…Житель города Кстова Игорь Самотроков покончил с собой, бросившись под колеса машины. Причиной самоубийства стал ипотечный кредит. 47-летний фермер из Волгоградской области Алексей Коромысленко свел счеты с жизнью из-за долгов по кредиту. Во всех случаях суды постановили взыскать в пользу банков имущество наследников самоубийц.

Ссудный процент подобен вирусу, он проникает в общество, множится и разрушают его изнутри, причем разрушение подвергаются все стороны жизни человека и общества: природа, техносфера, наука и культура и, конечно же, экономика. Я, Валентин Катасонов, доктор экономических наук, расскажу вам, как развивалась болезнь под названием «ссудный процент», позволившая ростовщикам навязать всему миру долговую кабалу.

Когда появился вирус ростовщичества и ссудный процент, неизвестно, за то уж наверняка он был подсказан тем, из-за кого людей изгнали из рая. Мы каждый день сталкиваемся с последствиями тяжелой болезни, наш мир отравлен. Мир, в котором 7% населения имеют больше, чем все остальные. Мир, в котором бедность и нищета становятся приемлемыми, нормой. Где даже успешные представители общества ежедневно просыпаются в страхе перед завтрашним днем, потому что могут лишиться всего бизнеса, работы, жилья. Мир, в котором знания, мораль, нравственность уже не являются приоритетами и залогом успеха.

Этот мир создан ростовщиками с помощью страшного инструмента, имя которому – ссудный процент.

«– Одолжи до ужина.

– Две пайки отдашь до ужина.

– И мне тоже.

– Четвёртку отдашь.

– И мне подкинь.

– И мне тоже.

– Отдадите по целой четверке.

Возвращает хлеб.

– Спасибо. Какой ты худенький.

– Рокфеллер, собака».

Это диалог из «Республики ШКИД». Удивительная сила искусства, за несколько минут так точно показать ростовщичество – это невероятно. Нам, экономистам, остается только завидовать. Ростовщик Слоёнов, взяв своих товарищей долговую кабалу, вскоре стал назначать президентов школьной республики. В реальной жизни происходит то же самое, только вместо хлеба – деньги, а вместо школьной республики – весь мир.

В учебниках по экономике сказано, что ссудный процент – это вознаграждение кредитора за якобы недополученную пользу, то есть, давая вам деньги взаймы, бедный ростовщик недоел, отказался от покупки квартиры, машины, яхты, в конце концов, не накупил товар и не продал его с большей прибылью. Конечно же, это ложь – всё богатство ростовщика создано тем, что он продает вам деньги за деньги. Но деньги – не товар, они универсальное средство обмена товарами. Деньги – мерило затраченного труда, материальных и природных ресурсов, потраченных на их производство. Представьте, что вы одалживаете линейку длиной в метр и требуйте вернуть вам ту же линейку, но длиной в метр двадцать – абсурд.

Ростовщики, ничего не производя, как паразиты, высасывают последние соки из тела своей жертвы. Они терпеливо ждут, когда она испустит дух, то есть не сможет платить долги с процентами. И тогда они поглотят в ней всё ценное, они заберут имущество, захватят землю. А затем предложит всё это вновь в кредит. Более 70% трудоспособного населения России являются должниками банков и отдают последние деньги для погашения кредитов.

Ростовщичество питается нашими слабостями и бедами. Ведь мы одалживаем деньги, когда не хватает средств на самые элементарные нужды, или когда не можем устоять от искушения приобрести то, на что у нас нет средств. И ростовщики старательно создают условия для процветания бедности и разжигания страсти к покупкам. И мы, как дети, увидев красивую упаковку, теряем покой и сон, пока не станем обладателями очередной игрушки.

«Люблю детишек, которые вопят: “Хочу то, хочу это”. Каждая детская слезинка – это монета. Ах, мне было бы так одиноко без моего миллиона!»

Ростовщики утверждают, что они полезны, – дескать, а где бы еще заемщик нашел нужные ему средства? Очередная ложь – ростовщики сами создают условия, при которых денег катастрофически не хватает. Реальных денег в обращении всегда меньше, чем долгов с процентами. Для того чтобы отдать долги с процентами, нужно либо кого-то разорить, это называется конкуренцией, либо вновь взять кредит, при этом новые проценты накладываются на предыдущие, и долг начинает развиваться не по линейным законам, а в геометрической прогрессии.

«Каждый, кто считает, что экспоненциальный рост может продолжаться вечно, в конечном случае либо сумасшедший, либо экономист» (Артур Болдинг, экономист).

Ссудный процент вызывает глубокие изменения в самом обществе. Раз денег не хватает всем – значит, нужно драться за них, рвать куски плоти у своих сограждан, обманывать, юлой крутиться, отталкивать. В общем, побеждать в конкурентный борьбе. Один знакомый мне экономист говорит, что, когда он видит на прилавке магазинов книги с названиями типа «Как играть и выигрывать на бирже», «Маркетинг», «Банковское дело», то стоит ему закрыть глаза, как названия книг меняются на «Как ловчее ограбить ближнего», «Как впарить покупателю некачественный товар» и тому подобное.

Хотя ссудный процент порождает инфляцию, запуская механизм выпуска не обеспеченных товаром денег, и каждый новый рубль, доллар, созданный ростовщиками из воздуха, отщипывают от законных денег малую толику, нас по-прежнему убеждают, что без банков, ростовщиков и ссудного процента невозможно существовать; что ростовщическая экономика – единственно возможный цивилизованный вариант. На самом деле большую часть своего существования цивилизация вполне обходилась без ссудного продукта.

Поначалу в древнем Шумере, Вавилоне, Греции, Риме ростовщики пользовались полной и бесконтрольной свободой, накладывая на заемщиков огромные проценты. Они порабощали целые области и даже государства. Армии рабов пополнялись не только за счет пленников, но также за счет должников. Уже тогда лучшие умы древних государств предупреждали об опасности ростовщичества, ростовщичество с полным основанием вызывает ненависть, так как оно делает сами денежные знаки предметом собственности.

Христиане в своей борьбе против ростовщичества всегда вдохновлялись поступком Спасителя, совершенном им незадолго до распятия. Речь идет о единственном в Новом Завете случае, когда Христос проявил насилие. Он опрокинул столы менял и ростовщиков и выгнал их из храма.

В 1139 году второй Латеранский собор признал любые формы ростовщичества запрещенными. Если первоначально христианина, уличенного в ростовщичестве, просто изгоняли, то уже в XIII веке ростовщиками занялась инквизиция, считая ростовщичество видом ереси.

«Коли человек благочестив и поступает по закону справедливости, коли он не ссужает деньги в долг и под проценты, коли отрёкся он порока и дела свои ведёт по совести, коли он соблюдает заповеди, не усомнившись ни разу – жизнь его достойна. И он обретет жизнь вечную. Но коли дал он под проценты, достоин ли он вообще жить? Нет, не достоин. Тот, кто совершает такие мерзости, должен умереть. Так говорит Господь наш…».

Жесткое осуждение ростовщичества содержится и в исламском Коране и еврейской Торе. Однако в иудействе ростовщичество осуждалось только по отношению к единоверцам, поэтому в Средние века в христианских государствах понятия «еврей» и «ростовщик» стали фактически идентичны.

…и будешь давать займы многим народам, а сам не будешь брать взаймы, и будешь ты властвовать над многими народами. А над тобой не властвовать не будут…

Второзаконие 15:6

Однако вирус ростовщичество поражает не какую-либо отдельную нацию, а любое, даже изначально здоровое сообщество. В Средние века, например, католическая церковь, еще недавно сжигавшая ростовщиков на кострах, уже благословляет на подобную деятельность монашеские ордена, например, орден тамплиеров, а также монастыри и свободные города-государства. Начиная с XVI века в католических государствах происходит полная отмена запретов на ростовщичество.

В России отношение к ростовщикам изначально было двойственным. С одной стороны, их осуждали, с другой – признавали, как неизбежное зло. Власть пыталась законодательно регулировать кредитные взаимоотношения. В «Русской Правде», в первом своде отечественных законов, для заемщика устанавливались льготы по отсрочке платежа, если его постигнет стихийные бедствия. Однако этого оказалось недостаточно, чтобы унять аппетиты ростовщиков. Закончилось это, как обычно бывает на Руси, весной 1113 года, когда киевляне, возмущенные огромными процентами, вырезали ростовщиков и сожгли их дома. После этого восстания Владимир Мономах ввел устав, который резко ограничил размер процента.

В уголовном уложении Российской империи 1903 года ростовщичество признавалось преступлением, если ссудный процент был выше 12. Таких ростовщиков наказывали тюрьмой или исправительным домом. Современные же российские законы не содержат запретов или ограничений на размеры процентов вообще. Например, многие известные компании предоставляют кредиты по ставке 1750% годовых.

Отцы русской церкви долго не реагировали на ростовщичество – отчасти потому, что вплоть до середины XVI века правили ею византийцы, которые не видели зла от передачи денег в рост. Но уже первые русские патриархи начали непримиримую борьбу с ростовщичеством. В 1649 году в Соборном уложении был четко сформулирован запрет ссудного процента под угрозой отлучения от церкви. Однако несмотря на церковные и законодательные ограничения, к XIX веку вирус ростовщичество глубоко пустил корни в русском обществе. Да, формально взимание ссудного процента осуждалось. На деле же росло число тех, кто мечтал поживиться за счет должников.

Вы думаете, что я надеюсь 75.000, которые получу за Настасьей Филипповной, сейчас же карету куплю или квартиру отделаю. Нет. Когда я их получу, я таким, знаете ли, отъявленным ростовщиком заделаюсь, что я через 15 все скажут: “Вот он, Иволгин”».

Иволгин в своем стремлении стать отпетым ростовщиком отвратителен. Такими же жалкими, мелкими и смешными были другие литературные герои-ростовщики. Мольеровский Гарпагон, Бальзаковский Гобсек, Пушкинский Скупой Рыцарь или Старуха-процентщица Достоевского вызывали чувство омерзения и ненависти. В таких условиях ростовщичество могло существовать, но захватить полную власть – нет.

Порицание ростовщичества – это своего рода иммунный механизм общества, сдерживавший рост опухоли, поэтому ростовщики всегда вкладывали свои нечестно заработанные деньги в создание положительного имиджа. Примером этого стало формирование образа банкира. Журналисты и писатели, финансируемые ростовщиками, показывали банкиров образованными людьми, заботящимися о благе государства и экономической справедливости.

Они прославляли конкуренцию и ссудный процент, как двигатель цивилизации. Банкиры щедро предлагали стать каждому маленьким ростовщиком, любой мог поместить свои деньги в банк и ощутить сладостное волнение от роста цифр на своем счете. Постепенно обществу была навязана новая мораль, отделившая вредительских ростовщиков от прогрессивных банкиров. Однако вся разница между ними заключалась в масштабе воровства. По сравнению с банкиром, ростовщик – не более чем мелкий уличный воришка.

Ростовщичество подобно раковой опухоли, она постоянно дает метастазы, которые проникают во все сферы человеческой деятельности. Сегодня даже в псевдоправославных кругах начинают поговаривать, дескать, мы против ростовщичества, но при этом считаем возможным кредитование под разумный процент, так называемый православный демпинг. Чушь.

Благодаря этой медиа-атаке ростовщики стали вхожи в высшее общество и получили возможность переустроить мир под себя. Первым шагом стало формирование центральных банков, своего рода национальных штабов банкиров. Владельцами центральных банков стали сверхростовщики, такие как семейства Ротшильдов, Рокфеллеров, Морганов, Голдманов и другие.

Они получили возможность управлять всеми деньгами. В 2011 году эксперты Цюрихского университета, проведя скрупулезный компьютерные анализ, пришли к шокирующим выводам. 60% общих мировых доходов приходится на 1318 компаний. В центре этой гигантской транснациональной корпорации есть ядро – 147 финансовых и инвестиционных институтов. В списке одними из первых значатся банк «Барклай», GP Морган-кэш, UBS AG, «Голдман Сакс». По оценкам швейцарцев, эти банки контролируют 40% мировых активов. Швейцарский эксперты оценивали только участие одних фирм капитале других. Что действительно является способом контроля.

Но ведь имеются и другие, среди них ссудный капитал. Например, в России иностранцы контролируют наши предприятия не только и не столько с помощью прямых инвестиций, сколько через установление долговой зависимости. Таким образом оценка Цюрихского университета некорректна и занижена. Эти 147 компаний способны контролировать не 40, а как минимум 90% мирового финансового ядра современного экономического мира. Они принадлежат узкому кругу семей, кланов. Любая попытка противодействовать их интересам беспощадно и эффективно подавляется.

В декабре 1834 года президент Эндрю Джексон объявил о том, что он выплатит национальный долг Центральному банку и ликвидирует его. На следующий месяц прямо в здании Капитолия к Джексону подошел человек, достал пистолет и дважды нажал на курок. Произошла осечка. «Банк пытался убить меня, – сказал тогда Джексон, – но я убью его». Джексон – один из немногих, кому удалось устоять в борьбе с ростовщиками. У ростовщиков такие осечки случались редко.

4 июня 1963 года президент Кеннеди подписал президентский декрет, исполнительный приказ номер 1110, который лишал Федеральной резервный банк полномочий давать ссуды правительству США под проценты и давал право министерству финансов выпускать деньги под серебро, имеющееся в казне. Через пять месяцев президент Кеннеди был убит…

В 2011 году Муаммар Каддафи приступил к подготовке выхода Ливии и еще 12 арабских государств из мировой банковской системы и перехода на собственную валюту – арабский золотой динар.

«Соединенные Штаты вместе с международным сообществом поддерживают народ Ливии. Эта революция обеспечит новые возможности и достойную жизнь», – заявили в Белом доме и убили Каддафи.

В 2005 году вышла книга Зона Перкинса «Исповедь экономического убийцы». В ней он рассказал, как банкротил целые страны, чтобы ростовщики, считающиеся себя мировой элитой, могли скупить все за бесценок. Схема захвата власти начиналась с подкупа лидеров страны. Если это не помогало, в ход шел шантаж. Когда и это не срабатывало, наступал третий этап – вооруженная агрессия. Конечно же, под соусом защиты демократии и свободы. Весь этот механизм сегодня запущен в России.

Ссудный процент – тот вирус, который за несколько веков полностью преобразил наш мир, он уничтожил экономику, превратив деньги и средства в цель, товар, его производство продвижение к покупателю – не более чем в средства получения денег, а не средства удовлетворения потребности человека. Именно поэтому в магазинах нас обступают представители банков, заманивая специальными предложениями.

Нас старательно убеждает, что жажда ничто, а имидж всё. На нас со всех сторон обрушивается реклама, призывающая приобрести то или это. Поэтому нам предлагают льготные проценты и якобы беспроцентные пластиковые карты. Так формируется и старательно пестуется новый вид человека-потребителя, идеальный объект манипуляции для ростовщиков. Человека бездуховного, но богатого, не работающего, но сытого. Живи сегодня – плати завтра. И мы живем даже не подозревая, что завтра уже наступило для ростовщиков, правящих миром, пришло время стричь баранов, то есть своих клиентов: правительства и политиков, крупные и мелкие предприятия и простых граждан. А уж если на дворе кризис, то стрижка идет веселее: падают цены на всё и вся, и банкиры, бесплатно получившие триллионы, обменивают их на реальные активы по всему миру. Скупают фирмы, компании, предприятия, земли и дома.

То, что нас научили считать демократией и свободой, в реальности является хитроумной формой скрытого экономического рабства. И пока всё наше общество зависит от банковских кредитов, порождающих деньги, именно банкиры будут принимать решения за нас.

Валентин КАТАСОНОВ

Источник: «Советская Россия»

Причиной написания этой статьи послужил доклад А.И. Субетто: “Ноосферизм – новое мировоззрение, призванное вывести человечество из экологического тупика истории”, который был опубликован в “Академии Тринитаризма” [1]. Прекрасный обстоятельный обзор, связанный с проблематикой ноосферы. Для меня ключевыми явились две фразы: “Экологический тупик истории” и “Научное управление всей Социо–Биосферной эволюцией”. “Ноосферизм выступает и мировоззрением, и стратегией выхода человечества из экологического тупика истории. Эта стратегия требует перехода Коллективного Разума на Земле к научному управлению всей Социо–Биосферной эволюцией” [1]. Золотые слова! Как с этим не согласиться?!

Существующая критика концепции ноосферы не конструктивна. Да, первоначально это учение выглядело утопией. Но темпы “эволюции” нашего социума, проблема двух культур, колоссальный прогресс в точных науках и в технологических процессах, нанотехнологии, успехи освоения Космоса, генетика и генная инженерия, ИИ…, с одной стороны, а с другой – спад гуманитарной культуры, территориальные и религиозные войны, милитаризация, энергетические проблемы, отсутствие научной концепции развития человеческого социума, рост народонаселения планеты… и привели к экологическому тупику нашей истории, о чём и говорил А.И. Субетто. Погоня за прибылью “разгоняет безумный технологизм до уничтожения всего живого на Земле”. Эта античеловеческая сущность названа “Технологическим фашизмом”, а В.П. Казначеев назвал её “некросферой”. Это всё – реальность! У докладчика есть все данные, если бы он привёл численные значения некоторых параметров экологии, то всем сомневающимся стало бы ясно, что все “красные линии” пройдены и перед нами – экологический тупик.

Так что, ноосфера – это не блажь. Действительность такова, что ноосферу нельзя принимать как некую религиозно–философскую парадигму, к ней нельзя применять аксиологические и онтологические подходы. Она требует научного и практического подхода, научного управления всей Социо–Биосферной эволюцией (А.И. Субетто). Однако эта проблема является настолько важной, насколько и сложной! Радует то, что её решение связывают с естественно–научной культурой, с точными фундаментальными науками, а не ограничиваются только гуманитарной сферой.

Известно ведь, что термин “ноосфера” был предложен Леруа и Шарденом, которые трактовали её как “мыслящую оболочку”. В основе их теории лежат представления античного философа Плотина, основателя неоплатонизма, который систематизировал учение Платона о воплощении триады в природе и в Космосе. Однако огромное влияние на них оказало учение Бергсона о Творческой Эволюции, в рамках которого жизнь рассматривается как метафизически–космический процесс, как творческая эволюция. И, тем не менее, автором концепции ноосферы считается В.И. Вернадский. И это правильно, так как после работ Ламарка, Гумбольдта, Зюсса, только в работах “естественника” Вернадского наиболее полно было сформировано понятие “биосфера”. Именно он высказал идею “единого, целого, нераздельного” органического мира (“живого вещества”) и о его геологических функциях. Биосфера – это целостная, организованная система живого вещества, и все явления в ней – часть единого целого. А живое вещество – это звено, которое соединяет химическую эволюцию с биологической эволюцией, с эволюцией организмов, с эволюцией человека.

Вернадский, как и Пастер, считал киральность молекул отличительным признаком живой материи. Биосфера в естественном состоянии – это монолит жизни, самой жизнью создаваемый и управляемый. Человек – элемент биосферы, её часть. По Вернадскому, ноосфера – это биосфера, преобразованная трудом человека и изменённая его разумом. Человечество, производство и природа – главные её компоненты. С человеком появилась новая огромная геохимическая сила на поверхности нашей планеты. А человечество, в ходе своего развития, превращается в новую мощную “геологическую силу”, своей мыслью и трудом преобразующую лик планеты. Решающее значение Вернадский придавал научному познанию законов организации биосферы и её трансформации под влиянием деятельности человека в ноосферу. Им были сформулированы 12 необходимых условий ноосферы, но, как такового, учения о ноосфере, не было. Напомню, что одним из условий является – исключение войн из жизни общества. К основным признакам ноосферы можно отнести: тесную связь законов природы и социально–политических факторов общества; рациональное использование природных ресурсов, учитывающее восстановление круговорота вещества и потока энергии; формирование экологического мышления и сознания. Это всё и входит в научное управление Социо–Биосферной эволюцией.

Отсюда следует, что ноосфера – третья по счёту фаза развития Земли после Геосферы и Биосферы, является проблемой планетарной. Речь идёт о Ноосферном Прорыве всего человечества, там нет Запада и Востока, там нет лидеров. Речь идёт об экологии планеты, которая является единым целым. Поэтому наша стратегия требует наличия Коллективного Разума, что является проблематичным даже сейчас!!! Ведь очевидно, что сегодня человеческая цивилизация развивается в антиноосферном ключе. Надеяться на “сильных мира сего” и на политиков – это утопия. Единственная надежда – это на передовую высоко–нравственную научно–техническую интеллигенцию, которая своим разумом и с “цифрами в руках” реально представляет весь трагизм ситуации, как его представлял учёный и философ Вернадский. Он решающее значение придавал именно научному познанию законов организации Биосферы и её трансформации в Ноосферу. Этим мне и нравится представленный доклад Субетто. Я что-то не помню, чтобы в последние годы по этой тематике проводились международные форумы и конференции с привлечением ведущих учёных–прикладников. Возраст Земли примерно 4,5 млрд. лет, примерно 2 млрд. лет планета подготавливала возникновение биосферы, которая имеет очень сложную и тонкую организацию. Техногенный период возник примерно 400 лет назад с началом индустриального этапа. За 600 лет был достигнут удивительный “прогресс” в освоении и модернизации биосферы (особенно за последние 100-200 лет). Но мы вступили в эпоху ноосферы, обратной дороги уже нет.

Так с чего начинается “философия управляющего разума – разума, способного научно управлять социо–природной эволюцией?” Современная наука, по моему глубокому убеждению, демонстрирует переход от доминирования в познании кантовского “тезиса простоты” – к доминированию кантовского “антитезиса сложности”. Ситуация усложняется тем, что (по большому счёту) мы не знаем: что такое жизнь, что такое сознание, как работает наш мозг, как осуществляется процесс познания в рамках нейрофизиологии и, наконец, у нас отсутствуют научные концепции развития человеческого социума. А ведь мы уверены, и это действительно так, что: “Человек есть мера всем вещам …” (Протагор); “Познай самого себя” (надпись на храме Аполлона в Дельфах); “Человек – это квинтэссенция бытия” (Хайдеггер). И здесь появляется ещё теорема Гёделя, которая указывает на ограниченность нашего логического мышления в познании [2]. И если принять, что оно является лишь частью нашего сознания, то реальный мир оказывается сложнее, и в нём могут работать идеи случайности, неопределённости, необратимости и нелинейности. Мы же ограничиваемся моделированием, которое обусловлено логическим мышлением. В какой-то мере теоремой Гёделя объясняется и рождение квантовой механики, и её многомировая интерпретация Эверетта. Кроме того, она стимулировала появление синергетики – науки о нелинейных и неравновесных, переходных процессах; науки о развитии, саморазвитии, самоорганизации.

Основоположником синергетики считается Г. Хакен, однако большой вклад в её развитие внесли И. Пригожин, М. Эйген, А. Самарский, С. Курдюмов, Н. Моисеев, Г. Малинецкий, Е. Князева, С. Капица и др. Это прежде всего междисциплинарная наука. Она применима к социальному, биологическому, техническому, экономическому развитию. Большой цикл работ выполнен по экономической синергетике под руководством Б.Л. Кузнецова. Методологический подход синергетики помогает понять развитие открытых, неравновесных, нелинейных, диссипативных систем, коими являются почти все сложные системы, не говоря уже о Биосфере и Социуме. Это наука о сложном, и она не может быть простой. Это новая методология познания. В пользу синергетики свидетельствуют успехи в исследовании вакуума, теории поля, космологии, эволюции Вселенной, нанотехнологии и пр. Макросостояние таких систем определяется микросостоянием её подсистем. Вдали от равновесия в таких системах могут спонтанно возникать новые типы структур. Неравновесное протекание множества микропроцессов приобретает некоторую интегративную результирующую. Развитие таких систем протекает путём нарастающей сложности. При этом можно выделить период плавного эволюционного развития синергетической системы с предсказуемыми линейными изменениями, подводящими систему к некоторому неустойчивому, критическому состоянию (точке бифуркации) и скачкообразный выход системы из критического состояния, её переход в новое устойчивое состояние с большей степенью сложности. Достижение точки бифуркации – это “длительный” процесс, но длится бифуркация “малый” промежуток времени. При этом происходит качественная перестройка системы с определяющим значением малых флуктуаций. Нелинейность процессов приводит к их возрастающей роли, что является причиной многократного усиления слабых сигналов на выходе (эффект бабочки), проявляя свойство эмерджентности. В точке бифуркации сложная система осуществляет “выбор” дальнейшего пути эволюции. Разветвление эволюционных путей в этих точках (спектр аттракторов) приводит к вероятностному предсказанию будущего системы на основании тенденций, наблюдавшихся на предшествовавшем стационарном этапе. Итак, весь процесс развития есть движение системы от одной точки бифуркации до другой. “Случайность” “выбора” связана со стремлением перевести систему на более высокий уровень организации. Так что, “случайность” – это вовсе не случайность, она является проявлением высших фундаментальных законов природы (метазаконов) [2,3,4].

