне устроит новое, завязшее по уши в изматывающем военно-политическом тупике, положение России. Введенные уже сегодня тотальные экономические санкции будут продлены на неопределенный срок, до полного социально-экономического истощения России.

7. При этом сплотившееся за время войны вокруг «лидера нации» политическое, патриотическое и общественное большинство парадоксальным образом сохранит свою верность «выбору Путина» в его противостоянии с Западом, и останется с ним до конца. Все гражданское антивоенное сопротивление в условиях «военного времени» будет подавлено и задушено, информационная цензура окончательно заткнет рот всем инакомыслящим, всякие демократические свободы, в том числе и выборы, будут свернуты до минимума, а официальная пропаганда обеспечит существование изолированного от мира диктаторского режима до полного исчерпания его внутренних жизненных ресурсов.

8. Никаких мобилизационных рывков, наподобие «сталинских», которых в ответ на санкции ожидает патриотическое сообщество, в условиях вынужденной автаркии не будет. Путин уже сегодня обозначил противоположную экономическую стратегию – в условиях санкций обеспечить еще «большую свободу бизнесу». Все правительство, все его проверенные «друзья» останутся на местах и будут и дальше «рулить» издыхающей российской экономикой в собственных интересах, как и было все годы путинского правления. Переориентации остатков сырьевой экономики на Китай принципиально ничего не изменит.

9. Всякие патриотические надежды на какой-то иной альтернативный социально-экономический путь развития, в том числе социалистический или либерально-демократический, будут задвинуты в долгий ящик. В условиях полувоенного «противостояния с Западом» всякие резкие движения влево или вправо окажутся политически неуместными, «мобилизация» будет состоять исключительно в плане дальнейшей централизации управления и сплочения нации вокруг Путина. Уже сегодня самая «оппозиционная» партия парламента КПРФ, демонстрирует полное слияние своих позиций с единороссами по отношению к действиям Путина. Оппозиция, как какая-либо системная политическая альтернатива, просто исчезает. Причем надолго – на срок пожизненного пребывания Путина у власти, так как после совершенного на Украине любой его уход в сторону неизбежно означает для него Гаагу.

10. При этом Запад не будет предпринимать каких-то  исключительных военных или политических усилий по свержению «режима Путина». Во-первых, по причине полного соответствия путинского статус-кво «большому сценарию» по утилизации России как цивилизации (при сохранении ее сырьевой функции), а во-вторых, из-за наличия у нашего героя «красной кнопки», что исключает ливийский или иракский финал в духе Каддафи или Хусейна. Впрочем, на определенном конечном этапе «большого сценария» не исключен и такой вариант.

11. А что с Россией? В рамках заключительного этапа патриотического «вставания с колен» под давлением экономических и культурных санкций Россию ожидает кратное снижение социально-экономического уровня, что с учетом нынешнего, отнюдь не высокого его положения, означает опускание на уровень самых слаборазвитых стран. Все социальные программы в области науки, образования, медицины и культуры будут «вынужденно» урезаны до минимума, возрастет уровень бедности. Многие активные, интеллектуально адекватные люди, понимающие полную бесперспективность новой российской реальности, думающие о будущем своих детей, будут стремиться уехать из страны – и этот процесс уже начался. Российская провинция окончательно деградирует и опустеет, лакуны демографических и производственных ям заполнят мигранты из средней Азии. Впрочем, даже последним здесь будет нечего делать. Надежды на положительные политические или социальные изменения рассеются без остатка. Россия постепенно превратится в безжизненную и депрессивную социально-экономическую полупустыню. …Как это и задумывалось некими глобальными силами еще со времен Тэтчер.

3. Что нам делать?

Есть ли выход из нынешней гибельной геополитической ловушки, в которую Россию завела кремлевская власть? Приведенный расклад говорит, что такого выхода нет. Время не отмотать назад – приказ о начале «специальной военной операции» не отменить, снаряды и ракеты не вернуться в стволы орудий, многотысячные человеческие жертвы и разрушенные города не окажутся сном, если мы проснемся. Все самое худшее свершилось – ловушка захлопнулась.

В рамках собственного «малого сценария», мы можем сколь угодно решительно проявлять свои патриотические чувства,  демонстрировать единодушное сплочение, строить победоносные планы, но все это не имеет уже никакого значения в рамках «большого сценария», в который путинская Россия вписалась с потрохами. Наоборот, чем более активно, настойчиво и победоносно мы реализуем свой «малый сценарий» по «денацификации и демилитаризации» Украины, тем более эффективно реализуется «большой» — по геополитической утилизации русского мира. Таков «патриотический парадокс» нынешней военной операции на Украине – в ней невозможна победа, в ней есть только поражение.

Эту гибельную, не имеющую положительного исхода «спецоперацию» в формате очередного «хитрого плана» подготовила и начала кремлевская власть, но в качестве соучастника своей кровавой авантюры она хочет использовать все российское общество. И это закономерно, ибо народ достоин своего правителя. За все в итоге надо расплачиваться, в том числе и за двадцатилетнее патриотическое доверие Путину, авансом выдаваемое бесконечным количеством аналитиков, экспертов и лидеров общественного мнения. Как оказалось, весь потенциал этого многолетнего патриотического доверия, воплощенный в милитаристскую форму российской военной армады, просто обрушен на Украину. Не на Запад, не на НАТО, – а на еще недавно братский нам народ.

Несет ли ответственность за это «военное преступление» (так вероятно назовут историки нынешнюю спецоперацию на Украине) только лишь лично Путин, или ответственен за него весь наш народ и российское патриотическое сообщество? Безусловно – да. Причем каждый в той мере, кто так или иначе поддержал кремлевский режим в его антинародной политике, простил ему пенсионную реформу, Ельцин-центр, оптимизацию медицины и образования, перманентную фальсификацию выборов, оправдал репрессии против оппозиции и бессмысленную военную операцию в Сирии, – и кто сегодня в очередной раз поддержал «нашего Президента» в его «очень непростом, но необходимом» решении. Эта личная ответственность каждого, имеющая не только политический, но и моральный характер, на самом деле очень высока, именно она в совокупности определяет исторический выбор народа и все те последствия, которые этому народу предстоит претерпеть.

И если сегодня под действием откровенно циничной соловьевско-скабеевской пропаганды, или из соображений мелкого карьерного конформизма, или под действием воспаленных национально-патриотических иллюзий о новом «имперском величии России» наш народ «единодушно» поддержит военную авантюру своего «лидера», морально переступив при этом через ее братоубийственный характер, то все исторические последствия этого «каинского выбора» будут на его совести. И за это неизбежна историческая расплата.

Но, может быть… если та часть общества, которая, несмотря на шквал милитаристской пропаганды и давление сформированного этой пропагандой «общественного мнения», все же не заглушит голос собственной совести о моральной недопустимости происходящего, и донесет этот голос до своих соотечественников, то нравственный суд истории еще может сменить гнев на милость. Если общественная атмосфера наполнится нарастающим неприятием этой братоубийственной «спецоперации», ее решительным морально-нравственным осуждением, то торжествующий ныне «бог войны» утратит свой иллюзорный патриотический ареол и будет вынужден с позором ретироваться. В политическом плане это может стать первой переломной победой общенародной оппозиции со времен 93-го года, и в тоже время – последним шансом сохранить русскую цивилизацию на краю небытия. И только отсюда, от края пропасти, от последнего акта морально-волевого национального сопротивления может начаться новое русское Возрождение. Таковы суровые законы исторического жанра…

Таким образом, выбор для России сегодня стоит не в военно-политической плоскости, а исключительно в морально-нравственной – быть или не быть? Сможет ли соборный дух России на краю «последнего искушения» распознать дьявольскую ложь предлагаемого «величия на крови», сможет ли он соответствовать собственному глубинному кристально чистому духовно-нравственному началу, определяющему сущность русской цивилизации, и осуществить на его основе принципиальный исторический выбор? Если да – то у России еще будет Будущее. Если нет – то она уже недостойна большой Истории.

Александр Молотков

Война на самоуничтожение

В поддержку Обращения генерала Леонида Ивашова к гражданам РФ

Есть моменты, когда явление со всей очевидностью проявляет свою сущность. Такой феномен как нынешняя российская власть тут тоже не исключение. Рядящаяся в обыденном политическом процессе в одежды патриотизма, демократии, гуманизма и прочие приличные атрибуты публичности, иногда она вынуждена (так как не может иначе) проявлять свое внутреннее нутро, свое подлинное содержание – во всей его инфернальной неприглядности. Речь не об уже привычных политических действиях, направленных на системное социально-экономическое разрушение России, таких как пенсионная реформа, «оптимизация» медицины и образования, или репрессиях против оппозиции, а о масштабных запредельных акциях «шоковой терапии» и внутреннего геноцида, которые общественное российское сознание, воспитанное на еще советском доверии к государству, просто не способно вместить. Сегодня на наших глазах разыгрывается именно такая запредельная для восприятия инфернальная акция – война России с Украиной. И этот момент надо увидеть во всем его ужасающем содержании, чтобы не питать уже никаких иллюзий относительно перспектив существования России под руководством нынешнего режима. Мало того, что эта власть за тридцать лет привела страну к полной социально-экономической деградации, на сегодняшнем рубеже истории она пытается осквернить саму сущность России, развязывая полномасштабную братоубийственную войну между двумя братскими, по существу едиными народами, выставляя Россию в глазах мирового сообщества абсолютным изгоем, угрозой и злом.

«По делам их, узнаете их…». Именно нынешний «момент истины» должен раскрыть, наконец, глаза русским людям на существо нынешней кремлевской власти, на ее подлинные намерения, на ее темный патологически вероломный характер. Очередная предельно циничная оговорка Путина по отношению к Украине «…нравится, не нравится, терпи моя красавица» по своему смыслу так же относится и к России. Россия мучительно терпит этот режим три десятилетия – дальнейшее «терпение» уже несовместимо с духовным существом России, организаторы нынешней авантюры хотят загубить ее душу в историческом грехе масштабного братоубийства. Это тот предел, за которым терпеть и молчать уже нельзя!

В этом отношении «Обращение» генерала Леонида Ивашова от имени Общероссийского офицерского собрания к гражданам России с призывом к отставке Путина есть абсолютно адекватный ответ чистой русской совести и зрелого национального разума на затеянную военную авантюру. Эту авантюру необходимо остановить в самом начале, признав ее в общественном сознании абсолютно нелегитимной и неприемлемой как с точки зрения традиционных принципов формирования Русского мира, так и с позиций морально-нравственных понятий русского человека. А если по факту это будет уже невозможно, то превратить эмоциональную силу внутреннего морального несогласия в энергию категорического гражданского протеста. Дальше отступать некуда, за этой войной Россия окончательно потеряет свое историческое лицо, честное международное имя и адекватное национальное самосознание – что сродни метафизическому самоубийству.

При этом  на время надо отвести в сторону волну сомнительных «патриотических» аргументов, усиленно нагнетаемых в общественное сознание официальными СМИ (о противостоянии с НАТО, защите Донбасса, спасении русских на Украине, освобождении Украины от бандеровцев и т.д.), – и увидеть ситуацию в ее ужасающем потенциальном итоге – как абсурдное, не имеющее оправдания организованное убийство многих тысяч русских людей. Каковы цели этой войны? Ради чего должны быть принесены в жертву тысячи человеческих жизней с той и с другой стороны? Ведь это будет уже не далекая, почти виртуальная Сирия, где на безличной телевизионной картинке точечными ракетными ударами уничтожаются неведомые «боевики». Это будет наша близкая, для многих родная Украина – колыбель русской цивилизации, где под ракетным прицелом окажутся по существу такие же как мы, одурманенные информационной пропагандой русские люди, поставленные под ружье собственным продажным правительством. Ведь каждый второй в украинской армии это этнический русский.

Подлость ситуации в том, что с той, и с другой стороны нагнетание военной истерии основано на фундаментальном для русского человека инстинкте патриотизма.  Более того, «патриотизм» в российских  политических условиях, это именно та главная и лукавая фишка, на которой уже много лет держится путинский режим, создавая в общественном сознании иллюзию национально-исторической подлинности (противостояние с Западом, мюнхенская речь, присоединение Крыма, «защита национальных интересов» в Сирии и т.д.). Но все это лишь красивая информационная внешне-политическая завеса для внутреннего патриотического пользования, за которой десятилетиями проводится разрушительная внутренняя политика. Это известное и «необъяснимое» противоречие путинской эпохи – успехи во внешней политике, и беспомощность во внутренней. И вот сегодня весь этот накопленный годами «успешный» внешнеполитический патриотический потенциал решено активировать в войне с Украиной! Не с НАТО, не с Западом, даже не с каким-то юго-восточным соседом – а по существу с братской православной Украиной.

Именно Россия целенаправленно поднимает ставки в приближающемся военном конфликте. Никаких дипломатических уступок, никаких послаблений – только предельно жесткие заявления, словно конечная цель неизменна, и «хитрый план» в действии. Не видеть этого невозможно. При этом весь геополитический фон, заданный заведомо невыполнимым «ультиматумом НАТО», мгновенно поднявшем международную напряженность до максимальных значений, заранее подразумевающий в случае невыполнения его условий недвусмысленный «военно-технический ответ», есть не что иное, как провокационная активация в российском общественном сознании основного «антизападного» патриотического инстинкта на основе угрозы прямого военного противостояния с НАТО. И уже на этом фоне стрелки глобального напряжения информационно переводятся непосредственно на Украину, спроецировав не нее весь накопленный «антизападный» патриотический потенциал российского общества – под легитимным «национально-патриотическим» прикрытием которого и способна начаться полномасштабная война.

Заметить подмену не просто. Наблюдая за всем происходящим, патриотическое сообщество застыло в некотором молчаливом ступоре, будучи неспособно отделить одно от другого. И не мудрено: на протяжении многих лет официальные средства массовой информации в ежедневном режиме целенаправленно лепили из Украины и Америки «образ врага». Так что к сегодняшнему дню отождествление «вражеских ликов» Украины и США в патриотической оптике происходит автоматически – в российском информационном пространстве все это давно слилось воедино. Однако в реальном измерении, по фактическому раскладу воевать то предлагается с Украиной, а не с НАТО и США – с народом в большинстве своем говорящем по-русски, с братьями по славянской крови и православной христианской вере. Что может быть абсурдней?!…

Да, с той украинской стороны все последние восемь лет, да и значительно раньше, СМИ тоже не теряли времени даром. Возгонка антироссийских настроений в украинском обществе на фоне «аннексии Крыма» и  военной «поддержки сепаратистов» Донбасса имела самую благоприятную почву. Обильно пролитая кровь в первичных локальных столкновениях ВСУ и «ихтамнетов» сделала российско-украинский конфликт необратимым. При этом Минские соглашения просто законсервировали ситуацию «до лучших времен», оставив прорастать посеянные семена взаимной ненависти. Ныне на той стороне все дозрело: и антироссийские настроения, и милитаристский дух, и солидная военно-техническая база, усиленно напитанная Западом. Украина готова к полноценной войне с Россией. И это успех российской внешней политики и дипломатии?!…

Здесь принципиально важно помнить и понимать, что «непризнанные республики» Донбасса и Луганска, возникшие в 2014 году как последствие присоединения Крыма, при всем их подлинном национально-патриотическом генезисе были изначально заложены и оставлены между Россией и Украиной во взвешенном «непризнанном» состоянии в роли источника перманентного военно-информационного конфликта совершенно сознательно. Это не какая-то геополитическая ошибка или слабость Путина, «предавшего Донбасс» под давлением Запада, а самая что ни на есть расчетливая установка внешних «кураторов» российско-украинского противостояния, оставивших эту незаживающую военно-информационную рану в качестве безотказной военно-стратегической «закладки», которую можно будет активировать в любой момент и в любое время. И судя по всему, это время пришло. Как и раньше, судьба Донбасса здесь уже никого не интересует (ставки значительно выше), это всего лишь «запал» для масштабной братоубийственной войны – и данная роль была уготовлена «непризнанным республикам» с самого начала.

Как ни парадоксально, но именно такую трактовку феномена «непризнанных республик» в контексте российско-украинских отношений подтверждает их вчерашнее решительное «признание» Государственной Думой. В контексте предельного напряжения международной ситуации данный акт «признания» независимости донецких республик со стороны России, при всей сопутствующей патриотической эйфории, есть заведомо провокационная акция, однозначно означающая денонсацию Минских договоренностей и переключающая весь спектр военно-политических напряжений на самый максимальный уровень, обеспечивая «юридически легитимное» военно-наступательное алиби для обеих сторон.  В таких условиях война становится неизбежной, это лишь вопрос времени и первой организованной провокации. С какой стороны она состоится уже не важно. При этом, как иезуитски и обещалось, никакого «российского вторжения» на территорию Украины как бы не будет, расклад принципиально иной, Россия лишь «защитит» независимые республики Донбасса по их просьбе… До каких масштабов и рубежей будет при этом развернута эта «защита», и сколько тысяч жизней будет на это положено, уже не столь принципиально.

Показательна сама подача этой инициативы в Государственной Думе. Честь выдвинуть данную инициативу оставлена наиболее оппозиционно-патриотической фракции – КПРФ, что для информационного подъема национально-патриотического милитаристского духа особенно важно. Смущает лишь то, что с данной инициативой коммунисты выступали уже многократно, начиная с самого образования ЛНР и ДНР, но во всех предыдущих случаях этот вопрос даже не был принят к рассмотрению. И вот именно сегодня, когда предвоенное напряжение достигло предела, единоросовская Дума практически единогласно в соответствующем постановлении признает независимость «непризнанных республик», однозначно опрокидывая тем самым условное военно-политическое равновесие и переводя ситуацию в принципиально новое взрывоопасное состояние. Выполняя, вероятно, при этом один из самых ключевых пунктов «хитрого плана»…

Здесь, конечно, не исключена некоторая пауза для тактических маневров и информационной возгонки в российском обществе патриотической эйфории в духе «крымской весны», чтобы уже на ее фоне перейти к заключительному этапу военной операции. Но принципиально вопрос решен, Рубикон уже пройден… и полноценная реализация военного сценария может начаться в любой момент. Тем более, что на той стороне сдерживать всплеск возмущения по поводу принятого российской Думой постановления, похоже, не собираются.

На этом угрожающем фоне абсолютное большинство публичных аналитиков и комментаторов в ответ на нарастающие обвинения Запада в планировании российского «военного вторжения» продолжают искренне недоумевать – какое «вторжение», «какая война с Украиной»? –  не находя в этой перспективе никакого геополитического смысла. И потому до последнего не веря в возможность реализации полномасштабного военного сценария. И это тоже показательный феномен, имеющий под собой реальные основания.

В том-то и дело, что никакого действительно объективного геополитического, стратегического или национально-исторического смысла в приближающейся войне нет! Ни «защита русских в Донбассе», ни «освобождение Новороссии», ни новое «присоединение Украины», ни «защита наших западных рубежей», ни силовое «умиротворение НАТО» – в этой войне не осуществимы! По всем данным параметрам ситуация будет только усугублена. Даже в случае конечных «военных успехов» мы не принесем русским на Украине и самим украинцам ничего нового и позитивного – ни идеи, ни мира, ни процветания, ни свободы, ни справедливости, ни будущего. А лишь кровь и ненависть. Потому что мы сами ничего из вышеперечисленного не имеем, и у нас у самих в том виде как мы есть – в формате деградирующей олигархической полуколониии – нет будущего.

Может ли дерево худое приносить плоды добрые? Может ли российский олигархический режим принести на Украину правду, защитить и тем более воссоединить русский народ? Если он за тридцать лет ничего не сделал в этом отношении у себя дома в условиях мирного времени, то можно ли это осуществить путем войны на территории соседнего государства? Очевидно, что нет.

Поэтому не надо иллюзий. Единственный проектный «смысл» этой искусственно спровоцированной войны, в котором крайне заинтересованы наши геополитические противники – это окончательное саморазрушение Русского мира, самоуничтожение России как цивилизации, предавшей собственную сущность в братоубийственной бойне. Но это «смысл» сугубо инфернального свойства, и он никак не читается в пространстве рациональных геополитических построений – и потому кажется невозможным. Невозможным с точки зрения здравого национального разума, но вполне реализуемым под покровом очередного «хитрого плана»…

Почему содержание этого «плана» вновь старательно скрыто от людей, почему в качестве механизма его реализации избрана ВОЙНА, для которой еще пару месяцев назад не было серьезных предпосылок? Если Украина, идя на военный конфликт с Россией, выполняет волю Запада и НАТО (как упорно твердят наши аналитики), то чью волю исполняем мы, идя этой войне навстречу еще более решительно?!  Не ту же самую?

]]> https://novsoc.ru/voyna-na-samounichtozhenie/feed/ 0 https://novsoc.ru/russkaya-ideya-kak-sotsialnyiy-ideal/ https://novsoc.ru/russkaya-ideya-kak-sotsialnyiy-ideal/#comments Sun, 11 Apr 2021 20:06:21 +0000 http://novsoc.ru/?p=6743 (Из книги  А.Молотков.«Миссия России. Православие и социализм в XXI веке»)

 Русская идея как социальный идеал

 Идеология всеединства 

При обсуждении каких-либо новых моделей или принципов социальной организации общества естественен интеллектуальный скепсис. Особенно это относится к моделям, связанным с социализмом, казалось бы, так бесславно на наших глазах канувшем в лету. И это действительно серьезный интеллектуально-психологический барьер, который при разговоре о каком-либо неосоциализме должен быть в какой-то степени преодолен, прежде чем вообще говорить по существу вопроса. Уделим этому некоторое внимание.

Наверное, одной из принципиальных претензий, которую традиционно предъявляют социализму в качестве общественной теории, заключается в его утопизме как якобы попытке построения рая на земле чисто материальными средствами. При этом чаще не замечают, что последнее относится собственно не к социализму как таковому, а к идеологии социализма в его коммунистическом варианте. Утопизмом в советском обществе оказалась именно коммунистическая идеология, социализм же, наоборот, проявил себя как совершенно реальная и жизнеспособная форма социально-экономической организации общества, вполне способная обеспечить высокую эффективность в различных сферах человеческой деятельности. Это есть факт истории, и ничто его отменить не может.

Но может быть утопизм социализма в том, что он вообще немыслим и нереализуем вне идеологии и соответственно зависим от неких мировоззренческих утопий, сбивающих общество в уклонение от «естественного развития»? И не сюда ли именно относится и идеология «христианского социализма», казалось бы, еще более идеализированная и удаленная от реалий жизни? …Этот вопрос уже более содержателен и требует рассмотрения самой природы утопизма как соотношения идеала и реальности.

Конечно, можно сразу оговориться, что обществу без идеалов никакой утопизм не грозит. Но это в то же время совершенно не значит, что наличие общественного идеала неизбежно ведет к утопизму! Утопизм по своему проявлению – лишь форма искажения идеала в общественном сознании как утрата (редукция) его собственно идеального значения. Идеал в своем историческом содержании есть потенциальное задание национальной истории. Парадоксально, но резкая актуализация идеала «останавливает» историю. В этом и заключается отрицательный эффект утопизма…

Утопизм есть грубая формализация идеала в плоскости исторической эмпирики, придание ему статуса «будущего факта» и, тем самым, жесткое противопоставление именно с сегодняшней социальной реальностью. Это формальное приложение идеала к реальной жизни нарушает истинное (диалектическое) соотношение идеала и реальности, переводя идеал из состояния имманентного потенциала в качество внешнего образца. В таких условиях революционный соблазн становится актуальной задачей, ибо кажется, что будущий социальный идеал лежит рядом, надо только перестроить некоторые элементы социальной реальности в соответствии с образцовыми формами. И в данном случае, применительно к сегодняшней России, мы можем с равным основанием говорить не только об утопии коммунизма, но и об утопии «православной монархии» или утопии «гражданского общества». Всегда, когда схема априорно довлеет над внутренней диалектикой социального процесса, мы имеем дело с той или иной степенью революционного утопизма. С другой стороны, данный механизм социальной диалектики как перевод имманентного потенциала социального идеала на внешний социально-политический уровень есть, вероятно, неизбежная диалектическая составляющая процесса социально-исторической самоорганизации общества. Вопрос лишь в масштабе эмпирической схематизации и формализации данного идеала: чем больше масштаб этой схематизации, тем к большим социальным потрясениям это приводит. В этом смысле реформы Петра I, большевистские преобразования начала XX века или либеральная вакханалия 90-х годов (продолжающаяся и доныне) есть явления одного порядка.

Таким образом, говоря о социальном идеале, необходимо различать собственно сам идеал в его имманентном духовно-теоретическом качестве, органично вызревающем в лоне общественного самосознания, – от его идеологической проекции, имеющей погрешность схематизации. Надо отличать позитивную потребность общества в социальном идеале, как стремление к преодолению несовершенства социальной эмпирики, – от его политической фальсификации, приводящей к уклонению и даже тупику исторического процесса. Другими словами, для общества всегда остается актуальной проблема минимизации дисбаланса между динамизмом развития общества, как стремлением к реализации идеала, и той невосполнимой потерей пассионарности, которую оно затратит при этом на достижение ложных целей. Это, в общем-то, относится и к каждой конкретной человеческой жизни…

Ситуацию усугубляет еще то, что социальный идеал есть понятие не абсолютное, но относительное, имеющее свое значение лишь в рамках конкретной культурно-исторической традиции. В различные исторические эпохи, в различных национально-исторических традициях, в различных религиозно-мировоззренческих системах понятие социальный идеал имеет свое достаточно конкретное значение. Это придает понятию социальный идеал дополнительное динамическое качество – подвижность во времени и в истории. Переплетение человеческой мысли, национальных традиций, экономических систем и религиозно-нравственных императивов придают понятию социальный идеал живую, уходящую вдаль общечеловеческой истории, перспективу. И мы пока не можем говорить об этом понятии в неких универсальных для «всех времен и народов» категориях, подобно общечеловеческим ценностям. Мы можем говорить об этом лишь в рамках нашей конкретной исторической эпохи, в рамках нашей культурно-исторической христианской традиции, в рамках национального русского самосознания, – только тогда наш разговор будет предметным и актуальным. Этому принципу мы и пытаемся следовать в русле данной работы, пытаясь раскрыть в первую очередь русское представление о социальном идеале – так, как оно формировалось в лоне национальной истории и православной религиозной традиции.

Чтобы сразу ощутить тему социального идеала во всей полноте ее русского звучания, можно привести известную цитату из Ф.Достоевского, где великий русский духовидец формулирует предельные духовные максимы русского социального идеала в его христианско-социалистическом контексте: «Я не про здания церковные теперь говорю…, я про наш «русский социализм» теперь говорю (и это обратно противоположное церкви слово беру именно для разъяснения моей мысли…), цель и исход которого всенародная и вселенская церковь, осуществленная на земле, поколику земля может вместить ее. Я говорю про неустанную жажду в народе русском, всегда в нем присущую, великого, всеобщего, всенародного, всебратского единения во имя Христово. И если нет еще этого единения, если не созижделась еще церковь вполне, уже не в молитве одной, а на деле, то все-таки инстинкт этой церкви и неустанная жажда ее, иной раз даже почти бессознательная, в сердце многомиллионного народа нашего несомненно присутствуют. Не в коммунизме, не в механических формах заключается социализм народа русского: он верит, что спасется лишь, в конце концов, всесветлым единением во имя Христово. Вот наш русский социализм!»[1].

В этой очень емкой духовно-откровенной мысли выражено все существо русского понимания социального идеала в его христианском содержании, смысле и значении. Как бы прямо не говорилось здесь о «русском социализме», язык не повернется назвать это утопизмом, –  ибо идеал социализма поднят здесь на высоту «Церкви, осуществленной на земле», что само по себе есть истина и непреходящая реальность христианской истории. Но более того, здесь русский социализм как социальный идеал словно замыкает собою историю Церкви, смыкаясь с ней на эсхатологическом горизонте во «всесветлом единении во имя Христово». То есть социализм в его идеальном христианском смысле предстает как социальный идеал Церкви – осуществляемый на земле. Если мы при этом вспомним, что и началом Церкви на земле (ее социальным идеалом) была иерусалимская община, то подобное понимание не покажется искусственным. Это еще раз говорит о том, что разговор о подлинном социализме как актуальной категории нашего времени возможен лишь в христианском контексте. При этом тема христианско-социалистического синтеза перестает казаться надуманной, но получает особое, внутрицерковное измерение.

Учитывая предыдущие размышления о диалектическом соотношении идеала и реальности, следует подчеркнуть, что, говоря о христианско-социалистическом синтезе и, даже более конкретно, о христианском социализме, мы не имеем в виду полную утилизацию идеала христианства в эмпирических формах социализма, но наоборот, подразумеваем динамическую направленность социалистических форм к христианскому идеалу. При этом, однако, надо понимать и то, что этот процесс не может быть односторонним, но является непрерывным взаимодействием и взаимопроникновением христианского идеала и социализма как одухотворение социального процесса. Ибо в любом случае исторический социальный процесс (если отвлечься от теоретических надстроек) есть процесс синергии человека и Бога, в котором идеал и реальность глубоко и неразрывно связаны.

Вышеприведенное высказывание Ф.Достоевского хорошо отражает идеальное содержание русского социального идеала в его христианском понимании. Как же конкретно раскрывает себя этот русский идеал в русской традиции?

Ключевое понятие социальной этики и идеологии русского народа – это, безусловно, соборность. Как пишет митр. Иоанн, «соборное начало проявляет себя в русской истории прежде всего как религиозная и политическая методика по сохранению и возрождению духовной общности народа»[2]. То есть принцип соборности выступает здесь как универсальный критерий истинности духовного и общественного бытия, как главное условие поддержания его внутренней органической цельности.

Единство духовного и общественного здесь принципиально важно. Собор – это прежде всего Церковь. Соборность в жизни – это как бы жизнь в Церкви, т.е. русский человек проецировал церковный идеал соборности (единство Церкви в христианской Истине) и на общественную жизнь, пытаясь и ее строить, насколько это возможно, на основе единения во имя Христово. В этом высшем духовно-мистическом проявлении идеал соборности и отражает сущность русского социального идеала. Соборность в этом значении не просто механическое единство, политический компромисс или баланс интересов, но единодушие, то есть общественное согласие, имеющее глубоко духовную природу. Природа соборности – это тонкое, почти мистическое переживание всеобщего единения, когда каждая индивидуальная мысль и чувство непостижимым образом соединяются в общем надиндивидуальном сознании, которое как всеобъемлющая истина диалектично и гармонично отражает чаяния и устремления каждого, причем так, что несмотря на первоначальную хаотичность и даже противоречивость позиций, никто уже не чувствует себя в этой Истине ущемленным, но наоборот, полностью согласен в ней со всеми.

На более глубоком метафизическом плане соборность предстает как необходимое духовное условие органической самоорганизации жизни, без которого принципиально невозможно целое. Этот духовно собирающий, организующий синергетический принцип соборности проявляется на всех без исключения уровнях бытия: от простейшей клетки до космического всеединства. В этом высшем метафизическом смысле соборность – это то божественное начало, которое побеждает и преобразует хаос, созидает жизненные формы, умиротворяет внутренние противоречия. Соборность – это присутствие Истины в эмпирическом процессе становления, принцип претворения механической множественности в органическое целое, когда каждая часть находит свое оптимальное соотношение и место в ряду объединяющего единства.

В связи с этим социальный идеал Русской идеи можно еще определить как всеединство. Не банальное равенство, которое само по себе ни в какой реальной системе невозможно, а именно сложное всеединство, в котором равенство соизмеряется не по отношению друг к другу, а по отношению к единому – всему социальному целому как одухотворенному организму. В этом смысле мы все равны не как индивидуумы (здесь как раз градации огромного размера), а как члены единого глубоко структурированного организма (социума), и наше равенство определяется абсолютно равной причастностью к этому организму, которое как бы проецирует свой статус целого на каждую, самую крохотную свою часть. Мы равны в этом целом, мы одарены этим целым абсолютным равенством единого Бытия.

Системе социального всеединства совершенно противоположен индивидуализм либеральной демократии, где вообще отсутствует понятие о сверхличном социальном целом, объемлющем собою каждого индивидуума в его личном бытии ради со-бытия в социальном организме. Либеральный индивидуализм принципиально противостоит этой онтологической претензии социального целого на индивидуальное бытие, называя это тоталитаризмом, отстаивая свое право быть вне целого, т.е. по существу – над целым. В этом духовно-демонический смысл так называемых «прав человека», как его понимают разрушители традиционных обществ. Ибо совершенство традиционного общества предполагает духовное единство всех членов общества в со-бытии целого, отрицание этого единства есть отрицание религиозной онтологии общества.

Именно идеал всеединства, его возвышенное духовно-социальное содержание подспудно всегда присутствовало в русской традиции, в русской истории и осуществление его в формах общественной жизни было положительным содержанием русской истории. Из этой традиции напрямую вытекают русское понимание равенства, общинности и коллективизма, стремление решать вопросы всем миром, голосовать единогласно, задумываться о том, «что люди скажут…» и т.д. И именно отсюда, из этого, казалось бы, беспросветного соборного тоталитаризма, вытекает особое русское понимание – свободы воли, как отражение в каждой соборной личности абсолютной причастности к целому, где каждая личность обладает правом выступать от имени целого, ощущать себя целым, и обладать статусом целого. Примеры: новгородское Вече, вольница Пугачева или крестьянские сходы (Советы) начала XX века. Да и сама рабоче-крестьянская революция, где народ взял на себя историческую ответственность за судьбу государства есть не что иное, как проявление свободы национальной воли.

И это не свобода индивидуализма, не свобода от целого, а свобода внутри целого, и ради целого как основное условие творческого, независимого и в то же время целостного национального бытия: бытия – как «общего дела». Соборность, таким образом, выступает как главное, онтологическое основание социальной интеграции, как органическое сочетание свободы и единства, личностного и общественного, духовного и эмпирического, психологического и социального, как идеальное (и единственно возможное) условие гармонизации общественного устройства. Гармония общества понимается здесь как целостность, одухотворенность, личностная многосложность и внутренняя бесконфликтность социальной организации.

Практическим примером, моделью подобной соборной организации может служить русская крестьянская община, просуществовавшая в качестве фундамента русской государственности вплоть до начала XX века. Именно община являлась главным хранителем соборного духа русского национального характера, непрерывно утверждая его в своей социальной практике: в равенстве, взаимопомощи, согласии, справедливости, добрососедстве и т.д. Причем система соборности отнюдь не исключает понятия социальной иерархии как обязательного атрибута любой социальной системы. Но иерархия носит в этом случае исключительно функциональный характер, так формы социального неравенства в традиционной России, заключавшиеся в сословном разделении общества, имели в первую очередь функциональный государственно-образующий смысл. Разложение этих сословных функциональных взаимосвязей в период капитализации, стало основной структурной причиной падения традиционного русского самодержавия.

Здесь можно перейти к рассмотрению феноменологической структуры традиционной социальной организации, в которой открывается комплексный характер социальной гармонии. В этом общесоциальном ракурсе гармоническое бытие человека отнюдь не замыкается лишь в рамках его личного бытия, но раскрывается в виде непрерывного осуществления гармонии всего социального ряда: от личного духовного совершенства до совершенства общественно-социального. В этом отношении основные ступени социальной онтологии: личность – семья – община – государство предстают как целостные субъекты социального бытия, каждый из которых предполагает свой уровень социальной гармонии и совершенства. Понятно, что это совершенство, понимаемое в христианском смысле, может начаться только на уровне личности, но если принять во внимание, что личность не существует в абстрактном пространстве, а всегда появляется на свет в конкретной социальной среде (структуре), в первую очередь в семье, то станет понятным необходимость диалектической зависимости между индивидуальным совершенством личности и совершенством социальной среды. То и другое есть единый духовно-социальный процесс совершенствования человека и общества, который не может быть разделен, но наоборот, требует целостного комплексного подхода.

Такой общий гармонизирующий подход подразумевает понимание каждого уровня социальной организации – семьи, общины (коллектива), государства – в качестве самостоятельного социального организма, входящего в более высокий социальный уровень по принципу русской матрешки. Характерным социально-психологическим проявлением данного принципа является чувство умиротворенности и защищенности на всех уровнях социального бытия, переживаемое как чувство дома. Если на личном и семейном уровне мы, в нынешних условиях, иногда и испытываем это умиротворяющее чувство (субъектно-социальную целостность бытия), то по отношению к государству большинство из нас этого сказать не может. Это говорит о том, что государство в его социальном качестве воспринимается нацией как чуждое (не родное), как не мать, но мачеха, и именно поэтому большинство из нас лишены ощущения социальной защищенности. Возможно для западного индивидуалистического сознания такое отношение к государству (и государства к личности) вполне привычно, и даже является нормой. Но для русского самосознания необходимый элемент социальной гармонии – это чувство общности, чувство государственного единства нации. Именно этого важнейшего чувства макросоциального единства уже второй десяток лет лишено российское общество. И это, конечно, неспроста: государство систематически уклоняется от исполнения своих важнейших социально-интеграционных и патерналистских функций.

При анализе онтологического социального ряда можно заметить, что по мере увеличения уровня социальной организации принципиально раздвигаются идеологические границы соборного единства, расширяется его качественное многообразие в силу органического включения в себя всех нижестоящих социально-субъектных идеологических проявлений. Истинная социальная соборность всегда способна непротиворечиво совмещать в себе в качестве органических фрагментов общественного бытия любые органично-цельные (традиционные) духовно-идеологические субстанции нижестоящих социальных образований. Имеется в виду, в первую очередь, культурно-идеологическая самобытность различных национально-автономных меньшинств, вполне органично находивших свое достойное жизненное пространство в системе соборной русской цивилизации, как в царской России, так и в России советской. Ибо принцип соборности воистину безграничен в своей духовно-социальной доброжелательности и как принцип социальной гармонизации универсален для социальной системы любого уровня сложности. Именно в чувстве соборности заключена тайна всечеловечности русского национального характера, позволяющая вмещать и органично принимать в себя иные культуры.

Вспомним, как это было в советское время. Когда на любой праздник по телевидению мы видели и искренне восхищались глубокой национальной эстетикой грузинской лезгинки, украинского гопака или удалой русской пляски. Где все это?! Во что превратили великую дружную семью народов? Серая, унылая пустыня, где народы потеряв свой национальный облик, как мутанты «либеральной цивилизации» борются друг с другом за выживание. Как хотелось бы услышать проникновенную украинскую песню, …но мы не слышим. Или монотонный распев народов севера? Поют ли свои бойкие, энергичные песни молдаване? Да и русских песен мы, честно говоря, тоже давно не слышим… и не замечаем, как все вместе, потеряв свой яркий и неповторимый национальный облик, превращаемся в унылое однообразное стадо для нового общества унитарной цивилизации.

Совсем не такое унифицированное единство подразумевает русская парадигма общечеловеческого всеединства. Исходным императивом в международных отношениях является в этой парадигме дружба народов. Однако и это понятие напрочь исчезло из политического лексикона, на его месте все та же утилитарная меркантильность «взаимовыгодных интересов» и рыночной «конкурентоспособности»… Интерес к облику, душе и духу народа отбрасывается как излишняя в деловых отношениях сентиментальность. А это и есть потеря живой непосредственности в восприятии иного народа, глубокий, непреодолимый разрыв человеческих отношений с ним. Всеединство Русской идеи в международном плане, наоборот, подразумевает особый субъектный статус национального бытия каждой нации, возможность равных, дружественных отношений между ними. Народы мира – это семья народов, единство которых возможно лишь на духовно-этическом плане как чувстве взаимной любви, доверия и уважения, и никакие формально-юридические (и тем более экономические) отношения не могут подменить собой эту воистину общечеловеческую основу полноценного совместного бытия. Данный межнациональный аспект Русской идеи имеет ярко выраженное общечеловеческое цивилизационное значение, что делает «русскую альтернативу» принципиальным вопросом человеческой истории.

Важно отметить, что эта альтернатива не является чисто умозрительным (идеальным) выводом, но базируется на всей тысячелетней истории русской цивилизации, основанной на общинном характере народной жизни и соборном характере национального самосознания. И то, и другое придает русской альтернативе отчетливую социалистическую тональность. В этом отношении можно сказать, что Россия предрасположена к социализму как «снизу», так и «сверху». Снизу как имеющая в практическом опыте народной жизни традицию общинного бытия, т.е. уже фактически обладая первичной формой социалистической организации общества. И сверху как имеющая в духовной традиции православия такое важнейшее духовно-интегрирующее социальное понятие как соборность, подразумевающее, а точнее, исповедующее как духовную реальность, возможность человеческого единства в Боге.

Сочетание этих двух факторов делает Россию поистине исключительным местом для реализации и воплощения социалистической идеи. Так как ни Запад, с его традиционным индивидуализмом (атомизмом) общественного бытия, ни Восток с его обезличенной корпоративностью, не знающей истины братского единения во Христе, не обладают полнотой духовной, мировоззренческой и практической предрасположенности к раскрытию социалистического идеала. Поэтому социалистическая эпоха в Советской России не является исторической ошибкой национального самосознания, но, наоборот, полностью соответствует вектору национальной идеи. Другое дело, что срыв этой идеи, неполнота ее осознания национальным духом, приведшая в XX веке к реализации фактически суррогата социалистической идеи, может рассматриваться как фальстарт социалистической истории, что предполагает новый, христианский этап ее реализации. Естественно, эта миссия по-прежнему принадлежит России. Причем уже не в форме некой интернациональной ответственности перед «мировой социалистической революцией», а как сугубо внутренняя необходимость самоорганизации своего национального бытия, как реализация и раскрытие своей собственной имманентной национальной идеи.

(Доклад на религиозно-научной конференции «Русский христианский социализм как основа государственной идеологии будущей России»20.03.21) 

 I. Образ Будущего

Главной проблемой для национально-патриотического сознания сегодня является вопрос об Образе Будущего. На фоне последних протестных событий он приобретает предельную актуальность. После истории с известным «дворцом» в общественном сознании произошла окончательная десакрализация власти, а это значит – историческое время нынешнего режима исчерпано. Заложив в начале 90-х в свою основу западную модель либерального капитализма, этот режим не смог предложить для России никакой иной исторической перспективы. К настоящему времени он полностью себя дискредитировал – в социально-экономическом, политическом, культурном и нравственном отношении. На горизонте – революционная ситуация.

Приближается точка очередной исторической бифуркации – России предстоит делать новый исторический выбор. Каков Образ Будущего, в котором мы хотели бы видеть Россию – вот ключевой вопрос сегодняшнего дня. Без его решения невозможна мобилизация общества на преодоление исторического кризиса. Можно ли «придумать» этот Образ Будущего как некую красивую привлекательную картинку; или наоборот, следует просто довериться стихии общественно-политических процессов, чтобы это Будущее наступило «само собой»? …Ни то и ни другое.

Образ Будущего уже существует в потенциальной метафизической форме – он однозначно детерминирован прошлым, предопределен всем ходом предыдущей национальной истории. И наша задача не «придумывать» Образ Будущего, а ОСОЗНАТЬ его историческую неизбежность в тех формах, которые диктует матрица национальной истории. И осознав, приложить максимум усилий, чтобы это Будущее наступило.

Тайна Будущего раскрывается непосредственно в период социально-исторического кризиса, обнажающего главные противоречия эпохи. Вектор Будущего направлен на разрешение этих противоречий, и восстановление разорванной ткани национальной истории на новом цивилизационном уровне.

Нынешний российский кризис начался с крушения Советской эпохи, ставшей вершиной развития русской цивилизации. Главной ее особенностью была идеологическая АЛЬТЕРНАТИВНОСТЬ по отношению к глобальной системе капитализма, выраженная в социально-экономическом формате социализма. Весь XX век Советская Россия являлась надеждой всего мира на иное не капиталистическое Будущее, впервые в истории осуществляя попытку построения социально справедливого, гармоничного, свободного и высокоразвитого КОММУНИСТИЧЕСКОГО общества. Однако в условиях «холодной войны» и исчерпания собственного идеологического ресурса, советская система была до основания разрушена силами мечтающими о мировом господстве. Россия была выбита из собственной исторической колеи и жестко вписана в систему глобального рынка в качестве полуколониальной периферии.

При этом правящая компрадорская верхушка, захватившая власть в 93-м, не просто занята экономическим разграбление страны, а решает стратегическую задачу архитекторов глобализма – не допустить повторного возрождения России в качестве АЛЬТЕРНАТИВНОГО ПОЛЮСА ЦИВИЛИЗАЦИИ. Поэтому тотальный  антисоветизм является важнейшей установкой в СМИ, призванной вытравить из общественного сознания всякую память о возможной альтернативе.

Однако не просто обмануть историю. Динамика исторического процесса имеет непреодолимую внутреннюю инерцию, складываясь из тысячелетних тенденций и волевых усилий миллионов людей. Эти усилия не пропадают напрасно, но метафизически складываются в копилку Будущего. Поэтому потенциал русской истории связанный с уже начатой и во многом успешно осуществленной в XX веке попыткой построения нового социально справедливого общества – невозможно сдержать!

Непрекращающийся рост левых настроений в обществе, в том числе в молодежной среде, однозначно свидетельствует, что этот потенциал жив. Образ социализма подсознательно присутствует в общественном сознании как фантомная боль, все настойчивее требующая восстановления утраченного. И это не просто ностальгия – это притяжение Будущего. Поэтому существо Образа Будущего мы однозначно должны искать в социально-экономическом формате социализма. Иного НАПРАВЛЕНИЯ Будущего для России не существует!