“Наступившая эпоха Великого Эволюционного Перелома является, с позиции ноо–космо–номогенеза по А.И. Субетто, таким образом Сменой Парадигмы Истории, то есть переходом от Стихийной парадигмы истории с доминирующей ролью Закона Конкуренции, Рынка (механизм которого Н.Н. Моисеев поднял на уровень главного механизма развития всего Сущего во Вселенной), мира войн и насилия – к Ноосферной парадигме истории с доминирующей ролью Закона Кооперации…” (А.И. Субетто). В данном вопросе я частично не согласен с мнением уважаемого автора. Н. Моисеев в своей концепции коэволюции природы и общества чётко и ясно озвучил синергетический научный подход к этой проблеме. Пути ноосферогенеза, моделирование процессов биосферы, как целостной динамической системы, сейчас являются важнейшей научной задачей. Это и есть поиск научного управления Социо–Биосферной эволюцией. Найти путь создания общества, способного к совместному развитию с биосферой, с выходом в эпоху ноосферы. Главное, что синергетика востребована буквально во всех сферах науки. И потом в ней прекрасно “уживаются” и Закон Кооперации, и Закон Конкуренции. Один “работает” между точками бифуркации, другой – в точках бифуркации. Они взаимно дополняют друг друга, также как диалектика и синергетика. Разные пространственно–временные масштабы [3,4].

Я не буду останавливаться подробно на концепции коэволюции природы и общества Н.Н. Моисеева. Отмечу только, что она демонстрирует чисто естественно–научный подход. Теоретической основой коэволюции можно считать единство всех биогенетических и физических процессов, протекающих на Земле. Налицо взаимодействие техносферы, биосферы и общества при усилении активной роли человека в этом едином эволюционном процессе. Работы Моисеева опубликованы, кроме того, с ними можно познакомиться на сайте С.П. Курдюмова. Термин “коэволюция” ввели в научный оборот экологи П. Эрлих и П. Рейвен. А концепцию коэволюции ввёл Н.В. Тимофеев–Ресовский. Поскольку некоторые философы не приемлют концепцию синергетики (достаточно познакомиться с работой В.А. Кутырёва “Оправдание бытия”, в которой он связывает синергетику с отказом от бытия [5]), то я позволю себе вновь сделать акцент на концепции синергетики.

Синергетика рассматривает эволюцию вероятностной картины Мира в неравновесных системах через каскад бифуркационных переходов с учётом особой роли флуктуаций. И. Пригожин через механизм самоорганизации приходит к важному философскому обобщению о том, что активность материи связана с неравновесными условиями, порождаемыми самой материей. Закрытые системы рассматриваются как частные, ограниченные в пространстве и во времени. Их поведение, развитие и эволюция описывается диалектикой, так что она не отторгается как теория развития. Необходимые требования, которым должны удовлетворять синергетические объекты (неравновесность, открытость, нелинейность, диссипативность) указывают на то, что синергетика описывает эволюцию систем другого рода. Это является следствием того, что такие понятия как открытость-закрытость, равновесность-неравновесность, линейность-нелинейность являются относительными, зависящими от масштабного фактора. В этом плане диалектика и синергетика удовлетворяют двум основным принципам – дополнительности и соответствия. Синергетика является теорией универсальной эволюции и может служить естественнонаучной конкретизацией философского принципа самодвижения материи в рамках глобального эволюционизма. Так что нельзя сложные реальные системы развивающейся материи уложить в прокрустово ложе линейности и детерминизма [3,4].

Биосфера представляет собой сложную саморазвивающуюся нелинейную систему с многочисленными отрицательными и положительными обратными связями. Системы уравнений, описывающих её функционирование, очень сложны. Без компьютерных моделей, имитирующих динамику биосферы, и крупномасштабное воздействие на неё человеком, не обойтись. Тем более, что в точках бифуркаций присутствует “спектр аттракторов”, что затрудняет “выбор”. Избежать его нельзя, навязать извне тоже нельзя. Но, как показала практика, используя свой разум, свои знания, своё сознание, своё понимание происходящих процессов, можно “помочь” системе сделать “выбор” с наименьшими потерями и для биосферы, и для социума. Как пишет Моисеев, главное синхронизировать изменения, происходящие в обществе и в биосфере, без их “взаимного угнетения”.

Таким образом, в точке бифуркации назревший переход невозможно “отменить”, но можно выявить те флуктуации, которые обеспечивают неблагоприятные переходы для носителей разума. И если удастся убрать нежелательные флуктуации или снизить вероятность их возникновения, то появляется возможность управлять выходом системы из кризисной ситуации [6].

Проблема, которую поднимает А.И. Субетто в своём докладе, является очень актуальной, жизненно–важной. Все приоритеты расставлены совершенно справедливо. Однако, “света в конце туннеля” пока не видно! Меня в этом вопросе смущает и волнует только “Коллективный Разум”. Человек “достиг больших высот” в области естественно–научной культуры, но не в области гуманитарной! Человечество может прийти к консенсусу слишком поздно, когда ситуация критическая перейдёт в завершающую фазу и обратной дороги уже не будет. А тот факт, что авторы используют в своих теориях разные названия: ноосфера, ноосферизм, ноосферогенез, коэволюция, роли не играет. Для точных наук – это “не суть важно”. Главное, чтобы человечество осознало, что его стратегия развития должна быть “согласована” с развитием биосферы и происходила в нужном нам экологическом направлении. Без научного подхода, без научного управления Социо–Биосферной эволюцией, не обойтись, что и подчёркивает докладчик. И основу такого подхода, научное управление, на мой взгляд, может обеспечить только синергетическая концепция. Слишком она востребована точной фундаментальной наукой для объяснения многих сложных явлений. А биосфера и социум со всеми своими “атрибутами” и представляют собой сложные явления.

Литература

1. А.И. Субетто, Ноосферизм – новое мировоззрение, призванное вывести человечество из экологического тупика истории // “Академия Тринитаризма”, М., Эл. №77-6567, публ. 29570, 01.07.2025.
2. В.Н. Милованов, Н.Б. Юнусов, Теорема Гёделя, актуализация потенциальных возможностей в квантовой механике и синергетика с позиции гносеологии, Итоговая научная конференция НЧИ К(П)ФУ, 2014 г., Сб. докладов, ч.1, с. 338-343.
3. В.Н. Милованов, Соотношение диалектики и синергетики, Сб. научных трудов, ЭОУП №11, ИНЭКА, г. Наб. Челны, 2009, с. 65-70.
4. В.Н. Милованов, Синергетика и проблема “случайности” в точке бифуркации, Сб. научных трудов, ЭОУП №13, ИНЭКА, г. Наб. Челны, 2011, с. 105-116.
5. В.А. Кутырев, Оправдание бытия. Философия, культура, общество. 1997, с. 15, Грант № 97-06-04020.
6. Р.Е. Ровинский, Вопросы философии, 2006, №2, с. 162-169.

Источник

[Перевод с английского, выполненный ИИ - публикатор]

I. История в цепочках

Завоевание Америки было не просто кражей земли, золота или рабочей силы — это было уничтожение другого мира. Летописцы империи, вооружённые мушкетами и метафизикой, утверждали, что цивилизация пришла верхом на лошадях. Но это была не цивилизация, а её подавление. То, что они обнаружили в Андах, было не дикостью, а коммунизмом, более продвинутым в организации производства, чем всё, что когда-либо наблюдалось на Западе. И они уничтожили его именно потому, что он показал, что капитал — это не судьба.

Чтобы понять будущее, нужно начать с прошлого — не с мифологизированного прошлого философов, которые представляют себе, что люди появились на свет голыми и жили в естественном состоянии, и не с абстрактной антропологии буржуазных академиков, которые перечисляют различия только для того, чтобы утвердить собственное превосходство. Нет, прошлое нужно воспринимать таким, каким оно было на самом деле: полем битвы социальных форм. Самым грозным противником капитала среди них был не феодал, чей паразитизм можно было приспособить и трансформировать, а общинное общество, в котором земля находилась в коллективном владении, труд был организован для совместного использования, а излишки возвращались народу.

Такое общество существовало в Андах. Оно называлось Тауантинсуйу, что означает «четырехчастное царство инков». Это был не просто деспотизм, как считал Монтескье, и не примитивный коммунизм, как утверждали некоторые марксисты. На самом деле это было то, что мы должны называть искусственно развитым коммунизмом, — общество, в котором отсутствие частной собственности не препятствовало масштабной координации труда, созданию монументальной архитектуры, развитию сельского хозяйства и осознанному удовлетворению общественных потребностей.

Западные экономисты и учёные, которые отвергают такие общества как застойные, демонстрируют лишь ограниченность своего исторического воображения. То, что нельзя свести к меновой стоимости, считается невидимым; то, что не приносит прибыли, называют отсталым. Но система инков, хотя и была чужда категориям капитала, была памятником социальной силе труда, организованного без рынков. Дороги, протянувшиеся от Кито до Чили; склады, заполненные не ради прибыли, а на случай голода; террасы, вырубленные в горах, чтобы противостоять эрозии и прокормить миллионы людей, — всё это было создано не природой, а человеком, благодаря осознанному применению труда, направленному на удовлетворение общих потребностей.

Давайте тогда чётко сформулируем: коммуна инков была не отрицанием цивилизации, а её переосмыслением. Её законом была не конкуренция, а взаимность. Её мерой была не прибавочная стоимость, а общественная польза. И её трагедия заключалась не во внутренних противоречиях, а во внешнем насилии, которое её уничтожило. Писарро принёс не прогресс, а грабёж; не торжество разума, а подавление рационально организованного общества.

История, как мы должны помнить, развивается не по прямой, а через разрывы, развороты и революции. Инкский способ производства не был шагом на пути к капитализму — это был совершенно иной путь, погребённый под тяжестью мушкетов и миссионеров. Но он оставил после себя след, осадок возможностей. И в этом следе мы, возможно, найдём ключ к другому будущему.

II. Айлью: коллективный труд как основа жизни

То, что западные историки называют «примитивным» в мире инков, возникает лишь из-за их незнания форм собственности и производства, которые не подчиняются законам капитала. Но для материалиста история измеряется не деньгами или товарами. Она измеряется организацией труда, отношением к средствам к существованию и способом воспроизводства общества из поколения в поколение. С этой точки зрения айлью — основная ячейка жизни инков — представляет собой уникальное выражение коллективной рациональности.

Айлью не был ни деревней в современном понимании, ни просто кланом в этнографическом смысле. Это была самоорганизующаяся производственная община, в которой земля не находилась в собственности, а была передана в доверительное управление общине и ежегодно перераспределялась в соответствии с составом и возможностями каждого домохозяйства. Это перераспределение, далеко не хаотичное, происходило по обычным правилам, передававшимся из уст в уста, под управлением избранных кураков и в соответствии с логикой социальной необходимости, а не рыночного спроса.

В этой системе не было ни купли-продажи земли, ни отчуждения труда посредством трудовых договоров, ни дробления земли на мелкие частные участки. Земля оставалась неделимой, вечной — пачамама, мать-земля, а не товар. Каждый взрослый имел право на участок, достаточный для пропитания его семьи. Этот участок нельзя было заложить, продать или передать по наследству. Его целью было не получение прибыли, а поддержание жизни. Таким образом, собственность была социальной по своей сути, а потребительная стоимость — независимой от обмена.

Но гениальность айлью заключалась не только в перераспределении. Она заключалась в тройственной организации труда: личном, общественном и государственном. Каждый член общины обрабатывал свой семейный участок (суйус), затем участвовал в коллективных работах на общинной земле (минка) и, наконец, вносил свой вклад в развитие государственной инфраструктуры и резервов (мита). Такая многоуровневая структура обеспечивала удовлетворение потребностей семьи, общины и государства в целом — не с помощью принуждения, а с помощью обязательств, ритуалов и признания. Здесь труд был не абстрактным, а всегда социально обусловленным. Крестьянин работал не за плату и не на работодателя, а ради всеобщего пропитания.

В деньгах не было необходимости. Излишки хранились, а не продавались. В огромных складских сетях —

куллкас — хранились кукуруза, киноа, вяленое мясо, лекарственные травы и ткани, которые производились коллективным трудом и распределялись во времена дефицита, миграции или праздников. Это не были «рынки» в капиталистическом смысле; это были общественные системы социальной защиты. И в отличие от гротескного изобилия товаров, которые гниют на капиталистических складах, пока голодные умирают от голода, запасы инков были организованы с одной целью: сохранить народ.

В результате возникает рациональный обмен между людьми и природой — обмен, регулируемый не слепой конкуренцией, а социальным планированием, основанным на обычаях, астрономии, экологических наблюдениях и коллективном обсуждении. Террасирование, севооборот и вертикальные архипелаги экологических зон обеспечивали продовольственную безопасность без ущерба для экологии. Это была не анархия капиталистического сельского хозяйства, истощающая почву ради прибыли, а осознанное управление землёй со стороны сообщества.

Называть это общество «отсталым» — значит демонстрировать отсталость собственной логики капитала. Несмотря на все свои технологические чудеса, капитализм не решил проблему голода, не рационализировал распределение, не предотвратил расточительство и не обеспечил безопасность жизни. Система инков, напротив, подчиняла производство социальной необходимости и связывала потребление с коллективным благополучием. Она порождала не бедность среди изобилия, а достаток среди дефицита.

Таким образом, айлью — это не просто антропологический курьёз. Это историческое свидетельство того, что общество может существовать, где земля не находится в частной собственности, а является общей, где труд не эксплуатируется, а почитается, а природа не уничтожается, а почитается. На руинах империй айлью стоит как памятник тому, каким может быть человечество, если оно отказывается преклонять колени перед алтарём капитала.

III. Государство без капитала

Апологеты капиталистического общества, чьё воображение сковано фетишизмом рынка, настаивают на том, что для масштабной координации труда нужны деньги, капитал и управленческая элита. Но это утверждение рушится перед лицом истории, и нет более убедительного опровержения их догмы, чем пример Тауантинсуйу. Государство инков достигло того, что современный капитализм считает своей исключительной прерогативой: единого производства на обширных территориях, хранения излишков в континентальных масштабах и инфраструктурной интеграции от гор до побережья. И всё это без банков, без частной собственности и без единой денежной единицы.

Это не было результатом спонтанного локализма. Общинная структура айлью существовала в рамках более широкой системы координации, управляемой централизованным государством. Но это государство не действовало в соответствии с логикой эксплуатации. Оно не извлекало прибавочную стоимость в виде ренты, процентов или прибыли. Оно также не превращало в товар землю, труд или продовольствие. Вместо этого оно взимало трудовой налог —

миту — как социальную обязанность, ротацию, которую нужно было выполнять не перед суверенным индивидом, а перед самим государством. Произведённый труд не отчуждался от работника; он возвращался в виде дорог, каналов, мостов, храмов и запасов зерна.

Таким образом, государство инков выполняло функцию того, что в других местах называют «общим интеллектом» — социального синтеза знаний, планирования и координации, но не на службе у капитала. Это было государство, которое перераспределяло, а не накапливало, хранило, а не спекулировало, гарантировало средства к существованию, а не ввергало в нищету. Излишки, которые оно собирало, не накапливались буржуазией и не продавались ради прибыли, а использовались для воспроизводства общества в целом.

Вот почему сам Маркс назвал систему инков «искусственно развитым коммунизмом» Искусственным не в смысле ложным или надуманным, а в смысле сознательно созданным. Способ производства инков не был спонтанным результатом племенных обычаев; это была продуманная структура общества, в котором труд считался общественным, земля — священной, а выживание — коллективным. Это был коммунизм, опосредованный государственным планированием, но не испорченный классовым разделением в современном понимании.

Тем не менее эта форма имела свои противоречия. Координация излишков сверху, хоть и не капиталистическая, могла перерасти в иерархию. Сапа Инка, которого боготворили как дитя солнца, стоял на вершине власти, окружённый жрецами и административным аппаратом, воспроизводство которого требовало всё большего количества рабочей силы снизу. Потенциал для классовой дифференциации существовал, скрытый в самом успехе централизации. Однако это противоречие ещё не переросло в антагонистическое классовое общество. В отличие от правящего класса Европы и её колоний-поселений, элита инков не владела землёй, а управляла ею. Их легитимность основывалась не на собственности, а на ритуальных обязательствах и перераспределительных функциях.

Таким образом, государство инков нельзя идеализировать как бесклассовое, но и свести его к деспотизму тоже нельзя. Это была переходная историческая формация, воплотившая в себе как преимущества коллективного труда, так и опасности централизованного управления. Это уникальный случай в истории способов производства: система, основанная на дани, без частных землевладельцев, плановая экономика без капитала и государство без буржуазии.

Сделать такое образование невидимым или списать его на досовременность — значит увековечить идеологическое насилие капитала, который должен отрицать, что какая-либо рациональность может существовать вне его системы. Но государство инков доказывает, что избыточная координация и планирование труда могут возникнуть на некапиталистической основе. Это не отклонение от прогресса, а альтернатива капиталистическому варварству — не пройденный путь, погребённый под руинами завоеваний.

Мы не извлекаем на свет эти социальные формы из антикварной ностальгии. Мы восстанавливаем их, чтобы показать, что путь к свободе человека лежит не только через крушение капитала, но и через возрождение того, что капитал не мог постичь и поэтому стремился уничтожить.

IV. Общинная форма и многообразие исторических путей

История, написанная победителями буржуазной эпохи, претендует на универсальность, но при этом привязана к узкой траектории западного развития. Она возводит единую лестницу прогресса: трайбализм, феодализм, капитализм, социализм. Но эта линейная схема рушится при столкновении с реальным движением народов. Чем глубже мы погружаемся в историю мира, тем яснее становится: человечество шло не одной дорогой, а многими. И среди них — дорога общинного производства, которую растоптали конкистадоры и стёрла имперская историография. Эта дорога требует своего возвращения.

В Андах, как и в некоторых частях Африки, Азии, а также среди коренных народов Северной Америки, мы находим общества, в которых коллективный труд, общая земля и социальное обеспечение были не утопией, а основой повседневной жизни. Эти формы, несмотря на различия в обычаях и космологии, имели общую историческую логику, не сводимую к капиталу. Их разрушение было не проявлением необходимости, а делом пушек и крестов, навязыванием товарных отношений с помощью огня и голода.

К концу жизни Маркса ему стало ясно, что путь к коммунизму не будет и не должен повторяться в европейском опыте. Русская крестьянская община (община), индийская деревенская община, андская айлью — в каждой из них были элементы более высокой социальной формы, ещё не отчуждённой, ещё не превратившейся в товар, ещё не обезображенной отношениями найма. Это не были пережитки, которые должно было уничтожить предполагаемое движение истории. Они были предвестниками — фрагментами будущего, похороненными в прошлом.

Требовалось не их уничтожение, а их преобразование — в союзе с глобальным революционным движением пролетариата. В переписке Маркса с Верой Засулич он утверждал именно это: что русская коммуна, если её поддержит социалистическая революция на Западе, может послужить основой для прямого перехода к коммунизму, минуя все тяготы капиталистического накопления. Это уже не было спекуляцией; это был стратегический императив, основанный на неравномерном развитии мировой системы.

Случай Тауантинсуйу подтверждает этот тезис. Он демонстрирует, что сложная социальная организация, централизованная координация и экологическая рациональность не требуют рынка, не требуют капитала, не требуют буржуазии. Более того, они процветают в их отсутствие. Таким образом, задача коммунистического движения состоит не в том, чтобы воспроизвести логику капитализма в обратном порядке, а в том, чтобы восстановить и оживить подавленное наследие общинной жизни, объединив его с научным пониманием труда, стоимости и диалектической трансформации.

Пусть никто не говорит, что коммунизм — это западное изобретение. Он зародился там, где человечество трудилось сообща, где земля была не собственностью, а наследием, где продукт труда возвращался в руки тех, кто его создал. Он зародился в айлью, в общине, в клановых системах и сельскохозяйственных общинах, которые теперь вытеснены торжеством капитала.

И оно возродится — не как возвращение в прошлое, а как его сознательная реконструкция. Исторический материалист не превозносит традиции. Но и не игнорирует их пользу. Он извлекает из них всё живое, отбрасывает всё мёртвое и выковывает из этого сталь нового общества.

Коммуна инков — один из таких осколков, сожжённый империей, погребённый под обломками, но всё ещё тлеющий в памяти угнетённых. Крестьяне, коренные народы, колонизированные — им не нужно учиться коллективизму. Им нужно оружие, чтобы его защищать. Именно из них, а не из промышленных остатков Запада, может вырасти следующая революция.

V. Метаболизм и Земля: рациональная экология общественного производства

Развитие сельского хозяйства при капитализме шло не в соответствии с разумом, а в угоду накоплению. Его цель — не накормить, а получить прибыль. Его метод — не рациональное использование, а истощение. К почве относятся не как к живой системе, а как к пассивному субстрату — её опустошают, отравляют и делают зависимой от химических веществ, единственное достоинство которых в том, что их можно продать. Под гнётом капитала сельское хозяйство становится промышленностью, земля — машиной, которую нужно эксплуатировать, а крестьянин — расходным материалом для добычи.

Но айлью выстраивали свои метаболические отношения с землёй на совершенно иной основе. Они не фетишизировали природу как нечто божественное и не сводили её к мёртвой материи. Земля была священной, да, но не в мистическом смысле, как у феодальных крепостных, которые подчинялись господину и крестили детей. Скорее, её священность выражала признание материальной зависимости между человеческой жизнью и экологическими системами, которые её поддерживают. Это признание, далёкое от пассивности, породило практики необычайной технической и социальной сложности.

Террасирование, например, было не просто архитектурным достижением, но и вмешательством в экологию. Вырезая сельскохозяйственные угодья в горах, инки расширяли зону возделывания, стабилизировали почву, регулировали влажность и предотвращали эрозию. Они понимали то, чего не понимают западные капиталисты: сельское хозяйство — это метаболический обмен между человечеством и природой, и здоровье одного определяет выживание другого.

Ещё более примечательной была система вертикальных архипелагов — форма экологического зонирования, при которой рассредоточенные, но взаимозависимые сообщества возделывали разные высоты, климатические зоны и культуры, обмениваясь товарами без посредничества денег. Это не была примитивная торговля. Это была форма экологической рациональности, при которой труд и ресурсы распределялись в соответствии с естественными ритмами окружающей среды. Она координировалась не только в пространстве, но и во времени, через циклы выращивания культур, праздники и коллективное ожидание засухи или заморозков.

Хранение тоже было не накоплением, а планированием. Государственные склады (qullqas) располагались с учётом высоты над уровнем моря и направления воздушных потоков и были заполнены сублимированным картофелем (chuño) и другими основными продуктами, которые хранились без использования искусственных добавок. Эти запасы были не частными состояниями, а общественными гарантиями: их выдавали во время голода, использовали для обеспечения трудовых армий и перераспределяли во время общинных обрядов. Здесь не было рыночной логики, не было спекуляции на дефиците. Это было планирование в ожидании необходимости — прообраз, пусть и зачаточный, социалистического принципа: от каждого по способностям, каждому по потребностям.