Тридцатилетнее  постсоветское существование России – лишь имитация исторического процесса, инерционное исчерпание былого величия. По существу это тупик русской истории. Чтобы выйти из него, надо сбросить удавку чуждой либерально-капиталистической модели и закончить исторический переход в Будущее, восстановив СОЦИАЛИСТИЧЕСКИЙ ВЕКТОР РАЗВИТИЯ России.

Лишь в продолжении начатого в XX веке стратегического движения к новому пост-капиталистическому КОММУНИСТИЧЕСКОМУ обществу, первичной формой которого и является социализм, возможно аутентичное продолжение русской истории. Все остальное – либо движение назад, либо остановка. Это надо осознать со всей ответственностью и бесповоротностью. Другой дороги в истории у нас нет.

И здесь следует снять одно недоразумение. Практически все известные патриоты современной России стоят на позициях антикапитализма, отрицая либерально-капиталистическую модель безоговорочно и единодушно. Однако при этом почему-то стесняются использовать то единственное понятие, которое диалектически и концептуально отрицает капитализм. Ведь АНТИКАПИТАЛИЗМ в содержательном системном выражении, как в теории, так и на практике – это СОЦИАЛИЗМ. Других понятий для выражения цивилизационной альтернативы капитализму – не существует. Поэтому не надо бояться слова СОЦИАЛИЗМ! Наоборот, надо поднять его как можно выше, провозгласив единым знаменем спасения и возрождения России.

II. Социализм XXI века

Однако проблема в том, что в старом формате социализм уже никому не интересен: ни политикам, ни обществу, ни самой русской истории. Всем понятно, что это отработанный этап истории, так или иначе оставшийся в прошлом. И отсюда формулируем главное условие исторического перехода. Чтобы социализм вновь стал актуален для русской истории, чтобы люди увидели в нем Будущее, он должен предстать перед обществом в совершенно новом качестве. Таким образом, мы приходим к формуле: Образ Будущего – это НОВЫЙ ОБРАЗ СОЦИАЛИЗМА.

Смысл нынешнего исторического барьера в том и состоит, чтобы социализм стал иным. Социализм в XXI веке должен так преобразить свое содержание, чтобы стать желанным для общества не просто на уровне ностальгического чувства о прошлом, а на уровне сознательного стремления в Будущее. Это означает, что социализм должен вновь заявить себя в качестве ПЕРЕДОВОГО СОЦИАЛЬНО-МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКОГО ПРОЕКТА.

И основания для этого существуют. Новое качество социализма открывается в фундаментальном обновлении его идеологии через опору на НОВЫЕ МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКИЕ ОСНОВАНИЯ. Как Маркс в свое время выстроил свою теорию коммунизма на новом мировоззренческом фундаменте диалектического материализма, ставшей передовой для своего времени мировоззренческой системой. Так и теория НОВОГО СОЦИАЛИЗМА должна опираться на отвечающую уровню XXI века ориентированную на Будущее мировоззренческую платформу.

В чем она состоит и почему марксизм не может сегодня выполнять роль передовой коммунистической теории?

За более чем сто пятидесятилетнее существование марксизма в области научного знания сделано множество фундаментальных открытий по-новому раскрывающих онтологическую природу мироздания. Упомяну лишь квантовую теорию, полностью переворачивающую классические представления о материи. Общая тенденция состоит в том, что материалистическая наука подошла к своему гносеологическому пределу, остановившись у границ метафизики.

В лице рациональной науки человечество достигло невероятных успехов в постижения материи во всем диапазоне микро и макро мира. Но в чем состоит тайна Жизни, Сознания, Творчества, и что есть Человек как духовное существо – современная наука ответить не может. Поэтому дальнейшее развитие человеческого знания, а с ним и построение новой картины мира, связано с постижением метафизических закономерностей бытия – во многих своих проявлениях фундаментально отраженных в религиозных традициях Запада и Востока.

В XXI веке актуален вопрос не о противостоянии науки и религии, а об их новом мировоззренческом синтезе, способном разрешить цивилизационные проблемы современности на основе возвращения к парадигме цельного знания. И в первую очередь к ЦЕЛЬНОМУ ПОНИМАНИЮ ЧЕЛОВЕКА – в его природно-биологическом, общественно-социальном и духовно-метафизическом Богочеловеческом качестве. Только опираясь на высшее (потенциальное) представление о Человеке, можно проектировать адекватное ему Общество Будущего.

Таким образом, ключевой мировоззренческой позицией, открывающей новые возможности в построении теории социализма, является целостное духовно-материалистическое понимание мира, – выводящее теорию социализма за пределы узкого экономизма и рационализма, и открывающего принципиально новые возможности для его гармонизации в соответствии с онтологией самого Мироздания.

Такой подход можно назвать квантовой парадигмой в философии, утверждающей не противопоставление духа и материи, материи и сознания, а их диалектическое единство, определяющее имманентный принцип развития мира.

В рамках этой «квантовой аналогии» можно определить и современное отношение к марксизму. Как квантовая теория в естествознании не отменила законы классической  физики (механику Ньютона), так и духовно-материалистическая концепция социализма XXI века не отменяет марксизм.

Проблема марксистской теории в том, что как историко-материалистическая концепция она хорошо описывает МАКРО-социальные процессы в обществе и истории. Однако на МИКРО-социальном уровне, где главным субъектом истории оказывается реальный ЧЕЛОВЕК, в котором фактически и скрыта вся тайна социальной онтологии, данная теория оказывается беспомощной. Именно на этом микро-социальном уровне она полностью теряет свои прогностические и социально образующие свойства.

Таким образом мы можем сформулировать следующий тезис.

Марксизм-ленинизм это революционная теория, предназначенная для обоснования и реализации исторического перехода от капитализма к социализму, для построения же самого коммунистического общества, где главным субъектом социального преображения становится сам ЧЕЛОВЕК, она не применима.

Сама идея коммунистического общества никак не обосновывается в марксизме. Она взята марксизмом из христианства – «…и имели все общее» (Деян.2,46). Коммунистическое бытие лишено в марксизме антропологического объяснения.  Каким образом должна произойти победа высшей человеческой природы над низшей? Куда исчезнут эгоизм, гордыня, стяжательство? Как восторжествует доброта, любовь, жертвенность? В чем в конечном итоге состоит идеальная сущность ЧЕЛОВЕКА, ради раскрытия которой и строится коммунистическое общество? На все эти вопросы у марксизма нет ответа. Не случайно известный «кодекс строителя коммунизма» разработчикам пришлось формулировать на основе евангельских заповедей. В собственной системе координат, таких фундаментальных духовно-нравственных оснований не нашлось.

На этом пункте мы и приходим к границе, где кончается марксизм и открывается пространство для новой коммунистической теории, способной опираться не только на макро-социальные закономерности развития общества, но и на закономерности микро-социального уровня, всецело определяемые ДУХОВНЫМ САМОСОЗНАНИЕМ ЧЕЛОВЕКА. Преодоление философской нищеты марксизма через мировоззренческое обогащение коммунистической идеи глубинными духовно-гуманистическими религиозными смыслами, есть важнейшее условие обновления социалистической теории.

III. Социальное христианство

 Духовное измерение человеческого бытия – это прерогатива религиозного знания. Тысячелетиями, начиная с первобытных времен и до наших дней, человечество формировало и формирует свою высшую человеческую природу на основе РЕЛИГИОЗНОГО ИДЕАЛА, борясь с животным началом, и взращивая собственно человеческое – духовное и разумное начало. Вся человеческая культура вышла фактически отсюда, отражая идеальные ДУХОВНЫЕ представления человека о самом себе и о мире. Отсюда же вышла вся социальная этика – начиная с первичных религиозных табу, и кончая «категорическим императивом» Канта.

Русская цивилизация последнюю тысячу лет формировала свое ценностное мировоззренческое ядро (фактически собственную сущность) на основе православного христианства. Во многом именно христианская устремленность к правде, справедливости, братству и равенству, – и в конечном итоге к идеальному ПРЕОБРАЖЕНИЮ МИРА – сделали возможной исключительную по своим масштабам историческую попытку отказа от «ветхого мира», и построения мира нового – КОММУНИСТИЧЕСКОГО.

Однако догматический материализм марксистско-ленинской теории не позволил во всей полноте осознать и реализовать христианский потенциал коммунистической идеи, что и привело в итоге к затуханию исходного импульса и бесславному концу Советской эпохи. При этом сам цивилизационно-пассионарный порыв к пост-капиталистическому Будущему отыгран назад быть не может. История не знает обратного направления. Из вариантов у нас лишь вторая попытка.

Отсюда следует, что очередная фаза русской цивилизации, продолжающей свое развитие от традиционной Руси, к Советской России, и далее – подразумевает возвращение в актуальную историю ХРИСТИАНСКОГО СОЦИАЛЬНОГО ИМПЕРАТИВА в качестве идеологического драйвера Социализма XXI века. Именно в этом качестве концепция христианского социализма находит свое центральное идеологическое место в построении Образа Будущего России, становясь идеологическим ядром Нового социализма XXI века.

В стратегической опоре на религиозные истины в моделировании ОБЩЕСТВА БУДУЩЕГО нет архаики. Религиозное измерение бытия всегда присутствовало и будет присутствовать в генезисе человеческой цивилизации в качестве важнейшего социо-образующего фактора, идеологически формируя социум по множеству важнейших параметров: система ценностей, культурная и национальная идентичность, социальная этика. Все богатство человеческой Культуры исходит из этой колыбели – из продолжающегося в веках и тысячелетиях самопознания человеком своей духовной Божественной сущности.

Раскрытие этой сущности не только на индивидуально-личностном уровне (в параметрах личной святости), но и в пространстве социума – есть важнейшая задача современной религиозной эпохи. Человек должен проявить свое высшее Божественное измерение не только в формате личности, но и в формате социума – в качестве одухотворенного социального субъекта и творца Нового мира.

Это единственный путь к подлинному преображению социума. Когда человек осознает свою личную ДУХОВНУЮ ответственность не только за собственный моральный облик, но и за саму систему социальных связей. Когда по существу социальные религиозные добродетели – любви, братства, сострадания, служения и жертвы – станут системными социо-образующими факторами. Именно в этой идеологической перспективе раскрывается главный антропологический ресурс Социализма XXI века – его морально-нравственная укорененность в духовном потенциале христианства.

Почему именно христианства, а не скажем, ислама, буддизма или иудаизма?

Во-первых, христианство это наиболее социально ориентированная антропо-центричная религиозная традиция, ставящая в центр своего внимания непосредственно ИДЕАЛ ЧЕЛОВЕКА в образе Иисуса Христа как предвечного Богочеловека. Причем не абстрактно и отвлеченно, а непосредственно и конкретно – как «Путь и Истина и Жизнь» (Ин.14,6). В этом качестве христианство максимально приближено к реальному человеку в его внутренней духовной и внешней социальной жизни, направляя то и другое к возможному совершенству. Поэтому коммунистическое преображение человека и общества – есть религиозное задание именно христианства.

Во-вторых, сами социалистические идеи зародились именно в рамках христианской европейской цивилизации. Именно христианство наиболее органично социализму по самому его нравственно-этическому генезису. Одно вытекает из другого. Это факт истории. И Россия, тысячелетие формировавшая свое национально-историческое кредо на основе православного христианства здесь не случайный первопроходец. Коммунистическая стратегия России это прямое следствие ее христианского цивилизационного выбора.

Историческая взаимосвязь социализма и христианства в цивилизационном отношении настолько глубока, что и дальнейшие судьбы социализма и христианства не могут не быть взаимосвязаны. Более того, ОБНОВЛЕНИЕ СОЦИАЛИЗМА обещает и ОБНОВЛЕНИЕ ХРИСТИАНСТВА.

Христианство как религиозный институт давно находится в затяжном и необратимом историческом кризисе. Этот кризис выражается в неспособности современного христианства влиять на направление развития человеческой цивилизации. Все негативные процессы современного глобального капитализма проходят при молчаливом соучастии мирового христианства, в первую очередь протестантской и католической его ветвей. Православная церковь в настоящее время тоже вписана в эти процессы, приняв существующий в России либерально-капиталистический режим в качестве положительного плацдарма для «церковного возрождения». Но это ложное возрождение – о чем свидетельствует неудержимое падение авторитета церкви в обществе. Сверкающая позолота куполов на фоне разрухи, деградации и вымирания вызывает общественное отторжение. Социальная правда христианства оказывается преданной, невостребованной и забытой.

При этом церковь остается асоциальной и аполитичной, ставя превыше всего собственные корпоративные интересы. Именно корпоративные интересы вновь, как и накануне 1917-го, привели нынешнюю РПЦ к ложной «симфонии» с антинародной властью, обеспечивающей для нее административное и финансовое покровительство, взамен получая религиозную индульгенцию.

Рано или поздно, как и в начале XX века, эта ложная «симфония» вновь обрушится, и освобожденная творческая социально-образующая энергия христианского духа направится на преображение социума. Ибо в этом и состоит главное цивилизационное предназначение религии. Произойдет то, что должно было, но не могло произойти в силу ряда причин в начале прошлого века – СОЦИАЛИСТИЧЕСКАЯ РЕВОЛЮЦИЯ ОСОЗНАЕТ СВОЕ ХРИСТИАНСКОЕ СОДЕРЖАНИЕ.

Это осознание, фактически и означающее идеологическое рождение ХРИСТИАНСКОГО СОЦИАЛИЗМА, открывает совершенно новые возможности для раскрытия преображающего потенциала христианства в общественно значимых формах.

Наполнение концептуальной матрицы социализма христианским идеологическим смыслом способно с одной стороны вернуть понимание социализма к его гуманистическим истокам, а с другой, поднять его уровень на максимальную Богочеловеческую высоту. Где все социально значимые смыслы христианства не просто культивируются в индивидуальном сознании отдельных личностей, а непосредственно реализуются в формате социального пространства, организуя его на качественно новых принципах. Это социализм с Богочеловеческим лицом – СОЦИАЛИЗМ КАК ОБЩЕСТВЕННАЯ ФОРМА ОСУЩЕСТВЛЕНИЯ ЛЮБВИ К БЛИЖНЕМУ.

Социализм в его теократическом смысле становится для христианства новой житницей, способной вмесить и реализовать все его потенциальные социальные чаяния. Именно в формате социализма возможно еще не бывалое в истории аутентичное соответствие социальных задатков христианства реальному строю социальных отношений. За две тысячи лет ни одна из формаций не открывала такой возможности: ни рабовладельческая, ни феодальная, ни капиталистическая.

Повторюсь. В советскую эпоху, несмотря на имманентное присутствие в социально-культурном и экономическом строе социализма христианских нравственных идеалов, они не могли быть реализованы в полную силу ввиду жесткой атеистической модели коммунистической идеологии. В социалистическом обществе будущего эти имманентные христианские нравственные начала могут быть раскрыты в невиданном доселе общественно-созидательном качестве, став основанием НОВОЙ МОДЕЛИ КОММУНИСТИЧЕСКОЙ ИДЕОЛОГИИ.

В социалистической актуализации христианства рождается новая эпоха – эпоха СОЦИАЛЬНОГО ХРИСТИАНСТВА. Эпоха индивидуального христианства, где главной религиозной задачей являлось личное спасение – объективно закончилась. Не случайно современный либерально-капиталистический мир уверенно называет себя «постхристианским». Индивидуальная победа над грехом в таком «постхристианском» мире, где безраздельно царствует Мамона, где тотальный информационно-цифровой контроль превращает личность человека в легко управляемый «объект потребления», где разнузданное человеческое естество выходит из берегов и получает официальный культурный статус, – становится крайне проблематичной.

Лишь солидарное социально-организованное христианское противостояние греху, выраженное в альтернативных идеологических и социально-экономических формах НОВОЙ СОЦИАЛЬНОЙ СИСТЕМЫ, способно остановить сползание мира к полной деградации человека и цивилизации. Мир ждет от России альтернативы – и эта альтернатива ХРИСТИАНСКИЙ СОЦИАЛИЗМ XXI века.

Нынешний исторический кризис христианства не может закончиться его полным цивилизационным поражением и смещением в область религиозной резервации. Это означало бы окончательный «конец времен», что противоречит его изначальному оптимистическому импульсу и сокровенной двух тысячелетней надежде. Положительное преодоление кризиса подразумевает обновление христианства — его новое СОЦИАЛЬНОЕ ОТКРОВЕНИЕ.

В заключительной сцене евангелия от Иоанна, где ученики «не поймали в ту ночь ничего»… неузнанный сначала Христос, сказал своим ученикам – «закиньте сети по правую сторону лодки (т.е. туда, где они еще не ловили), и поймаете. Они закинули, и уже не могли вытащить сети от множества рыбы» (Ин.21,1-6).

Я думаю, это слова о приближающейся эпохе СОЦИАЛЬНОГО ХРИСТИАНСТВА…

В заключении несколько слов для равновесия.

Наполнение социализма христианским идеологическим содержанием не означает его клерикализации по типу средневековых теократий. Принципиальное свойство социализма состоит в том, что как социально-экономическая модель социализм является непосредственным продуктом ЧЕЛОВЕЧЕСКОГО РАЗУМА стремящегося обустроить общественное бытие на рациональных, справедливых и гармоничных началах. Поэтому при всей ориентации на идеальные духовно-религиозные истины безусловным актором Социализма XXI века остается человеческий разум – главный признак человеческой эволюции.

Но не линейный разум рафинированного рационализма, научного позитивизма или узкого технократического прагматизма, – а РАЗУМ КАК СОЗНАНИЕ, объемлющий в себе весь опыт человеческого бытия в его материальной и духовной составляющей. Лишенный духовной вертикали рациональный разум – мертв по своей методологии и результатам. Разум одухотворенный, т.е. направляемый ДУХОВНЫМ СМЫСЛОМ – способен животворить, т.е. преображать мир в онтологически аутентичном (задуманном Творцом) эволюционном направлении. Именно в «соединении ВЕРЫ и РАЗУМА» состоит главная цивилизационная идея Социализма XXI века.

Кроме того, сам механизм адаптации идеальных религиозных смыслов в социальном пространстве имеет вполне светский характер. Эту функцию выполняет в современном обществе идеология.

Именно в ГОСУДАРСТВЕННОЙ ИДЕОЛОГИИ, имеющей статус общественного императива, фокусируется весь комплекс мировоззренческих ценностей, актуальных на данном этапе национальной истории. Государство, как инструмент исторической самоорганизации нации, через свои институты воплощает эту идеологию в практике реальной политики, экономики и культуры.

Государственная идеология, таким образом, является сферой связующей идеальное и материальное измерение национального бытия, в которой духовно-идеальные смыслы национального самосознания преломляются в материальную плоть общественно-государственной жизни.

Отсюда следует, что весь комплекс высших мировоззренческих духовно-религиозных смыслов не является отвлеченной сферой общественного сознания, но через посредство идеологии предполагает возможность практической материализации в конкретных формах социально-экономической организации общества. В теории Социализма XXI века данное положение является идеологической аксиомой и прямым руководством к действию.

Александр Молотков

Социальное государство Грудинина как политическая задача

В связи с выдвижением П.Грудинина в качестве кандидата на пост Президента РФ от КПРФ и НПСР в застоявшейся политической атмосфере последних лет наблюдается явное оживление. Политологи, эксперты, публицисты наперебой пытаются найти новому феномену какое-то приемлемое объяснение. Уже один этот факт говорит о неординарности события. В чем его смысл и содержание? Пока вразумительного ответа не дано, терзаемая сомнениями аналитика копает мелко, на уровне первых поверхностных реакций и традиционных шаблонов – ставленник кремля, карьерист, предвыборный оживляж и т.д. Мало кто понимает, что это всерьез – и что дело тут не столько в фигуре Грудинина, сколько в самом историческом рубеже, к которому подошла Россия. Просто пришло, наконец, время перемен – дальше страна в том виде, в котором ее выстраивал по либеральным лекалам Путин, существовать не может. Народ и общество поняли это бесповоротно и окончательно – поэтому и появился Грудинин, в котором люди с первого взгляда узнали свой шанс изменить жизнь к лучшему.

Как часто бывает в истории, накопившиеся внутренние противоречия «неожиданно» приводят общественную систему в неустойчивое состояние, требующее неотложных изменений – где, или стагнация и разрушение, или радикальное обновление. Это состояние ощущается обществом как очевидность. Не случайно прошлый год был годом 100-летия Октябрьской Революции, многое повторяется, начинается новый цикл развития России. И так же не случайно новый лидер появляется по чисто формальным признакам от главной оппозиционной силы – КПРФ,  партии стареющей, но еще способной задать вектор будущего России, обеспечить историческую преемственность и символическую связь времен.

Именно в переходный период многое из того, что раньше казалось немыслимым, вдруг становиться возможным. В этом секрет «эффекта  Грудинина». Повторюсь, нынешняя исключительная ситуация не создана искусственно некими изощренными политтехнологами или очень умными политиками (такими как Ю.Болдырев), – эта ситуация создана самим временем, объективным ходом новейшей русской истории. Либерально-капиталистический «эксперимент» исчерпан – пришло время перехода к новой социально-экономической конфигурации, отвечающей многовековым традициям и современным запросам русской цивилизации.

В политическом плане эта «исключительность» наглядно проявилась в удивительной органичности и плодотворности совместной работы ПДС НПСР и КПРФ по согласованию важнейших положений единой социально-экономической платформы, способной политически объединить патриотов. Еще в марте прошлого года  на Московском экономическом форуме была выработана общая позиция по наиболее принципиальным вопросам социально-экономического развития («К единству в действии») – основа будущей программы правительства народного доверия. Закономерным итогом всей этой работы (а не чьей-то прихотью) и стало выдвижение Единого кандидата на предстоящие президентские выборы. Оказалось, что если отвлечься от многочисленных идеологических разногласий в среде патриотов, то в социально-экономической области вырисовывается совершенно отчетливая, понятная для всех система необходимых первоочередных мер, способных в кратчайшие сроки перевести страну из стадии разрухи и кризиса в состояние устойчивости и развития. Именно эта единая  социально-экономическая платформа, выраженная в предвыборной программе Грудинина-Болдырева-КПРФ и является фундаментальной предпосылкой для развертывания на нынешнем переходном этапе истории широкого народно-патриотического фронта, способного своей мощью, многочисленностью и решимостью смести компрадорско-олигархический режим, уже более двадцати лет ведущий Россию к гибели. И здесь не должно быть сомнений (ах, власть опять нарисует себе нужные проценты), наоборот, чем увереннее будет осознана правота нашего выбора как очевидная национально-историческая необходимость, тем более жалкой будет выглядеть кремлевская камарилья, и тем сложнее будет ей даваться какая-либо информационная или политическая манипуляция. Как кто-то сказал, Грудинин это не кандидат «против всех», а кандидат «для всех», – когда большинство это действительно осознает, процесс перехода государственной системы к новой социально-экономической конфигурации уже никто не остановит.

Конечно, власть тоже понимает серьезность момента. Силы, попытавшиеся переломить России хребет в 93-м никуда не делись, и они тоже будут искать пути удержания своей власти – не останавливаясь ни перед чем. И здесь лишь правота нашего дела (не в силе Бог, а в правде) и сохранение достигнутого на этой почве широкого гражданского и патриотического единства, позволяет надеяться на победу. Это принципиальный момент.

Все последние годы и изначально власть либерального меньшинства держалась на старом проверенном принципе «разделяй и властвуй». Множество естественно и искусственно созданных партий и движений разрывали патриотическое поле на множество лоскутов – националисты, монархисты, имперцы, православные патриоты, коммунисты, левые, центристы и т.д. – безнадежно растягивая застрявший на перепутье истории воз российской государственности как лебедь, рак и щука. И вот свершилось. Впервые после краха 90-х патриотические силы договорились о едином направлении выхода из исторической ямы, в которую завели страну либералы, предложив обществу альтернативную социально-экономическую программу, и единого кандидата в Президенты.

Масштаб происшедшего еще не всеми осознан. Даже в среде выдвинувших Грудинина патриотических сил (НПСР и КПРФ) иногда чувствуется неготовность оперативно и во всей полноте распорядиться преимуществом политического момента. Но лед тронулся – и дальше процесс будет лишь набирать обороты, все более четко проявляя свои социально-экономические цели, политическую направленность и идеологическую определенность.

Тем не менее, уже сейчас, основываясь на согласованной программе НПСР и КПРФ, а также тех положениях, которые обозначает П.Грудинин в своих интервью,  можно говорить о том, что наиболее точное определение будущей пост-олигархической России – это национально ориентированное социальное государство. Т.е государство ориентированное в первую очередь на поддержание социальной справедливости и национально-государственного суверенитета через снятие самых одиозных противоречий капитализма в области экономики, политики, социальной сферы и культуры. Такие первоочередные меры как прогрессивная шкала налогообложения, полное изъятие природной ренты в пользу государства, государственное управление центральным банком, стопроцентное бюджетное финансирование медицины и образования, кратное увеличение зарплат и пенсий, законодательное закрепление соотношения зарплат работников предприятия и его руководства на уровне 1/10, и т.д., являются теми необходимыми рамками, в которые давно уже было пора загнать «дикий российский капитализм». Поэтому социальное государство Грудинина – это сегодня именно та позитивная стратегия, тот внятный ориентир, и та ближайшая цель, которая объединяет все общество, уставшее ждать «милости» от Путина, уже два десятка лет как шаман заговаривающего это общество пустыми обещаниями на фоне катастрофической деградации страны и народа. Так дальше продолжаться не может. Народ устал. И от такой жизни, и от самого Путина. Старой команде в полном составе пора «покинуть помещение». В этом единодушны и заждавшиеся национально ориентированной политики национал-патриоты, чающие возрождения Великой России, и многочисленные левые силы, убежденные в необходимости восстановления социальных достижений Советского времени, и простые люди, уже давно на бытовом уровне понявшие пустоту и ложь кремлевской пропаганды. Грудинин оказался для всех этих людей одинаково убедительным Единым кандидатом в Президенты, предлагающим понятные и внятные меры по восстановлению реального национально-государственного суверенитета, отечественной промышленности и сельского хозяйства, элементарной социальной справедливости и жизненных перспектив – отсюда такая уверенная предварительная поддержка и интерес. Именно поэтому Павла Грудинина можно с полным правом именовать Народным кандидатом в Президенты, и именно в таком объединяющем народном русле должна идти его предвыборная компания, по многим своим предпосылкам обещающая быть победной.

При этом надо понимать, что главная сила Павла Грудинина как кандидата в Президенты заключается именно в том, что он является объединяющим политическим символом, верхней точкой всей пирамиды национально-патриотических сил, объединенных согласованной программой первоочередных социально-экономических преобразований, направленных на спасение России. Главное здесь – программа и команда правительства, формируемая для ее реализации, а кандидат в Президенты лишь ответственное «лицо» данной программы, чем фактически и должен быть Президент в системе развитой демократии. Поэтому те или иные недостатки П.Грудинина как реального кандидата никак не могут носить принципиального характера.

Это же касается и сомнений части левого электората относительно половинчатости предложенных социально-экономических преобразований. Социальное государство в варианте Павла Грудинина – это прежде всего переход к «новой экономической политике», необходимой для вывода страны из тяжелейшего социально-экономического кризиса, в который она попала в результате ложного либерального выбора 90-х. В данном варианте, действительно, речь не идет о реставрация социализма в его полном экономическом или идеологическом смысле, а лишь о восстановление наиболее важных для общества принципов социальной справедливости, и увеличении государственного присутствия в важнейших секторах экономики. Но и этого на данном этапе достаточно. Автор сознательно не обсуждает и не говорит о том, что ожидается за этим переходным этапом – потому что сегодня этот вопрос не столь актуален. Более того, он способен вновь поднимать и обострять некоторые идеологические противоречия. Сегодня политически актуально именно то направление, которое ведет от края пропасти – путь на национально ориентированное социальное государство, заданное согласованной социально-экономической программой КПРФ – НПСР. Лишь после решения этой политической задачи можно будет всерьез говорить о дальнейших перспективах развития России в XXI веке.

Самый первый реальный шаг в этом направлении – победа на предстоящих выборах. Для ее достижения необходимо реализовать все те предпосылки, которые предоставляет нам как сама историческая ситуация, так и реальная политическая обстановка со всеми ее идеологическими противоречиями, патриотической неразберихой и огромным оппозиционным потенциалом. Все это надо переформатировать и консолидировать в кратчайшие сроки. По существу пора объявлять всеобщую предвыборную мобилизацию всех сознательных патриотических сил в единое гражданское ополчение, т.к. линия фронта, разделяющая нынешний олигархический режим и народ России, в этот раз будет проведена совершенно четко – за Путина, или за Грудинина. Все остальное – домыслы.

Конечно, в организации предстоящей избирательной компании очень много проблем. Но сам позитивный дух начатого движения, его единодушная устремленность, вселяют определенный оптимизм. Шанс безусловно есть, и мы должны его использовать! Наше дело правое: мы открыто боремся за претворение в жизнь социально и национально ориентированной «программы Грудинина», являющейся по существу кратчайшим путем к социальному государству, – тому образу государственности, который провозглашен в ныне действующей Конституции. Именно приведение в соответствие данного положения Конституции (ст.7) и социально-экономической практики российской государственности и является нашей главной на сегодняшний день задачей. Павел Грудинин как единый Народный кандидат в Президенты РФ олицетворяет собой постановку и исполнение этой назревшей задачи на политическом уровне.

Борьба уже началась. Каждое действие, каждое слово на предвыборном поле уже работает в ту или иную сторону. В связи этим хотелось бы попросить некоторых не в меру упертых «патриотических скептиков», упорно не верящих в возможность что-либо изменить, просто помолчать и отойти в сторону, чтобы не выступать в роли бесплатных провокаторов фактически поддерживающих сохранение нынешнего режима. Другого шанса в ближайшее время (как минимум на шесть лет) не будет. Ждать же полного «естественного» краха системы, который без сомнения погребет под собой и Россию – бессмысленная стратегия. Именно сегодня в рамках легального политического поля мы должны дать решительный бой либерально-олигархическим силам, оккупировавшим Россию. Победа зависит лишь от степени нашего общего национально-патриотического единства и гражданской готовности каждого подтвердить элементарным конституционным политическим действием свое несогласие с дальнейшим существованием либерально-олигархического режима.

Историческая неопределенность

Россия находится сегодня в неопределенной исторической ситуации. После обрушения Советского Союза и отказа от грандиозного советского проекта, который определял лицо русской цивилизации в XX веке, Россия потеряла направление своего исторического развития. В цивилизационном смысле мы уже двадцать пять лет топчемся на месте, по инерции «доедая» наследие предыдущих эпох.

Более того, если обратить внимание на русскую демографию, на вымирание исконно русских северных областей, на переход от индустриальной к сырьевой экономике, на падение геополитического статуса России, на все углубляющийся пессимизм общественных настроений, то можно констатировать – инерция исторической жизни русской цивилизации катастрофическим образом затухает. И патриотические речи «на высшем уровне», парады на Красной площади, памятники князю Владимиру, или Ивану Грозному тут ничего не меняют. Это всего лишь попытки хоть как-то «вспомнить себя», подтвердить реальность своего исторического существования, поднять свою национальную самооценку, которая очевидным  образом стремится к нулю. К настоящему новому историческому движению это не имеет отношения. Тем более это не имеет отношения к будущему.

Именно будущее России сегодня является главной неопределенностью и проблемой. Можно ли жить, не думая о будущем, не представляя хоть в общих чертах желаемое для себя будущее? Можно ли двигаться исторически, не имея направления в сторону будущего? А мы именно лишены сегодня вектора в будущее, не имеем ни каких внятных стратегических целей и устремлений. Нам хотели задать «перспективу либерализма» в ее западном варианте, но народ и патриотическая элита однозначно отвергли эту перспективу. Это явно не наш путь. Но свой путь в будущее так и не обозначен даже на уровне идеологии. Поэтому мы топчемся на месте. А это не безобидное занятие. Идет растрата жизненной энергии нации, тонуса, навыков, исторического оптимизма и т.д. – это деградация по всем параметрам, угасание исторической жизни.

Как стронуться с места? В каком направление надо приложить соборное общественное усилие, чтобы началось новое национально-историческое движение? Ответы на эти вопросы надо искать в первую очередь в самой истории, в анализе ее логики, ее закономерной поступи.

История объективна. Та историческая ситуация¸ в которой мы на сегодняшний день оказались, не случайна. Она предопределена нашей предыдущей историей и в этом смысле содержит в себе как отражение прошлого, так и возможность будущего. Поэтому мы можем и должны найти здесь ответы на наши вопросы о будущем. Это та первичная базовая реальность, из которой нам следует исходить, чтобы сохранить, во-первых, историческую объективность в своих рассуждениях, а во-вторых, чтобы не оторваться в те или иные свободные историософские фантазии.

Очевидно, что начаться новая российская история может только с той точки, на которой она остановилась. Однако нынешняя остановка, характеризующаяся катастрофическим обвалом предыдущей модели развития, это не просто точка временной передышки, с которой можно вновь стартовать, просто собравшись с силами. Это точка глубокого системного кризиса – точка бифуркации, где система полностью теряет свое старое качество, но еще не знает нового. Это пауза, подразумевающая качественное переформатирование системы. Теоретически здесь возможно множество вариантов и направлений развития. Однако метафизически таинственный выбор будущего предопределяется прошлым – тем генетическим кодом, тем заделом, той инерцией, которая набрана и наработана историческим прошлым системы. Т.е. история народа, нации, как и жизнь человека, несмотря на периодические кризисы фактически непрерывна, и вырастает сама из себя, опираясь на этапы своей собственной судьбы. Из этого тезиса и будем исходить, пытаясь расшифровать очередную загадку русской истории с позиций ее собственной внутренней логики.

Если принимать нынешнюю российскую ситуацию как кризисную (а иначе у нас не стоял бы так остро вопрос о будущем), то необходимо для начала определиться с тем, что же случилось с Россией, и в чем существо именно сегодняшнего российского кризиса. Привязка к исторической реальности дает на этот счет вполне определенный и однозначный ответ. В 80-ые годы XX века «развитой» советский социализм не смог удержать высокую планку коммунистического строительства и начал входить в состояние внутреннего застоя, в первую очередь в области идеологии, и как следствие, в экономике. На этом фоне в начале 90-х в атмосфере «холодной войны» с Западом в России произошел радикальный либерально-капиталистический государственный переворот, осуществленный «пятой колонной» в рядах политической элиты при поддержке главного геополитического противника в лице США. При этом Россия утратила статус «великой державы», а с ним и направление собственного исторического развития. Принципиально важным здесь является то, что данный переворот был не просто политическим, как переход власти от одной внутренней элитной группы к другой, а более глубокий – как переворот идеологический, экономический и мировоззренческий – обозначенный выше как переворот ЛИБЕРАЛЬНО-КАПИТАЛИСТИЧЕСКИЙ. Вот те два слова, которые наиболее полно характеризуют нынешнюю Россию в ее новом состоянии, и это именно те два слова, которые предопределяют существо нынешнего российского кризиса. Либерализм и капитализм глубоко чужды русской ментальности, русскому духовному строю, русской общинной традиции, и либерально-капиталистический «выбор» был навязан русскому народу в лихие 90-е совершенно искусственно и вероломно – методом «шоковой терапии». Если ложность и неприемлемость для России первой составляющей – либерализма – в последние годы в патриотическом сообществе осознана вполне однозначно (что и заставило поменять знак на противоположный в кремлевской риторике), то гибельность для России второй составляющей – капитализма – все еще остается до конца не понятой. Тем самым сохраняется и утверждается тот ложный путь, на котором происходит «сворачивание» и утилизация России как цивилизации имеющей собственное предназначение в истории.

Термин «капитализм», изрядно нагруженный негативом в советское время, сегодня редко фигурирует в политической аналитике и тем более в официальных СМИ, более популярно словосочетание «рыночная экономика», однако существа дела это не меняет. Мы имеем на сегодня у себя тот самый «бездушный» капитализм, который во всей красе был расписан на азбучном уровне советской пропагандой. Мы не очень этому верили. Но нынешняя действительность подтверждает все один к одному: олигархия и безработица, роскошь и нищета, конкуренция и коррупция, эксплуатация и бесправие, бандитизм и проституция, всеобщая борьба за место под солнцем, и один бог для всех – деньги. Иногда считается, что это переходный этап, что это еще не настоящий капитализм, потом все наладится как у них, — только для этого надо еще добавить либерализма. Что и делает старательно наше непотопляемое либеральное правительство. Отсюда и весь кремлевский парадокс: супер-патриотическая внешнеполитическая риторика и сугубо либеральная внутриполитическая практика (в области экономики, культуры, образования, здравоохранения и т.д.). Именно потому, что настоящего капитализма без либерализма не существует! Либерализм это идеологическая основа капитализма. Так есть ли для России перспектива на пути капитализма?

На этот вопрос в нашем случае следует отвечать прямо. От ответа на этот вопрос будет зависеть все остальное: принимаем ли мы правила игры, навязанные нам в начале 90-х, и продолжаем «движение вспять» в фарватере американского глобализма; или отрицаем капитализм как порочный принцип социально-экономического устройства, неприемлемый для русской цивилизации, и продолжаем утверждать альтернативный Западу собственный путь развития. Этот путь не подменяется патриотическими речами и показными геополитическими играми в «санкции»; он должен быть подтвержден предметно – в формате действительно альтернативного социально-экономического и культурно-идеологического государственного курса. Только такие аргументы принимает история от цивилизации всерьез претендующей на самобытность.

Исторические активы

И здесь мы подходим к следующему пункту наших размышлений. Объективная (и исключительная) специфика нынешней кризисной исторической ситуации состоит в том, что подобная социально-экономическая альтернатива Западу в России совсем недавно еще существовала – это Советский социализм. Причем именно эта реальная альтернативность предопределяла подлинную напряженность «холодной войны», и именно в своем содержательном социально-экономическом существе она была фактически полностью уничтожена нашим геополитическим противником. Россия как таковая (как территория) осталась, но без мощной идеологической и экономической глобальной альтернативы она превратилась в «пустое место». Такая Россия Западу уже не страшна, наоборот, в формате глобального рынка, в качестве безответного сырьевого придатка она вполне устраивает мировых архитекторов (наших новых «партнеров»).

Итак, не содержится ли в самой исторической ситуации ответ об искомой социально-экономической альтернативе? Ответ очевиден, эта альтернатива выражается одним словом – СОЦИАЛИЗМ. Это та принципиально новая для истории модель организации общественно-государственной жизни, в формате которой русская цивилизация подошла к рубежу XXI века, то, что она выстрадала и выстроила в напряженном XX веке… и что бездарно промотала в лихие 90-е.

Именно здесь, в социально-экономическом формате социализма надо искать ключевую точку опоры для разворота русской цивилизации в сторону Будущего, так как именно в этом месте в пылу либерально-рыночной вакханалии 90-х была утрачена русская историческая перспектива. Поэтому первым пунктом стратегии возрождения должен быть поставлен СОЦИАЛИЗМ в качестве базового принципа будущего социально-экономического государственного устройства. Казалось бы, какой смысл, если объективная история однажды уже отвергла социализм – неужели лишь для того, чтобы запустить его вновь? Именно так, если речь идет о социализме в его качественно новой версии.

Безусловно, «принцип социализма» в случае его возвращения должен быть существенно обновлен, модифицирован и пересмотрен в контексте нового исторического, экономического и политического опыта, простой возврат к социализму советского образца история не примет. Речь идет о Новом социализме в его новой социально-экономической конфигурации, в новой идеологической форме – но это должен быть именно СОЦИАЛИЗМ как целостная социально-экономическая система государственного устройства. При этом само слово «социализм» необходимо также произносить четко. Пока блуждающие общественные настроения и устремления к более достойному, справедливому обществу не сфокусированы в едином слове – СОЦИАЛИЗМ, будущее как цель остается размытым и неопределенным.

Это очень важный момент, требующий четкого понимания. Часто в поисках новой социально-экономической альтернативы, даже признавая неоспоримые успехи советского социалистического опыта, предлагают отказаться от употребления термина «социализм». Мотивируя это тем, что данное слово носит слишком много негативных коннотаций: связанных с тоталитаризмом, атеизмом, репрессиями, раскулачиванием, коллективизацией, уравниловкой и т.д., обильно навязанных обществу в перестроечные и постперестроечные годы либеральными СМИ. Однако это ложная установка, фактически продолжающая прятать само существо советского опыта от патриотического сознания. Ведь все достижения советского периода во всех областях (в науке, образовании, медицине, культуре, спорте, жилищном строительстве, в промышленности, в сельском хозяйстве) фундаментально предопределялись именно социально-экономической матрицей социализма. Всякие попытки уйти от термина «социализм», подменив его понятиями «социальное государство», «солидаризм», «коммунитаризм», «солидарное общество», «социально справедливая экономика» и т.д. лишь запутывают вопрос, уводя патриотическую мысль от подлинного контекста и прямого запроса истории. Если нас не устраивает нынешний, навязанный Западом либеральный капитализм, то противопоставить ему мы можем только НОВЫЙ СОЦИАЛИЗМ, как принципиально иную модель справедливой социально-экономической организации. В этом противостоянии состояла основная геополитическая оппозиция XX века, таково по-прежнему и внутреннее идеологическое противостояние в рамках российского кризиса. Этот принципиальный вопрос (эта оппозиция), несмотря на видимый крах советского социализма, еще не снят окончательно историей, как это показалось Фукуяме и его либеральным последователям. Этот вопрос лишь ушел в область общественного подсознания, в глубину народного молчания, но он по-прежнему бродит как пассионарный вулкан внутри российского кризиса, о чем недвусмысленно говорят данные соцопросов, подтверждающие парадоксальное нарастание положительного отношения к советскому прошлому, несмотря на непрерывную антисоветскую направленность СМИ. Если мы вслед за либералами отбросим, снимем эту фундаментальную оппозицию между капитализмом и социализмом в тех или иных обтекаемых формулировках (конвергенция, третий путь и т.п.), отказавшись от социализма даже на уровне термина, то тем самым бросим свою горсть земли на тот либеральный саркофаг, под которым похоронено будущее русской истории. Если же мы признаем эту оппозицию как по-прежнему актуальный вызов истории, то обретем в ней всю ту энергию, которую вложили в идею социализма несколько поколений русских людей. И если мы вновь поднимем знамя социализма как альтернативную стратегическую перспективу, то история вновь раскроет для нас свои врата в Будущее. Потому что большие Идеи не умирают, а лишь развиваются в истории, находя для своего воплощения все новые и новые формы. Социализм уже вошел в систему генетического кода русской цивилизации как исторически свершившийся выбор, и  вполне закономерно ожидать продолжения русской истории именно в русле социализма.

Социализм это не просто замкнутая, окончательно определенная в категориях марксизма социально-экономическая система, однажды в полноте реализованная в советском опыте, и в результате отринутая историей как негодная. Социализм это особая цивилизационная перспектива, характеризующаяся поиском гармоничной формы справедливого социально-экономического устройства общества, отличного от капиталистической модели государственной организации. Это этически разные направления общественного развития, по существу разные ветви цивилизации. Поэтому человеческая история не может ограничиться какими-то 70-тью годами советского опыта, чтобы окончательно списать социализм как идею из своего эволюционного резерва. Наоборот, все только начинается.

Тем более, что социализм, как «общественное бытие», по своим онтологическим основаниям значительно ближе к естественной эволюции человечества чем капитализм с его торжеством индивидуализма, так как по существу явился реакцией традиционного общества на разлагающую буржуазную экспансию модерна, разрушавшей традиционный социум. В системе буржуазного мира социализм знаменует именно нравственную революцию как возвращение к фундаментальным началам социальной справедливости, без которых невозможно общество. Если бы не существовало социалистической альтернативы в мировоззренческом и историческом измерениях, то капиталистический мир давно бы заблудился в джунглях социал-дарвинизма.

Начало капитализма – капитал и его прибыль (мамона), как базовый механизм экономической самоорганизации, определяющий все остальное – политическую, социальную и культурную «надстройку» общества. Начало социализма – принцип справедливости (или общинности) – этическое основание социальной организации, определяющее соответствующую идеологическую, экономическую и политическую систему общества. Это принципиально разные системы: в капитализме первична прибыль, т.е. экономика преодолевает этику, в социализме первична этика, т.е. этика определяет экономику.

Поэтому политическая идея социализма (принцип социализма) никак не может считаться завершенной на том или ином историческом этапе, т.к. этическая сторона человеческой истории имеет онтологически фундаментальное (религиозное) основание и стратегически неограниченную (гуманистическую) перспективу.

И здесь мы подходим ко второму исключительному фактору нынешнего исторического российского кризиса. На фоне повсеместной тотальной деградации российской действительности в последние три десятилетия в российском обществе проявляет себя возможно единственная положительная тенденция – зримое возрождение Православия как мировоззренческой основы русской цивилизации. Это не стоит считать какой-то особой заслугой именно нынешней либеральной эпохи. Возрождение духовно-религиозной жизни началось в российском обществе еще в начале 80-х, еще под сенью обветшавшей советской идеологии, и в этом смысле есть исторически объективный процесс возвращения русского самосознания к своим истокам. Эти истоки, как оказалось, отнюдь не пересохли за время атеистического советского периода, а продолжают питать русское сознание живой водой христианской Истины.