Капитализм, напротив, породил настолько масштабное экологическое противоречие, что теперь оно угрожает всей планете. Он разорвал метаболическую связь между обществом и природой, лишил коренные народы и крестьянские общины земли и подчинил сельское хозяйство иррациональным расчётам глобальной торговли, монокультуре и химической зависимости. Почва истощена, вода отравлена, воздух загрязнён — и всё это во имя прибыли.

Но система инков напоминает нам о том, что возможны и другие отношения — такие, при которых земля не превращается в товар, труд не отчуждается, а производство не отделяется от возобновления естественной жизни. В этом и заключается суть того, что называют рациональным регулированием обмена между человеком и природой, — регулированием, которое достигается посредством коллективного планирования, сознательной координации и научного понимания, а не слепой рыночной анархии.

Давайте внесём ясность: айлью не был утопией. У него были свои противоречия, ограничения и историческая ограниченность. Но он достиг того, на что капитализм никогда не осмеливался: координации человеческого труда между поколениями, регионами и климатическими зонами без посредничества частной собственности или прибыли. Айлью не предлагает готовых решений, но доказывает, что рациональная организация производства в гармонии с природой не только возможна, но и уже имела место в истории. Это было сделано. Это можно сделать снова.

И когда коммуна вернётся — не как воспоминание, а как движение, — она должна вернуться не в прошлое, а сквозь него. Чтобы восстановить связь между человечеством и природой, мы должны вернуть то, что было погребено под обломками завоеваний, и использовать это как оружие против капиталистической катастрофы.

VI. Возвращение коммуны

Одна из самых горьких ироний истории заключается в том, что общества, наиболее чуткие к ритмам земли, наиболее способные удовлетворять потребности людей без эксплуатации, были объявлены нецивилизованными теми, кто строил свои империи на крови. Конкистадоры не цивилизовали Анды, они заставили их замолчать. И то, что они похоронили под мушкетами и крестами, было не дикостью, а образом жизни, который осуждает современный мир.

Сегодня капиталистический строй представляется вечным. Его идеологи говорят о том, что история завершена, об альтернативах — как о фантазиях, о социализме — как о провале. Но это испуганные заявления класса, чья система рушится под собственным весом — раздираемая кризисом, охваченная войной, преследуемая призраком экологической катастрофы. Их уверенность — это маска. Их постоянство — ложь.

Если коммуна инков чему-то нас и учит, так это тому, что капитализм — не единственный путь. Что общество может быть организовано без частной собственности, без денег, без наёмного труда и при этом строить дороги, распределять излишки и обеспечивать пропитанием миллионы людей. Это доказывает, что коллективный труд — не мечта, а реальность, что способ производства, основанный на солидарности, взаимности и разуме, не только возможен, но и существовал ранее.

Буржуазия хочет, чтобы мы верили, что история движется только благодаря конкуренции и накоплению. Но айлью рассказывает другую историю — историю планирования без деспотизма, труда без эксплуатации, изобилия без жадности. Дело не в том, что система инков должна быть восстановлена в полном объёме. Это невозможно и нежелательно. Дело в том, что её принципы — рациональная организация жизни, экологическое смирение, социальная значимость общего достояния — могут и должны лежать в основе построения нового мира.

Коммунизм не повторит путь Европы. Он не возникнет исключительно из-за противоречий промышленного капитала. Он поднимется из руин колониализма, из памяти безземельных, из ритмов жизни крестьян, лесных жителей, общинников. Будущее не в механическом повторении прошлого, а в его диалектической трансформации. И в этом смысле пример инков — не пережиток. Это оружие.

Революционерам всего мира — обездоленным, коренным народам, рабочим Юга и жителям трущоб Севера — я говорю: изучайте коммуну. Не только Париж, но и айлью. Не только фабрику, но и поле. Коммуна не позади нас. Она под нами, она ждёт. Под экомиендами, под вырубками, под городами, построенными на украденной земле, — она существует, скрытая, но живая.

Пусть капиталисты называют это безумием. Пусть профессора насмехаются. Историю будут писать не они, а те, кто вернёт себе землю и восстановит узы жизни. Возвращение коммуны — это не пророчество. Это необходимость. И когда оно произойдёт, коммуна не будет носить маску прошлого. Она будет носить лицо будущего — вооружённое памятью, вооружённое наукой и, наконец, вооружённое силой.

Ссылки

1. Мурра, Джон В. Экономическая организация государства инков. Первоначально докторская диссертация, Чикагский университет (1955); JAI Press, 1980.

2. Мурра, Джон В. «Вертикальный контроль максимального количества экологических уровней в экономике андских стран». В книге «Экономические и политические формации в андском регионе». Институт перуанских исследований, Лима, 1975.

3. Ван Бюрен, Мэри. «Переосмысление вертикального архипелага: этническая принадлежность, обмен и история в южно-центральных Андах». Американский антрополог 98, N 2 (1996): 338–351.

4. Арисменди, Луис-Фелипе. «Экономика сельского хозяйства и инновации в империи инков». Препринт arXiv, апрель 2025 г.

5. Арисменди, Луис-Фелипе. «Бартер и иерархия: практический взгляд на еду, общество и знания в империи инков». Препринт arXiv, апрель 2025 г.

6. Журнал «Экономика» Мичиганского университета. «Труд и власть в экономике инков». 19 декабря 2022 года.

7. Авторы Википедии. «Экономика империи инков». Википедия, по состоянию на 23 июля 2025 года.

8. Библиотека экономики и свободы. «Социализм инков». 2015.

9. Пуэнтелуна, Хосе Карлос де ла. «О вдовах, бороздах и семенах: новый взгляд на землю и общинные владения в колониальных Андах». Hispanic American Historical Review 101, N 3 (2021): 375–407.

10. Пальма, Габриэль и др. «Многоэтничность, плюрализм и миграция в южно-центральных Андах». PNAS 112, N 30 (2015): 9216–9221.

11. Reddit /r/AskHistorians. «Насколько «коммунистической» была империя инков?» Обсуждение, февраль 2020 года.

Источник

Советский и российский математик В.И. Арнольд рассматривал свой знаменитый задачник «Математический тривиум» как корпус «не каких-либо трудных задач, а тех простых вопросов, которые составляют строго необходимый минимум» (в скобках заметим, что собранные в сборнике задачи были отнюдь не простыми). Следуя выдающемуся примеру, мы назвали нашу попытку максимально доступного изложения основ евразийства «евразийским тривиумом», подчеркивая, что это minimum minimorum, «пролегомены» к такому достаточно сложному и многообразному феномену, как евразийство.

I. Базовые постулаты

Евразийство, как социальную философию и политическую идеологию, можно свести к четырем фундаментальным методологическим принципам:

1. Историософский принцип – традиционализм.
2. Геософский принцип – цивилизационный подход.
3. Геополитический принцип – геополитический подход.
4. Культурно-исторический принцип – археомодерн.

Традиционалистский подход к мировой истории, отрицая исторический универсализм, утверждает, что история не представляет единый и непрерывный процесс. История разбита на три парадигмально разные эпохи-эпистемы: Премодерн (Традиция), Модерн и Постмодерн. В эпоху Традиции человеческое сознание и бытие, сама структура внешнего мира формируются в контексте религии, религия выступает в качестве главного социального регулятора: этика, право, политика, экономика, культура – все сферы человеческой деятельности прямо или опосредованно подчинены религии. Модерн, зародившийся в Западной Европе в XVI–XVIII вв., с точки зрения традиционализма явился прямым отрицанием Традиции. Модерн предъявил секулярно-антропоцентрическую парадигму, последовательно элиминировав религию из всех сфер общественной жизни и вознеся на пьедестал квадриумвират науки, экономики, права и идеологии. Модерн – это парадигма прогресса, заменившего традицию; это претензия на безграничную власть Фауста над природой. Наконец, Постмодерн – это кризис и исчерпание энергии Модерна, отрицание Модерна и продолжение отрицания Традиции через упразднение любых нормативных рамок. Если Модерн отрицал только религию, то Постмодерн разрушает все, к чему прикасается. Наука становится постнаукой, общество – постобществом, а человек – постчеловеком. Постмодерн – это триумф однажды выпущенного на свободу греха, приход Мефистофеля к Фаусту за окончательным расчетом.

Традиционализм ставит вопрос о правомерности научно-технического прогресса в ущерб нравственному совершенствованию (спасению) человека и социума в целом. Традиционализм утверждает, что переход от Традиции к Модену был не исторически закономерным шагом, а фатальной ошибкой, коллективным грехом человечества. Поэтому, пока не поздно, пока до конца не уничтожены традиционные институты (церковь, этика, семья, традиционная культура), надо вернуться к традиционным основаниям, насколько это возможно. Традиционализм не останавливается на констатации диагноза, но и предъявляет способ возвращения – консервативная революция.

С традиционализмом тесно связан телеологический, эсхатологический принцип, который постулирует конец истории. Либеральной телеологии (глобализация) и модернистской телеологии (теория прогресса) традиционализм противопоставляет религиозную эсхатологию. Для России таковой является православная эсхатология, согласно которой рано или поздно наступят Последние времена, воцарится антихрист, разразится Армагеддон (последняя битва добра со злом) и, наконец, произойдет Второе Пришествие Христа. Однако, антихрист сможет воцариться только тогда, когда в мире не останется Удерживающего от беззаконий (Катехон). И сегодня Катехон – это православная цивилизация с центром в Третьем Риме, в Москве.

В такой картине определяются два главных субъекта истории — Церковь Восточная (Филадельфийская) и Церковь Западная (Лаодикийская). Диалектика их противостояния вскрывает тайную траекторию религиозного содержания истории. С Западной церковью вопрос ясен – это мозаика западных конфессий, в авангарде которых стоит англосаксонский протестантский фундаментализм. А вот с Восточной церковью вопрос открыт: станет ли Русская православная церковь Филадельфийской не есть наперед установленный факт, но является ее главной исторической миссией.

Цивилизационный подход отрицает единообразие культурно-исторических типов (цивилизаций). Географическое пространство в огромной степени влияет на культуру и национальную историю народов. Каждый народ, развиваясь в определенной географической среде, вырабатывает свою национальную, этическую, правовую, языковую, обрядовую, хозяйственную и политическую формы. «Место», где происходит «развитие» народа или государства, в значительной степени предопределяет траекторию и смысл этого «развития» – вплоть до того, что они становятся неотделимыми. В этом заключается смысл важнейшего евразийского концепта «месторазвитие». Нельзя отрывать историю от пространственных условий, и анализ цивилизации должен проходить не только по временной оси, но и по пространственной. Универсальной модели развития не существует, многообразие ландшафтов Земли порождает многообразие культур, каждая из которых имеет свои циклы, свою логику. Никакое месторазвитие не имеет права претендовать на то, чтобы быть эталоном для остальных. Каждый народ имеет свою модель развития, свое «время», свою «рациональность» и должен быть понят и оценен исходя из внутренних оригинальных критериев.

На основании того, что общность духовной, исторической, культурной, ментальной и символической традиции, как правило, обусловлена религиозной общностью, евразийцы конкретизируют и ограничивают число цивилизаций «ядерными» религиями. Субъектом цивилизации является аутентично экзистирующий народ. Довольно громоздкую формулировку «аутентично экзистирующий народ» следует понимать не как совокупность этносов и наций, населяющих определенную территорию, но как его духовное ядро, как мысль Бога о нем. Для краткости можно было бы употребить термин Хайдеггера «дазайн», если бы это не требовало дополнительных разъяснений. Аутентично экзистирующий народ – это носитель сакральности, индуцированной «ядерной» религией; это культурно-историческая общность судьбы, носитель определенной миссии, определенного языка, определенной идеи.

Цивилизационный подход, исповедуя равноправие цивилизаций в международных отношениях, тем самым заявляет не только о возможности, но и о необходимости многополярного мира, где каждая цивилизация являет собой уникальный полюс.

Геополитический подход. Цивилизации на мировой арене выступают главными акторами геополитической борьбы. Но несмотря на многообразие и различие цивилизаций в культурно-историческом аспекте, все они сводятся к двум базовым геополитическим моделям: цивилизация Моря и цивилизация Суши, а между ними находится промежуточная цивилизация Берега.

Цивилизация Моря (талассократия) тяготеет к освоению только береговой зоны, воздерживаясь от проникновения в глубь суши; утверждает динамичность и подвижность в качестве высших социальных ценностей; содействует инновациям и технологическим открытиям; развивает торговые формы общества, капитализм; способствует развитию обмена и автономизации финансовой сферы.

Цивилизация Суши (теллурократия) простирается в глубь континента и берет свое начало в удаленных от берегов землях; формирует жесткие, иерархические общества мужского, воинского типа на основе строгого подчинения, идеалов доблести, чести, преданности и верности; способствует созданию стабильных, но ригидных социально-политических образований, не склонных к экономическому и технологическому развитию; благоприятствует становлению империй с высоким уровнем сакрализации центральной власти и военизацией широких слоев населения; сдерживает культурный обмен и инновации консервативными и традиционалистскими установками в культуре.

Геополитический подход постулирует грандиозное по значимости заключение – о двойственности цивилизаций, о неминуемом противостоянии теллурократии и талассократии не только в стратегическом и прагматическом ключе, но и с точки зрения фундаментального различия и непримиримого противоречия в глубинных ценностных, культурных и даже метафизических ориентирах. Представление о метафизическом противостоянии цивилизаций дает концепция В.Ю. Катасонова об авелевой и каинитской цивилизациях как двух центральных цивилизационных архетипах.

Этот цивилизационный дуализм – «Суша против Моря» и «Море против Суши» – стал константой мировой истории. Цивилизация Моря наиболее ярко представлена главными англосаксонскими странами, США и Великобританией; цивилизацию Суши олицетворяет Россия-Евразия. Два геополитических полюса – атлантистский Запад и континентальная Евразия – ведут планетарную дуэль. Атлантизм стремится решительным броском Drang nach Osten завоевать Евразию и закрепить свой выигрыш в однополярном мире, мире глобализма. Противоположный полюс хочет восстановить баланс, возродиться в новой форме, с учетом печального опыта поражения. И возродившись, он создаст иной мир – многополярный, а не однополярный. В этом геополитическая миссия евразийства.

Археомодерн. Традиционалистский, цивилизационный и геополитический подходы позволяют объяснить такой не вполне очевидный феномен как археомодерн, без понимания которого нельзя понять евразийство. Западная цивилизация выработала особую систему принципов и ценностей, которую она отождествила с системой универсальной. Эта романо-германская система (которая сегодня больше ассоциируется с англосаксонской цивилизацией) стала навязываться остальным народам и культурам силой и хитростью. Духовная и материальная колонизация Западом всего остального человечества является негативным явлением, который мы называем археомодерном («романо-германское иго» в терминах классиков евразийства).

Суть археомодерна, что в одном и том же обществе со времени Петра I сложилась двухуровневая модель интерпретации практически всех явлений и принципов – в политике, культуре, быту и т.д. Ядро народа остается довольно архаичным и продолжает жить в условиях традиционного общества, а официально государство является современным, по сути западническим. Так, наша экономика, организация политической жизни и правящий слой представляют собой вполне либеральные западноевропейские системы Модерна. Но функционирует все это совершенно не так, как в странах современного Запада, поскольку перетолковывается традиционным, по сути, обществом на свой лад. Это и образует археомодерн, систему, где внешне всё вполне по-модернистски, а внутренне – глубоко архаично.

Археомодерн – это болезнь, своего рода социальная шизофрения. Одно и то же общество осознает себя диаметрально противоположным образом. Внешне и сверху – это современная либеральная демократия западного образца, изнутри и снизу – это мировая держава с волей к возрождению Империи, с сакральным Верховным Правителем во главе, с традиционными ценностями и с консервативной психологией, отвергающей «прогрессивные» либеральные установки как извращения и сатанизм.

С точки зрения властей решение проблемы археомодерна может лежать лишь в «модернизации», «прогрессе» и интеграции России в глобальный Запад. Но жесткое, хоть и пассивное и плохо отрефлексированное сопротивление «модернизации» снизу порождает в элите представление о том, что «не тот народ достался». Поэтому археомодерн – это непрекращающиеся культуртрегерские попытки переформатировать народное сознание по западным лекалам, в народе резонно воспринимаемое как «иго».

Россия оказалась в положении археомодерна не через прямую колонизацию, как большинство стран Азии, Африки и Латинской Америки, но через культурную колонизацию. Поэтому Россия потенциально сохранила шанс осуществить консервативную революцию в пользу Традиции, отбросить западническую цивилизационную модель и восстановить процесс аутентичного экзистирования России в истории.

Теология освобождения. Вышеперечисленные постулаты формируют вполне определенную политическую философию, способную предъявить целостную и непротиворечивую картину мира, движущие силы истории, ее главных акторов, а также место и миссию России в истории. Миссия России заключается в освобождении – страны, живущих в ней народов и мира в целом – от западной гегемонии, атлантистского колониального ига. Это освобождение должно быть тотальным, охватывать все уровни человеческого (и даже надчеловеческого) бытия. Победа лишь тогда является полной и окончательной, когда у врага нет ни одной лазейки, ни одной «серой зоны», где бы он мог собраться для реванша и нового Drang nach Osten.

У этой великой освободительной войны несколько фронтов, причем духовный фронт не менее важен, чем фронт внутри страны и даже внутри каждого из нас. Обретение аутентичного экзистирования – это фундаментальная трансформация самых внутренних основ социального бытия; это метанойя, обращение «Савла в Павла» внутри каждого из нас. Всё, абсолютно всё должно быть подвергнуто радикальной ревизии по самому строгому счету. Мы берем с собой в будущее только то, без чего нам не построить Царство Небесное – Подлинное; всё же остальное – ложное, наносное, дурное – без сожаления оставляем в прошлом.

Такой целостный и радикальный подход – это даже не философия освобождения, это теология освобождения, причем более глубокая и радикальная чем католическая теология освобождения стран Латинской Америки. Такой ответ, вообще говоря, не обязательно вытекает из четырех постулатов – это фактически пятый постулат, фундаментально переосмысляющий мировую «геометрию», подобно тому, как пятая аксиома Лобачевского кардинально изменила «привычную» геометрию Евлида. Этот постулат, собственно говоря, и является альфой и омегой евразийства.

Более того, только этот постулат и является критериальным признаком евразийства (Четвертой политической теорией). Евразийство можно помыслить без традиционализма; евразийцы могут исповедовать разные религии и, соответственно, придерживаться разных эсхатологий; существуют евразийские течения, отказывающиеся от ракурса классической геополитики; евразийству есть место на континентах, отличных от Евразии, – и всё это будет евразийство! Евразиец Рустем Вахитов однажды не без сожаления сформулировал «парадокс исчезновения евразийства», сетуя на размывание «евразийской догмы», сформулированной отцами-основателями евразийства. Однако евразийство не было бы евразийством, если бы было сугубо эксклюзивной концепцией, отметающей всё, что не было вписано основоположниками в «золотой канон». Евразийство – принципиально инклюзивное учение, оно собирает под свои знамена всех, кто встал на борьбу с либерализмом, атлантизмом, капитализмом, сатанизмом независимо от политических или религиозных пристрастий. Евразийство – это философия-приглашение: «Кто не с врагом – тот за нас нами!» В такой постановке нет «парадокса исчезновения евразийства», но есть категорический императив обретения евразийства.

Вместе с тем, евразийство обладает своей собственной строгой концептуальной рамкой, перечисленные постулаты являются его структурообразующим базисом – скелетом, без которого евразийство рискует превратиться в аморфный нарратив «за всё хорошее против всего плохого». Чем больше постулатов евразиец принимает, тем ближе к ядру учения он находится. Чем меньше постулатов евразиец принимает, тем дольше от ядра он находится. Евразийство можно сравнить с кометой, где «ядерное евразийство» – ядро кометы, «периферийное евразийство» – хвост кометы, а «пятый постулат» – это орбита кометы, куда направляются и ядро кометы, и ее хвост.

II. Базовые оппозиции

Планетарная дуэль между Западом и Россией-Евразией («Великий спор» по В.С. Соловьеву) породила концептуальный дуализм в форме оппозиций, которые отчасти уже перечислены выше (и мы не будем на них останавливаться). Р.Р. Вахитов в монографии «Евразийство: Логос. Эйдос. Символ. Миф» предложил структурировать евразийство через категории-оппозиции, и мы воспользуемся этим весьма плодотворным методом. Перечислим основные оппозиции, позволяющие наполнить содержанием евразийский базис:

– механистичное – органичное;
– богоугодное – богопротивное;
– личное – безличное;
– идеократия – прагматизм;
– традиция – прогресс;
– цивилизация – глобализация;
– имперскость – империализм;
– капитализм – антикапитализм.

Не все перечисленные оппозиции одинаково значимы и независимы (некоторые оппозиции являются следствиями базовых оппозиций, проекциями на определенную сферу деятельности), но в погоне за лаконичностью изложения мы опускаем эти тонкости.

Механическое – органическое. Западная и евразийская цивилизации объединяется в единую общность на принципиально различных основаниях. Западные союзы – механические институты, формальная множественность частей («царство количества по Генону); само западное общество, нация, – множество индивидуумов, объединенных по формальному признаку («общественный договор»). Евразия, напротив, являет образец органического, внутреннего единства, спаянного неведомыми «скрепами». На Западе всем заправляет процедура, в России все еще сильно влияние таинства. Цельность и органичность обуславливают такую степень единства, которое недостижимо для Европы или других месторазвитий, которая нам кажется естественной данностью, но которая пугает и возмущает западного человека. Все западные союзы удерживаются гегемонией метрополии над колониями и подвержены распаду на обособленные национальные государства, Евразия распадается лишь под натиском внешних сил, причем каждый такой распад воспринимается как «геополитическая катастрофа», и рано или поздно распавшиеся части вновь собираются в единое целое, в уникальную империю без метрополии.

Богоугодное – богопротивное. Единство, соответствующее Божественному промыслу, есть положительное, богоугодное единство. Таково единство многонародной цивилизации, культурно-географического мира или культурно-исторической зоны. Ему противостоит отрицательное, богопротивное единство, противоречащее Божественному замыслу и построенное на человеческих греховных интересах (попытка создания общечеловеческих или распространяющихся за пределы месторазвития культур или империй), новое строительство Вавилонской башни. Отказ от Бога в эпоху Модерна в пользу провозглашенного поклонения гуманизму и прогрессу на деле оказался поклонением мамоне, повлекшим отказ и от поиска истины, и от самого человека.

Личное – безличное. В либеральном обществе реально лишь индивидуальное и частное, а общее – иллюзорно. Индивидуализм западного общества обезличивает человека, превращая его в анонимного агента отношений обмена. Евразийство, настаивая на примате общего над частным, утверждает о существовании соборной, симфонической личности, выходящей далеко за пределы отдельного индивида. Личность есть цельность, и поэтому она не сводима к простой сумме индивидов, входящих в данный народ. В полном соответствии с православным идеалом апостольской общины («у множества же уверовавших было одно сердце и одна душа. И никто ничего из имения своего не называл своим, но всё у них было общее») восстановление, собирание народа России-Евразии в единую симфоническую личность составляет антропологический (и социологический) идеал евразийства.