Тем не менее, возрождение православия в современной России происходит не однозначно. После почти векового перерыва, укрепляясь в своем институциональном качестве, церковь в то же время не может обрести достойного места в современном обществе. Православное мировоззрение не становится определяющим фактором общественных процессов, оставаясь чем-то вроде символа национальной идентичности на личном и общественном уровне. При этом сохраняется устойчивое расслоение церковного восприятия некой идеальной (оставшейся в прошлом) России и либеральной российской действительности, не имеющей ничего общего с христианскими идеалами. Совместить одно с другим фактически невозможно. Но мало кто и пытается. Потому что такое положение устраивает всех, – как церковь, сохраняющую как бы свою «независимость», и получающую при этом немалую спонсорскую помощь от сильных мира сего; так и власть, полностью лигитимизирующей через официальное единство с церковью свою либерально-рыночную деятельность. Это своего рода порочный круг, не имеющий позитивного выхода. Церковь зависает в глазах общества в неком торжественно-отстраненном пространстве, а государство продолжает неумолимо деградировать по линии, заданной реформаторами 90-х. Фактически же церковь по умолчанию делает выбор в пользу капитализма, считая, что такой порядок вещей более удобен для ее существования в этом мире.[1] Именно в этом утилитарно-конформистском смысле происходит сегодня обмирщение церкви – ее слияние с миром, в котором правит мамона. Понятно, что такое положение дел не способствует оздоровляющему изменению российской действительности в христианском духе.

Конечно, православная церковь (особенно при патриархе Кирилле) пытается наладить более глубокие связи с обществом, расширяя свое присутствие в нем по всем возможным направлениям (путем введения института священников в армии, введения основ православной культуры в школах, строительства храмов «шаговой доступности» и т.д.), надеясь, что количество когда-то перейдет в качество. Но искомого воссоединения не происходит, наоборот, зачастую наблюдается обратный эффект. Между церковью и обществом продолжает сохраняться дистанция отчуждения, скрыть которую не могут никакие совместные официальные мероприятия. В чем тут дело? В чем тогда смысл возрождения православия в современной России? Неужели в том, чтобы каким-то образом повернуть историю вспять и восстановить Россию в атрибутах православной монархии, чего недвусмысленно ожидает ортодоксальное большинство церкви? Очевидно, что нет. Наоборот, возрожденное православие должно войти именно в современный контекст истории, чтобы вновь стать направляющей духовно-мировоззренческой силой для русской цивилизации на ее нынешнем историческом перепутье.

Актуальное воссоединение церкви и общества, церкви и государства должно произойти не на официально-формальном уровне, а в духовно-идеологическом измерении, через проникновение христианской истины в структуру общественной жизни – в ее культурную, социально-экономическую и политическую реальность. А это подразумевает выход христианского сознания за пределы традиционной церковности и его актуализацию в пространстве общества.[2] Христианское сознание должно освоить это новое пространство своей религиозной ответственности через недвусмысленное определение христианских приоритетов во всех этих областях и активное курировании общественно-социальных процессов. Конституционно церковь может быть по-прежнему отделена от государства, но идеологически христианская истина должна присутствовать в общественном сознании в качестве фундаментального мировоззренческого императива. Т.е. христианская истина должна проявить себя не только в рамках церковности, но и в сфере общества, разрешив с позиции высшей духовной правды основные его вопросы. Только когда это произойдет, можно будет говорить о реальном воссоединении православия и актуальной русской истории.

Это серьезный переход. По существу это воссоединение предполагает  становление качественно нового социального христианства, появление которого пророчески ожидал о.С.Булгаков: «…Я лично думаю, что здесь мы имеем еще не раскрытую сторону христианства, и ее раскрытие принадлежит будущему. Для христианства, конечно, недостаточно приспособляться к происшедшим в жизни независимо от него изменениям… как это было и есть до сего времени. Оно призвано вести народы, пробуждать их совесть и напрягать их волю к новым целям, которые объемлются в их безмерности. Иными словами, мы чаем пробуждение нового пророчественного духа в христианстве… и на его дальнейшее возгревание уповаем в послебольшевистской России. … Речь идет о новом лике христианства общественного, о новом образе церковности и творчества церковного социального, то, что ныне называется социализмом, есть только один из внешних прообразов того изобилия даров, которые содержит в себе Церковь» [3].

Исторический перекресток

Таким образом, в активе в нынешней кризисной ситуации мы имеем два конкретных и мощных фактора – проверенную в деле альтернативную Западу социально-экономическую модель социализма (до времени отложенную в сторону вследствие идеологического кризиса), и фундаментальную мировоззренческую систему православия, формировавшую русскую цивилизацию на протяжении тысячелетия, и вновь открытую для ее новой исторической мобилизации. Особый момент ситуации (как историческая подсказка) состоит в том, что советский социализм потерял свою значимость для общества  вследствие краха своего идеологического основания в лице коммунистической идеологии, имевшей ярко выраженный атеистический характер; а сегодняшнее возрождение православия в качестве мировоззренческой основы российского общества, входит в разительное противоречие с либерально-капиталистической реальностью государственного устройства. В результате, несмотря на видимое официальное «торжество православия», происходит девальвация, обесценивание, выхолащивание духовных ценностей православия в режиме повсеместного компромисса христианской совести с реальностью повседневного либерально-рыночного бытия. Если учесть, что данная либерально-рыночная реальность сформирована в первую очередь с подачи наших «западных партнеров», то диссонанс, противоречивость и историческая бесперспективность подобного православно-капиталистического симбиоза становится совершенно очевидной. Признав дальнейшую бесперспективность возрождения православия в фарватере современного капитализма, нам остается произвести кардинальную переоценку навязанной нам западно-либеральной модели развития и сделать следующий шаг в поиске собственной аутентичной системы общественных отношений, отвечающей именно русской духовно-исторической традиции.

Здесь мы и выходим непосредственно на тот совершенно новый мировоззренческий перекресток, где православие и социализм встречаются лицом к лицу как два абсолютно комплементарных фактора русской истории, способных дополнить друг друга до качественно новой социально-экономической модели, и тем самым преодолеть видимую безысходность нынешнего российского кризиса. Православие в качестве духовно-нравственной основы человеческих отношений вполне способно стать для социализма новым фундаментальным идеологическим основанием (или оправданием), а социализм как социально-экономическая система справедливых общественных отношений вполне способен обеспечить православию социальную реализацию его неисчерпаемого гуманистического христианского потенциала. Если раньше волею исторического Промысла православие и социализм были разведены по разным эпохам, то сегодняшняя их встреча может стать открытием (и содержанием) совершенно новой страницы русской истории.

Близость православия и социализма осознается в первую очередь на этическом уровне: в приоритетах справедливости, любви, братства, равенства, общинности, трудолюбия, жертвенности, доброты, соборности, патернализма. На этой единой этической основе может строиться все остальное – новая социально-христианская культура, новая гуманистическая политика, новая нравственно сбалансированная экономика, новая духовно укрепленная социалистическая государственность. При этом конкретные формы ожидаемого православно-социалистического синтеза не требуют сегодня детальной прорисовки, диапазон в этой области может быть очень широк. Сегодня важно понять саму принципиальную возможность подобного воссоединения двух линий, двух измерений русской истории, и тем самым восстановления ее подлинной и актуальной перспективы. История вывела нас на этот многообещающий перекресток, и мы не можем уклониться от предложенного выбора, не предав собственную историю.

Историософская логика данного выбора имеет так же вполне читаемую проекцию. Взаимосвязь православия, социализма и ожидаемого «православного социализма» можно проиллюстрировать через классическую диалектическую триаду: тезис – антитезис – синтез. Если православие являлось для русского самосознания возвышенным религиозным представлением о мире горнем – Царствии Небесном (тезис), то советский социализм может рассматриваться как сугубо материалистическая и атеистическая попытка осуществления русским народом идеи о справедливом обществе – Царстве Божием на земле (антитезис). То и другое не обеспечило гармоничного баланса между социальными идеалами христианства и реальным общественным бытием, поэтому в устремленной к святости русской истории вполне ожидаем новый социально-религиозный мировоззренческий синтез – Православный Социализм. Именно в этом направлении сосредоточен нераскрытый пассионарный потенциал русской истории.

Советский атеистический социализм, имевший своим истоком христианскую этическую идею о социальной справедливости, но реализовавший ее на основе рациональной научно-материалистической парадигмы XX века, вполне закономерно исчерпал свой исторический ресурс. Высокое социальное совершенство достижимо лишь через духовное возрастание человека, что невозможно вне духовно-религиозного мировоззренческого компонента в самосознании человека. Именно в этой сфере советский социализм был принципиально ограничен в своих возможностях. Но это не проблема идеи социализма как таковой, а проблема советской (марксистской) идеологии коммунизма, принципиально ограниченной в своем понимании человека. Возвращение духовно-фундаментального (Бого-откровенного) христианского знания о человеке в идеологическое основание нового социализма – снимает это ограничение. Именно христианство дает социализму новый одухотворяющий идеологический импульс, способный вновь вывести его на орбиту истории.

Причем, христианство не является здесь приложением к социализму, не используется в качестве «материала» для идеологического строительства, а само выступает как активное начало и духовный источник нового социализма. Так как само христианство содержит в себе онтологически неограниченный созидательный потенциал как предвечную задачу преображения мира – «да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли». Христианство само имеет задание устроения человеческих отношений в духе любви – «да любите друг друга», и именно формы социализма являются для этого наиболее подходящим и многообещающим историческим «материалом».

Но правомерно ли вообще ставить вопрос о «православном социализме», предельно плотно соединяя в этом понятии религиозное и социальное измерение? В этом нет ничего противоестественного. Наоборот, все религии мира изначально имели под собой социальную проекцию, во многом предопределяя принципы организации общества. В этом состояла фундаментальная социально-организующая функция религии, во многом утраченная в Новое время в связи с падением ее общественного авторитета. Как система нравственных идеалов религия формировала единый кодекс поведения для всех членов общества, единый комплекс высших ценностей, определявших общественное согласие по множеству текущих вопросов. Все это остается в силе и сейчас, с той лишь разницей, что объединяющую социальную функцию религии еще на рубеже Нового времени взяла на себя идеология, ставшая современной секулярной формой выражения «высших ценностей» общественного сознания. Идеологии фактически стали светской формой отражения религиозно-мировоззренческого сознания общества, и в этом смысле допускают очень широкий диапазон присутствия религиозно-доктринальной конкретики в своей структуре (протестантская Америка, исламские государства Востока, либерально-атеистическая Европа, и т.д.). Это говорит о том, что идеология является гибкой системой современного выражения религиозно-мировоззренческих ценностей общества, допускающая различные степени проявленности собственно религиозного начала – от ортодоксально-религиозного, до атеистически-светского в зависимости от реального состояния общества. Поэтому какой-либо методологической проблемы в формировании современной социально-религиозной идеологии, в частности «православного социализма», не существует, всегда могут быть найдены компромиссные и сбалансированные формы выражения взаимосвязи светских и религиозных социальных смыслов. Это же относится и к вопросу о многоконфессиональности российского социума – наиболее фундаментальные, социально значимые нравственно-этические истины основных религий практически очень близки.

И все же при разговоре о синтезе православия и социализма надо снять некоторые возможные недоразумения. В первую очередь надо сразу отрешиться от буквального понимания термина «православный социализм», подразумевающего как бы формальную православную клерикализацию социализма, как бы уводящую нас в новое средневековье. Речь идет не о прямом наложении матрицы православия на формы социализма, а о мировоззренческом оправдании социализма со стороны православного сознания, выраженном в формате общественной идеологии. Идеология становится здесь промежуточным мировоззренческим буфером православно-социалистического синтеза, в котором земные социально-экономические ценности социализма находят свое высшее религиозно-мировоззренческое оправдание и поддержку с позиций христианского сознания. В этом смысле вместо «православного социализма» можно говорить о «христианском социализме», или даже о «духовном социализме», главное существо которого состоит в духовно-идеологической мотивации социально-справедливых общественных отношений. Именно в этом смысле новый социализм может быть с равной степенью заинтересованности принят основными религиозными конфессиями России. (За исключением, разве что, иудаизма, в религиозной доктрине которого помимо национальной исключительности евреев фундаментально прописано ростовщичество, как базовый принцип современного капитализма.)

В целом же новая секулярная активация религиозно-нравственный Истины христианства в социально-экономической жизни общества может означать серьезный поворот в человеческой истории, как преодоление застарелого религиозно-светского дуализма Нового времени, и выход фундаментальной религиозно-мировоззренческой социальной мотивации на актуальный уровень современной истории.

Дорожная карта

Если подводя итоги, попытаться обрисовать весь путь возможного перехода через нынешнюю российскую «точку бифуркации», то стратегическая линия общественно-политического процесса в движении от либерального капитализма к новому христианскому социализму в оптимальном варианте должна бы выглядеть следующим образом.

1. На первом этапе в общественном сознании вслед за отрицанием и отвержением либерализма должно произойти окончательное отторжение капитализма (или «рыночной экономики») как принципа социально-экономической организации общества. Более чем двадцатилетний опыт деградации всех сфер жизнедеятельности государства (в промышленности, сельском хозяйстве, культуре, спорте, социальной сфере и т.д.) вполне достаточный срок, чтобы в общественном сознании сформировался подобный вердикт. Фактически он уже фиксируется в соцопросах, однако отсутствие видимой альтернативы и принятие настоящей реальности как некой неизбежности формирует ощущение политической безысходности и апатии, которое старательно поддерживается СМИ. Через накачивание внешне направленной патриотической риторики, через постоянное присутствие «образа врага», через создание иллюзии единства вокруг «партии власти» и ее несменного лидера общественное сознание уводится в сторону от острейшей внутренней социально-экономической проблематики фактически определяющей наше бытие. Именно в социально-экономической области, в принципах «рыночной экономики», вероломно утвержденных в эпоху Ельцина, заложены механизмы деградации России, и именно эти механизмы продолжают определять нашу внутреннюю политику. Патриотическая элита уже привыкла прятаться от этого вопиющего противоречия за мифическим противостоянием «двух башен кремля», но когда-то с этой иллюзией надо расставаться. Многократный политический опыт (в том числе и последних выборов) однозначно свидетельствует о полном единстве «кремлевских башен» в осуществлении той стратегии, которую навязала России команда Ельцина. Признание этого факта является принципиальным предварительным условием для постановки любого вопроса о переходе к новой справедливой социально-экономической модели.

Другими словами, на первом этапе необходимо преодолеть барьер «неприкосновенности» принципа рыночной экономики как безальтернативного варианта развития России. Причем актуальное разоблачение порочной сущности капитализма должно исходить сегодня не просто с позиций традиционного марксизма (что само по себе как коммунистическая классика в этом отношении остается верным), а непосредственно с позиций христианской этики. Потому что именно на этом уровне наиболее остро обнажается несовместимость сегодняшних «рыночных отношений» и все более тяготеющего к религиозной этике общественного сознания. Если сегодня уже не актуален марксизм, во многом исчерпавший собственный импульс исторического противостояния с капитализмом, то находящееся на подъеме христианское общественное самосознание с необходимостью должно принять у него эту эстафету. Иначе подлинное христианское возрождение России будет невозможным, так как вслед за Европой и Америкой она захлебнется в апостасийном мире «всеобщего потребления».

Подобная критика базовых основ капитализма с позиций церковного христианского сознания уже идет в России полным ходом. В многочисленных работах Н.Сомина [4], В.Катасонова [5], и др. показана вся антихристианская сущность «мира мамоны», его принципиальная несовместимость с православием. Когда такое понимание станет для современного общественного сознания доминирующим, основы либерального капитализма в нынешней России зашатаются. И лишь тогда можно будет переходить к следующему этапу православно-социалистической трансформации России.

2. Следующий этап будет связан с переходом к промежуточной ступени относительно справедливого государственного устройства, которую можно обозначить как «социальное государство». Это та фаза, на которой наиболее одиозные капиталистические принципы экономических отношений (такие как всевластие сырьевой олигархии, банковская свобода, плоская шкала налогов и т.д.) постепенно отступают, а социалистические (такие как патернализм, национализация, прогрессивное налогообложение и т.д.) все более уверенно утверждаются в политике государства. Уже сейчас всем желательна именно такая социальная модель экономики. Более того, в ныне действующей Конституции современная Россия провозглашена именно как «социальное государство» (ст.7).  Однако реальное положение дел очень далеко от заявленного, и никаких подвижек в сторону подлинной социализации государственной политики не наблюдается. Это говорит о том, что при переходе ко второму этапу, т.е. к реальному осуществлению в России «социального государства» должна произойти серьезная политическая реорганизации (обновление) власти, которая должна будет обладать достаточной политической волей для разворота страны в сторону осуществления действительно масштабных социально-экономических перемен. Очевидно, что нынешняя власть к этому не способна.

Таким образом, если первый этап связан с процессами созревания и утверждения общественного сознания на позиции принципиального отказа от капитализма, то второй этап означает реализацию этой позиции в политической сфере. Власть должна быть вынуждена уступить общественной воле и трансформировать социально-экономическую сферу в соответствии с требованиями общества.

Очевидно, что для выражения этих требований в обществе должна быть сформирована новая политическая сила, способная реализовать новую социально ориентированную стратегию. Каким образом могут происходить политические процессы на переходной стадии, сегодня неизвестно. Ясно лишь, что определенных политических потрясений не избежать, так как нынешние «держатели акций» так просто от своих ничем не ограниченных привилегий не откажутся. Но речь не идет о революции, как радикальной смене общественного строя; «социальное государство» это именно переходная, буферная зона для постепенной перестройки общественно-экономических отношений; при определенных условиях перевод вектора общественно-государственного развития в сторону «умеренного социализма» может произойти относительно мирно.

С другой стороны, второй этап (социальное государство) в контексте перехода к новому христианскому социализму необходим как этап дозревания общественного сознания до понимания необходимости двигаться дальше, к более совершенному в нравственном отношении социальному устройству. Подлинно христианское преображение социально-общественной жизни не может произойти вдруг, просто путем тех или иных политических преобразований, чтобы сразу «из грязи и в князи». Идеалы будущего христианского социализма потребуют для своего осуществления зрелого общественно-христианского сознания, т.е. формирования устойчивого религиозно-секулярного мировоззренческого поля, в котором различные вопросы общественной жизни найдут свое духовно обоснованное рациональное решение. Именно в рамках социального государства на базе открытого диалога церкви и общества, политики и культуры, на стыке одухотворенной теории и обновленной практики должна окончательно проявить свои контуры и получить общественное признание ИДЕОЛОГИЯ будущего христианского социализма. Лишь на основе этой идеологии можно будет двигаться дальше.

3. Третий этап это и есть собственно Новый социализм. По существу это уже область искомого Будущего, и именно идеология первой проникает в его таинственное пространство. Уже сейчас она прокладывает туда дорогу. Идеология задает направление в будущее, и она же приближает его, становясь центром притяжения для общественного сознания. Поэтому уже сейчас должна начаться работа по утверждению позиций, приоритетов и целей Идеологии Будущего. Причем эта работа касается всех… Подлинная национальная идеология не создается формальным образом какой-то «группой экспертов», а формируется соборным разумом нации как выражение ее исторической воли на данном этапе истории, на основе внутреннего духовно-генетического кода и пережитого исторического опыта. Это глубоко метафизический сверхрациональный процесс. Идеологи, политологи и философы могут лишь выразить в тех или иных формулировках, с той или иной степенью точности глубинные интенции национального сознания, объединив их в понятия-символы. В разные эпохи это были идея «Москвы — Третьего Рима», формула «православие, самодержавие, народность», светлое будущее Коммунизма. И сегодня национальное самосознание мучительно ищет новую формулу русского Будущего, способную стать спасительным компасом для выхода из исторического тупика.

Одной из наиболее емких и перспективных формулировок в этом отношении является идея «православного социализма». Этот термин уже достаточно давно фигурирует в российском политологическом пространстве, и в этом смысле уже сейчас может быть принят в качестве искомого стратегического ориентира для патриотического сознания. Несмотря на некоторую внутреннюю условность, о которой говорилось выше, эта идеологема фокусирует в себе две важнейшие сущности русской истории – православие и социализм, утверждая возможность их нового исторического синтеза. Исторический потенциал, заложенный в этом понятии, неисчерпаем. Причем это касается не только России, но и самой человеческой цивилизации.

К началу XXI века в человеческой цивилизации накопилось множество проблем, грозящих этой цивилизации гибелью. Наиболее острые и болезненные вопросы связаны с фундаментальным дисбалансом (отчуждением) между духовным миром человека и неуправляемым миром техносферы, разгоняемым гонкой потребления. Глобальная капиталистическая система, опираясь на греховное начало в человеке (эгоизм, мамона, потребление), формирует бездушную и внутренне агрессивную социальную среду, в которой исчезает человек  как «образ и подобие Божие». По существу это антихристианская система. Политика, экономика и культура в этом мире держатся на лжи, лицемерии и пороках, причем, способности к самоочищению данная система не предполагает. Вывести цивилизацию из тупика может только радикальная альтернатива.

Для чего же Россия двадцать пять лет назад вошла в этот капиталистический «цивилизованный мир»? Неужели для того, чтобы задохнуться в его смраде и исчезнуть с исторической арены, предав идеалы собственной истории. При чем тут тогда Святая Русь? Думается, смысл именно в том, чтобы предложить миру альтернативу. России было необходимо окунуться в мертвые воды капитализма, чтобы мобилизовать свои внутренние духовные силы на полное и окончательное преодоление этого социально-исторического зла. Опыт советского социализма в этом отношении оказался половинчатым, атеистическое начало советской идеологии сковывало возможности социализма в деле преодоления соблазнов капитализма. Новый религиозно одухотворенный социализм, закладывающий в свою идеологическую доктрину фундаментальное христианское основание, обладает в этом отношении несоизмеримо большими возможностями. В реализации этой потенциальной перспективы и состоит русская альтернатива – миссия России в XXI веке. [6]

Главное достоинство нового социализма – его мировоззренческая полнота, гармонизирующая все сферы человеческой деятельности в соответствии с онтологической природой мироздания, как она задумана Творцом. Только такая позиция по большому счету может спасти человеческую цивилизацию от гибели. Именно в этом аспекте новый социализм открывает принципиальную возможность разрешения главных противоречий современной эпохи на основе восстановления утраченного единства человеческого духа и человеческого разума, политики и нравственности, личности и общества, науки и религии, этики и экономики, природы и техносферы.

Новый социализм это выход в новое пространство истории. Здесь начинается действительно сознательная человеческая история, (ноосферный духовный социализм по А.Субетто [7]), характеризующаяся новым расцветом человеческой культуры, гармонией человека и природы, и дальнейшим раскрытием самой человеческой природы как «образа и подобия Божия».

Ссылки:

1. Н.Сомин. Уранополитизм и капиталофилия. (http://chri-soc.narod.ru/Uranopolitizm_i_kapitalofilia.htm)
2. А.Молотков. Позитивная секуляризация: от религиозного к социальному (http://novsoc.ru/a-molotkov-pozitivnaya-sekulyarizatsiya-ot-religioznogo-k-sotsialnomu/)
3. Булгаков С.Н. Православие. — Киев, 1991. С.212-213
4. Сомин Н.В. Православный социализм как русская идея. М. 2015.
5. Катасонов В.Ю. Религия денег. Духовно-религиозные основы капитализма. М. 2013.
6. Молотков А.Е. Миссия России. Православие и социализм в XXI веке. СПб. 2008.
7. А.Субетто. Образ будущего – ноосферный экологический духовный социализм. (http://www.trinitas.ru/rus/doc/0033/001a/00331779.htm)

О понятиях «церковное и секулярное»

В современном российском обществе на фоне возрождения православия и повсеместного умножения церковно-светских отношений остается совершенно не артикулированным вопрос о принципиальной совместимости того и другого. Если церковь и общество могут взаимодействовать, то в какой форме это должно происходить, чтобы не нарушался светский характер общества, и церковь при этом выполняла свою духовную миссию – доносила до общества христианскую истину? В связи с нерешенностью этого вопроса между церковью и обществом сохраняется определенная дистанция взаимного недопонимания и отчуждения, преодолеть которую не могут никакие совместные формальные мероприятия или акции. Церковь и общество предстают как качественно разные миры, у которых нет общего языка для коммуникации. В результате широкая христианская миссия в обществе кажется невозможной, и реальную помощь церковь по-прежнему может предложить лишь отдельной христианской душе. При этом многие актуальные вопросы общественной жизни, находящиеся на грани церковного и светского (такие как вопросы о православной политике, православной идеологии, православном социализме) практически сразу заходят в тупик, т.к. не имеют адекватного методологического решения. Каков механизм возможного церковно-общественного культурного и социального строительства, и на каком языке вообще может происходить позитивный церковно-общественный диалог?

Чтобы понять характер существующей дистанции между церковью и обществом, и тем более преодолеть ее в какой-то органичной форме взаимодействия, необходимо обратиться к такому достаточно забытому у нас понятию – как секуляризация. Забытому, потому что на протяжении почти всего XX века оно было совершенно не актуально в атеистическом советском обществе, а так же потому, что в последние десятилетия церковного возрождения оно еще не успело проявить свою религиозно-социальную значимость. По общему определению понятие секуляризация (от лат. saeculum – мирской, светский ) – означает процесс ослабления прямого воздействия религии и церкви на различные сферы жизни общества, и первоначально означало отчуждение земельных владений церкви в пользу государства и общества. В традиционном церковном дискурсе понятие секуляризация носит негативный характер (как означающее нивелировку религиозных истин в утилитарном общественном сознании), однако в нашем случае мы будем говорить о позитивной секуляризации, как единственно возможной форме продуктивного религиозно-светского взаимодействия в современном мире. По аналогии с первоначальным значением слова под понятием позитивная секуляризация, как бы это не показалось парадоксальным, мы будем понимать положительное «отчуждение» церковной истины христианства в пользу общества, осуществляемое в форме светского социально-культурного процесса.

Подобный процесс проникновения христианства в те или иные области общественной жизни, конечно же, идет сегодня в Росси естественным образом без какой-то особой секулярной рефлексии. Но чтобы этот процесс был более понятен для общественного и церковного сознания, необходимо более четко представлять его культурно-социальный механизм, параметры и границы. Для начала более четко разграничим сами понятия «церковное и секулярное». В чем их собственное значение и какова их взаимосвязь. Например, в современном обществе на фоне возрождения традиционной церковности фигурируют такие понятия как христианская культура, православная идеология, православная экономика, христианская социология и т.д. Очевидно, что здесь происходит переход христианских смыслов в сферы общества, т.е. определенная секуляризация истины христианства в координатах светского мира. И это уже явления секулярные, а не церковные. Эти понятия означают выход христианского сознания за «церковную проблематику» и освоение христианской личностью пространства мира. При этом церковное преломляется в общественно-практической деятельности христианской личности и приобретает форму светского. Поэтому в конкретно личностном измерении можно сказать, что «церковное» это то, что определяет внутреннее духовно-догматическое пространство христианской личности, а «секулярное» то, что эта христианская личность производит в мире от имени христианства. Совокупность секулярной общественно-христианской деятельности предопределяет постепенное историческое преображение мира в духе христианства. Христианство это открытая духовно-историческая система: церковь – личность – мир; а не закрытая, как иногда считает ортодоксальное сознание: церковь – личность – церковь. В этом залог конечного христианского преображения мира.

По существу вся историческая церковно-каноническая деятельность ограничивалась правильным устроением внутреннего мира христианской личности: «Царство Божие внутри вас есть» (Лук.17:20-21). После встречи с евангельской Истиной путь в Царство Божие лишь один, через внутреннее преображение своей души. Если не считать первых христианских общин, образовавших собственную социальную структуру как историческую основу церкви, все церковно-литургическое христианство в этом внутреннем «духовном мире» начиналось и заканчивалось. Все таинства церкви имеют исключительно внутреннюю направленность. Даже явление церковной соборности, как незримое единение всех членов церкви во Христе, носит чисто духовный характер, не закрепленный какими-либо внешними социальными формами. Так же понимается и литургическая практика Церкви – как земные врата в Царство Небесное, – вхождение в которые есть условие спасения всякой христианской души. Поэтому можно сказать, что все, что ограничено именно этой внутренней духовной задачей – спасением души – и является по существу «областью церковного».

Преображение мира в этом смысле – не «церковная задача». Церковь – это оплот спасения и преображения мира, но само преображение как процесс есть дело христианского человека, осознающего свою ответственность за мир, за присутствие добра и зла в нем, и посвящающему свою реальную земную жизнь делу христианского преображения общества. Это уже деятельность за оградой «церковного», направленная не «внутрь», а наружу – в мир реальности социальной, культурной, политической. И эта практическая христианская деятельность, направленная не внутрь, а наружу – есть положительная секуляризация, то, что проникает, присутствует и остается в мире как зримый, осязаемый плод христианства, фактически преображающий мир. Поэтому надо перестать боятся слова секуляризация, подразумевая за ним некие негативные коннотации якобы нивелирующие христианскую церковную истину до уровня мирской профанации. Наоборот, сегодня, в перспективе нового исторического горизонта, в контексте новых задач по христианскому преображению социума, по воплощению идей православного социализма — освоение «области секулярного» должно быть выделено в качестве стратегической христианской задачи. Это новое поле христианской миссии, за которым открывается новая христианская эпоха. Преображение мира – это позитивно-секулярное проникновение христианской Истины в жизнь общества, в его культурное, политическое, идеологическое, экономическое и социальное пространство.

Секуляризация в истории

Надо понять принципиальную новизну этой христианской перспективы. Церковь подошла к тому этапу своих отношений с обществом, когда старый механизм взаимосвязи церкви и общества, основанный на патриархальной структуре общества, уже не работает. Общество стало другим, религиозное в нем ушло глубоко внутрь, став «личным делом» каждого человека. Религию, как объединяющую форму общественного самосознания, сменила идеология, как практическое социальное мировоззрение, обеспечивающее функционирование общества в качестве единого целого. Идеология в ее комплексной системе высших (с социальной точки зрения) ценностей, и есть сегодня секулярная форма религиозного самосознания общества. Надо принять эту данность как объективную ступень общественно-исторического развития, и направить созидательную энергию христианства в эту социально-идеологическую сферу. Православие в чисто церковном виде не может стать «идеологией» для современного общества, лишь новое переформатирование христианских смыслов в плоскости современной общественной проблематики способно актуализировать православие в качестве действующего идеологического начала.

В заключительной евангельской сцене при море Тивериадском «неузнанный Христос» говорит ученикам, пытающимся ловить рыбу там, где она уже не ловится, о новом поле христианской миссии  – «закиньте сеть по правую сторону лодки, и поймаете. Они закинули, и уже не могли вытащить сети от множества рыбы»(Ин.21.6). Эта «правая сторона лодки» и есть та огромная область внешнего относительно церкви социального мира, которая ожидает своего христианского преображения. Этот мир не может преобразиться сам, его не может преобразить Церковь, его может изменить только одухотворенное христианское усилие, направленное во вне из онтологической глубины евангельской Истины – из духовного в материальное, из церковного в секулярное, из религиозного в мирское и социальное. Эту новую наступательную христианскую экспансию в мире можно было бы назвать Христианской революцией.

Исторически в православии вопрос о практическом христианском преображении социального мира никогда не ставился. В западной церкви, в католичестве, широкая деятельность в «области секуляного», наоборот, была начата много веков назад и к настоящему времени уже полностью исчерпала свой потенциал. Имеются в виду исторические эпохи Возрождения и Реформации, когда христианское слово, христианская мысль, освобождаясь от оков средневековых теократий, хлынули мощным потоком в область мирского и светского (в культуру, науку, философию, экономику и политику), преображая и перестраивая еще патриархальную феодальную действительность в христианском ключе. Музыка, изобразительное искусство, философия, политика – все было наполнено новым  христианским вдохновением и смыслом. Это было христианским преображением патриархально-феодального мира. Более того, можно сказать, что конечное «секулярное преображение» коснулось и самой католической церкви, в форме протестантизма получившей как бы свою мирскую «секулярную проекцию», а с ним и новую буржуазно-социальную идентичность в форме капитализма. У нас принято осуждать весь комплекс последствий, связанных с процессами секуляризации для западного христианства, но надо понимать, что именно так сформировалась западная цивилизация как таковая. Это был путь Европы и Запада, основанный на цивилизационно-культурной платформе католичества, и он, повторяю, уже полностью исчерпал свой исторический потенциал. Западная модель христианского общества построена, все социальные резервы христианского гуманизма, либерализма и демократии исчерпаны, и дальнейшему совершенствованию не подлежат. Сегодня во многих своих проявлениях эти когда-то прогрессивные достижения христианской цивилизации дошли до своей противоположности и самоотрицания (однополые браки, ювенальная юстиция и т.д.), что заставляет говорить о «постхристианской Европе» как свершившемся факте. Нынешняя лавина ближневосточной исламской миграции, неудержимо хлынувшая на просторы Европы, лишний раз подтверждает этот диагноз.

Восточное православие и Россия в этом отношении находятся в совершенно иной цивилизационно-исторической ситуации: процессов религиозной Реформации, как широкого освоения христианским духом «области мирского», русское православие исторически не испытывало. Хорошо это или плохо? С одной стороны это замедлило собственное культурно-историческое развитие России, что проявилось в хронической (на протяжении нескольких веков) культурной зависимости от Запада. Но с другой стороны – сохранило нерастраченным преображающий дух христианства заключенный в лоне русского православия. Это огромный цивилизационный потенциал. Именно поэтому у России как цивилизации сохраняется исторический шанс (а точнее историческая необходимость) вступить в эпоху социальной «секуляризации православия», как эпоху активного преображения жизни на основе христианской правды. Имеется в виду в первую очередь жизнь социально-общественная, образуемая новой христианской культурой, экономикой и политикой – тем, что определяет и характеризует собственное лицо цивилизации.

В свете выше сказанного понятно, что этот процесс отнюдь не «церковная» задача, как бы требующая решительной «церковной реформации» и перестройки деятельности церкви на новых принципах и приоритетах. Совсем нет. Область мирского, область секулярного – это по определению то, что «вне церкви», что имеет собственную независимую мирскую сущность, значение и смысл как материальная реальность этого мира. Привнести в этот мир христианский свет, христианскую правду может лишь сам христианский человек, сознательно взявший на себя ответственность перед Богом за все происходящее в этом мире. Поле деятельности этого христианского человека, а это вся его повседневная жизнь – и есть область секулярного.

Положительная секуляризация означает материализацию религиозного в новом мирском качестве, имеющем собственное автономное значение, ценность и смысл. При этом происходит не профанация религиозного, как это обычно понимают, а преломление религиозного в практике жизни, и обретение религиозным статуса социального. Поэтому, опуская понятие секуляризация (если оно как термин кому-то не нравится), можно говорить об актуализации религиозной истины в пространстве мира, о качественном скачке в становлении религиозного сознания общества, о переносе церковной истины в автономное сознание «мирского человека» способного к осмысленному религиозному действию в этом мире. Ведь именно этого в конечном итоге ждет от человека Бог – «Вложу законы Мои в мысли их и напишу их на сердцах их» (Евр.8:10). Секуляризация это не отрицание или вытеснение религиозного, — это социальная реализация религиозного.

Субъектом позитивной секуляризации должен стать новый христианский человек. Это духовно зрелый воцерковленный человек, духовная энергия которого направлена не на уход от мира, а на совершенствование мира; не внутрь на «личное спасение», а наружу – на христианское преображение общества. В этом нет нерадения о собственном спасении, наоборот, такая духовная направленность соответствует евангельскому слову: «Ибо кто хочет душу свою сберечь, тот потеряет ее, а кто потеряет душу свою ради Меня, тот сбережет ее» (Лк.9,24). Именно общество как страждущее «тело Христово»  становится для нового христианского человека объектом самоотверженного созидательного служения, местом реализации внутреннего религиозного потенциала. Это религиозный человек новой эпохи – не пропавший для мира, а актуализированный в мире и для мира.

Упадок традиционной церковности в современном мире – объективный и неизбежный процесс. Научно-материалистическое мировоззрение формирует свой образ цивилизации – прагматичной, рациональной, информационной, мобильной, унифицированной, технократической. Но это не значит, что религиозное в этой цивилизации полностью вытесняется и исчезает. Оно лишь уходит с внешнего институционально-открытого, плана на внутренний, где непосредственным носителем религиозного становится сам религиозный человек. Его сокровенная христианская душа остается в церкви, однако его активное христианское самосознание находится не в церкви, а в обществе, в социальном пространстве мира, секулярно формируя это пространство в христианском духе. Этот религиозный «сокровенный сердца человек» (1Пет.3.3.) в своей социальной практике генерирует вокруг себя поле особой религиозной этики, общественное умножение и правовое закрепление которой способно в итоге преображать социальные отношения – в этом социальный механизм секуляризации. По существу в основании всех социальных ценностей лежат ценности религиозные, и все они в то или иное время были внесены в социум именно через механизм секуляризации. Поэтому и дальнейшее христианское совершенствование социальных отношений в современном мире подразумевает секуляризацию христианской Истины на новом уровне человеческой истории. И это надо принять как императив, как практическую историческую цель и задачу.

Божеское и человеческое в развитии общества

Это именно человеческая задача. Всякое общественное осуществление религиозного есть секулярное, т.е. чисто человеческое, где Бог в своем онтологическом творящем качестве отсутствует, а присутствует лишь через одухотворенное действие религиозного человека. Бог может присутствовать в человеке (как в Своем «образе и подобии») в качестве духовного Идеала, но при этом оставляет свободной волю человека для его земного самоопределения. Так и человеческому обществу Он предоставляет свободу для самоопределения в истории, в то же время непрерывно напоминая о стремлении к социальному Идеалу, выражая Свою волю об обществе через духовное откровение человеку. Именно поэтому изначально Бог общается с обществом через пророков – и уже пророки (начиная с Моисея) секулярно формируют общественно-социальную действительность и в конечном итоге человеческую историю.

Так в библейском своде Десяти заповедей мы видим самый первый пример секуляризации религиозной Истины в социально-практической плоскости. Здесь истина Божественного Откровения формулируется через пророка Моисея как Закон в предельно понятных всему еврейскому племени социально-этических нормах поведения, определив религиозное самосознание и общественно-социальную практику евреев на много веков вперед. Второй пример великой секуляризации Божественной Истины можно увидеть в проповедях и миссии Самого Христа, вынесшего религиозную Истину Ветхого Завета за пределы Закона (и «богоизбранного еврейского племени»), и наделившего ею каждого человека на земле как автономного носителя «образа и подобия Божия». Ту же позитивную секуляризацию можно увидеть и в эпохе Константина Великого, поднявшего христианскую истину из катакомбных христианских общин на уровень государственной идеологии. Так же через секуляризацию христианства формировалась вся европейская культура и сама цивилизация – через эпохи Возрождения, Реформации и Просвещения. Та же секуляризация религиозного просматривается и в исламском мире – в становлении средневековых законов шариата, или в «исламских революциях» XX  века.

Таким образом, истинно религиозной может быть только индивидуально-личная духовная связь с Богом; всякое же осуществление религиозного в плоскости социально-культурного – есть секулярное, адаптированное для конкретных исторических условий. Соответственно, и «церковное», если оно претендует оставаться истинно духовным, никак не может и не должно непосредственно строить социальное пространство, а быть всецело направленным к обеспечению внутреннего богообщения христианской души. В этом смысл и предназначение Церкви. В этом ее прерогатива и в этом ее ограниченность. Церковь есть прообраз истинного христианского общества, само же общество – секулярное дело христианского человека.

В этом же ключе можно пересмотреть и исторически реабилитировать явление западноевропейской Реформации и появление протестантизма как новой формы религиозного самосознания «мирского человека». Тезисы Лютера именно зафиксировали и узаконили для вышедшего из средневековья христианского общества принципиальный переход религиозного из церковного в мирское, вернув христианскому человеку автономную самодостаточность, как возможность брать на себя религиозную ответственность за всякое действие в этом мире. И надо признать, это стало огромным толчком в цивилизационном развитии Европы. Именно так на фундаменте античной культуры, через средневековую школу католичества появилась на арене истории свободная  христианская личность, сформировавшая западно-европейскую цивилизацию такой, как она есть – с ее культурой, искусством, философией, наукой, «свободой, равенством, братством», демократией, гуманизмом, либерализмом, капитализмом и социализмом.

Причем важно понять, что процесс конечного становления европейской цивилизации шел в постоянном секулярном диалоге религиозного и мирского – католичества и протестантизма, где последние два не противоречили, а дополняли друг друга, обеспечивая органичность и глубинную духовную взаимосвязь происходящих макросоциальных процессов. Мы здесь не оцениваем конечные, сегодняшние плоды западно-европейской цивилизации (и тем более сомнительные цивилизационные итоги «чистого», полностью оторванного от традиции протестантизма в форме современного американизма), но подчеркиваем органичность и безусловный позитивный динамизм цивилизационного развития Европы после эпохи Реформации. Негативным данное «мирское смещение религиозного» может восприниматься  только с точки зрения традиционной церкви (католичества или православия), что и вылилось исторически в эпоху «религиозных войн»; однако с точки зрения мира, цивилизации как общественно-исторического процесса, данное «религиозное смещение» следует признать безусловным благом, сформировавшим современную европейскую цивилизацию именно как христианскую цивилизацию. Другое дело, что современное состояние этой цивилизации, во многом исчерпавшей собственные религиозные резервы вызывает вопросы. …

Россия и христианская Реформация

Если теперь, со всей этой системой взглядов, перейти к России, к ее современному историческому состоянию, то здесь открываются свои особые перспективы. Главный момент, как уже говорилось, состоит в том, что в России не было периода христианской Реформации как таковой – как преображающего секулярного перехода религиозного духа в социально-экономические и культурные сферы общества. …Точнее, тут даже все посложней.  Этот переход был, однако он был настолько радикален, что от собственно религиозного в нем ничего не осталось, и в качестве религиозного он не был узнан, так как произошел в радикальной атеистической форме – в форме социалистической Революции и последовавшей за ней Советской эпохи [1].  Это может показаться парадоксальным заявлением, но если присмотреться к масштабу произошедшего цивилизационного перехода, к его «религиозной» специфике, к мировоззренческой динамике русского общественного сознания на рубеже XX, принявшего от Европы наследие эпохи Просвещения в готовом научно-атеистическом виде, то данный тезис не покажется странным. Более того, именно данное понимание произошедшего перехода объясняет, наконец, всю противоречивость появления Советской эпохи в контексте русской истории – во всем ее «атеистически-религиозном» пафосе, в радикальном противостоянии с церковью, в появлении качественно новой системы социально-экономических отношений, удивительно напоминающих социальные принципы первых христиан.

Советская эпоха не осознала себя как явление русской христианской Реформации. Наоборот, она всячески отрицала внутри себя какую бы то ни было «церковность и религиозность», выступая ее принципиальным идеологическим и историческим оппонентом. Но именно этот момент и выдает подлинную специфику противоречия, вскрывая его масштабную религиозную подоплеку как очередное историческое противостояние церковного и секулярного. Фактором, закрывшим религиозную суть явления, стало то, что данный переход «религиозного в социальное» в начале XX века произошел в научно-атеистической форме, радикально разорвавшей всякую связь между светским и церковным. Между тем, все этическое существо коммунистической идеи (свобода, равенство, братство), и вытекающей из нее идеи социализма, имеют глубокие христианские корни, фактически вырастая из одной евангельской фразы: «Все же верующие были вмести, и имели все общее: и продавали имения и всякую собственность, и разделяли всем, смотря по нужде каждого» (Деян.2,46). В процессе истории эта евангельская идея братского общинного коммунизма развивалась и росла: через опыт христианских монастырей, утопические писания христианских мыслителей, «еретические» движения в Европе, научно-экономические построения марксизма – созрев к началу XX века к попытке первого исторического воплощения. По форме это была атеистическая пролетарская Революция, однако по существу – секулярное социально-экономическое претворение в жизнь христианской истины о человеческом братстве, равенстве, свободе, солидарности и любви. Понятно, что методы были не те. Радикальный разрыв с собственно христианским началом коммунистической идеи, с ее бездонным религиозным содержанием, девальвировали саму идею, фактически оставив новый «мир социализма» без подлинного религиозного освещения. …Свет в итоге потух. Секулярный религиозный импульс, имманентно присутствовавший в душах первых поколений советских людей, обеспечивающий позитивный жизнеутверждающий энтузиазм и социальную жертвенность, оставшись без подпитки, достаточно быстро иссяк. Что и предопределило его падение, так как онтологическим источником и идеологическим стержнем Русской цивилизации последнюю тысячу лет было именно христианство, и радикальный разрыв национальной духовной преемственности не мог не обернуться крахом.

Тем не менее, в контексте позитивной секуляризации феномен Русской революции начала XX века следует считать совершенно объективным и закономерным явлением русской истории. Русская революция обозначила тот рубеж, за которым должна была начаться (и фактически началась) новая религиозная эпоха, в которой секуляризация христианской истины в области общественных отношений должна была преобразить эти отношения в соответствии с евангельской правдой – по существу именно в этом состоит этическая идея Коммунизма. Не случайно помимо собственно революционных идей марксизма, выросших на традициях европейского Просвещения, в российском обществе на рубеже XX века получила очень интенсивное развитие собственная русская религиозная философия, центральной проблематикой которой была именно тема христианской социальности, и многие русские философы в той или иной мере были сторонниками христианского социализма. К сожалению, современное «церковное возрождение» не хочет замечать эту принципиально новую религиозно-мировоззренческую перспективу, открывающуюся на путях философской секуляризации русского православия. Но сам факт русского философского Ренессанса говорит о том, что направление движения обозначено и для христианской истины открыты светские горизонты общественного сознания.