Идеократия – прагматизм. Согласно социологической концепции П.А. Сорокина Общество за свою эволюцию переживает три фазы: идеационную, идеальную и чувственную. В идеационной модели преобладает принцип религиозной веры, аскетизма, героизма, пренебрежения материальным. В идеалистической модели доминирует рассудок, рациональное сознание, высшие идеалы уравновешиваются с материальными интересами, процветают науки. Чувственная модель главное значение придает телесной, материальной, прагматической стороне вещей. Принцип наслаждения (культ потребления) преобладает надо всем остальным. Западная цивилизация окончательно опустилась в чувственную фазу, тогда как для России-Евразии этот принцип цивилизационно чужд, а идеократическая модель наиболее полно отвечает ее общественному идеалу. Идеократия прямо противоположна прагматико-коммерческому подходу. Евразийское государство должно строиться, отправляясь от изначального духовного импульса, сверху вниз, вся его структура должна созидаться в согласии с априорной Идеей, и во главе этой структуры должен стоять особый класс «духовных вождей».

Имперскость – империализм. Две цивилизации, Запад и Евразия, реализуют два полярно различных типа империи. В геополитическом плане Запад утверждает модель владычества метрополии над колониями, модель угнетения центром периферии путем ее «модернизации», постоянную экспансию вовне, захват ресурсов и территорий – модель чистой экстернальности. Одновременно Запад воплощает экстенсивный тип хозяйствования, черпающий силу и ресурсу извне. Евразия утверждает модель союза без колоний, когда центр включает периферию в себя, подтягивает ее до своего уровня. Евразийская модель – это чистая интернальность, обращение внутрь. Запад – это эксклюзивная модель культурной, экономической и политической гегемонии, когда в колониях подавляется всё самобытное и суверенное, но при этом колониям никогда не стать метрополией; напротив, отставание периферии от центра всё более усугубляется. Россия-Евразия – это инклюзивная модель, приглашение соседей в общий дом на равноправных началах, которые при этом не теряют своей культуры, традиции и определенной автономии. Одновременно Россия-Евразия воплощает интенсивный тип хозяйствования, не только обходящаяся своими силами, но и щедро делящаяся ими с периферией.

Два типа империи дают две модели государственности. Западный империализм – это плоская модель «гражданского общества» с фасадной либеральной демократией и теневой олигархией. Это модель, где «общественное благо» раздроблено на индивидуальные блага. Идеалом евразийской государственности является иерархическая модель государства «тягла», обращенная вверх и подчиненная надмирному общественному идеалу, Идее-правительнице. Западный империализм устанавливает иерархию господства – евразийская имперскость провозглашает иерархию служения. Среди евразийцев нет единого мнения относительно конкретной модели государственного управления – будет ли это монархией, народовластием (демотией, продолжением Земского собора или советской власти) или синтезом обеих систем (народной монархией), – но в любом случае это будет самодержавие, уникальный и проверенный временем тип русской власти, принципиально несовместимый с олигархией.

Капитализм – антикапитализм. Западная цивилизация, отказавшись от запрета на ссудный процент, имманентно связана с такой социальной системой как капитализм. Можно даже сказать, что везде, где возникает капитализм, он возникает не сам по себе, но по флагом модернизации насаждается незваными миссионерами с Запада. Евразийцы едины в критике капитализма и в утверждении антикапиталистического способа хозяйствования, однако единой экономической модели нет. Левые евразийцы предлагают социалистическую модель, тогда как правые евразийцы вслед за славянофилами апеллируют к патриархальной общине и к самодержавному царству доромановского периода. Однако, в этих подходах, как ни парадоксально, нет особых противоречий – еще П.А. Флоренский указывал на параллелизм социализма и средневековья (раннего феодализма). Общепримиряющей моделью мог бы стать православный социализм (который А.Г. Дугин называет «социализмом справа»).

III. Базовые концепты

Ряд евразийских концептов нами уже затронут: Традиция, консервативная революция, аутентичное экзистирование, археомодерн, цивилизация, месторазвитие, симфоническая личность, демотия. Поэтому остановимся на еще не упомянутых концептах, которые важны для понимания феномена евразийства.

Радикальный субъект – это актор Новой метафизики, ее полюс. Радикальный субъект – это субъект, освобожденный от суггестивного давления парадигм; это субъект, рассматривающий парадигмы со стороны, и благодаря этому осознающий их именно как парадигмы, а не как нечто само собой разумеющееся.

Любая парадигма, при взгляде изнутри ее не сознается как парадигма, а сознается как нечто непреложное, очевидное, само собой разумеющееся. Для человека Традиции, например христианина, другие религии – это ересь, хотя более-менее понятная, Модерн – это начало конца, а Постмодерн – это уже, собственно, всё, ад. Для модерниста любая религия Премодерна – это мракобесие, дикость и глупость, и, наконец, для Постмодерна мракобесие и дикость и Премодерн, и Модерн. Практически каждый человек, рожденный и росший в парадигме, закрепощен ею, поэтому все общество в целом видит в разные эпохи мир по-своему и не может понять другого взгляда на него. Исключение составляют переломные моменты (например, между Премодерном и Модерном – эпоха Возрождения), в одном из которых, между Модерном и Постмодерном, мы сейчас находимся. В этот момент и рождается Радикальный субъект.

Радикальный субъект видит, что любая парадигма не есть истина в последней инстанции. Он может выбрать себе парадигму, но выбор его будет свободным. Аутентичное экзистирование – это свободный и осознанный выбор своей подлинной (а не навязанной или выдуманной) парадигмы, и этот выбор может совершить лишь радикальный субъект.

Евразийский отбор. Россия-Евразия как выражение лесостепной империи континентального масштаба требует особой модели управления на основании особого «отбора». Этот «евразийский отбор» осуществляется на основании особой этики, соответствующей ландшафтным условиям. Это этика коллективной ответственности, бескорыстия, взаимопомощи, аскетизма, воли, выносливости, беспрекословного подчинения начальству. Только такие качества могут обеспечить сохранение контроля над обширными слабозаселенными землями евразийской лесостепной зоны. Правящий класс Евразии формировался на основе коллективизма, аскетизма, воинских добродетелей, строгой иерархии. Формализация этих принципов легла в основу Ясы Чингисхана. Позже основные мотивы «евразийского отбора» воплотились в политическом устройстве Московской Руси. При любых идеологических фасадах реальный механизм управления Россией-Евразией естественно тяготеет к логике «евразийского отбора».

Туранский фактор. Россия сложилась как самостоятельная цивилизация при столкновении собственно славянского начала с туранским. Наследие монголо-татарского периода было тем важнейшим элементом русской истории, который превратил несколько периферийных раздробленных восточнославянских княжеств в остов мировой империи. Те сектора Киевской Руси, которые подпали в XIII веке под европейское влияние, постепенно растворились в нем, утратив политическую и культурную самостоятельность. Те земли, которые вошли в состав Орды, позже стали ядром континентальной империи. Татары сохранили духовную самобытность Древней Руси, которая воскресла в Московском Царстве и вступила в «наследие Чингисхана». Евразийцы переосмыслили туранский фактор в положительном ключе, распознав в диалектике русско-татарских отношений живой исток евразийской государственности.

Четвертая политическая теория (4ПТ) – политическая идеология, порожденная евразийством, но не тождественная ему. 4ПТ – это «интегральное евразийство»; идеология, очищенная от евразийства в узком, понимании, с привязкой к географическому контексту, приложимая к любым континентам, народам и традициям, учитывающая их культурно-исторический контекст. 4ПТ – это глобальный проект для мира, приглашение всем другим цивилизациям к равноправному соучастию. 4ПТ предлагает выйти за пределы политического Модерна и соединить будущее с традицией, с возвратом к традиции, интерпретированной как вечное, а не как прошлое. Защита вечности через одновременное обращение к Премодерну и пост-Постмодерну – в этом смысл 4ПТ.

Субъект 4ПТ – это народ как экзистенциальное мыслящее единство, это «народная душа». Народ – понятие духовное, историческое и одновременно внеисторическое, включающее в себя мертвых, живых и еще нерожденных. Народу как «плоти» еще предстоит обрести «душу», чтобы стать подлинным субъектом 4ПТ, предстоит собраться в единую симфоническую личность и стать радикальным субъектом, аутентично экзистирующим и осознающим свою историческую миссию.

IV. Базовые мифы

Евразийство – принципиально не секулярное учение; оно, хоть и не является религией, имманентно с ней связано, т.е. обладает содержательным метафизическим базисом. Метафизический аспект едва ли поддается строгой концептуализации, но его можно отчасти реконструировать через мифы, явно или неявно проявляющиеся в евразийском нарративе. Прежде всего, это библейские сюжеты (притчи): о Вавилонской башне, об исходе иудеев из египетского плена, о блудном сыне, о Катехоне.

Строительство Вавилонской башни воспроизводится на протяжении всей эпохи Модерна, достигнув своей кульминации в нынешнюю эпоху глобализации. Н.С. Трубецкой видел в Вавилонской башне символ общечеловеческой, безбожной, материалистической цивилизации, которую стремится создать модернистский Запад путем нивелировки всех остальных культур. Господь рано или поздно разрушит башню (она уже накренилась и начала заваливаться), но человечеству важно оказаться не в числе горе-строителей, но быть рукой Господа, разрушающей эту башню.

Египетский плен – это археомодерн, то есть период, начавшийся с западнических реформ Петра, когда правящий слой России отрекся от национальных традиций и стал перенимать и насаждать западные институты, культуру и ценности. В результате элиты и вообще образованные классы превратились в «египтян». Сорокалетнее блуждание евреев в пустыне – это период медленного, мучительного и непоследовательного осознания романо-германского ига и его изживания.

Притча о блудном сыне – это обольщение России европейским соблазном, забвение собственного пути, отречение от своих корней («отца»), долгие попытки встроиться в чужую цивилизацию и, наконец, избавление от чар европоцентризма. Возвращение блудного сына домой еще не состоялось, но блудный сын уже на пороге отчего дома. Тема «возвращения» – это целый комплекс мифов, куда вслед за Р.Р. Вахитовым можно причислить миф о потере имени и обретении его, миф о спящей царевне, миф о йоге Мациедранате – повествующие о забвении имени (истинной личности) и последующем ее осознании.

Катехон («удерживающий теперь») – богословское и религиозно-политическое понятие, основанное на христианской эсхатологии. Это исторический субъект, имеющий миссию препятствовать окончательному торжеству зла в истории, приходу антихриста и отдалить конец света. Загадочная фраза ап. Павла «Ибо тайна беззакония уже в действии, только не свершится до тех пор, пока не будет взят от среды удерживающий теперь» (Фес. 2:7) в евразийском ключе трактуется как переход от традиционного общества к обществу посттрадиционному, но именно наличие Катехона не дает приходу антихриста совершиться. После падения Византии и возникновения доктрины «Москва – Третий Рим» Россия приняла на себя ответственность за сохранение православной веры и мирного, законного порядка в своих границах. В этом и заключается роль России как Катехона.

Средневековая легенда о докторе Фаустусе является одним из базовых мифов евразийства. Согласно легенде, ученый-чернокнижник доктор Фаустус заключает договор с дьяволом, чтобы получить господство над людьми и природой. Заполучив таким образом власть, Фауст начинает использовать её для удовлетворения своих собственных чувственных и интеллектуальных потребностей и для реализации честолюбивого проекта, который должен был принести счастье миллионам людей. Аутентичная легенда (в отличие от знаменитой трагедии Гете) повествует о бесславном конце чернокнижника, о крушении его проектов и попадании пропащей души в ад. В позднем средневековье люди еще были духовно зрячи и понимали цену сделки с дьяволом. Гениальный Гете этого уже не понимал, он не осознавал всей глубины духовной катастрофы Модерна – и реабилитировал Фауста (и Модерн в целом). Фауст – это вся Европейская цивилизация, продавшая душу в обмен на покорение природы и власть над людьми. Недаром Европу называют «фаустовой цивилизацией» самые разные исследователи – О. Шпенглер. И.И. Сикорский, В.Ю. Катасонов…

В корпус евразийских мифов органично вплетены славянофильские мифологемы о Святой Руси, о граде Китеже, о Беловодье.

Святая Русь – это метонимия, смысловое перенесение Святой земли на Русь, придание России сакрального смысла. В формуле «Святая Русь» скрещивается нескрещиваемое: скрещивается святость с русскостью. Не какое-то частичное пересечение, но абсолютное совпадение – парадоксальная (и на первый взгляд, святотатская) мысль о том, что наша земля свята. Отождествляется и соединяется мирное и надмирное, метафизическое и конкретное, имеющее географические и исторические очертания, имеющее этнического носителя. Этот миф, пусть и с оговорками, принят церковным сознанием – Россия свята тем, находится под Покровом, особым покровительством Пресвятой Богородицы. Россия – чертог Царицы Небесной, на территории Большой России (СССР) находятся три удела Богородицы (Иверия, Киево-Печерская лавра, Серафимо-Дивеевский монастырь) из четырех.

Сказания о Китеже-граде повествуют, что за чистоту души и благую веру в Господа во время нашествия Батыя целый город был скрыт в водах озера Светлояр, где он пребывает незримым, являясь только праведникам. Легенда рассказывает о чуде, которое было попущено в качестве надежды на то, что испытание татаро-монгольским нашествием и разорением будет преодолено. Легенда является одной из вариаций из комплекса мифов о возращении. Подлинная Россия сокрыта в спасительной глубине, пока на русской земле иго внешнего врага и разорение.

В старообрядческой легенде о Беловодье Беловодье – чудесная страна свободы, без бедных и богатых, без крепостного права и преступников, оплот веры православной, в котором живут одни лишь праведники. Страна Белых Вод была открыта только для добродетельных людей, и находилась на Севере, «в Поморье, от реки великой Обь до устья Беловодной реки». Это также одна из версий мифа о возвращении.

В грандиозном проекте Ноомахия, культурно-историческом и метафизическом одновременно, А.Г. Дугин предлагает рассматривать мировую историю, включая все аспекты и сферы человеческой деятельности, как единый процесс столкновения трех логосов («война умов») – Аполлона, Диониса и Кибелы. Ноомахия демонстрирует, как ноологические структуры оформляются в культурные комплексы философии, метафизики, мифов, обрядов и т. д. в контексте больших пространств и эпох или в контексте более узких границ. Ноомахия описывает, как на основании базовых экзистенциальных структур строятся конкретные исторические (горизонтальные) Логосы той или иной культуры, отражая всякий раз особую и оригинальную комбинацию элементов трех вертикальных Логосов.

К 100-летию со дня смерти В. И. Ленина

1.

В январе этого года исполнилось 100 лет со дня смерти Владимира Ильича Ленина. Антисоветская пропаганда навязывает россиянам образ Ленина – злого гения нашей истории. Нам говорят, что Российская империя якобы поступательно развивалась к демократии и капитализму, но пришли «злые большевики» во главе с «черным гением Лениным», устроили «бессмысленный и жестокий эксперимент» и затормозили движение российской цивилизации на семьдесят долгих лет. А не будь Ленина и его партии, Россия, дескать, наслаждалась бы свободами, всевозможными гражданскими правами, строила Днепрогэс и Магнитку без жертв и надрыва, по инициативе наших местных прогрессивных капиталистов…

Об этом пишут в учебниках истории и обществоведения, это вбивают в головы юным студентам преподаватели университетов и академий, об этом вещают модные телерадиоведущие. Немудрено, что значительное количество наших современников, особенно молодых людей, впитавших навязываемое им пропагандистское пойло еще в том возрасте, когда они не были способны к критическому мышлению, убеждены во всем этом как в самоочевидной истине. Им и в голову не приходит, что помимо либеральной альтернативы развития, кстати говоря довольно-таки неправдоподобной для аграрной дореволюционной России, была и еще одна. И если бы она реализовалась, то нашу страну ждал бы гораздо худший вариант развития событий.

 2.

Есть такой крупный американский социолог Баррингтон Мур-младший, который, к сожалению, почти неизвестен у нас, но считается классиком исторической и сравнительной социологии на Западе. Он был специалистом по СССР, работал в центре русских исследований в Гарварде и еще в 1960-е годы написал и опубликовал фундаментальный труд «Социальные условия диктатуры и демократии» (который перевели на русский язык лишь через 50 с лишним лет – в наши дни). В нем он отмечает, что все страны, которые играют сколько-нибудь значимую роль в современном мире, прошли путь от аграрного общества к индустриальному, современному, который в науке называется модернизацией. Но вопреки уверенности либералов, которые склонны отождествлять модернизацию с установлением рыночного капитализма и либеральной демократии, история знает не один-единственный, не допускающий отклонений, а целых три варианта модернизации. Это и упоминавшийся уже демократический капитализм, и кроме него еще и капитализм недемократический, или фашизм, а также «реальный коммунизм». Первый вариант реализовался в истории Англии, США и Франции, второй – в истории Германии и Японии, третий – в истории России и Китая (разумеется, Мур рассматривал только самые крупные страны, воплощающие тот или иной путь модернизации, при желании к странам либеральной модернизации можно присовокупить другие западноевропейские государства, к странам фашистской модернизации – Италию Муссолини и Испанию Франко, к странам коммунистической модернизации – Корею, Вьетнам, Кубу).

Хотя симпатии Мура-младшего явно на стороне либеральной демократии, он признает, что все три пути потребовали огромных кровавых жертв, сопровождались революциями, гражданскими войнами и диктатурами (это несколько необычно для профессионального советолога, которые любят представить либеральную модернизацию как благостный и мирный процесс, а вот по поводу коммунистических революций, репрессий и террора склонны не без удовольствия поморализировать).

Мур ставит в своей книге важный вопрос: «Почему же Англия и Франция вошли в современный индустриальный мир через ворота либерализма, Германия, Италия или Япония – через ворота фашизма, а Китай, Вьетнам и Россия – через ворота коммунизма?» И дает на него четкий ответ, основанный на скрупулезном сравнительном анализе развития экономики и разных классов в разных обществах. Англия и Франция в начале процесса модернизации уже представляли собой общества с развитыми городами, сильным и готовым бороться за свои права городским населением и прежде всего буржуазией и ослабленными, не способными на организованное и длительное сопротивление крестьянством и аристократией. Германия и Япония, напротив, располагали слабой буржуазией, нуждающейся в поддержке полуоппозиционных прогрессивных слоев аристократии и чиновничества, а крестьянство в этих странах при всей его многочисленности и забитости так и не смогло подняться и развернуть крестьянскую войну. Что же касается России и Китая, то здесь на закате аристократических режимов буржуазия была слаба, аристократия практически вся выродилась, зато крестьянство обладало мощной революционной энергией и вполне было способно в протестном порыве разрушить существующие режимы. Что оно и сделало под руководством узкой прослойки городских пролетариев и коммунистических партий.

Итак, либеральный путь развития возможен там, где есть сильная буржуазия. Причем сила ее должна быть настолько велика, что она не нуждается в союзниках.

Фашистский путь открывается там, где смыкается слабая буржуазия и сильная, перешедшая к коммерческой деятельности аристократия, чиновничество и «средние» городские слои. Они, подавив зреющий бунт беднейшего крестьянства и пролетариев, производят «революцию сверху». Антидемократизм фашизма и объясняется тем, что он и приходит на сцену истории как инструмент контрреволюции, подавления «низовой революции», альтернатива коммунистической «модернизации снизу».

Коммунистический путь развития характерен для стран со слабой, попавшей в подчинение государству, недоразвитой буржуазией и выродившейся аристократией, но с сильным, энергичным, склонным к неповиновению и восстаниям крестьянством и радикальной городской интеллигенцией.

 3.

Исходя из рассуждений Мура хорошо видно, что либеральный путь развития для России ХХ века был практически нереален. Если Англия в начале эпохи модернизации представляла собой развитую городскую цивилизацию, то в Российской империи по статистике в 1913 году в городах проживало лишь 15 % населения, да и города эти часто мало чем отличались от деревень – с одноэтажными домиками и жителями, занимавшимися сельским хозяйством на своих огородах. Лишь 29 российских городов имели население, превышающее 100 000 человек и лишь 2 – Москва и Санкт-Петербург – были «миллионниками» (напомню, в империи проживало около 180 миллионов человек!). Поэт и писатель Андрей Белый иронизировал, что, кроме Петербурга, в России: «…русские города представляют собой деревянную кучу домишек». Ему было с чем сравнивать, он часто бывал за границей, а ведь к тому времени в Англии, например, города с населением более 100 000 человек составляли 50 % от общего числа английских городов.

А ведь не случайно класс собственников средств производства и капиталов – буржуазию – принято именовать именно так, то есть горожанами. Капитализм развивается в городах (сельские буржуа – уже вторичный феномен), и преимущественно больших, «мировых городах», где люди разобщены, оторваны от традиций, предоставлены сами себе – а значит, существуют предпосылки для развития частной инициативы в самых разных областях – от политики и техники до торговли. Во всяком случае именно так дело обстояло на Западе в эпоху Нового времени.

Страна, 85% населения которой – крестьяне, по определению не может быть развитой капиталистической страной – с сильной буржуазией и пролетариатом. Так оно и было в России начала ХХ века. Даже значительное количество городских рабочих на деле были крестьянами, которые отправлялись в города на сезонную подработку, а весной, только наступит время сева, возвращались в деревню (по переписи 1897 года около 40% российских «горожан» по паспорту принадлежали к крестьянскому сословию). Только после реформы Столыпина у крестьян появилась возможность продать свой участок земли и навсегда остаться в городе, превратившись в настоящего городского рабочего.

Да и российский капиталист был зачастую тот же патриархальный купец, только в цилиндре и лайковых перчатках, и он совсем был не похож на веберовского буржуа с его «протестантской этикой» и «духом капитализма». Сегодня много пишется о том, что значительное число старообрядцев-заводчиков на самом деле не являлись даже частными собственниками: заводы и капиталы были лишь на них записаны, а принадлежали старообрядческим общинам.

И это не говоря уже о том, что значительный сегмент дореволюционного российского капитализма составлял иностранный капитал. К началу Первой мировой войны доля иностранного капитала в российской промышленности равнялась 47%, а в таких областях, как горнодобывающая промышленность (каменноугольная, нефтяная, золото-платиновая), западным компаниям принадлежала куда более значительная доля – до 66%. В сфере высокотехнологических разработок все было еще хуже: 90% электротехнических предприятий России начала ХХ века было собственностью немецких компаний.

Показателен такой конкретный пример. На знаменитом путиловском заводе из 32 коммерческих директоров 21 был немцем, также немцами были 60% рабочих, а финансовый контроль над заводом осуществлял французский банк «Унион паризьен».

Царское правительство понимало, что Россия нуждается в своей национальной буржуазии, и поэтому стремилось всячески ее поддерживать. В России начала ХХ века существовало беспрецедентно лояльное по отношению к предпринимателям законодательство. Не случайно публицисты-народники той поры утверждали, что капитализм в России насаждается «сверху» и является вполне искусственным. Но оборотной стороной этого протекционизма явилась зависимость русской буржуазии от государства, ее слабость и несамостоятельность и в общем-то нежелание каких-либо кардинальных перемен в стране.

Эти черты русской буржуазии и представлявших ее политических деятелей ярко выявила революция 1905 года. Как известно, в самом начале этой революции русские буржуазные либералы, от которых деятели революционного лагеря ожидали активности, последовательности и твердости их французских «предшественников» в аналогичный исторический период, пошли на соглашение с самодержавием, удовлетворившись куцыми «свободами», дарованными царем. Разногласия между лидерами меньшевиков и В. И. Лениным в это время и свелись к тому, что меньшевики выступали за союз социал-демократов с русской буржуазией, утверждая, что в условиях буржуазно-демократической революции именно буржуазия должна была выступать как центральная движущая сила. Ленин же, возражая им, указывал, что марксистская схема меньшевикам «застилает глаза». Возможно, буржуазия должна была выступать в качестве таковой, но тем не менее русская буржуазия оказалась не на «высоте положения», встала на сторону самодержавия, предав действительную революционную силу России – крестьянство, с которым Ленин и предлагал заключить союз революционной марксистской партии. Впоследствии в докладе о революции 1905 года Ленин писал о буржуазных либералах: «Так называемая булыгинская Дума должна была быть создана на основании избирательного закона, который предполагал курьезно малое количество избирателей и не предоставлял этому своеобразному “парламенту” никаких законодательных, а только совещательные, консультативные права! Буржуазия, либералы, оппортунисты готовы были подхватить обеими руками этот “дар” напуганного царя». А о крестьянах он писал следующее: «В русской деревне появился новый тип – сознательный молодой крестьянин. Он общался с “забастовщиками”, он читал газеты, он рассказывал крестьянам о событиях в городах… он призывал их к борьбе против крупных землевладельцев-дворян, против попов и чиновников. Крестьяне собирались группами, обсуждали свое положение и мало-помалу втягивались в борьбу: толпами шли они против крупных землевладельцев, жгли их дворцы и усадьбы или отбирали их запасы, захватывали хлеб и другие жизненные припасы, убивали полицейских, требовали передачи народу земли громадных дворянских поместий. …соединения пролетарской массовой стачки в городах с крестьянским движением в деревне было достаточно, чтобы поколебать самую “прочную” и последнюю опору царизма… армию».