Хотим мы того или нет, но мы уже вступили в новую эпоху и назад пути нет. Единственное, что нам остается, это исправить «религиозную ошибку» советского коммунизма и восстановить тем самым стратегическое направление своей истории. Потому что затянувшееся постсоветское «топтание на месте», в попытке запустить западную модель социально-капиталистических отношений, означает для русской цивилизации скорую и неминуемую гибель. Религиозная ошибка советского коммунизма состоит в радикальности секулярного разрыва между христианством и коммунизмом выраженного в форме воинствующего атеизма. Поэтому ее исправление подразумевает восстановление духовно-религиозной связи между тем и другим на уровне нового идеологического понимания. Применительно к сегодняшней России, это означает переосмысление и оправдание позитивного наследия советского времени (в области культуры, экономики, социальной сферы и т.д.) в контексте христианских смыслов и ценностей. Возвращение духа христианства в опустевшие формы советского социализма, через секулярное утверждение его объективной христианской правды, способно возродить идею социализма уже на новом идеологическом, политическом и историческом уровне. И это актуальная задача сегодняшнего дня, формируемая и все более всерьез принимаемая общественно-христианским сознанием как идея нового православного социализма, ищущая своего, теперь уже религиозно осознанного (позитивно секулярного) воплощения в области новой христианской идеологии, социологии, экономики и политики.

Православный социализм

Понять взаимоотношения двух измерений христианского бытия – церковного и мирского – принципиально важно именно сегодня. Практика последних двух десятилетий «церковного возрождения» обнажила множество вопросов, требующих нового осмысления и переоценки. Многие иллюзии (типа «возрождение церкви – и есть возрождение России») пали, показав свою полную несостоятельность в плане реальных позитивно-христианских изменений действительности. Церкви, поддерживаемые богатыми спонсорами, повсеместно строятся и золотятся, а общественно-социальная жизнь неудержимо деградирует и падает в пропасть. Православные президент и премьер по большим праздникам регулярно отстаивают церковные службы, но от этого никому ни тепло, ни холодно. Очевидно, пора менять парадигму христианских ожиданий, и искать более действенные подходы к назревшим социально-общественным вопросам.

Постепенно приходит понимание, что путь христианского возрождения общественной жизни надо начинать на более твердых социально-экономических основаниях, выстроенных и проверенных временем в эпоху советского социализма. Так в церковной среде становится популярной идея православного социализма, подразумевающая идеологическое присутствие православия в системе общественного сознания в качестве обоснования экономической модели социализма. Это, безусловно, секулярная тенденция, выводящая церковное сознание за пределы собственно церковной проблематики в область конкретных социально-политических вопросов. Само наложение понятия «православие» на практическую модель социализма, по существу прямо ставит задачу секуляризации (воплощения) истины православия в социально-экономической области.

Другое дело, что сама специфика задачи, ее новая духовно-интеллектуальная постановка, требующая радикального пересмотра всего исторически накопленного «церковного» багажа, еще  до конца не осознана. В этом специфика и объективная сложность сегодняшнего момента. Церковное возрождение после атеистического вакуума советской эпохи происходит слишком быстро и интенсивно, чтобы быть адекватным реальности – отсюда множеством издержек, иллюзий и неоправданных расчетов, которые уже сейчас начинают рассыпаться. На фоне перманентной социально-экономической и нравственной разрухи в нынешней России найти твердую христианскую точку зрения на историческую ситуацию очень трудно, не говоря уже о занятии какой-то надежной позиции для действия – все шатко и противоречиво. Поэтому нужен новый подход, обнуляющий завесу традиционно-исторических церковных наслоений, и ставящий христианское сознание непосредственно лицом к лицу с реальностью в ее сегодняшнем социальном, культурном и политическом проявлении. Отвечает ли эта реальность христианскому Духу и Истине, и если нет, то как ее изменить? В этом и состоит новая секулярная постановка вопроса, ставящая христианина лицом к лицу с миром, не позволяя ему и дальше укрываться в уютной раковине церковного. Другого пути к реальному христианскому обновлению общественной жизни сегодня нет. Опыт формального церковного возрождения на основе репринтных технологий позапрошлого века показал свою социальную несостоятельность. Необходимо нечто большее и качественно иное.

В настоящее время российская социально-экономическая модель либерального капитализма практически полностью копирует свой западный аналог. Эта модель категорически противоречит русской духовно-мировоззренческой специфике, и будучи навязанной нам Западом, выполняет роль утилизации России в качестве самостоятельной цивилизации. Между тем исключительность позиции России в современной истории состоит в том, что в ее лице в XX веке миру была предложена совершенно иная, альтернативная социально-экономическая модель Советского социализма. И именно этот факт является залогом принципиальной возможности перехода к совершенно новым, справедливым с христианской точки зрения, социально-общественным отношениям. Близость социально-этических принципов социализма и христианства многократно отмечалась как русской религиозно-философской мыслью (С.Булгаков, Ф.Степун, Н.Бердяев), так и современными исследователями (Н.Сомин) [2], что позволяет говорить о принципиальной возможности построения секулярной концепции православного социализма в качестве модели нового христианского общества. Т.е. вопрос в нашем случае не стоит о создании некой новой идеально-социальной христианской утопии, а о христианской реанимации уже существовавшей в нашей истории справедливой системы социально-экономических отношений. С той лишь разницей, что все христианское содержание социализма до этого лежавшее как бы под спудом, должно быть актуализировано и общественно осознано на новом идеологическом уровне. И именно это секулярное освещение социализма подлинным христианским светом способно реанимировать его в глазах общества и вывести на новые горизонты истории.

Западная секулярная модель христианского общества, вылившаяся в формы глобального либерального капитализма, уже построена и во многом доходит до самоотрицания. Модель современного общества отвечающего духу православного христианства еще предстоит построить. И в этом раскладе проступает не просто старое духовно-цивилизационное конкурентное противостояние, но глубокая логика истории. Если специфика католически-протестанстского духовного строя личности, которую можно определить как «христианский индивидуализм», в практическом социально-экономическом поведении закономерно выливается в экономическую модель «христианского капитализма». То социальную специфику русской православной духовности можно определить как «христианскую соборность» (или общинность), что в социально-экономическом плане естественно ведет к модели «христианского социализма». И это принципиально новая модель христианского общества, ожидающая своего осуществления в истории. Таким образом, если миссия западного христианства заключалась в историческом становлении христианской культуры и ее центрального ядра – христианской личности, то миссия восточного православия состоит в завершении становления христианской цивилизации в форме подлинно христианского общества. Насколько и как это реализуемо – отдельный вопрос, но принципиально данная христианская перспектива открыта.

Главным вопросом на этом пути остается методология. Каким образом религиозная истина православия может быть привнесена в социально-экономическую жизнь общества? Данная статья по существу отвечает на этот вопрос: методология перехода – позитивная секуляризация.

Построение православного социализма нужно понять как именно духовно-секулярную задачу, как светскую христианскую миссию в современном мире, как предметный социально-экономический, идеологический и политический вопрос устроения общественного бытия, которым следует заниматься со всей возможной энергией. Это не «церковный» вопрос и не «церковная» задача. Вопрос не стоит о воцерковлении экономики, идеологии или политики – это невозможно в сегодняшних реалиях, да и вообще, последние попытки тотального воцерковления общественной жизни можно увидеть лишь в теократиях средневековья. Эта заманчивая перспектива уже отработана историей. Всякие попытки реанимации теократических механизмов государственного устроения (подобно сегодняшней повсеместной церковной надежде на православную монархию, в том числе и для построения православного социализма) – есть ложный иллюзорный путь. Вопрос христианского устроения общественной жизни это собственная задача современного христианского сознания, требующая включения не церковных (клерикальных), а непосредственно светских механизмов социальной самоорганизации. Надо понять это как творческую духовно-политическую задачу – и приступить к ее выполнению.

Поэтому не стоит ждать от церкви осуществления идей православного социализма — это сугубо мирская задача. Даже в самом общем определении православного социализма как «православной идеологии и социалистической экономики», понятие «православная идеология» надо понимать условно, как секулярную форму выражения базовых истин православия в области антропологии, социологии, политики, экономики и культуры, а не в каком-то прямом теократическом церковно-клерикальном варианте, как может показаться на первый взгляд. Все это еще должно быть трансформировано и собрано воедино на новом уровне светского идеологического понимания. Другими словами, церковь не сможет стать, наподобие КПСС, руководящей идеологической (а тем более практической) матрицей православного социализма, а сохранит свое традиционное статус-кво в качестве независимого духовно-религиозного института. В то же время ничто не мешает церкви сохранить свое традиционное единство с государством в рамках симфонии, и поддержать идеологию православного социализма своей проповедью.

При этом важно отметить, что именно секулярная форма выражения православных социально-этических предпочтений в области общественных отношений подразумевает определенную конфессиональную универсальность данной модели, допускающую бесконфликтную адаптацию внутри этой модели иных религиозных конфессий, что для многонациональной России очень важно. Именно подобная межнациональная универсальность была свойственна Советской системе, и этот принцип должен быть сохранен в новых идеологических формах. Также именно секулярное выражение христианских ценностей в пространстве идеологии и культуры допускает бесконфликтное взаимопонимание с представителями ортодоксального научно-материалистического мировоззрения: тот же по существу евангельский «моральный кодекс строителя коммунизма» тому хороший пример.

Вообще же Советская эпоха должна стать исторической базой нового православного социализма: это первая ступень к новому миру, показавшая, что справедливая с точки зрения христианства социально-экономическая альтернатива возможна. Первый шаг сделан. Пора делать следующий.

***

В заключении нужно оговорить еще один момент, связанный с использованием термина «секуляризация» в данной статье и в данном позитивном контексте. Может показаться, что сам этот термин, традиционно носящий негативное содержание, настолько скомпрометирован в церковном сознании, что строить на его основе какую-то позитивную религиозно-социальную стратегию по существу невозможно, так как радикальное изменение смысла понятия лишь запутывает понимание вопроса. На это можно заметить, что «негативное» значение термин «секуляризация» носит лишь в традиционном церковном понимании (как отчуждение и обмирщение церковного в пространстве светского), в смысле же светском или культурологическом этот термин, наоборот, может пониматься в положительном или нейтральном контексте.

Для данной статьи, пытающейся ответить на вопрос о взаимосвязи религиозного и социального, и механизме перехода одного в другое, данный термин представляется незаменимым, как обозначающий сам факт данного перехода в тех или иных сферах общественной жизни. Более того, в данной статье раскрывается именно положительный смыл секуляризации в качестве единственно возможного механизма преображения социальной структуры общества в сторону идеальных религиозных истин. Единственной сложностью данного момента является то, что новую положительную коннотацию секуляризации предлагается принять церковному сознанию, что само по себе противоречиво. Но в силу специфики вопроса, а именно вопроса о возможности перехода к новому религиозно оправданному социальному строю (православный социализм), данное изменение знака секуляризации представляется практически необходимым. Здесь церковное должно найти принципиально новое воплощение в социальном, и сделать это вне механизма «позитивной секуляризации» представляется невозможным.

Смысл многих терминов в силу их не раскрытой гносеологической глубины в ходе человеческой истории может постепенно меняться, и тому есть множество примеров. Возможно, пришло время увидеть новое позитивное содержание и в понятии секуляризации, как форме сохранения религиозного в социальном, как пути осуществления религиозного в социальном. Это, конечно, связано с определенным качественным скачком в религиозном сознании общества, но вне этого скачка подойти к вопросу реализации идеи «православного социализма» представляется невозможным.

Ссылки:

1. А.Молотков. «Коммунизм и Реформация» (http://novsoc.ru/a-molotkov-kommunizm-i-reformatsiya/)
2. Н.Сомин. «Православный социализм: обоснование и проблемы реализации» (http://chri-soc.narod.ru/pravoslavnii_socializm.htm)

Конфликт веры.

Советский XX век. Что это было? Великий энтузиазм, вера в светлое Будущее, строительство сверхдержавы, новая Советская цивилизация. Почему она так быстро сгорела в пространстве истории? Находясь сейчас посреди ее величественных останков, все больше напоминающих исчезнувшую Атлантиду, самое время посмотреть на этот вопрос философски. То есть более отстраненно и глубоко, чем это принято в рамках обычной политологии. Оставим в стороне вопросы политики, экономики, истории и обратимся к вопросу религиозному, являющемуся на наш взгляд самой сокровенной (потайной) дверью всякой историософии. Исходя из того, что в основании всех культур и цивилизаций лежит то или иное религиозное начало.

Чем являлась Советская эпоха с религиозной точки зрения? Казалось бы нет вопроса – советская система строилась на научно-материалистической идеологии коммунизма, открыто провозглашавшей атеизм. В рамках этой идеологии считалось, что религия исчерпана и дальнейшее развитие человечества должно идти по пути научно-технического, социально-политического и культурно-гуманистического прогресса к совершенству коммунистических отношений. Социализм, построенный в Советском Союзе, и был фактически первой фазой на пути к будущему коммунистическому обществу. Именно так продолжают думать убежденные коммунисты и сегодня, несмотря на очевидное, катастрофическое по своим последствиям, крушение советской системы. Тем самым вновь проявляя элемент веры, изначально присущий коммунистической идее, позволяющий своим адептам «видеть» коммунистическое будущее за любыми преградами реальной истории.

Об этой «атеистической вере» коммунизма сказано много. Как сторонниками коммунистической идеи, иногда видящими в ней вообще «последнюю великую религию», так и ее противниками, не жалеющими для нее самых уничижительных эпитетов. Причем, наиболее жесткую критику предъявляют представители традиционного христианства, обвиняя коммунистическую веру в ложности, богоборчестве и чуть ли не в «сатанизме». Хотя идеальные цели коммунизма, казалось бы, не имеют особо предосудительных качеств, но наоборот, вполне соответствуют интенциям христианства. Коммунистическая вера в нового человека, в социальный идеал, в светлое будущее, явно перекликается с христианской верой в Богочеловека, в Царство Божие и конечное Преображение мира. С той лишь разницей, что все это коммунисты ожидают на земле… И не просто ожидают, а пытаются в меру своего понимания осуществить в истории. Словно обращая в действие сокровенную христианскую молитву: «Да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли»?

Однако средства реализации оказались явно не соответствующими идеальной цели. После исчерпания материалистического методологического ресурса построение коммунизма бесславно закончилась. Русская история повернула куда-то совсем в другую сторону, далекую как от целей коммунизма, так и от идеалов христианства. Но в глубинах русского духа что-то по-прежнему клокочет, как не заглушенный ядерный реактор, напоминая о метафизических масштабах активированного религиозного потенциала.

Конфликт «вер» в национальном сознании, расколовший русскую историю на две части – до Октября 17-го и после – до сих пор не исчерпан. Об этом говорит продолжающаяся конфронтация коммунистов и православных по вопросам прошлого, настоящего и будущего России. Причем господствующие идеологические высоты занимает сегодня Церковь, явно пытающаяся взять реванш за почти вековой период гонений. Конфликт при этом просто сменил знак – и так как раньше коммунисты собирались показать «последнего попа», так нынешние православные надеются вот-вот увидеть «последнего коммуниста». Поразительные аналогии: подмена праздников, переименование улиц, переписывание истории! Причем спорят явно не «тупоконечники с остроконечниками», а ревностные сторонники двух фундаментальных мировоззренческих систем претендующих на спасение человека и общества перед лицом истории. Если вспомнить, что эта борьба началась еще во времена Гражданской войны и продолжается вот уже почти сто лет, то налицо все признаки Большого религиозного конфликта. А это значит, что данный конфликт в национальном сознании в высшей степени серьезен, сам собою не разрешается, и в свете выхода из нынешнего национально-исторического кризиса требует самого пристального анализа. Проблемы соотношения коммунистической идеи и православной веры остаются главным мировоззренческим барьером на пути к национально-патриотической консолидации общества.

Революция как Реформация 

К сожалению, в большинстве случаев о религиозности коммунизма сегодня говорится в снисходительном смысле как о «псевдо-религиозности», как бы не имеющей в силу атеизма никакого подлинно религиозного содержания. Однако более пристальный и ответственный подход требует заключить иное: идеология коммунизма имеет собственное религиозное значение и место в координатах христианской истории. Причем речь идет не о поверхностном сходстве по типу «Христос первый коммунист!», а о той роли, которую коммунистическая идея стала играть на фоне ослабления традиционного авторитета Церкви. В условиях асоциальной экспансии капитализма коммунистическая идея взяла на себя миссию практической трансформации общества в сторону христианского социального идеала, решившись на то, что по многим причинам не могла осуществить сама христианская Церковь. Социально-этический потенциал христианства обрел здесь новую форму актуализации, живая энергия веры перетекла в практическое русло коммунистической идеологии.

Это объективная данность христианской истории: по мере уменьшения прямого влияния Церкви на общественное сознание, именно идеологии берут на себя функцию сакральной скрепы общества. Общественное сознание как бы переносит в идеологию свои главные религиозные истины. Если в Европе идеологическая секуляризация происходила относительно постепенно (через эпохи Ренессанса, Реформации и Просвещения), то в России, не знавшей периода подобной адаптации, идеологический переход произошел в форме радикального переворота: Церковь была полностью отстранена от общества, и вся «религиозная власть» перешла к научным постулатам коммунизма.

Данный переход не был, конечно, спонтанным, а имел собственные духовно-мировоззренческие предпосылки. Он подспудно вызревал в русском обществе весь XIX век: в духовном напряжении русской литературы, в мировоззренческих поисках интеллигенции, в первых шагах русской религиозной философии, в социальном накале общественной мысли. Вся русская мысль XIX века по словам Н.Бердяева «была окрашена социалистически»(1) — лишь в этом направлении она видела осуществление на земле христианской правды. Поэтому коммунистическая идея, теоретически созревшая на ниве европейского просвещения, была встречена в России как новое Откровение – одновременно социальное и религиозное.

Таким образом подтекст коммунистической религиозности прямо связан с секулярными процессами Нового времени, трансформировавших религиозный потенциал христианства в рациональные формы новых идеологических систем. Начало этим процессам положила христианская Реформация, ставшая мощнейшим импульсом к социально-экономической и политической модернизации общества. Секуляризация в данном понимании имела вполне положительный культурно-образующий смысл – как практическая реализация этического потенциала христианства в важнейших сферах общественной жизни. В Европе это выразилось прежде всего в становлении протестантской экономической этики и традиции гуманизма, развернувшихся впоследствии в идеи либерализма, демократии и социализма.

Флагманом этих процессов была протестантская религиозная Реформация, задавшая особый буржуазный облик западно-европейской цивилизации на многие столетия вперед. В рамках этой же модели «религиозной реформации» раскрывается и религиозный феномен русского коммунизма! Его культурно-историческая типология полностью повторяет протестантскую трансформацию средневековья, только произошедшую на русской почве и в категориях рациональной культуры модерна. В контексте Нового времени русский коммунизм стал русской религиозной Реформацией XX века – с той лишь разницей, что произошла она не в рамках классической религиозности (как в протестантизме средневековья), а в радикальной атеистической форме, как продолжение и завершение европейской традиции Просвещения. В этом и весь ее парадокс! С одной стороны утверждение христианских по существу идей братства, равенства, справедливости, стремление к идеальному «светлому будущему», а с другой – полное отрицание Церкви и самой христианской веры.

В традиции европейского просвещения коммунистическая идея вполне атеистична, однако в контексте русской Реформации она оказывается религиозной! Эту особую парадоксальность русского коммунизма очень верно выразил Н.Бердяев: «Коммунизм…фанатически враждебен всякой религии и более всего христианской. Он сам хочет быть религией, идущей на смену христианству.»(2) Отсюда известное коммунистическое повторение почти всех атрибутов традиционной церковности: «священного писания», «догматов», «культа» и т.д., только на атеистической идеологической основе.

Но это вовсе не «демоническое» свойство коммунизма, а диалектический момент истины: итог наложения зрелых решений европейского просвещения на застарелый кризис русской церковности и государственности. Российское общество к началу XX века во многом еще оставалось «средневековым» (монархия, поздняя отмена крепостного права, включенность Церкви в систему государственного аппарата), поэтому его радикальная идеологическая перестройка по инерции сохранила многие формы традиционного общества.

При этом сам процесс мировоззренческой трансформации происходил вполне классически. Дух и идеи европейского просвещения восприняла и переосмыслила в себе в первую очередь русская культура (литература, общественная мысль, религиозная философия), взлет которой в XIX веке и стал фактически русским культурным Ренессансом, изнутри предвосхитившем грядущую Реформацию. Сама культура, а не только политика, взывала к глубокой мировоззренческой и социальной перестройке российской действительности.

И в этом отличие подлинной реформации. Так иногда считают, что русская религиозная реформация произошла еще при Петре I, своим волевым вмешательством резко ограничившем влияние Церкви и перенесшего некоторые модели европейской жизни в российское общество. Но это была именно внешняя (политическая) реформация, не имевшая собственного основания ни в церковной среде, ни в пространстве культуры. Поэтому и коснулась она лишь формальной стороны общества, никак не повлияв на отсталый характер народной жизни. В итоге дисбаланс между верой и культурой, обществом и церковью только усилился.

Отсутствие в русской жизни благотворного культурно-секулярного влияния христианской реформации отмечали многие – Франк, Струве, Бердяев. Но масштабов и специфики назревавшей реформации не представлял никто. Русская реформация явилась как Революция! Ее Лютером стал – Ленин, а новым религиозным учением – марксизм. Хорошо это или плохо? – не тот вопрос. Реформация (религиозная, социальная, политическая) была в России неотвратима.

Христианская этика социализма

Реформация – это «универсалия культуры» (В.Жукоцкий)(3), рано или поздно через нее проходит всякая цивилизация в процессе своего культурно-исторического становления. Ее суть в радикальном преломлении религиозной Традиции в пространстве общества и культуры. Реформация по существу есть культурная революция, переводящая высокие идеалы религиозного откровения в практическую плоскость социальной жизни.

Русская христианская цивилизация осуществила свою религиозную реформацию только в XX веке, осуществила ее в небывалой коммунистической форме, тем самым решительно подтвердив свой особый, отличный от западноевропейского, путь развития. В условиях кризиса христианской истории это явилось новым образом религиозно-мотивированного общества.

Если европейская реформация позднего средневековья породила протестантского предпринимателя-индивидуалиста, определившего буржуазный тип организации социума, то русская реформация XX века породила нового советского человека, явившему миру социализм – новый тип социально-экономических отношений. В основе нового общества лежали приоритеты социальной справедливости, равенства и братства, моральной чистоты и созидающего труда.

Это вполне закономерный итог развития двух разных ветвей христианской цивилизации, разделенных как по своим истокам (античность – евразийство), так и по каноническому миропониманию (католичество – православие). Коллективистские ценности востока и соборное начало православия однозначно предопределили социалистическую трактовку христианской этики, когда история поставила перед Россией этот богословский вопрос ребром. Индивидуальная «богоизбранность» предпринимателя-протестанта была для русского человека органически не приемлемой.