Но наиболее показательным было поведение русской буржуазии в лице ее политических представителей после февраля 1917-го. Профессора, знаменитые адвокаты, думские витии, они произносили пламенные речи, писали умные брошюры, заседали в бесчисленных комиссиях и комитетах. Но так и не сумели организовать жизнь в городах, включая самое необходимое – обеспечение продуктами питания, налаживание работы транспорта, не смогли что-либо противопоставить разгулу преступности, утвердить дисциплину в армии, успокоить многомиллионное крестьянство и хотя бы объяснить ему, как правительство собирается ответить на их чаянья, не удержали отпадающие национальные окраины бывшей империи. Впоследствии в эмиграции лидер кадетов В. Набоков с горечью признавал эту политическую импотенцию правительств либералов-февралистов: «В первое время была какая-то странная вера, что все как-то само собой образуется и пойдет правильным организованным путем… Имели, например, наивность думать, что огромная столица со своими подонками, со всегда готовыми к выступлению порочными и преступными элементами, может существовать без полиции или с такими безобразными и нелепыми суррогатами, как импровизированная, щедро оплачиваемая милиция, в которую записывались и профессиональные воры, и беглые арестанты. Аппарат, хоть кое-как, хоть слабо, но все же работавший, был разбит вдребезги. И постепенно в Москве и Петербурге начала развиваться анархия».

Да и в период Гражданской войны белые, политическое руководство которых состояло из тех же буржуазных либералов и правых социалистов, не сумели противопоставить железной твердыне большевистской республики сколько-нибудь крепкий государственный организм. Об этом А. Деникин: «Ни одно из правительств (имеются в виду антибольшевистские правительства времен Гражданской войны – Р. В.) не сумело создать гибкий и сильный аппарат, могущий стремительно и быстро настигать, принуждать, действовать и заставлять других действовать. Большевики… бесконечно опережали нас в темпе своих действий, в энергии, подвижности и способности принуждать».

Но самое важное было в другом – слишком экзотично выглядели буржуазные европейские либералы с их рассуждениями о конституции, народном представительстве, суверенитете нации в патриархальной, крестьянской России. Вспоминается исторический анекдот о восстании декабристов, согласно которому солдаты, которых вывели на Сенатскую площадь начитавшиеся французских просветителей дворяне, думали, что Конституция – это имя жены царевича Константина… За сто лет в России, полагаю, мало что изменилось, и крестьяне, слушавшие кадетского оратора во время избирательной компании в Учредительное собрание, понимали мудреные словеса столичного профессора не менее причудливо… Ведь и еще через сто лет, во время избирательной компании уже в постсоветскую Госдуму 1993 года, простые избиратели, послушав выступление либерала-гайдаровца, после слов «в макроэкономике мы – монетаристы» потихоньку покидали зал, твердо решив в душе голосовать за Жириновского, который, мол, говорит понятнее.

Либералы в России даже в наши дни находятся в цивилизационном диссонансе со страной, в которой они живут, но которую так и не хотят понять и принять; а что уж говорить о России 1917 года – стране крестьян-общинников, которые носили бороды, имели фольклорно-религиозное мировоззрение и слыхом не слыхивали о демократии и парламентаризме. Либеральный путь развития той России был практически невозможен. Перед Россией, беременной рабоче-крестьянской, низовой, народной революцией, стоял иной выбор – коммунизм или фашизм.

 4.

В значительном количестве стран периферии тогдашнего капитализма, таких же аграрно-индустриальных отсталых обществах был реализован именно фашистский (в широком смысле слова) сценарий модернизации. Возьмем к примеру Италию. Н. В. Устрялов в своей интереснейшей книге, посвященной итальянскому фашизму, описывает состояние Италии перед приходом к власти Муссолини и его «чернорубашечников». Читая это описание, ловишь себя на мысли, что он говорит о России начала ХХ века. Устрялов пишет: «Италия – страна, главным образом, аграрная: земледельческого населения в ней вдвое больше, чем связанного с промышленностью (10 и 5 миллионов)». Но почти то же самое можно сказать и о дореволюционной России, 80 % населения которой были крестьянами. «Политическая демократия, лишенная глубоких традиций на Апеннинском полуострове, не без труда справлялась с экономическими нестроениями и социальными противоречиями, характерными для Италии», – отмечает Устрялов. Но то же самое можно сказать и о русском парламентаризме, который с самого своего возникновения в 1905 году был куцым и вялым, а когда он освободился от диктата самодержавного государства, то вообще показал свою недееспособность (даже защитнику идеалов Февраля Колчаку пришлось избавиться от депутатов «Учредилки», которые лишь грызлись и вносили сумятицу, и перейти к личной диктатуре). Наконец, характеристика итальянской буржуазии у Устрялова мало отличается от того, что Ленин писал о русской либеральной буржуазии: «Итальянская буржуазия, с своей стороны, проявляла и социальную, и моральную неподготовленность стать действительным ферментом государственного порядка».

Но одно очень важное и, как мы увидим впоследствии, оказавшееся ключевым отличие все-таки было. Итальянское крестьянство имело довольно-таки большую прослойку зажиточных фермеров – «кулаков» и близких к ним более или менее благополучных индивидуальных собственников или арендаторов земельных наделов. Согласно данным 1911 года, вместе они составляли более 5 миллионов человек, тогда как сельскохозяйственных батраков было несколько меньше – около 4 миллионов. Этим Италия напоминала Германию, где в 1930-е гг., перед приходом к власти нацистов, доля богатых, «кулацких» крестьянских хозяйств составляла 35 %, а бедных – 25 %, и этим обе названные страны отличались от России и Китая (в первой перед 1917 годом кулаков было около 2 %, во втором перед революцией помещики и богатые крестьяне-кулаки составляли 4 % и 6 % соответственно).

Зажиточные землевладельцы-крестьяне, а также средние слои деревни вкупе с городскими средними слоями: служащими, торговцами, ремесленниками и составили социальную базу фашизма. Это признают практически все его исследователи: как марксистские, вроде современного историка А. Галкина, так и либеральные, как тот же Б. Мур. Более того, это хорошо понимали сами фашисты: французский поклонник Муссолини К. Эймар писал: «Фашизм – это… восстание среднего класса против национального распада».

Отсюда видно, что послужило той «железнодорожной стрелкой», которая перенаправила локомотив российского общества начала ХХ века в сторону победы большевистской революции. Конечно, это была неудача реформы П. А. Столыпина.

Как известно, целью столыпинской реформы было разрушение крестьянской общины и создание прослойки крестьян-фермеров, которые стали бы опорой царского режима (в отличие от общинников, которые выказали свою склонность к бунтам еще во время аграрных волнений 1902–1903 гг., а затем и в революцию 1905 г.). Реформу следует считать неудачной, потому что слой крестьян-единоличников получился слишком уж худосочным (в европейской части России лишь 10 % крестьянских хозяйств образовали хуторские хозяйства, в целом из общины вышел лишь 21 % крестьян), а община наоборот укрепилась и по сути дела стала ударной силой в революции 1917 года в деревне (Ленин признавал, что «Декрет о земле» был лишь констатацией факта; к октябрю 1917-го крестьяне-общинники уже экспроприировали практически все помещичьи земли и поделили их между общинами).

А что бы было, если бы реформа удалась и кулацкий слой в российской деревне оказался бы крепким и жизнеспособным, а главное – многочисленным? Те, кто в наши дни создает культ П. А. Столыпина, обычно отвечают известной фразой самого реформатора, брошенной им в адрес революционеров: «Вам нужны великие потрясения, нам нужна Великая Россия». Вот только мало кому приходит в голову, что эта «Великая Россия» была бы фашистской.

Не секрет, что Столыпин брал за образец путь «прусского капитализма». Как уже говорилось, он хотел создать в русской деревне класс – «крепких хозяев», буржуа из народа (союзников таких же городских «хозяйчиков» и лавочников), которые остановили бы лавину крестьянской и городской, «интеллигентской» революции. В Германии (а также в Италии, Испании и других странах периферии капитализма) так все и сложилось: к началу 1930-х гг. в немецкой деревне окончательно господствовал кулак и середняк (напомню, доля кулацких и середняцких хозяйств составляла 35 % от общего числа, а бедняцких – 25 %). В городе тоже преобладали средние слои (служащие, ремесленники, торговцы), настроенные скорее консервативно. Именно поэтому коммунистической революции родине Маркса и Энгельса удалось избежать. Однако теперь, глядя из XXI века, мы знаем, что принесли Германии эти «крепкие хозяева». В 1933 году они в массовом порядке проголосовали за Адольфа Гитлера.

Можно не сомневаться, что, если бы Столыпин добился своей цели, схожая судьба ждала бы и Россию. Объективно эта реформа готовила социальную базу русского фашизма. Современники, кстати, интуитивно понимали это. Не случайно известный политик-черносотенец Василий Шульгин с гордостью называл Столыпина «предтечей Муссолини». Он писал: «“Освободительное движение” 1905 года еще и потому не разыгралось в революцию, которая наступила двенадцать лет спустя, что вырождение русского правящего класса тогда не подвинулось еще так далеко. В нем нашлись еще живые силы, сумевшие использовать народное патриотическое движение, то есть “низовую контрреволюцию”, до организованного отпора разрушителям и поджигателям России. В частности, нашелся Столыпин – предтеча Муссолини».

Шульгин имел в виду, что Столыпин, как и Муссолини, выступил как лидер контрреволюции, но фраза эта гораздо глубже и содержательней. Ведь, как я уже показал, Столыпин, может, сам того не желая (поскольку по своим взглядам он был умеренным либералом-государственником), готовил почву для политического движения и строя, подобного итальянскому фашизму или немецкому национал-социализму.

А кто сыграл бы роль самого русского Муссолини, а то и русского Гитлера? Это можно попытаться угадать по эволюции русской белогвардейской эмиграции.

Если в старшем поколении эмигрантов еще немало было деятелей с либеральным мировоззрением (Милюков, Набоков, Керенский) и сочувствовавших им, то среди эмигрантской молодежи («младороссы», «национал-максималисты») мы видим уже остро критическое отношение к «идеалам 1789 года» и явный интерес к итальянскому фашизму, впрочем, вкупе пока еще с критикой его примитивного национализма и этатизма. Представители же второго поколения эмигрантов или близки к фашистам и нацистам до неразличимости (как «нацмальчики», будущие «энтээсовцы»), или прямо объявляют себя русскими фашистами и национал-социалистами (как Константин Родзаевский).

Так что если бы России было отведено 20 лет, о которых мечтал Столыпин, то аккурат к 1926 году какой-нибудь Казембек организовал бы поход младороссов на Петербург, который бы закончился дуумвиратом Главы (как официально именовался вождь партии младороссов) и императора Михаила Второго, или просто и цивилизованно председатель Всероссийской фашистской партии Родзаевский победил бы на выборах в Думу.

Впрочем, даже неудача реформы Столыпина полностью не закрывала России фашистский путь развития. Не появись на сцене истории Ленин и большевики, крестьянская революция захлебнулась бы, не обретя руководство в лице городской, сильной, организованной партии. И тогда к власти пришла бы единственная дееспособная в период Гражданской войны небольшевистская сила – конечно, имеются в виду белые военные диктаторы вроде Колчака и Врангеля. Трансформация их самих либо фигур из их ближайшего окружения в русских фашистов была бы лишь делом времени. Вспомним, что политическим наставником Константина Родзаевского – создателя зарубежной русской фашистской партии, являлся бывший член правительства Колчака Георгий Гинс, а одним из руководителей врангелевского РОВС (Российский общевоинский союз) был генерал фон Лампе, в годы Второй мировой войны активно сотрудничавший с нацистами и даже вошедший в 1944 году в состав власовского КОНР (Комитет освобождения народов России).

Если бы лавина крестьянского восстания 1917 года захлебнулась, большевистская революция в городах была бы подавлена (в 1905–1906 гг. так и произошло) и эти, и подобные им лица непременно вошли бы в круги высших руководителей постреволюционной России…

 5.

Коммунисты провели в России успешную модернизацию, приняв страну с сохой и оставив ее с современной промышленностью, космическими кораблями и атомным оружием. Фашисты – лично я в этом ничуть не сомневаюсь – привели бы Россию к краху. Россия, в отличие от Италии, Испании, Японии, – многонациональная страна. Фашистская идеология построена на доведенном до крайней степени национальном эгоизме, и для многонациональной страны такая идеология, очевидно, крайне опасна. В Германии в начале 1930-х гг. жили около 500 000 евреев (из почти 66 миллионов граждан Германии). Превращение немецкого нацизма в государственную идеологию, определяющую политику государства, привело к разнообразным формам дискриминации евреев, а затем и к катастрофе Холокоста. В Российской империи к 1914 году проживало лишь 73, 3 % славян (из них русских, или, как тогда их называли, великороссов, – 44, 6 %). Понятно, что русский национализм был не той идеологией, которая могла спаять воедино столь лоскутное в этническом отношении пространство. Скорее наоборот – Гражданская война показала, что именно идеология русского национализма, даже в его либеральном, умеренном варианте, которая была взята на вооружение белыми правительствами, отпугнула от белых и украинцев, и народы Кавказа, и татар с башкирами. Яркий пример – Башкирское войско, которое первоначально воевало на стороне Колчака, но, когда «верховный правитель» твердо заявил, что никаким национальным автономиям после победы над большевиками не бывать, башкиры почти в полном составе перешли на сторону красных; ведь Ленин обещал подписать с лидерами башкир договор о создании БАССР – и обещание свое сдержал.

Думаю, вполне очевидно, что победа русского фашизма сделала бы распад страны лишь вопросом времени. Центральное правительство в лучшем случае удержало бы территорию этнографической Великороссии и Сибирь (удержание Дальнего Востока при наличии сильной Японии было проблематичным). А ведь и такая Россия также заселена далеко не одними русскими, что сделало бы заметно уменьшившееся российское государство тоже крайне нестабильным.

Особого внимания заслуживает положение с «еврейским вопросом» при таком развитии событий. Протофашистские русские организации вроде разных вариаций черносотенцев, как известно, были крайними антисемитами. На совести белых армий – также многочисленные еврейские погромы. Причем речь не о стихийных действиях низших чинов, как иногда пытаются доказать. Идеологи белого движения тоже были далеко не юдофилами. Самый известный философ «белой идеи» Иван Ильин в своей статье «Национал-социализм. Новый дух», написанной в 1933 году, сразу после прихода Гитлера к власти, зная о начавшейся дискриминации и травле евреев Германии и о возмущении этим за границей, защищал гитлеровцев: «Европа не понимает национал-социалистического движения. Не понимает и боится… Нам, находящимся в самом котле событий, видящим все своими глазами, подверженным всем новым распоряжениям и законам, становится нравственно невозможным молчать. Надо говорить; и говорить правду… Мы советуем не верить пропаганде, трубящей о здешних “зверствах”… Что сделал Гитлер? Он остановил процесс большевизации в Германии и оказал этим величайшую услугу всей Европе…» Несколькими строками ниже Ильин прямо поддерживает Гитлера в его преследовании евреев: «…я категорически отказываюсь расценивать события последних трех месяцев в Германии с точки зрения немецких евреев, урезанных в их публичной правоспособности, в связи с этим пострадавших материально или даже покинувших страну. Я понимаю их душевное состояние; но не могу превратить его в критерий добра и зла, особенно при оценке и изучении таких явлений мирового значения, как германский национал-социализм. Да и странно было бы; если бы немецкие евреи ждали от нас этого. Ведь коммунисты лишили нас не некоторых, а всех и всяческих прав в России; страна была завоевана, порабощена и разграблена…»

Из этих слов главного идеолога белых ясно видно, что бы стало с российскими евреями, если бы в гражданской войне победили белые армии. Как минимум, официальное установленное государством объявление негражданами и запрет на профессии, прозябание. А вероятнее всего – многочисленные погромы и беззаконные расправы, массовые аресты, помещение в концлагеря и расстрелы по обвинению в участии в революционной деятельности.

Отсюда вытекает еще один важный вывод. Не победи в России социалистическая революция и пойди наша страна в начале ХХ века по пути фашистской модернизации, она могла бы стать союзницей фашистской Италии, а затем и нацистской Германии. Вторая мировая война все равно бы произошла, но в ней столкнулись бы Германия, Россия, Италия и Япония с Великобританией и США. И еще неизвестно, что было бы хуже для нашей страны – поражение антизападного блока, которое привело бы к расчленению России на сферы влияния между державами-победительницами, как это произошло в нашей реальности с побежденной Германией, или победа стран «оси».

Наконец, фашистская модернизация России оказалась бы, вероятнее всего, гораздо менее радикальной и глубокой, чем коммунистическая. Такие страны, как Италия или Испания, конечно, превратились при Муссолини и Франко из аграрных в индустриальные, но все равно остались отсталыми, странами периферии мирового капитализма (немецкая модернизация была более внушительной, но у нее был хороший задел еще со времен Германии кайзеров). Так что все равно далеко бы было этой «альтернативной России» до космических кораблей и атомного оружия…

 6.

Философ Лейбниц однажды заявил, что мы живем в лучшем из возможных миров. Он не имел в виду, что в нашем мире нет зла, страданий и несправедливости. Он просто считал, что любой иной возможный мир был бы еще хуже, так что в том, что мы имеем, проявляется забота и промысел Бога о людях. То же самое можно сказать и об истории России ХХ века. Большевистская революция, Гражданская война, индустриализация, коллективизация, репрессии, Вторая мировая война – все это полно трагизма, крови, боли (хотя результат этой трагедии – величие и сила нашей державы, остатками которых мы живем до сих пор). Но альтернативой советскому пути были бы националистическая истерия, развал империи, «русский Холокост», «белый террор» и «белый ГУЛАГ». В мире, где Ленин не произнес бы в октябре 17-го знаменитые слова о победе социалистической революции в России, зла было бы значительно больше, а добра существенно меньше.

Об этом следует помнить тем, кто желает вычеркнуть из истории нашей страны социалистический период и видит в большевиках губителей России.

Источник

Введение. В настоящей работе мы исходим из следующего историко-философского принципа: в основе любого значимого социального феномена (социальной системы) лежит некая идеальная сущность, его архетип (в понимании Л. Юнга), или идея (в понимании Платона). такая идея, как правило, интуитивно вполне осознается индивидами, входящими в соответствующую социальную систему, но ее формализация и словесное выражение отнюдь не тривиальны: архетипы это не наборы слов, а образы в подсознании.

Применительно к русскому народу (в широком понимании, – как суперэтноса, сформировавшего русскую цивилизацию) такую архетипическую идею будем называть «русской идеей» (РИ).

Соответственно, для исследователей, политиков, etc., стоящих на позиции онтологического индивидуализма[1], наш подход будет беспредметным (а дискуссия осмыслена не больше, чем дискуссия человека религиозного с «научным» атеистом).

Сложность формализации не означает, что РИ есть нечто сложное для понимания (какая-то изощренная философская конструкция, понятная лишь посвященным) – напротив, интуитивно она понятна любому, входящему в русский суперэтнос. Признаком корректной формулировки как раз и будет простота и очевидность.

Хотя строгих критериев истинности здесь быть не может, возможна косвенная проверка адекватности формулировки через соответствие историческим фактам: архетип проявляется через конкретные исторические события.

Второй принимаемый нами историко-философский принцип: социальная система (государство) процветает и развивается тогда, когда следует смыслу и сущности своего архетипа (идеи). Если же в основу развития элита берет какую-то иную идею (концепцию, архетип), то государство ожидают проблемы и катаклизмы, вплоть до исчезновения с арены истории[2].

Русская идея как глобализационный проект. первой формулировкой РИ считается тезис инока Филофея «Москва – третий Рим» (1523). Сам термин РИ впервые употреблен в 1861 году Ф.М. Достоевским.

исторически были предложены ряд формулировок РИ. они достаточно известны (см. обзоры [4; 6]) – и каждая из них, по нашему мнению, есть выражение какого-то аспекта РИ. Однако не все они равноценны.

По нашему мнению, можно выделить два основных понимания РИ.

1) всемирно-мессианское:

В. Соловьев: РИ – создание всемирной Христианской Империи[3].

Н. Бердяев: РИ – «идея христианской трансформации социальной жизни… русская идея есть идея коммюнотарности и братства людей и народов» [4, 299].

В. Багдасарян: РИ – идея солидаризационного развития человечества [1].

2) цивилизационно-национальное:

Н.Я. Данилевский: на основе разработанной им теории самодостаточных и несоизмеримых куль­турно-исторических типов, сделал вывод, что «интерес человечества» есть бессмысленное выражение, тогда как «европейский интерес» не есть бессмыслица для француза, немца, англичанина. Точно также для русского и всякого другого славянина «идея славянства должна быть высшею идеей, выше свободы, выше науки, выше просвещения» [9, 154].

Что общего в (1-2)? Общим является поиск высшего смысла, reason d’etre России и русских за пределами узко-националистическими. Различие же в том, где задается этот высший уровень: для (1) это человечество в целом; в случае (2) отрицается реальное существование такой социальной целостности, как «человечество», – однако признается реальность «идеи славянства», и констатируется, что эта славянская идея (лежащая в основе русско-панславянской цивилизации) антагонистична «европейскому интересу», то есть западной цивилизации.

В ХХ веке, по нашему мнению, история разрешила этот спор: а) глобализация стала эмпирической реальностью; б) Россия (в форме СССР) и Запад предложили альтернативные проекты глобализации, то есть построения всемирной социальной сверх-системы на альтернативных идеологических основаниях.

Здесь важно отметить, что противостояние СССР – США (Запад) в ХХ веке не было просто борьбой за высшее место в мировой иерархии[4]: «Запад предложил свою модель развития, которая претендовала на универсальность. Было заявлено, что развиваться можно только за счёт конкуренции… Россия предложила другую идею. “Русская идея” заключалась в том, что развиваться можно иначе, – не на основе конкуренции, а именно на основе солидаризации» [1].

Русская идея и православие. Неоднократно высказывался тезис, что РИ «…есть идея православного христианства. Россия восприняла свое национальное задание тысячу лет тому назад от христианства: осуществить свою национальную земную культуру, проникнутую христианским духом любви и созерцания, свободы и предметности» [14]. Не ставя под сомнение огромную роль православия в истории России, мы, однако, считаем такую трактовку не вполне верной.

Для начала, отметим очевидный факт: есть и другие страны, чья культура проникнута духом православия.

Важнее, впрочем, другое: в СССР Православная церковь (впрочем, как и любые иные) была официально отделена от государства, более того, атеизм был провозглашен частью государственной идеологии. Тем не менее, СССР тоже был исторической формой воплощения РИ[5], и ряд высших достижений русской цивилизации связаны именно с СССР: «Опыт СССР показал всему миру: возможна совместная жизнь очень разных в культурном, религиозном и социальном отношении народов без колонизации» [16, 2][6].

Для прояснения соотношения РИ и православия рассмотрим возможные интерпретации социальной сущности и смысла религии вообще (и православия – в частности).