Разница здесь в социально-экономической проекции христианской веры. Пафос протестантской трудовой этики направлен на практическое устроение индивидуальных отношений с Богом (как реализация заповеди «любви к Богу» в повседневной жизни); пафос социалистической трудовой этики направлен на осуществление братских отношений с ближним (как реализация заповеди «любви к ближнему» в рамках общества). В результате складываются два типа общества, где первое ведет к социальной отчужденности (общество модерна), а второе к социальному единству и сплоченности (общество традиции).

Христианский социальный эффект данной метаморфозы состоит в том, что практический результат личной трудовой праведности в коммунистической этике, в отличии от этики протестантизма, не становится предметом укрепления личного индивидуализма (духовного и материального), но всецело посвящается благу ближнего через социальную систему общества. Тем самым гармонизируется личность, освобождаясь от эгоизма, индивидуализма, превозношения, и одновременно совершенствуется общество, становясь христианским по существу. Если европейская реформация актуализировала таким образом в истории личностное начало христианства, то коммунистическая реформация пошла значительно дальше, актуализировав в истории социальную идею христианства.

В итоге старый «конфликт цивилизаций» (русской и западноевропейской) закономерно вылился в XX веке в конфликт двух социально-экономических систем – социализма и капитализма. В их основании лежало серьезное религиозное разделение, различное понимание христианской этики. И когда капитализм, как зрелый продукт западноевропейской реформации, стал поглощать в XIX веке русскую цивилизацию, последняя ответила адекватно – заявив собственный социально-экономический проект социализма. Такова духовно-социальная диалектика. Понятно, что и сегодня, в условиях грубого и вероломного навязывания России капиталистической модели отношений, вопрос стоит о том же – быть или не быть вообще русской христианской цивилизации?

Эффект реформации

Понимание генезиса советского коммунизма как явления русской религиозной реформации объясняет множество недоразумений XX века. Начиная с мировоззренческой неразберихи Революции, трагедии Гражданской войны и кончая кризисом современной русской идеологии. Все это результат исторической секуляризации и актуализации русского христианского духа в области социально-экономических отношений, повлекший за собой радикальную перестройку русского мира.

«Эффект реформации» состоит в высвобождении религиозной энергии общества в сторону интенсивной модернизации – через переход от религиозного созерцания к религиозному действию. Все признаки подобного общественно-исторического всплеска в Советской России были: энтузиазм первых пятилеток, стахановство, индустриализация, победа в ВОВ, расцвет культуры, выход в космос и т.д. И все это на несомненном духовном подъеме, самоотверженной жертвенности и оптимистической вере, в которых невозможно не узнать признаки религиозного вдохновения. При этом христианская этика, свойственная русскому человеку, присутствовала в повседневной советской жизни вполне естественно, так как поддерживалась самой системой социальной организации и моральным кодексом строителя коммунизма.

Другое дело, что в стратегическом плане советское «христианство без бога» было обречено. По духовной идее это была восходящая христианская цивилизация, однако по рациональной (марксистско-ленинской) форме она воплощала собой материалистический культ модерна, с его позитивизмом, рационализмом и атеизмом. Тем самым идея коммунизма была политически оторвана от своего онтологического источника – христианской Традиции, а душа русского человека от Христа. Когда первоначальный религиозный импульс иссяк, оказалось, что подлинной связи с источником веры нет! – и дальнейшее коммунистическое строительство остановилось. Суррогатные формы религиозности (праздники, демонстрации, культ вождей) сами по себе не работали, а на сугубо рациональной основе построить «совершенное общество» невозможно.

Радикальное противостояние с Церковью и доктринальное неприятие духовной стороны человеческой жизни лишило коммунистическую идею онтологической глубины, иссушило ее созидающую силу, сделало невозможным новый идеологический синтез. В итоге первоначальный религиозный максимализм «коммунистической реформации» обернулся идеологическим тупиком, в котором и поныне пребывает коммунистическая теория. Культ материализма вытравил идеальное начало не только в общественном сознании, но и в самой коммунистической идее. Социализм как материальная база коммунизма был построен, однако восходящая духовная энергия коммунизма была исчерпана – в результате все вновь покатилось вниз, в объятия уже давно забытого «старого мира».

Тем не менее шанс выправить положение и удержать коммунистический вектор советского развития теоретически был. В логике Реформации за эпохой горячих «религиозных войн» следует эпоха Просвещения как новый мировоззренческий синтез, осваивающий освобожденные религиозные энергии в новых культурных формах. В России эпоха «коммунистического просвещения» должна была наступить на переломе 80-х – все предпосылки для этого были. Открытость к Церкви, публикация русских религиозных философов, исчерпанность тоталитарной системы, кризис коммунистического догматизма. В рамках идеологической свободы и политической демократии были открыты все возможности для нового культурно-исторического синтеза, способного по новому одухотворить советскую систему, открыть для нее дальнейшие перспективы развития. Однако инициаторы «перестройки», интуитивно понимая необходимость такого качественного перехода, не увидели собственных (духовно-имманентных) источников нового синтеза и просто развернули вектор советского строительства в сторону западноевропейских стандартов – в экономике, политике и культуре. В этом смысле верхушка КПСС (Горбачев и Ко) действительно совершила не только «догматическое», но и национально-стратегическое предательство. Чем тут же воспользовалась «пятая колонна» Запада, переведя стрелки социалистического развития на капиталистические рельсы и подчинив Россию внешнему колониальному управлению. Коммунистическая партия (КПРФ) оказалась на грани запрета, а коммунистическая идея и сама советская эпоха – перманентным объектом для идеологического и политического битья.

Но в странной ситуации оказалась и русская Церковь (РПЦ). Ее положение в постперестроечные годы крайне двусмысленно. С одной стороны полная свобода для неограниченного экстенсивного возрождения (строительство храмов, открытие миссии), а с другой – абсолютная нестыковка с действующей идеологией либерализма и реалиями капиталистической действительности. Несмотря на видимую благосклонность власти, «симфония» Церкви с такой чуждой социально-экономической системой в принципе невозможна, поэтому невозможно и ее реальное влияние на динамику общественных процессов. Россия тотально переформатируется по западно-европейским лекалам, а русская Церковь лишь молчаливо присутствует при этом как немое оправдание буржуазной реставрации. Надежды на большее здесь, увы, не оправданы. Этика капитализма даже под вывеской «православного предпринимательства» остается протестантской, комплексно определяющей соответствующую модель жизнеустройства. Ее принятие неизбежно оборачивается «экономическим экуменизмом» – предательством духовных ценностей православия на эмпирическом социально-экономическом уровне.

Стратегический консенсус

Что же имеем в итоге? Советская социалистическая система, научно воплотившая христианскую правду социальных отношений, – отвергнута как «безбожная», а либерально-рыночная модель, свободно попирающая христианские заповеди, – принята как «естественная». Религиозный подтекст коммунистической Реформации XX века остается не понятым, как со стороны Церкви, так и со стороны ортодоксального коммунизма. И это «религиозное недоразумение» остается зияющим идеологическим провалом, над которым катастрофически зависла русская история.

Но время вышло. Пора перевести потенциал застарелого мировоззренческого конфликта в положительную историческую перспективу, поняв его внутреннюю диалектическую природу. Противоречия между коммунизмом и православием нет: это две стороны исповедания христианства в русской истории – идеально-духовного и социально-практического – диалектически развернутого в русской истории как тезис и антитезис. Диалектика истории подразумевает возможность нового духовно-социального синтеза. Сугубая конфликтность реального процесса была неизбежной: «религиозные реформации» в истории никогда не проходили мирно, однако дальнейшее идеологическое взаимопонимание возможно.

Принципиально важно понять, что «богоборчество» коммунизма не имеет собственно антихристианской направленности, но целиком носит формальный характер, как проявление научно-материалистического взгляда на мир. В этом исключительное свойство коммунистической реформации XX века, завершившей религиозную реформацию Нового времени в научно-материалистической форме. В контексте модерна такой путь реализации коммунизма в России был единственно возможным, именно он позволил осуществить практическое построение советского социализма.

Религиозная идея коммунизма в силу доктринального материализма остается невидимой, и только принципиальное противостояние с Церковью выдает ее присутствие. Традиционное церковное сознание видит в этом попытку прямолинейного попрания Церкви и самой христианской веры, в то время как по существу это лишь секулярная реализация этой веры на иной (научно-материалистической) концептуальной основе. Пора понять это не в логике религиозного взаимоисключения, а в единстве исторического взаимодополнения — вот линия стратегического партнерства, имеющая неограниченную пассионарную перспективу. Диалектика русской истории еще не исчерпана: духовный потенциал православия и социальная правда коммунизма должны быть воссоединены.

Коммунистический выбор России – фундаментальный факт XX века. Дальнейшая история открыта для нас только в этом направлении. Цивилизации или развиваются из самих себя, или становятся сырьем для других цивилизаций. Запад уже поглотил фактически наше настоящее (экономику, сознание, культуру), осталось лишить нас Будущего. Чтобы этого не произошло надо решительно восстановить стратегический выбор России на новом идеологическом уровне, соединив духовный энергию православия и социальную идею коммунизма в единую и несокрушимую политическую силу.

Востребован новый тип коммунистического мышления: рационально трезвый в теории социальной организации, и духовно укрепленный в истине христианской традиции. Только такой «квантовый» подход к православно-коммунистической тематике открывает путь к новому созидающему мировоззрению и новой русской истории. Как итог искупления прошлого и условие перехода в будущее.

* * *

В заключении следует заметить, что данный анализ не претендует на полноту отражения проблемы. Наоборот, он задает лишь тот узкий религиозно-философский ракурс, в котором казалось бы взаимоисключающие мировоззренческие процессы русской истории XX века могут быть рассмотрены во взаимодополняющей логике и перспективе. Этот подход ни в малой степени не отрицает классический политологический анализ, или социально-экономический, или исторический, как не затрагивает и догматической стороны православной веры или научных постулатов коммунизма – все остается в силе. Но именно данный подход дает возможность переосмысления советского опыта в фундаментальном национально-религиозном контексте, придает ему метафизическую глубину и смысл, и открывает перспективу нового Возрождения.

Сноски:

1. Н.Бердяев «Русская идея» — М. 2000. С. 86.

2. Н.Бердяев «Истки и смысл русского коммунизма» — М. 1990. С. 126.

3. В.Жукоцкий «Реформация как универсалия культуры: перекличка эпох и поколений». (http://www.intramail.ru/~zhukotskiy/reformation1.htm)

2011г.

Предисловие к книге Н.Сомина «ПРАВОСЛАВНЫЙ СОЦИАЛИЗМ КАК РУССКАЯ ИДЕЯ»

На рубеже XXI века, как и сто лет назад, в России происходят масштабные тектонические сдвиги. Обрушение воздвигнутой ценой грандиозных человеческих усилий и, казалось бы, незыблемой Советской цивилизации вновь поставило Россию перед вопросом – быть или не быть. Она вновь на историческом перепутье. Как и сто лет назад, поддавшись либерально-капиталистическому соблазну, она потеряла направление собственного развития и на глазах превращается в сырьевой придаток Запада.

Поэтому так остро сегодня стоит вопрос о национальной идее, способной перевести Россию через барьер исторической бифуркации. Это не просто выбор очередной идеологической символики, а вопрос жизни и смерти русской цивилизации как таковой. Чтобы выйти из исторического оцепенения, России необходимо вновь увидеть светлый горизонт Будущего – в этом ключевая задача момента.

Но прежде чем говорить о Будущем, надо разобраться в настоящем. И это сегодня самая трудная задача, ибо взаимное наслоение идеологических смыслов различных эпох обращает в хаос национальное сознание, наполняет его антагонизмами, лишает мировоззренческого единства и, в конечном итоге, воли к жизни. Где тот единый универсальный критерий, по которому можно судить о прошлом, оценивать настоящее, и выбирать будущее? Для православного сознания тут нет вопроса – это евангельская Истина. Но парадокс в том, что даже эта, казалось бы, единая духовно-мировоззренческая платформа не гарантирует единства взглядов. Отношение к той же Советской эпохе в целом, или каким-то ее эпизодам, к советскому социализму может быть во многих случаях диаметрально противоположным. В чем дело?

А видимо в том, что собственно христианский взгляд на историю, на прошлое, зачастую подменяется «слишком человеческим» эмоционально окрашенным восприятием самых внешних проявлений исторического процесса, без попытки осознать существо его бого-промыслительного содержания. А это далеко не одно и то же, отсюда и разночтения.

Так, например, в архиважном для нынешнего перепутья вопросе идеологического соотношения «белого» и «красного» (православия и коммунизма) видят в первую очередь не существо проблемы в ее глубинной духовно-причинной связи, а лишь ее «очевидное» историческое проявление. Разрушение церквей, притеснение верующих, воинствующий атеизм – разве не очевидные факты, однозначно противопоставляющие советский режим и христианство в системе добра и зла? О чем говорить…И православное большинство, к сожалению, так и смотрит… не замечая, что собственно христианское (покаянное) отношение к вопросу здесь совершенно отсутствует, будучи подмененным обыкновенным человеческим осуждением, граничащим с памятозлобием. При том, что в то же самое время это православное большинство может с удовольствием вспоминать о высокой нравственности в советское время, с упоением смотреть советские фильмы и гордиться Великой Победой – не замечая, что здесь есть какое-то странное противоречие. Впрочем, для этих противоречий так же легко находятся объяснения…

И лишь немногие имеют мужество смотреть вглубь, до конца разбирая духовную диалектику явлений. Добираясь до существа вопросов сквозь завалы исторической фактологии, безоговорочные позиции церковных авторитетов и непробиваемую власть «общепринятого» мнения. Один из них автор данного сборника – Николай Владимирович Сомин.

В своих работах, посвященных по существу всегда одному и тому же вопросу – каким же должно быть христианское общество и каков в связи с этим путь России, – он раз за разом уходит с внешнего исторического плана и исследует тайну причинно-следственных связей новейшей русской истории на уровне богословских категорий, оперируя почти исключительно евангельскими и святоотеческими аргументами. Пытаясь судить о сути социальных противоречий новейшей русской истории не по «злобе дня века сего», всегда исполненного антагонизмами и противоречиями, а по правде христианской Истины, как она раскрыта в святоотеческом слове и учении Церкви. Этот «канон» твердой святоотеческой позиции позволяет автору освещать самые «темные» уголки общественно-социальных связей, находить истоки социальных нестроений прошлого и настоящего в их отступлении от евангельской Правды.

Если большинству православных достаточно просто одного факта гонений на верующих в начале прошлого века, чтобы однозначно отринуть социализм, (а с ним и все «измы»), как нечто враждебное Православию, то Н.Сомин «зрит в корень», в духовную первопричину трагедии – находя ее в самой Церкви. Ведь по существу «народ революции» (красные) и «народ традиции» (белые) – это один русский православный народ, составляющий фактически само тело русской Церкви. Ведь формально 99% русского общества в канун революции – крещеные члены Церкви. Так что, в соответствии с непреложным духовным законом, надо в первую очередь смотреть внутрь, и искать вину собственную. Следуя этой духовной аксиоме, автор преодолевает «общепринятое» табу умолчания, покрывающее данную область церковного самосознания, и отвечает на самый, может быть, главный вопрос – почему же Бог осудил Свою Церковь на гонения? («По грехам нашим»).

Это действительно тонкая сфера для верующего сердца. Тысячелетнее величие Русской Православной Церкви, ее мученический венец начала XX века делают, казалось бы, противоестественными и чуть ли не кощунственными всякие попытки подвергнуть сомнению ее внутреннее и внешнее достоинство. Но в том и проблема, что принятие «догмата непогрешимости» Церкви, как бы снимающего внутреннюю критическую рефлексию, не позволяет даже обнаружить внутреннее противоречие, признать возможность его существования. И если с этим не справляется собственно церковное самосознание, то в дело вступают факторы исторического Промысла. История сама обнажила скрытое, замалчиваемое и долго не замечаемое противоречие внутреннего состояния Церкви самым суровым образом, как бы ставя нас самим фактом революционной катастрофы перед необходимостью кардинального пересмотра церковно-мировоззренческих позиций рубежа XX века. И Н.Сомин, как одинокий, непризнанный и неофициальный церковный «археолог», это делает, кропотливо разбирая останки фундамента, перебирая фрагменты штукатурки, ища ту исходную причину трагедии, которая привела к крушению Церкви и России.

И надо сказать, при непредвзятом подходе обнаружить роковую трещину в церковном самосознании, приведшей к обрушению единого здания Церкви и России, не трудно. Исторический Промысел перстом русской Революции обозначил этот вопрос самым очевидным, чуть ли не гротескным образом, разделив Россию по линии социального вопроса. Здесь источник всех проблем и поворотов новейшей русской истории – ее напряженный нравственно-мировоззренческий потенциал: богатство и бедность, собственность и эксплуатация, господство и равенство, беззаконие и справедливость, бесправие и свобода, власть и человеческое достоинство. Русская история не может успокоиться иначе, как разрешив эти социальные противоречия с позиции высшей Правды.

Есть масса политических, экономических и научно-философских форм разрешения социального вопроса, по-своему убедительных в рамках собственной системы ценностных координат. Но парадоксальным образом в их числе отсутствует христианское понимание данного вопроса! Убедительное и непротиворечивое с точки зрения евангельской Правды, и в то же время практически применимое к анализу современной социальной проблематики. Эта социальная мировоззренческая недосказанность христианства особенно ощутима в православной традиции, что по существу и предопределило неспособность Церкви повлиять на ход исторического процесса как в начале XX века, так и ныне.

Главное достоинство работ данного сборника в том, что они восполняют этот пробел в православном понимании социума в самом современном и актуальном измерении. Открывая тем самым потенциальную возможность развития российского общества именно в христианском стратегическом направлении.

Исследуя социальную проблематику с позиций евангельского слова, автор обращается к самым первичным, онтологическим основаниям социального вопроса, как они понимаются в святоотеческой традиции. Обнаруживая по ходу рассмотрения немало принципиальных противоречий в церковном учении относительно социума: говоря о «двух взглядах на богатство и собственность», о «борьбе двух имущественных учений» в истории церкви, о забвении подлинной святоотеческой позиции по важнейшим вопросам социальных отношений («Святые отцы о праве собственности»). Предупреждая о крайне опасном сохранении в церковном сознании этих двусмысленных духовно-мировоззренческих противоречий до наших дней. Так как искаженность (нечеткость) церковного взгляда на социальный вопрос сегодня, может обернуться «старческой» эсхатологической слепотой завтра – неспособностью в конечном итоге устоять перед соблазнами антихриста, идущего править миром. Уже сегодня видны угрожающие симптомы подобной перспективы: видимое торжество Церкви на фоне по существу антихристианской социально-экономической действительности не сулит в этом плане ничего хорошего.

Однако социальный вопрос это не просто спорный вопрос общего богословия, имеющий принципиальное значение для учения и судьбы Церкви. Не меньшее значение он имеет и к проблеме личного спасения в современном мире. Человек по природе социальное существо, и он никак не может, даже если бы и хотел, оградить себя от общества в неком независимом «духовном мире». Между ним и обществом всегда существует непрерывная обратная связь, где нравственное состояние общества тотально предопределяет нравственное состояние человека – и наоборот, нравственная позиция отдельного человека способна напрямую влиять на нравственную атмосферу в обществе.

Этот механизм говорит о динамической духовной зависимости между человеком и обществом, по существу предполагая принципиальную возможность его христианского Преображения. И в этом вопросе автор решительно противостоит многочисленной «антисоциальной» партии в Церкви, считающей социальный вопрос излишним и чуть ли не противоречащим делу личного спасения («Личное спасение и социальное преображение»).

Раз за разом автор отрицает эту ложную антитезу современного церковного самосознания, приходя в своем анализе к более позитивному жизнеутверждающему выводу – окружающее поле социальной реальности и духовная область личного спасения неразрывно связаны. Общество есть зона прямой христианской ответственности – место приложения христианской любви. Христианская совесть не может «спать спокойно» в условиях погибающего мира, когда власть мамоны тотально поглощает социальное пространство, вытесняя любовь как базовый фактор человеческого общежития за рамки социальных отношений. Личное спасение в таких условиях крайне проблематично: либо уходи в глубокие «катакомбы» замкнутой приходской жизни; либо смиряйся с духом мира сего, включайся в игру по его правилам.

Преодолевая эту заведомо проигрышную дилемму, автор намечает контуры иного пути – пути коллективного спасения в «сотериологическом обществе», как необходимости последовательного и всестороннего приведения организующих законов социума к единому знаменателю христианской Правды. Если свет Христианской Истины существует, то он должен освещать все бытие христианского мира – его политику, идеологию и экономику. Иначе тьма греховности, прописавшись на «законных» правах в сомнительных социальных формах, способна поглотить реальное бытие христианина практически без остатка – как это и происходит фактически в условиях либерально-рыночного капитализма. Тотальная антихристианская власть мамоны приближается к абсолютной, если в обществе гаснет свет христианства.

Таким образом, социальная тема в христианстве это не профессиональная прихоть бакалавра богословия Н.Сомина, не его надуманная богословская фантазия, а самая что ни на есть животрепещущая проблема новейшей русской истории – вскрытая русской Революцией XX века, развернутая насколько возможно советской эпохой, и вновь висящая дамокловым мечом над судьбой России. Так как именно сегодня, на рубеже XXI века, фундаментальная религиозно-богословская неразрешенность этой проблемы по существу вновь поставила Россию и Церковь на неустойчивые мировоззренческие основания. Рыночный капитализм, мирно покрываемый благосклонным взглядом РПЦ, вновь подрывает важнейшие основы русской цивилизации. Ситуация повторяется: если мы вновь воспользуемся «репринтным» переизданием дореволюционной позиции Церкви по социальному вопросу – новая катастрофа неизбежна.

Поэтому закономерно, что, как и сто лет назад, в общественном сознании, в работах мыслителей и публицистов, и в работах богослова Н.Сомина вновь всплывает тема социализма, как единственно возможного идеологического, политического, и экономического противоядия капитализму. Но всплывает не просто как уже однажды отработанный историей «шаблон», а как новая более светлая социальная идея, исходящая из существа евангельского слова – христианский социализм. И здесь, в проявлении духовно-теоретических предпосылок христианского социализма, автор прилагает максимум исследовательских усилий, разбирая каждый «артефакт» святоотеческой христианской социологии самым дотошным богословским образом. Кому-то эта богословская строгость может показаться излишней, но именно в этой «чистоте жанра» состоит главная ценность работ Н.Сомина – в их логической богословской безупречности, последовательности и принципиальности. Это тот необходимый базовый задел новой православной социологии, на который может в дальнейшем опираться новое поколение православных социалистов.

А то, что время убежденных православных социалистов скоро наступит, не вызывает сомнений. Современный российский кризис, целиком спровоцированный «несовместимой с жизнью» русской цивилизации прививкой капитализма, неизбежно закончится поворотом общества к новому социализму – социализму XXI века, где в качестве базового теоретического основания будет заложена духовная аксиоматика Православного социализма.

У нас нет иного пути, Русская идея обязывает.