Институт религии служит[7] укреплению связи человека с Богом. В чем эта связь проявляется? В контексте нашей темы возможны две принципиально различающиеся трактовки:

1) По нашему мнению, связь человека с Богом выражается моральным чувством (голос совести)[8]. Моральное чувство, по нашему мнению, это не рациональная надстройка над инстинктами, а такая же первичная данность, как и инстинкт самосохранения (эгоизм)[9]. Это – чувство единства с какой-то системой более высокого уровня, нежели индивид: семьей, социумом, в пределе – со всем миром, и Первопричиной мира (Богом). Соответственно, религии в философском плане – это онтологические гипотезы, объясняющие моральное чувство, а религиозное чувство тождественно чувству моральному (является его высшим проявлением). Поэтому, хотя конкретные религиозные мифы и догматы религий весьма различны, моральные заповеди мировых религий практически совпадают[10].

Соответственно, альтруистическое отношение к людям – это ступень (или даже фундамент) на пути обретения любви к Богу. Обратимся к наследию Вселенского учителя церкви, Иоанна Златоуста: «Искать полезного для общества – вот правило совершеннейшего христианства… спишь ли на земле, изнуряешь ли себя, но если ты не печешься о ближнем, то не делаешь ничего важного, и при всем том еще далеко отстоишь от образца» [17].

Из такой трактовки вытекает, что социальный смысл (функция) религии – защита морали (то есть целостности социума, и справедливости в его устройстве). Соответственно, критерий прогресса или регресса развития социума (и религиозных структур в обществе) не количество построенных храмов, а уровень общественной морали. Если мы именно в этом видим смысл религии, тогда разные религии могут мирно сосуществовать (как, например, православие и ислам в истории России), – ибо у них, в сущности, одна цель[11].

Другое следствие – практическая идентичность социальных целей религии и социализма. Конечно, речь не о воинствующем атеизме ортодоксального марксизма, и вообще не о марксизме. По нашему мнению, в марксистской трактовке понятия «социализм» имеет место смешение целей (общество без эксплуатации) и средств (отмена частной собственности, плановая экономика). Мы понимаем социализм как общество, где системно подавляются любые формы эксплуатации[12] [11]. Очевидно, такая трактовка социализма практически совпадает с трактовкой социального смысла христианства у Иоанна Златоуста.

2) Возможна и альтернативная трактовка отношения религиозного чувства (любви к Богу) и морали: как, может быть, и связанных, но сущностно различных феноменов (религиозное чувство первично, а мораль, если с ним и связана, есть производное от оного). Божественное Откровение дает моральные заповеди, которые способствуют совместной жизни людей, и их желательно выполнять, – но это вторично по отношению к познанию Бога: «Всем – лучше никогда не будет. Одним будет лучше, другим станет хуже … все здешнее должно погибнуть! И потому на что эта лихорадочная забота о земном благе грядущих поколений?» [19, 188–189]. В этом случае строительство храмов и монастырей (поддержка религиозных организаций государством) неизмеримо важнее, чем любые секулярные процессы (и потому нет ничего ужасного, если параллельно с «религиозным возрождением» идут процессы деградации общественной морали, попрания властью идей справедливости, etc.).

По нашему мнению, РИ соответствует трактовка (1). Соответственно, при такой трактовке православие – форма и инструмент реализации РИ: православие совпадает с РИ постольку, поскольку защищает мораль и справедливость (а не в силу догматики и/или обрядности)[13]. Поэтому РИ – не собственно православие, а социальное развитие на основе принципа интернациональной и интерконфессиональной справедливости[14].

С другой стороны, РИ очевидно не является идеей сугубо материальной. Снова обратимся к архетипам (как воспринимается собственная страна различными народами): «Старая добрая англия» — «Прекрасная Франция» — «Святая Русь». Это не значит, что на Руси все были святыми; но это значит, что высшим идеалом была не сила, и не красота, а святость. По нашему мнению, РИ можно проиллюстрировать следующим местом из Евангелия: «Какая польза человеку, если он весь мир приобретет, а душе своей повредит» [Мк 8:36].

Русская идея в истории. Если обратиться к истории России, очевидна отмеченная еще Данилевским разница колониальных завоеваний Западной Европы с периодом расселения русского народа: «слабые, полудикие и совершенно дикие инородцы не только не были уничтожены, стерты с лица земли, но даже не были лишены своей свободы и собственности» [9, 227]. Российская Империя, хотя и не была идеальным государством, не разрушала самобытность включаемых народов и религий – тем более их не уничтожала.

Теперь вернемся к нашему тезису: «государство распадается, когда перестает реализовывать лежащую в его основе идею». если в 1917 Российская Империя распалась, значит, в какой-то момент в ее историческом бытии начались процессы, идущие вразрез с РИ.

Не претендуя на полноту, отметим следующие факты, соответствующие этому:

а) Петр I (а до него — Иван IV) – подчинение церкви государству (отмена патриаршества). В результате православная церковь из «коллективной совести»[15] в значительной степени превратилась в охранительный институт, и к 1917 году потеряла огромную часть своего авторитета.

б) Петр III (Екатерина II) – Манифест «О даровании вольности и свободы всему российскому дворянству» (1762) [22] – нарушение единства и справедливости в государстве (отмена обязанностей дворян при сохранении за ними сословных привилегий).

в) Александр II – Манифест об освобождении крестьян от крепостной зависимости (1861) – идеология этой реформы была в значительной степени западно-либеральной; большинством крестьян реформа была воспринята как несправедливая [25] (и стала одной из основных причин революций 1905 и 1917 гг. [3; 26, 16]).

Теперь обратимся к истории СССР.

Прежде всего, отметим: один из первых декретов новой власти, об отделении церкви от государства – как это не парадоксально, оказался, по нашему мнению, спасением церкви: воссоздание патриаршества стало первым шагом на длительном пути восстановления авторитета РПЦ в народе.

Бесспорно, большинство большевиков были воинствующими атеистами, что привело, в том числе, к гонениям на церковь в 1920-е – 30-е годы (и гонения эти достойны осуждения). В то же время, 25 тысяч большевиков были бы бессильны развернуть эти гонения, если бы авторитет РПЦ в народе не был бы разрушен еще до 1917 года.

В целом, история СССР может быть разделена по объективным социально-экономическим показателям на два ясно выделяемых этапа:

1) «в период 1929–1955 годов, за вычетом четырех военных лет, экономика нашей страны показала самые большие в мире – двузначные темпы среднегодового роста на протяжении более чем двадцати лет» [7, 18];

2) «В марте 1953 года начинают приниматься стратегические решения вне логики и принципов прежней организации экономической системы… ликвидация связанных между собой факторов роста экономики приводят к падению темпов роста экономики и последующему хаосу» [7, 205-236].

Обнаруживается ли при переходе (1) – (2) действия, идущие вразрез с логикой РИ? По нашему мнению, это именно так:

а) Постановка партийной номенклатуры над законом: «Н.С. Хрущев запретил правоохранительным органам заниматься разработкой партийной номенклатуры… породив беспрецедентный рост коррупции и положив начало организованной преступности» [20, 132].

б) нарушение социальной справедливости (принципа «каждому по труду»): «с начала 1956 года делается принципиальный управленческий выбор в пользу перераспределения имеющихся ресурсов, а не создания новых … берется курс на «уравниловку» в организации оплаты труда» [7, 210].

в) Институциональный подрыв основ общественной нравственности: «в 1954–1955 годах разворачиваются гонения на Церковь, ликвидируются суды чести, разрешаются аборты» [7, 210].

В результате происходит размывание ценностных ориентиров, соответствующих РИ, и переход значительной части элиты на западно-либеральное мировоззренческие позиции. «Перестроечный» хаос заканчивается в 1991-92 гг. распадом СССР и переходом к попытке построения новой социально-экономической системы, – но уже на основе западной либеральной идеологии.

***

Что следует из наших рассуждений?

Прежде всего, отметим, что рассматриваем настоящий текст не как точку, а как приглашение к дискуссии.

В то же время, мы считаем, что повод для дискуссии есть: озвучиваемые в последние десятилетия на высшем уровне варианты национальной идеи («конкурентоспособность», «патриотизм», «православие») есть в лучшем случае аспекты РИ (они не характеризуют Русскую цивилизацию как уникальную целостность).

Кто-то скажет, «национальная идея» важна гуманитариям, но не практическим политикам? Приведем только один контрпример:

В принятой в 2013 году Концепции участия России в объединении БРИКС декларировано «общее стремление партнеров по БРИКС реформировать устаревшую международную финансово-экономическую архитектуру» [18, 2], – но не указано, что именно в «устаревшей международной финансово-экономической архитектуре»[16] устарело? Неадекватно новым реалиям:

а) место стран БРИКС в глобальной пирамиде доминации? или

б) неправильна (несправедлива) сама эта пирамида?

Ответы на эти вопросы можно дать только на основе понимания миссии России (какие высшие ценности предполагает отстаивать Россия на глобальном уровне).

Если наш тезис: «государство процветает и развивается тогда, когда следует смыслу и сущности своего архетипа (идеи)», – верен, то вопрос понимания и экспликации РИ есть вопрос будущего страны (или его отсутствия).

Литература

1. Багдасарян В. «Русская идея»: что не понимает власть?: URL: http://novsoc.ru/v-bagdasaryan-russkaya-ideya-chto-ne-ponimaet-vlast/ (дата обращения: 17.12.2022)
2. Беккер В. Религия и мораль // Разум и экзистенция: Анализ научных и вненаучных форм мышления. СПб.: РХГИ. 1999. С. 263-281.
3. Бердяев Н. Философия свободы. Истоки и смысл русского коммунизма. М.: Сварог и К, 1997.
4. Бердяев Н. Русская идея. СПб.: Азбука-классика, 2008.
5. Буевский А.С. Церковная реформа Петра Первого. Историко-канонический аспект: URL: https://www.cef.ru/infoblock/publications/newsitem/article/1354007 (дата обращения: 27.12.2022)
6. Валицкий А. Русская идея // Гуманитарные науки. 2012. № 4. С. 92-101.
7. Галушка А.С., Ниязметов А.К., Окулов М.О. Кристалл роста. К русскому экономическому чуду. М.: Наше завтра, 2021.
8. 8.    Ганди М.К. Моя жизнь. М.: Изд. вост. лит., 1959.
9. Данилевский Н.Я. Россия и Европа. М.: Институт русской цивилизации.
10. Егоров Д.Г. Сколько парадигм в экономической теории, и может ли она стать наукой с одной парадигмой // Общественные науки и современность. 2021. № 5. С. 129–142.
11. Егоров Д.Г. О причинах социальной эксплуатации и перспективах ее исчезновения // Общественные науки и современность. 2022. № 4. С. 16-32.
12. Егоров Д.Г. О современной глобализации, идеологичности экономического мейнстрима и о его возможной теоретической альтернативе // Общество и экономика. 2022. № 4. С. 49-63.
13. Зиновьев А.А. Идеология партии будущего: URL: https://gtmarket.ru/library/basis/5623 (дата обращения: 31.11.2022)
14. Ильин И.А. Русская идея: URL: http://www.hrono.ru/organ/ukazatel/russ_idea.html (дата обращения: 17.12.2022)
15. Кант И. Критика практического разума. M.: Эксмо-Пресс, 2015.
16. Кара-Мурза С.Г. Опыт СССР. Проект мирового масштаба. М.: Родина, 2022.
17. Комментарии Иоанна Златоуста — 1 послание Коринфянам, 11 глава: URL: https://bible.by/zlatoust/53/11/ (дата обращения: 17.12.2022)
18. Концепция участия России в объединении БРИКС: URL: www.kremlin.ru/events/president/news/17715 (обращение: 22.12.2022).
19. Леонтьев К.Н. О всемирной любви: URL: https:// bookscafe.net/author/leontev_k-10783.html (дата обращения: 17.12.2022)
20. Лушин А.И., Калинин И.В. Трансформация органов государственной безопасности в период Хрущеской «оттепели» // Гуманитарий: актуальные проблемы гуманитарной науки и образования. 2019. Т. 19. № 2(46). С. 125-136.
21. Льюис К.С. Просто христианство. М.: ХНАЦ, 2011.
22. Марасинова Е.Н. Вольность российского дворянства (Манифест Петра III и сословное законодательство Екатерины II) // Российская история. № 4. 2007. C. 21-33
23. Поппер К. Открытое общество и его враги. В 2-х томах. Т. 2. М.: Феникс, 1992.
24. Рэнд А. Капитализм: Незнакомый идеал. М.: Альпина Паблишерз, 2011.
25. Реформа 1861 года была де-факто ограблением крестьян: URL: maxpark.com›community/129/content/4894958 (дата обращения: 17.12.2022)
26. Рязанов В.Т. Реформа 1861 года в России: причины и исторические уроки // Вестник Санкт-петербургского университета. Сер. 5. 2011. Вып. 2 С. 3-17.
27. Соловьев В. Русская идея: URL: https://legitimist.ru/lib/philosophy/v_solovev_russkaya_ideya.pdf (дата обращения: 17.12.2022).

Сведения об авторе:

Егоров Дмитрий Геннадьевич, доктор философских наук, профессор Псковского филиала Университета ФСИН России (180014 Зональное шоссе, д. 28, Псков, Россия),

E-mail: de-888@ya.ru

Предвидение позволяет власти проектировать будущее, осуществляя целеполагание. Это соединяет людей в народы и нации, наполняет действия каждого общим смыслом. Образ будущего собирает людей в народ, обладающий волей. Это придает устойчивость обществу в его развитии. В то же время образ будущего создает саму возможность движения (изменения), задавая ему вектор и цель. Оба условия необходимы для существования сложных систем, каковыми и являются общества и народы

Способность предвидеть будущее, то есть строить его образ в сознании – свойство разумного человека. Прежде чем сделать шаг, человек представляет себе его последствия, строит в сознании образ будущего – в данном случае ближайшего. Если этот шаг порождает цепную реакцию последствий (как переход через Рубикон), временной диапазон предвидения увеличивается. Если человек мыслит о времени в категориях смены формаций и Страшного суда как вселенской пролетарской революции, то его диапазон предвидения отдаляется до горизонта истории – той линии, где кончается этот мир (мир предыстории). Во всех случаях производится одна и та же мыслительная операция – создание образа будущего. Инструменты для нее вырабатываются, начиная с возникновения человека.

Как писал П. Бурдье, предвидение создает «возможность изменить социальный мир, меняя представление об этом мире». Это новое представление создает будущую реальность. Предвидение будущего предполагает «когнитивный бунт, переворот в видении мира». Это – необходимая предпосылка для политического действия.

«Еретический бунт пользуется возможностью изменить социальный мир, меняя представление об этом мире, которое вовлечено в [создание] его реальности. Вернее, он противопоставляет парадоксальное предвидение, утопию, проект, программу обыденному видению, которое воспринимает социальный мир как естественный мир. Будучи перформативным высказыванием, политическое предвидение есть само по себе действие, направленное на осуществление того, о чем оно сообщает. Оно практически вовлечено в [создание] реальности того, о чем оно возвещает, тем что сообщает о нем, предвидит его и позволяет предвидеть, делает его приемлемым, а главное, вероятным, тем самым создавая коллективные представления и волю, способные его произвести».

Бурдье П. Описывать и предписывать. Заметка об условиях возможности и границах политической действенности. – Логос, 2003, № 4-5 (39).

Неудачи в разработке образа будущего, недоверие к которому прежде всего возникает в политической и гуманитарной элите, быстро подрывают легитимность и политического режима, и государства в целом.

Михельс писал:

«Мы можем рассматривать в качестве установленного исторического закона, что расы, законодательные системы, институты и социальные классы с неизбежностью обречены на разрушение с того момента, когда они или те, кто их представляет, утратили веру в будущее». Часто такое недоброжелательное инакомыслие возникает под влиянием пропаганды диссидентов или эффективной информационной войны извне. Это значит, что доктрина образа будущего была ущербна (неадекватна чаяниям большинства) или государство не располагало гуманитарными ресурсами для диалога с населением.

Для создания адекватного и эстетически привлекательного образа будущего необходим поток идей особого типа – откровения (открытие будущего). Иначе создание таких текстов называют апокалиптика. Выработка таких текстов и их распространение оформились в древности. Так, сивиллы, которые действовали под коллективными псевдонимами прорицательницы, были важным институтом Малой Азии, Египта и античного мира в течение 12 веков. Они оставили целую литературу – oracular sibillina – 15 книг, из которых сохранились 12. 

Апокалиптика и поныне является столь важной частью общественной жизни, что, по выражению немецкого философа, «апокалиптическая схема висит над историей». 

В истории была эпоха пророков. Это выдающиеся духовные и общественные деятели, сочетавшие в себе религиозное, художественное и рациональное сознание. Их деятельность закладывала основы мировых религий как систем. Пророки, отталкиваясь от реальности, задавали траекторию ее движения в очень отдаленное будущее, объясняли судьбы народов и человечества. Воспринятые народом как личности, слышащие глас Божий, они приобретали такой авторитет, что их прорицания задавали матрицу для строительства культуры, политических систем, социальных и нравственных норм.

Пророчество как способ построения образа будущего не утратило своего значения и в Новое время. Достаточно вспомнить роль  Маркса, который, судя по структуре своего учения, был прежде всего пророком. Пророками были и Махатма Ганди, и такая одиозная фигура, как  Гитлер.

Эпохи пророков можно уподобить периодам научных революций, приводящих к смене парадигм. Напротив, в период стабильности предвидение организуется подобно «нормальной науке». Тексты безымянных коллективов прорицателей более систематичны и упорядочены. Они не претендуют на то, чтобы сообщать Откровение Бога, а дают трактовку прежних пророчеств.

Уже в древней апокалиптике возникают формы абстрактного, обезличенного и не привязанного к конкретно-исторической обстановке знания. Их тексты были востребованы, поскольку служили людям средством ободрения, особенно в обстоятельствах кризиса. Прогнозы апокалиптиков включали в себя множество сведений из самых разных областей, что придавало им энциклопедический характер. Литература такого рода – необходимый ресурс революций, войн, реформ. И труды марксистов, и доктрина реформ 90-х годов в России – иллюстрация канонов апокалиптики такого рода.

Предвидение опирается на анализ предыдущих состояний, для чего необходим навык рефлексии – «обращения назад». В «откровении» будущего соединяются философия истории с идей прогресса. Это хорошо видно на материале знакомого старшему поколению исторического материализма.

С точки зрения научной рациональности сама постановка задачи такого предвидения является ложной: из многообразия исторической реальности берется ничтожная часть сигналов, строится абстрактная модель, в которую закладываются эти предельно обедненные сведения – и на этом основании предсказывается образ будущей реальности. Здесь нет непосредственной возможности услышать глас Божий. Источник истины здесь принимает форму Призрака, который не может отвечать на вопросы, он лишь помогает их ставить. Так для Маркса был важен образ Отца Гамлета – как методологический инструмент. Образом Призрака коммунизма, бродящего по Европе, он начинает свой «Манифест». Но истину надо добывать наукой – следя и за Призраком, и за людьми.

Почему же эти «откровения», стоящие на столь зыбком фундаменте, так востребованы во все времена? Потому, что они задают путь, который, как верят люди, приведет их к светлому будущему. И вера эта становится духовным и политическим ресурсом – люди прилагают усилия и даже несут большие жертвы, чтобы удержаться на указанном пути. Поэтому прогнозы и имеют повышенный шанс сбыться, хотя изменчивость условий и многообразие интересов множества людей, казалось бы, должны были разрушить слабые стены указанного прорицателем коридора.

М. Вебер, вовсе не противопоставляя материальные факторы сознанию и вере, пишет, что хотя «не идеи непосредственно определяют действия человека», они «очень часто, словно стрелки, определяют пути». Образ будущего задает народу «стрелу времени» и включает народ в историю. Он соединяет прошлое, настоящее и будущее, скрепляет цепь времен. Рациональность «исторических народов» включает в себя – как необходимые элементы – рефлексию (память), логический анализ настоящего, предвидение будущего.

Чтобы «откровение» стало движущей силой общественных процессов, оно должно включать в образ будущего свет надежды. Светлое будущее возможно! Пророчеству, собирающему людей (в народ, в партию, в класс или государство), всегда присущ хилиазм – идея тысячелетнего царства добра. Он может быть религиозным, философским, национальным, социальным. Это идея прогресса, выраженная в символической форме.

Мобилизующая сила хилиазма колоссальна! Более ста лет умами владел хилиазм Маркса с его «прыжком из царства необходимости в царство свободы» после победы мессии-пролетариата. Другой пример – фанатизация немцев «светлым будущим» Третьего рейха, который вынесет эксплуатацию за пределы Германии, превратив славян во «внешний пролетариат».

По словам С. Н. Булгакова, хилиазм «есть живой нерв истории – историческое творчество, размах, энтузиазм связаны с этим хилиастическим чувством… Практически хилиастическая теория прогресса для многих играет роль имманентной религии, особенно в наше время с его пантеистическим уклоном».

Проект будущего должен быть в достаточной мере утопичным – почти невозможным. Интересы должны быть увязаны с идеалами. Самое главное, чтобы проект не был внутренне противоречив вульгарно вследствие сокрытия истинных целей, умолчания реальных обстоятельств или просто низкого качества рассуждений (например, из-за утраты чувства меры). Диалектическая противоречивость, которая не скрывается, а признается как следствие сложности мира, не вредит проекту.

В создании образа будущего надежда на избавление сопровождается эсхатологическими мотивами. К Царству добра ведет трудный путь борьбы и лишений, гонения и поражения. Будучи предписанными в пророчестве, тяготы пути не подрывают веры в неизбежность обретения рая, а лишь усиливают ее.

Маркс, Энгельс и Ленин

Эсхатологическое восприятие времени, которое предполагает избавление в виде катастрофы, разрыва непрерывности, порождало и установку «чем хуже, тем лучше», и множество историй с ожиданиями «конца света» и желанием приблизить его. Но как норму – именно принятие страданий как оправданных будущим избавлением. В революционной лирике этот мотив очень силен.

Пусть гнал нас временный ущерб

В тьму, в стужу, в пораженья, в голод:

Нет, не случайно новый герб

Зажжен над миром — Серп и Молот.

Дни просияют маем небывалым,

Жизнь будет песней; севом злато-алым

На всех могилах прорастут цветы.

Пусть пашни черны; веет ветер горный; 

Поют, поют в земле святые корни, – 

Но первой жатвы не увидишь ты.

— В. Брюсов

Позже Антонио Грамши в «Тюремных тетрадях» подчеркнул созидательную силу исторического материализма с его фатализмом в сплочении трудящихся. При этом он резко критиковал истмат (механический детерминизм) с рациональных позиций. Он писал: «То, что механистическая концепция являлась своеобразной религией подчиненных, явствует из анализа развития христианской религии, которая в известный исторический период и в определенных исторических условиях была и продолжает оставаться “необходимостью”, необходимой разновидностью воли народных масс, определенной формой рациональности мира и жизни, и дала главные кадры для реальной практической деятельности».

Здесь мы не будем подробно останавливаться на его столь же важной мысли о том, что после победы «подчиненных» хилиазм становится фактором, разрушающим волю народных масс (как это мы и наблюдали в послевоенном СССР).

«Можно наблюдать, как детерминистский, фаталистический механистический элемент становится непосредственно идеологическим “ароматом” философии, практически своего рода религией и возбуждающим средством (наподобие наркотиков), ставшими необходимыми и исторически оправданными “подчиненным” характером определенных общественных слоев. Когда отсутствует инициатива в борьбе, а сама борьба поэтому отождествляется с рядом поражений, механический детерминизм становится огромной силой нравственного сопротивления, сплоченности, терпеливой и упорной настойчивости. “Сейчас я потерпел поражение, но сила обстоятельств в перспективе работает на меня и т. д.”. Реальная воля становится актом веры в некую рациональность истории, эмпирической и примитивной формой страстной целеустремленности, представляющейся заменителем предопределения, провидения и т. п. в конфессиональных религиях» (Грамши).

Культура России пережила почти вековой подъем апокалиптики, замечательно выраженной в трудах политических и православных философов, в приговорах и наказах крестьян, в литературе Достоевского, Толстого и Горького, в поэтической форме стихов, песен и романсов Серебряного века и 20-х годов. Этот культурный опыт сегодня актуален.

Исключительно важный для предвидения источник знания – откровения художественного творчества, необходимая компонента знания политической власти. Они содержат предчувствия, которые нельзя логически обосновать. Георгий Свиридов писал в своих «Записках»: «Художник различает свет, как бы ни был мал иной раз источник, и возглашает этот свет. Чем ни более он стихийно одарен, тем интенсивней он возглашает о том, что видит этот свет, эту вспышку, протуберанец. Пример тому – великие русские поэты: Горький, Блок, Есенин, Маяковский

, видевшие в Революции свет надежды, источник глубоких и благотворных для мира перемен».

Климент Ворошилов, Максим Горький и Иосиф Сталин. Фото: de.rbth.com

Корнями апокалиптика русской революции уходит в иное мировоззрение, нежели хорошо разработанная иудейская апокалиптика (и производные от нее пророчества Маркса). В образе будущего русской революции (в ее крестьянской ветви, соединившейся с «пролетарской» в начале ХХ века) приглушен мотив разрушения «мира зла» для строительства Царства добра на руинах. Здесь, скорее, речь идет о нахождении утраченного на время града Китежа, об очищении добра от наслоений зла, произведенного «детьми Каина» (богатыми). Таковы общинный и анархический хилиазм Бакунина и народников, социальные и евразийские «откровения» А. Блока, крестьянские образы будущего земного рая у Есенина и Клюева, поэтические образы Маяковского («через четыре года здесь будет город-сад»).

Проективное знание власти в первую половину ХХ века развивалось в интенсивных дискуссиях. Стоит заметить, что этой русской апокалиптике с удивительной страстью противостоит прогрессизм и классического марксизма, и либерализма. Это очень поучительная война альтернативных «образов будущего».

Всякая новая государственность зарождается как политический (и «еретический») бунт. Образ советской власти вырабатывался в полемике с обоими цивилизационными проектами, которые разделили тогда общество, – консервативным и буржуазно-либеральным. Подобно протестантской Реформации, этот бунт означал сдвиг в знании о мире, человеке, обществе и власти.

Предметом предвидения был стратегический вопрос о возможности революции «в одной, отдельно взятой капиталистической стране». Уже в «Немецкой идеологии» Маркс и Энгельс отвергали такую возможность в «отставших» незападных странах.

Второй узел противоречий относительно образа будущего России был связан с выбором цивилизационной траектории. Это было сутью раскола, который сначала разделил большевиков и меньшевиков, а затем «большевиков и коммунистов». Речь шла об отношении к крестьянству, за которым стояли разные представления о модернизации – или с опорой на структуры традиционного общества, или через демонтаж этих структур. Представления крестьян о благой жизни (образ чаемого царства справедливости) были подробно изложены крестьянами в годы революции, и перед социал-демократами стоял вопрос – принять их или следовать установкам марксизма.

Примечательно резкое неприятие Н. И. Бухариным поэтических образов будущего у Блока и Есенина. Бухарин верно определяет несовместимость с антропологией марксизма прозрения Блока.

«С великой болью Блок угадывал по вечерним кровавым закатам и грозовой атмосфере грядущую катастрофу и надеялся, что революционная купель, быть может, приведет к новой братской соборности…

Но разве эта опоэтизированная идеология, эти образы, эти поиски внутреннего, мистического смысла революции лежат в ее плане?.. Это воспевание новой расы, азиатчины, самобытности, скифского мессианства, очень родственное философской позиции Блока, не напоминает ли оно некоторыми своими тонами и запахами цветов евразийства?»

Александр Блок. Киев, 1907 год

Так же верно оценил Бухарин несовместимость марксистской апокалиптики «производительных сил и производственных отношений» с есенинским образом светлого будущего – где «избы новые, кипарисовым тесом крытые», где «дряхлое время, бродя по лугам, сзывает к мировому столу все племена и народы и обносит их, подавая каждому золотой ковш, сыченою брагой». По словам Бухарина, «этот социализм прямо враждебен пролетарскому социализму». Это был спор о выборе цивилизационного пути.

Для нас важен факт, что советская культура конца ХХ века утратила инструменты и навыки для войны «образов будущего». СССР не только проиграл эту кампанию холодной войны, но и его интеллигенция отравила свой организм внедренными ей образами-вирусами.

Предвидение требует мужества, недаром Кант считал девизом разума Aude saper («Имей отвагу знать»). Это мужество подорвано у нескольких поколений. А. С. Панарин трактует этот большой сдвиг в сознании как «бунт юноши Эдипа», бунт против принципа отцовства, предполагающего ответственность за жизнь семьи и рода. Созревали угрозы, но их не желали видеть и слышать.

Становление Запада новейшего времени происходило в обстановке мощного подъема философской мысли и проектирования будущих форм жизнеустройства. Новый всплеск был вызван назревающим кризисом индустриализма, симптомами которого стала перестройка картины мира, I Мировая война и цепь революций в «незападных» странах. Футурологические изыскания 70–80-х годов ХХ века отличаются от пророчеств и предчувствий Ницше и Шпенглера своим систематическим и организованным характером. Они стали особой институционализированной областью знания, возникла целая сеть организаций, занятых разработкой «образа будущего» – как для всего мира, так и, главное, для Запада.

Примером служит Римский клуб, который заказывал видным системным аналитикам доклады со сценариями развития цивилизации в среднесрочной перспективе. В противовес Римскому клубу была создана «Трехсторонняя комиссия» под руководством З. Бжезинского. Она разрабатывала проекты будущего общества в «полузакрытом» порядке. Действовало множество аналитических центров и государственных, и корпоративных.

Первый доклад Римского клуба «Пределы роста» (1972) сразу вышел на 30 языках тиражом 10 миллионов экземпляров. Более 1 000 учебных курсов в университетах использовали книгу как учебное пособие, так готовилась элита Запада. Это было началом практической разработки современной доктрины глобализации.

Следующий всплеск апокалиптики был порожден поражением СССР. Особый интерес привлекло усиление в этой футурологии мотива страха (показательны книги Жака Аттали). Постсоветский апокалиптический дискурс Запада выполняет функцию запугивания и внушения. Ценный материал дала на Западе философская дискуссия о теракте 11 сентября 2001 года как диагнозе кризиса идентичности.

Рассмотрим нашу ситуацию

Проектирование будущего требует постановки и осмысления фундаментальных вопросов бытия. Власть (или оппозиция как тень власти) формулирует их в форме национальной повестки дня, как череду «перекрестков судьбы», актуальных исторических выборов, давая и обоснование своего выбора той или иной альтернативы. На разных уровнях общества эта повестка дня обсуждается в ходе низового «каждодневного плебисцита».

Революция, которая была объявлена идеологами перестройки, казалось бы, с неизбежностью требовала интенсивных дискуссий о «светлом будущем», которое могло бы оправдать такую катастрофу. Академик Т. И. Заславская в книге-манифесте «Иного не дано» (1988) пишет, что в стране начинается революция.

«Предстоящее преобразование общественных отношений трудно назвать иначе как относительно бескровной и мирной (хотя в Сумгаите кровь пролилась) социальной революцией. Речь, следовательно, идет о разработке стратегии управления не обычным, пусть сложным, эволюционным процессом, а революцией, в корне меняющей основные общественно-политические структуры, ведущей к резкому перераспределению власти, прав, обязанностей и свобод между классами, слоями и группами… Спрашивается, возможно ли революционное преобразование общества без существенного обострения в нем социальной борьбы? Конечно, нет… Этого не надо бояться тем, кто не боится самого слова революция»

Поведение политической власти необычно. Главный социолог страны и советник генсека КПСС объявляет, что власть погружает страну в революцию, что будет «резкое перераспределение власти, прав, обязанностей и свобод между классами, слоями и группами» и «обострение социальной борьбы» – и ни слова о том, какие антагонистические противоречия делают неизбежным такой выбор. Какие классовые интересы столкнулись в середине 80-х годов в стране, где была устранена массовая бедность и безработица, преодолена социальная вражда? В чью пользу произойдет «резкое перераспределение» всего? Такой «образ будущего» не ведет вперед, а парализует общество.

Еще важнее, что М. С. Горбачёв принципиально отверг целеполагание как необходимую функцию власти, приступающей к трансформации общества. Он с самого начала заявил: «Нередко приходится сталкиваться с вопросом: а чего же мы хотим достигнуть в результате перестройки, к чему прийти? На этот вопрос вряд ли можно дать детальный, педантичный ответ». Никто и не просил у него педантичного ответа, спрашивали о векторе изменений. В то же время привлекал недосказанностью своих пророчеств, обещая перемены и свободу. Это похоже на средневековую притчу о крысолове, который увел из города всех детей – его дудочка пела: «Пойдемте туда, где не будет взрослых».

Михаил Горбачев. Фото: EPA

Сам Горбачёв с полным правом представлял себя героем, который сокрушил советское государство. В своей лекции в Мюнхене 8 марта 1992 г. он сказал: «Понимали ли те, кто начинал, кто осмелился поднять руку на тоталитарного монстра, что их ждет?.. Мои действия отражали рассчитанный план, нацеленный на обязательное достижение победы… Несмотря ни на что, историческую задачу мы решили: тоталитарный монстр рухнул» [Горбачёв М. Декабрь-91. Моя позиция. M.: Изд-во «Новости», 1992., с. 193].

Все же на исходе перестройки и в 90-е годы вектор движения было довольно легко реконструировать – и по словам, и по делам. Однако когнитивная структура «советской апокалиптики» уже находилась в состоянии полного распада. Важная часть обществоведения была несостоятельной. Отметим вехи в развитии ее кризиса.

Уход власти от ясного целеполагания – симптом кризиса. Власть молчит, не пытаясь изложить свое представление о будущем. Речь власти стала не средством объяснения (от слова «ясно»), а средством сокрытия целей и планов. Поскольку и у оппозиции дело не лучше, это надо считать следствием общего неблагополучия в культуре. Все опасаются углубить раскол. Здесь должна выступить наука.

Можно представить такую цепочку срывов.

– Сильное потрясение когнитивной структуры власти вызвали акции Хрущёва по профанации целеполагания. В конце 50-х годов идеологическая власть стала уходить от фундаментальных вопросов, раз за разом подрывая иерархию ценностей и смешивая ранги проблем. Как правило, это смешение имело не случайный, а направленный характер – оно толкало сознание к принижению ранга проблем, представляя вопросы исторического выбора как технические решения, автономные от проблемы добра и зла.

В программных выступлениях Хрущёва цель определялась в терминах «догнать Америку по мясу и молоку», а спорить приходилось с образами Евтушенко.

– Целеполагание выступает в связке с рефлексией. Одно без другого недейственно. Невозможно ставить цель на будущее, не подведя итога прошлому как результата предыдущих решений. Проектирование будущего выполняется в конкретных координатах пространства и времени. Исходная точка каждого проекта – «здесь и сейчас». Мы проектируем будущее не из реальности США или Швеции, не из царской России или СССР, а из РФ начала ХХI века. Для понимания сущности исходной точки надо знать ее генезис (зарождение и развитие в прошлом) и динамику изменений. Для этого необходима рефлексия как особый тип анализа.

Общество без рефлексии не имеет будущего. Первым шагом к общему кризису у нас и стало отключение памяти и порча инструментов рефлексии. Это изменение в конце 80-х годов было массовым и поразительным по своей моментальности. Распалась цепь времен, был разрушен образ исторической России. Проектирование будущих форм исходило из двух принципов: возможно более полного слома советской системы и копирования западных структур как «естественных» и эффективных.

Утрата коллективной памяти вызвала сдвиг от реалистического мышления к аутистическому, цель которого – создать приятные представления о реальности и вытеснить неприятные, преградить доступ информации, связанной с неудовольствием. Реформаторская «элита» впала в крайнее состояние – грезы наяву. Исходя из социального запроса этой «элиты» и фабрикуются нынешними сивиллами в лице футурологии приятные образы будущего.

– Большую проблему для России и постсоветских республик создало принципиальное политическое решение разрушить межэтнический союз, который кропотливо выстраивала Российская империя, а затем СССР. СССР, помимо «всесоюзной собственности», социальной системы, школы и пр., был скреплен общим социалистическим содержанием этнических культур. Это содержание создавало надэтническое ощущение общего будущего. Ликвидация этой символической конструкции сразу «разбудила» бунтующую этничность, которая стала мощным фактором, блокирующим развитие (достаточно представить себе вес нынешнего конфликта на Украине).

Разрушение методологической базы реформ шло быстро – сейчас тяжело читать даже академические труды авторов доктрин того времени. Это смесь марксистских и неолиберальных понятий и категорий с отходом от элементарных норм логики и последовательности в рассуждениях. Неопределенность целей, средств, индикаторов и критериев и сейчас продолжает быть присущей всем изменениям, которые власть пытается внести в жизнеустройство страны.

– Программами-вирусами для долгосрочного целеполагания постсоветской России стали абсурдные (с точки зрения обнародованных критериев) идеи и доктрины. Примером служит доктрина деиндустриализации России, которая реализовалась на практике и далеко еще не остановлена.

Москва, 90-е. Фото: Getty

Надо подчеркнуть, что деиндустриализация представляет прямую национальную угрозу для русского народа. Хотим мы этого или нет, но за ХХ век образ жизни почти всего русского народа стал индустриальным, то есть присущим индустриальной цивилизации. Даже в деревне почти в каждой семье кто-то был механизатором. Машина с ее особой логикой и особым местом в культуре стала неотъемлемой частью мира русского человека. Русские стали ядром рабочего класса и инженерного корпуса СССР. На их плечи легла главная тяжесть не только индустриализации, но и технического развития страны. Создание и производство новой техники сформировали тип мышления современных русских, вошли в центральную зону мировоззрения, которое сплачивало русских в народ. Русские по-особому организовали завод, вырастили свой особый культурный тип рабочего и инженера, особый технический стиль.

В сознании антисоветской элиты укоренилась нелепая версия утопии «постиндустриализма», при котором человечество якобы будет обходиться без материального производства – промышленности и сельского хозяйства.

– Культура предвидения в России не выдержала удара постмодерна. В рамках нашей темы постмодернизм – это радикальный отказ от норм Просвещения, от классической логики и рациональности. Это стиль, в котором «все дозволено», «апофеоз беспочвенности». Здесь нет понятия истины, а есть лишь суждения, конструирующие любое множество реальностей. Этот переход накладывается на более широкий фон антимодерна – отрицания норм рационального сознания вообще. В политической практике это означает постоянные разрывы непрерывности, что резко затрудняет рефлексию и предвидение.

Теряется ощущение реальности, жизнь приобретает черты карнавала, условности и зыбкости. Человек утрачивает способность к критическому анализу и выходит из режима диалога, он оказывается в социальной изоляции. Такое состояние поддерживается искусственно, возник даже особый жанр и особая способность – непрерывное говорение. На радио и телевидении появились настоящие виртуозы этого жанра.

Но особенно важно для нашей темы то ощущение «псевдоциклического» времени, которое возникает у человека, наблюдающего политический спектакль. Один «пакет» спектакля «стирает» другой – «история смысла не имеет»! Общество спектакля — это «вечное настоящее».

В реальной жизни время как важнейшая координата бытия ощущается в связи «прошлое – настоящее – будущее». Спектакль способен «остановить» настоящее, и в нем не остается места для проявления воли человека. Режиссеры спектакля становятся абсолютными хозяевами воспоминаний человека, его устремлений и проектов.

Какие сложные вопросы неизбежно придется поставить и в трудном общественном диалоге обсудить, чтобы представить формирующейся нации в первом приближении «минимальный» образ будущего?

Но этот образ будущего очевидно нереалистичен и противоречит идеалам большинства. «Глобальная федерация» должна управляться Мировым правительством, и такое мироустройство как раз и предполагается в концепции «золотого миллиарда». Ясно, что члены федерации не могут быть «свободными нациями», значительную часть своего суверенитета они передают наднациональным органам. Зачем гражданам России об этом мечтать?

Власть представляет длительный кризис России как следствие перекосов, диспропорций, управленческих ошибок, злоупотреблений и преступлений, а также происков мировой финансовой верхушки. Иными словами, суть кризиса видится не в наличии глубокого и долго не решаемого социального противоречия и острого конфликта интересов (как результата установленного в стране общественного строя), а в неэффективности или даже некомпетентности управляющей системы. Проблема исторического выбора, который предопределяется балансом социальных сил и во многом определяется политикой власти, заменяется в документах проблемой оптимального решения. Сегодня такая постановка вопроса уже не звучит убедительно.

Говоря об образе будущего строя, часто делается сильное утверждение о том, что в нем будет достигнуто согласие по базовым ценностям. Это называлось в СССР «морально-политическое единство», а в негативном плане резонно называлось тоталитаризмом (то есть полным единством). Поскольку вернуться в тоталитаризм не удастся, даже если захочется, придется пробиваться к демократии. Значит, обещание согласия по ценностям надо из «образа будущего» исключить. Демократия возможна, если признаются законными разногласия по ценностям – при условии соблюдения прав всех граждан.

В документах говорится об идеальном будущем «Великой России». Но в ближайшие годы перед политической властью стоит совершенно иная задача – предложить программу прохождения через тяжелый, «мобилизационный», если не катастрофический, период кризиса. Этой доктрины прежде всего ожидают граждане. Программы, которые не разделяют два принципиально различных типа существования («светлое будущее» и «период катастрофы»), выглядят неубедительно.

Сама история показала, что одним из главных противоречий человеческого общества является столкновение иррационального с рациональным. Это – один из главных предметов философии. ХХ век представил это нам самым драматическим образом. Рациональное мышление — сравнительно недавний продукт культурного развития человека. Но как раз на этом фронте «борьбы со злом» Россия разоружилась. Наше общество и его системы, воспроизводящие рациональное мышление (школа, наука, литература), переживают тяжелый кризис, и надежной программы его преодоления пока что нет.

Фото: сайт «Единой России»

По инерции истмата существование собственной логики развития надстройки отрицается. Опыт же показывает, что надстройка, сознание уязвимы и могут быть испорчены или даже разрушены без прямой связи с материальными условиями жизни. В результате целого ряда культурных травм у значительной части населения отключена способность к структурному анализу явлений — анализ сразу заменяется идеологической оценкой.

Российская интеллигенция сейчас находится в таком же состоянии, как европейская интеллигенция, оказавшаяся совершенно несостоятельной в понимании угрозы зарождающегося фашизма.

Опыт фашизма показал ограниченность тех теорий общества, в которых не учитывалась уязвимость общественного сознания перед наступлением иррациональности. Видный психолог ХХ века К. Г. Юнг, наблюдая за пациентами-немцами, написал уже в 1918 г.: «Христианский взгляд на мир утрачивает свой авторитет, и поэтому возрастает опасность того, что “белокурая бестия”, мечущаяся ныне в своей подземной темнице, сможет внезапно вырваться на поверхность с самыми разрушительными последствиями».

Потом он внимательно следил за фашизмом и все же в 1946 г. в эпилоге к своим работам об этом массовом психозе («немецкой психопатии») признал: «Германия поставила перед миром огромную и страшную проблему». Он прекрасно знал все «разумные» экономические, политические и пр. объяснения фашизма, но видел, что дело не в «объективных причинах». Загадочным явлением был именно массовый, захвативший большинство немцев психоз, при котором целая нация, разумная и культурная, упрятав в концлагеря несогласных, соединилась в проекте, который явно вел к краху.

Почему уже после войны Юнг говорил о том, что проблема, которую Германия поставила перед миром, огромная и страшная? Потому, что это был лишь пример того, как идеологи разбудили и «раскачали» скрытые, скованные разумом и нравственностью устремления человеческой души — коллективное бессознательное, и этот зверь начал действовать способом, который невозможно было предсказать.

Нам на нашем пути в будущее придется столкнуться с извержениями коллективного бессознательного – и отечественного, и зарубежного.

Источник

Можно сказать, что личность Чхеидзе связала Россию, с одной стороны, с Кавказом, а с другой – со славянским миром, в том числе с Болгарией, где в 1921 году началась его эмигрантская эпопея, и с Чехословакией, которая стала основным его местожительством на последующие 50 лет и последним пристанищем.

Грузия сегодня в глазах многих русских патриотов предстаёт в отрицательном образе – как страна, предающая свои православные, евразийские корни и стремящаяся «стать Европой». Но, разумеется, никакой вины грузинского народа в этом нет и быть не может: речь идёт о правящих элитах, которые не только в Грузии, но и в самой России, как и в большинстве стран современного мира, чужды своим народам и являются лишь «местным представительством» глобальных западных элит, выражая их интересы.

Элиты навязывают широким массам культ всего западного, европейского, пытаются убедить «свои» народы в том, что именно они-то и есть настоящие европейцы, а окружающие народы – «дикие азиаты». Так грузины, поддавшиеся этой пропаганде, относятся к русским, но точно так же и «русские националисты» западнического толка относятся к грузинам и другим евразийским народам. И в том, и в другом случае отрицается само существование Евразии как отдельной цивилизации.

Стоит отметить, что Грузия и Армения – своего рода осколки византийской цивилизации, также евразийской по своей сущности, предшественницы России в роли объединителя евразийского пространства. В Грузии, географически зажатой между Евразией (от основного массива которой она отделена Кавказским хребтом) и исламским миром, на протяжении веков противоборствовали разные тенденции. Одна из них была направлена на то, чтобы «сдаться» соседним исламским державам – либо Турции, либо Персии (которые оспаривали друг у друга возможность грабить Грузию и всё Закавказье) – и раствориться в них, утратив свою национальную и цивилизационную идентичность. Другая выражалась в стремлении к объединению с отдалённой, но единоверной Россией, которая всё ближе подходила к Кавказу с севера, замиряя прежнее «Дикое поле».

Наконец, на определённом этапе родилась ещё одна тенденция – прозападная, направленная против как исламского мира, так и России. Она выразилась в том, что часть грузинской аристократии стала принимать католицизм и обращать свои взоры к европейским державам, прежде всего к могущественной Франции.

Так, на рубеже XVII-XVIII веков католичество принял известный грузинский писатель и дипломат Сулхан-Саба Орбелиани, возглавивший грузинскую миссию, направившуюся в Рим и Париж в тщетном стремлении найти там защиту от персидского натиска. Конечно, это был шаг отчаяния. Поняв, что от Европы помощи не дождаться, Орбелиани вместе с царём Картли Вахтангом VI и многими его приближёнными в 1724 году отправился в Россию, к Петру I. Вскоре он умер и был похоронен в селе Всехсвятском, ныне в черте Москвы.

Среди перебравшихся в Россию в царской свите грузинских аристократов были и князья Пётр и Моисей Чхеидзе. Их потомки получили от императрицы Екатерины II имения в районе Моздока (ныне это Республика Северная Осетия). Причём любопытно, что по вероисповеданию Чхеидзе, подобно С. Орбелиани, были католиками и сохранили эту религию, живя в России. Католиком был и отец нашего героя. Мать же его принадлежала к русской православной семье, была дочерью полковника русской армии.

Русским и православным считал себя и сам Константин Александрович, сохраняя свою идентичность в католических Чехословакии и Франции (хотя, казалось бы, его наполовину католическое происхождение могло бы стать поводом для ассимиляции на Западе, как это произошло в эмиграции со многими даже «чистокровными» русскими). Говорил и писал он на русском языке, хотя, разумеется, знал и языки стран, в которые забросила его судьба.

Кстати, носителем противоположной, «западнической» тенденции в истории грузинской общественной мысли выступил представитель той же фамилии, Николай Семёнович Чхеидзе, лидер грузинских меньшевиков (то есть ортодоксальных марксистов), выступавших как против русского царизма, так и против Октябрьской революции и советского правительства. Именно он в 1918 году подписал декларацию независимости Грузинской демократической республики, которая опиралась на поддержку западных держав – сначала Германии, потом Англии. Н.С. Чхеидзе после воссоединения Грузии с Советской Россией в 1921 г., как и его однофамилец (или дальний родственник – ведь у грузин совпадение фамилий чаще всего указывает на общее происхождение), тоже оказался в эмиграции.

Здесь уместно сказать и о том, что выходцы из Грузии всегда играли значительную роль в жизни России, легко в неё интегрировались, и именно это позволило им раскрыть свои таланты. Так Багратион стал выдающимся полководцем, Сталин, Берия и Орджоникидзе – государственными деятелями, Калатозов, Данелия и Хуциев – замечательными кинематографистами. В свою очередь, Грузия вдохновляла русских писателей, начиная с Грибоедова, Пушкина и Лермонтова. Наконец, в Грузии родился и вырос Маяковский.

Разумеется, можно вспомнить и деструктивную роль в нашей истории представителей грузинской национальности – чего стоит хотя бы Эдуард Шеварднадзе. Но ведь рядом с ним были и вполне русские по своему происхождению Горбачёв, Яковлев и Ельцин. И сегодня, помимо русофобского «мейнстрима», в Грузии действуют и патриотические, пророссийские, левые и коммунистические партии, пусть и преследуемые властью. Разумеется, грузинский народ в основной массе, вопреки пропаганде, чтит Сталина как самого выдающегося своего представителя. Представлены этнические грузины и в лево-патриотическом движении в самой России. Так что пример грузинского евразийца К.А. Чхеидзе нельзя считать каким-то исключением.

Его патриотическая позиция на различных жизненных этапах тем более важна, что сама жизнь, казалось бы, ей не благоприятствовала. Как участник Белого движения, бывший адъютант начальника кабардинских частей Заурбека Даутокова-Серебрякова, в 1920 году он покинул оставляемый белыми Крым и отправился в Константинополь, оттуда на остров Лемнос, потом в Болгарию и, наконец, в Чехословакию. Однако в эмиграции он примкнул не к «правым» реваншистам, которые стремились «обнулить» результаты Русской революции при поддержке новой интервенции западных держав, а к евразийцам – как идейной группировке, опирающейся на необходимость признания итогов революции и дальнейшей работы по поддержке внутреннего развития Советской власти в патриотическом направлении.

Трудной была и дальнейшая судьба Чхеидзе. Во время нацистской оккупации Чехословакии он входил в «Комитет защиты России» – группу русских эмигрантов, которая занималась антифашистской пропагандой, поддерживали связи с чехословацкими группами Сопротивления. Тем не менее, после освобождения Праги Чхеидзе, как и его друг П.Н. Савицкий, был арестован советскими органами безопасности за прежнюю «антисоветскую деятельность» (прежде всего, относящуюся к периоду гражданской войны) и следующие 10 лет провёл в сибирских лагерях. В 1956 году он, так и не повидав родной Кавказ, вернулся к семье в Прагу, где и умер в 1974 году.

Ещё в Болгарии Чхеидзе познакомился с программным сборником евразийцев «Исход к Востоку», в Праге сблизился с крупными деятелями евразийского движения. Его учителями были Савицкий, Н.Н. Алексеев, Г.В. Вернадский, Г.В. Флоровский. Именно в евразийстве Чхеидзе нашёл воплощение своей собственной русско-кавказской сущности, любви к русской и кавказской культурам.

Не будучи профессиональным философом, филологом (как Н.С. Трубецкой) или географом (как Савицкий), Чхеидзе внёс свой вклад в развитие евразийского движения 20-30-х годов как неутомимый публицист и пропагандист евразийских идей. Выступал он и как писатель, автор романов о прошлом Кавказа, особенно Кабардино-Балкарии («Страна Прометея», «Путник с востока», «Крылья над бездной» и др.), литературных обработок кавказских легенд, рассказов из жизни русской эмиграции и даже детских сказок.

Отметим, что среди кавказцев, героев его полудокументальных произведений – и «белый» Заурбек Даутоков, и «красный» чеченец Асланбек Шерипов. Чхеидзе не красил их одной краской, чёрной или белой, а пытался беспристрастно разобраться в причинах трагедии братоубийства, которая постигло и русский народ, и другие евразийские народы.

Он пишет и литературно-критические статьи, отдавая в них должное не только Пушкину, Достоевскому и Толстому, но и Маяковскому, Хлебникову, Горькому и другим авторам, отношение к которым в эмиграции едва ли можно было назвать терпимым. Причём подчёркивает глубинный религиозный пафос творчества Маяковского, скрытый под прогрессистским атеистическим налётом, его «фёдоровскую» тему борьбы со смертью.

К 30-м годам Чхеидзе становится одним из признанных лидеров и идеологов евразийского движения. На Пражском совещании евразийцев в 1934 г. он говорил: «В мире создаются государства-материки. Россия первая выходит на эти пути. Настоящая историческая минута требует утверждения России, как государства-материка».

Возможно, слово «материк» здесь не вполне уместно, потому что сразу наводит на мысль о «части суши, со всех сторон окружённой водой». Понятно, что цивилизации в их естественных границах не совпадают с пределами континентов: в Евразии в широком смысле расположено (полностью или частично) как минимум пять цивилизаций – западноевропейская, исламская, индийская, китайская и евразийская в узком смысле, то есть русская. В то же время понятие «материк», в отличие от «цивилизации» или «культурно-исторического типа» (по Данилевскому), само по себе связано с географической стороной бытия и в этом отношении более удачно.

Из такого упрощённого отождествления цивилизаций с континентами у Чхеидзе проистекало и (непонятное для нас, сегодняшних) положительное отношение к Соединённым Штатам Америки, которые он воспринимал не как продолжение Европы и доведение до конца всех негативных черт западной цивилизации, а как новую, отдельную цивилизацию, сопоставимую с Россией-Евразией. Впрочем, такие параллели тогда были делом обычным, вспомним хотя бы Блока с его «Новой Америкой».

В статье «Лига наций и государства-материки» Чхеидзе отождествляет термины «объединения наций, или культурно-исторические типы, или, для краткости, миры» (сегодня мы могли бы добавить в этот ряд синонимов и гумилёвский «суперэтнос», хотя у каждого из этих понятий есть свои оттенки значения). Это более высокий этап интеграции по сравнению с восходящей цепочкой «род – племя – земля – нация». Здесь же автор касается вопроса о цивилизационной идентичности балканских стран и отмечает, что их «трагедия… в том и состоит, что они лежат на пути скрещения взаимоборствующих течений», то есть европейской, евразийской и исламской цивилизаций.

Интересно также, что, в отличие от многих евразийцев, Чхеидзе (напомним, живший сначала в Болгарии, затем в Чехословакии) не пренебрегал славянской тематикой. Обращая внимание на появление на карте мира ряда новых славянских государств, которые ранее находились в тени либо европейских держав, либо мусульманской Турции, он – вполне в духе Данилевского – делал вывод, что «славянские государства и Россия стоят на пороге новой эпохи. И, вероятнее всего, эту эпоху следует назвать славяно-русской. Это название отличит её от предыдущей эпохи, когда в Европе неоспоримо царствовали элементы романские и германские».

В статье «Национальная проблема» и других работах К. Чхеидзе противопоставлял западный путь решения национального вопроса, который подразумевал фактическое стирание специфических черт национальных меньшинств и их растворение в господствующих нациях, – евразийскому пути, подразумевающему уважение ко всем народам как «отдельным личностям». При этом он подчёркивал, что дореволюционная Россия «императорского периода» находилась под западным влиянием и зачастую проводила в национальном вопросе именно политику «европейского» типа. А это вело к негативным последствиям.

Так, борясь с «культурным возрождением Украины», имперское правительство «способствовало развитию украинского политического сепаратизма». А уничтожая самостоятельность Грузинской православной церкви, порождало оппозиционные настроения и среди православных грузин. Всё это, наряду с другими факторами, привело к распаду страны – пусть и временному – в ходе революционных событий.

В новой же евразийской России, части которой, по словам Чхеидзе, «неразъединимы», необходимо установить административные границы, совпадающие «с границами этнического распределения». То есть мыслитель-евразиец считал оптимальным тот вариант, который уже постепенно реализовывался в СССР с его сложной системой союзных и автономных республик, автономных областей и национальных округов. «Идея соборного сосуществования личностей-наций, – делал вывод автор, – вот тот предельный устой, которым будет сильна Россия-Евразия».

«Громадная система равнин, именуемая российско-евразийским миром, – пишет Чхеидзе, – как бы самой природой созданный колоссальный ассимиляционный котёл». Но процессы здесь идут двоякие: с одной стороны, это протекающая естественным путём русификация окраин, с другой же – не менее естественная «окраинизация», под которой он понимал «возрождение национальных культур: татарской, узбекской, армянской, грузинской и др.» и в то же время восприятие элементов этих культур общерусской, евразийской культурой.

«В области политической, – в пику многим эмигрантским идеологам писал наш герой, – далеко не всё, выдвинутое компартией, должно подвергаться осмеянию или изничтожению. Напротив, федеративная система, советская система, единая партия – всё это бесспорные ценности». Миссией евразийства, по его мнению, как раз и является синтез «исторического с революционным». Чхеидзе отмечал ведущуюся в Советском Союзе важную работу по взаимному обогащению национальных культур, пропаганде литератур евразийских народов, переводам с русского на другие языки и наоборот, обмену театральными постановками. «Тенденция эта, – писал он, – не чуждая близкому и даже давнему прошлому, приобретает грандиозное значение, будучи сознательно организованной».

В числе предшественников евразийства в истории русской мысли К. Чхеидзе называл Д.И. Менделеева, Ф.М. Достоевского, Н.Я. Данилевского, К.Н. Леонтьева, Л.И. Мечникова (автора книги «Цивилизация и великие исторические реки») а также А.П. Щапова – сибиряка, основоположника земско-областной теории развития русского народа, которая была близка евразийцам с их глубоким пониманием географической основы образования цивилизаций вообще и русской (евразийской) цивилизации в частности. Итогом размышлений русских мыслителей-геополитиков Чхеидзе видит тезис о том, что «человечество, занимающее поверхность земного шара, представляет собою объект геополитического исследования. Причём в этом случае месторазвитием будет весь земной шар, а субъектом истории – всё человечество».

Так от частного он приходит к общему, от дробления человечества на отдельные цивилизации – к единству на новом уровне, не космополитическом, отрицающем всяческую самобытность, а наоборот, включающем в себя и отдельные народы, и цивилизации в их полноте. В итоге Константин Александрович призывает к «оплодотворению» евразийских идей ценностями русской религиозной философии.

В этом отношении Чхеидзе особенно интересен как активный сторонник идей Н.Ф. Фёдорова и его «Философии общего дела». Причём к этим идеям он пришёл далеко не сразу. В конце 20-х годов, когда среди евразийцев произошёл раскол на «левую» и «правую» группы, возглавляемые, соответственно, Л.П. Карсавиным и П.Н. Савицким, Чхеидзе примкнул к «правым», выступив против чересчур, с его точки зрения, просоветской линии Карсавина и П.П. Сувчинского. А ведь именно Лев Карсавин впервые увидел внутреннее сходство евразийских идей и философии Фёдорова. «Для многих из нас Философия Общего Дела была ключом, открывшим нам истинное содержание нашей собственной философии», – писал он. Более того, «фёдоровство» привело Карсавина даже к признанию частичной правоты марксизма: «Фёдоровскому кругу идей мы обязаны в значительной мере и тем, что изо всех западных мыслителей нам стал самым близким – Маркс».

Чхеидзе в тот период, не ознакомившись в полном объёме с трудами Фёдорова и его последователей, выступил против и «марксистского», и заодно «фёдоровского» уклона своих оппонентов. Но очень скоро, глубже постигнув «Философию общего дела», вынужден был признать свою неправоту. Теперь, писал он в 1929 г. жившему в Харбине экономисту и философу-«фёдоровцу» Н.А. Сетницкому, «после знакомства с творениями великого учителя и христианина – я признаю всем сердцем и всем интеллектом, какое значение имеет Н.Ф. Фёдоров в истории России, да и всего человечества».

Свою задачу Чхеидзе видел в том, чтобы «подвести сознание друзей к необходимому, неизбежному и высокому синтезу евразийства и фёдоровства, через приведение этих систем к законченной идеократии под знаком конечного идеала». Напомним, что идеократия – одно из ключевых положений евразийской теории, подразумевающее власть идеи, которая должна прийти на смену прежним политическим системам, базирующимся на власти аристократии (по происхождению) или крупного капитала.

С начала 30-х годов К. Чхеидзе активно участвует в создании архивного собрания «Fedoroviana Pragensia», содержащего огромное количество материалов, связанных с биографией мыслителя и его идеями. В статье «К проблеме идеократии» он делает следующий вывод в духе «Философии общего дела»: «…ясно, чего именно добивается человечество, принося неисчислимые жертвы на алтарь взыскуемого всеобщего объединения. Оно добивается упорядочения и замирения своей внутренней жизни для обращения своей энергии на исправление и усовершенствование внешней». Имеется в виду, конечно, управление природной средой и – в дальнейшем – покорение космического пространства.

При этом «объединение», о котором пишет Чхеидзе, как уже говорилось, не является механическим объединением космополитического (или, в современной терминологии, глобалистского) толка, объединением «блудных сынов» (как писал Фёдоров). Это объединение, как раз базирующееся на признании самобытности культурно-исторических типов, наций и рас, которым надо не смешиваться друг с другом в гомогенную массу, а развивать свои особенности на благо человечества в целом, потому что разнообразие путей развития повышает устойчивость системы в целом. Задачу новой «идеократической» эпохи Чхеидзе видит в том, чтобы «выдвинуть этот всемирно-объединительный план как благодарное признание трудов прошлых поколений и как святой завет грядущим».

Причём наиболее приспособленными к идеократии К. Чхеидзе считает народы Евразии: «Психологическая особенность состоит в той черте психики евразийских народов (и главным образом ведущего, русского народа), которую правильнее всего назвать идеократической. Чтобы жить и трудиться во всей полноте, несомненности и благословенности, каждый русский (и вообще евразиец) должен верить и знать – ради чего он трудится и живёт».

В завершение рассказа о замечательном космисте-евразийце К.А. Чхеидзе отметим, что соединение идей евразийства и космизма характерно также для Л.Н. Гумилёва, ещё одного юбиляра этих дней. Его теория пассионарности, связанной с космическими влияниями, восходит к концепциям В.И. Вернадского, представителя «естественнонаучного» крыла русского космизма (в отличие от «религиозного» фёдоровского). Но это, как говорится, уже другая история.

Павел ПЕТУХОВ

В декабре 2021 года вышел из печати сборник «Евразийство», подготовленный активистами движения «Новая Евразия». В него вошли тексты сборников начала 1920-х годов – «Исход к Востоку», «На путях» и «Евразийский временник», а также интересные материалы современных последователей этого идейного направления – Павла Зарифуллина и Рустема Вахитова (ими написаны, соответственно, предисловие и послесловие к изданию). К сожалению, тираж сборника невелик – 1000 экземпляров, что, впрочем, соответствует уровню читательского спроса на литературу подобного рода в наше время соцсетей и господства коротких текстов.

Во всяком случае, лишний раз дать представление заинтересованному читателю об этом идейном направлении, познакомить с личностями Н.С. Трубецкого, П.Н. Савицкого, П.П. Сувчинского и других евразийцев, с их текстами – уже большое и важное дело. Некоторые из этих текстов публиковались в современных изданиях и раньше, другие же приходилось искать в немногих сохранившихся экземплярах первоначальных сборников.

Здесь мы не будем рассматривать историю евразийства как одной из интеллектуально-политических групп, возникших в среде русской эмиграции в числе других идейных течений, к тому же распавшейся в 30-е годы. Тем более что эта тема разбиралась в литературе многократно. В эмиграции царила специфическая атмосфера взаимного отталкивания, чёткого отграничения «своих» от «чужих», что отразилось в том числе и в евразийской публицистике. Нас интересуют не тонкие различия, а наоборот, то, что объединяет евразийство со столбовой дорогой русской мысли.

Прошлый год был отмечен ещё двумя круглыми датами, имеющими непосредственное отношение к «евразийской» теме. Это 800-летие князя Александра Невского, важнейшей с евразийской точки зрения фигуры русской истории (в Госдуме по инициативе движения «Русский Лад» проходил круглый стол «Русско-евразийская цивилизационная идея князя Александра Невского и ее значение для современной России»), и 200-летие Ф.М. Достоевского, которого можно считать одним из крупнейших представителей «предъевразийства». Нынешний же 2022 год ознаменован, в свою очередь, 200-летием со дня рождения другого предшественника евразийства Н.Я. Данилевского и 110-летием «позднего евразийца» Л.Н. Гумилёва.

По сути дела, к евразийству шла вся самостоятельная, не оглядывающаяся на Европу русская мысль XIX и начала XX века. Одни её представители шли по «правой колее» – это славянофилы, почвенники во главе с Достоевским, Данилевский, К.Н. Леонтьев, другие по «левой» – А.И. Герцен, народники, христианские социалисты, третьи же «не справа и не слева» – это, прежде всего, русский космизм в лице Н.Ф. Фёдорова.

Реакцией на радикально-западнические представления о России как стране «дикой и азиатской» (что в то время было практически синонимами) стало стремление доказать, что «и мы – Европа». Но Европа другая, не такая, как страны романские и германские, а православная с точки зрения религии и славянская в этническом отношении. Эта идея возникла в раннем славянофильстве и позже претерпела различные метаморфозы.

Н.Я. Данилевскому (1822-1885) принадлежит основная заслуга в создании теории культурно-исторических типов и выделении среди них славянского типа, не принадлежащего к Европе, которую он отождествлял с «романо-германским» миром. Как видим, Данилевский ставил во главу углу этническое и языковое деление. В каком-то смысле книга Н. Трубецкого «Европа и человечества» (первый «собственно евразийский» текст, вышедший в 1920 году) является «продолжением» книги Данилевского «Россия и Европа» (1869).

Коррективы в идеи Данилевского внёс В.И. Ламанский (1833-1914), который писал о «греко-славянской», а не просто славянской цивилизации (книга «Об историческом изучении греко-славянского мира в Европе»), которую он также называл «Средним миром», лежащим «между Европой и Азией».

Особая роль принадлежит К.Н. Леонтьеву (1831-1891), которого П. Савицкий называл «глубочайшим русским философом»: в его работах впервые подчёркивается роль «византизма», преемственности России от Византийской империи, а также благотворности союза России с Востоком – прежде всего мусульманским – против современного либерального Запада. Для Леонтьева важнее не этническая, а религиозная составляющая: как мы бы сегодня сказали, именно религия является основным «маркером» цивилизации.

Непосредственно перед революцией «предъевразийские» идеи развивал князь Э.Э. Ухтомский (1861-1921): этот дипломат и исследователь Востока выступал за сближение России со странами Азии, против западнической ориентации. Он писал: «Между Западной Европой и азиатскими народами лежит огромная пропасть, а между русскими и азиатами такой пропасти не существует». По мнению Ухтомского, «для Всероссийской державы нет другого исхода: или стать тем, чем она от века призвана быть (мировой силой, сочетающей Запад с Востоком), или бесславно пойти на пути падения, потому что Европа сама по себе нас, в конце концов, подавит внешним превосходством своим, а не нами пробуждённые азиатские народы будут ещё опаснее, чем западные иноплеменники».

Из предыдущего развития русской мысли и выросло историческое евразийство 20-30-х годов, представленное именами Трубецкого, Савицкого, Сувчинского, Г.В. Вернадского, Л.П. Карсавина, Н.Н. Алексеева, Г.В. Флоровского, П.М. Бицилли. Евразийство в эмиграции было порождено стремлением соответствовать вызовам истории, которая толкала русскую мысль от прежнего западнического «мейнстрима» (который и привёл к катастрофе Империи) к борьбе за идеологическую независимость России и её союз с «Востоком».

В русле этого независимого развития находился и тот путь, по которому – исходя из совершенно иных идейных предпосылок – шла Советская Россия. В то же время понятно, что в большинстве своём «белые» эмигранты, только что потерпевшие поражение в гражданской войне и вынужденные покинуть Родину, не могли открыто – и даже сами для себя – признать национальный характер Советской власти, так что создание идеологических конструкций, отличающихся как от советских, так и от заострённо антисоветских (либерально-западнических или право-монархических), было неизбежным.

Более того, в этой идеологической работе и состояла положительная роль русской эмиграции, потому что в условиях жёсткой идейной монополии марксизма в Советском Союзе такая работа вестись не могла. Евразийцы признавали национально-русский и антизападный характер Октябрьской революции, хотя и отвергали марксизм, видя в нём порождение именно западной цивилизации. Как мы теперь понимаем, именно этот ортодоксально-марксистский, материалистический элемент в идеологии и был важнейшим фактором слабости Советского Союза в противостоянии Западу.

П.Н. Савицкий писал: «Русская революция покончила с Россией как частью Европы. Она обнаружила природу России как особого исторического мира. Но в настоящее время это не более как намёк и задание. Цель евразийцев – реализовать его в исторической действительности». Революция, по его мнению, «свелась к обобщению и обострению традиционно-русского централизма и этатизма».

Дальше всего по пути сближения с Советской властью продвинулись «левые евразийцы» во главе с Л.П. Карсавиным. Он отмечал: «Русская революция утверждает примат Общего над Частным, этику, основанную на организационном долге, человека-деятеля, а не человека-потребителя… утверждая равенство, она не отменяет свободу. Наоборот, она утверждает единственную реальную свободу – свободу распоряжения материальными благами, свободу-равенство».

В частности, речь идёт и о политическом устройстве Советского Союза как государства идеократического типа (где господствует не наследственная или денежная «аристократия», а правящий слой, сформированный по принципу преданности «идее-правительнице), и о его федеративном устройстве, как сложной иерархии соподчинённых союзных и автономных республик, автономных областей и округов, призванных сохранить национальное разнообразие и самобытность всех – больших и малых – евразийских народов.

«На геополитические представления советского руководства (и, думаю, самого И.В. Сталина) повлияли труды, созданные в эмиграции в русле культурно-научного направления, называемого евразийством, – пишет С.Г. Кара-Мурза в книге «Советская цивилизация». – Это было развитие концепции России-СССР в рамках цивилизационного подхода. … Сложность была в том, что Сталин, внимательно наблюдая за мыслью евразийцев и “переводя” их идеи на язык советской идеологии, в то же время был вынужден открещиваться от них, чтобы не размывать в то трудное время фундамент официальной марксистской идеологии».

Во второй половине XX века в СССР и постсоветской России евразийское направление продолжили историк и этнолог Л.Н. Гумилёв (1912-1992), литературовед и историк культуры В.В. Кожинов (1930-2001), философ и политолог А.С. Панарин (1940-2003).

Идеи Льва Гумилёва известны довольно широко, и ему принадлежит основная заслуга в популяризации евразийских концепций на современном этапе. Он является автором термина «суперэтнос», который может быть истолкован как синоним «культурно-исторического типа» Данилевского или более широко применяемого понятия «цивилизация». Но с поправкой на большую роль во взглядах Гумилёва естественнонаучных факторов, к которым он относил и созданное им понятие «пассионарности». Независимо от отношения к этой теории, ведущая роль Гумилёва как исследователя средневековой истории Центральной Азии, тюркских и монгольских народов и их отношений с русскими едва ли может быть поставлена под сомнение. Гумилёв называл себя «последним евразийцем», но это определение можно принять только в том смысле, что после него евразийство перестало быть неким обособленным идейным течением и превратилось в общую платформу для всей русской мысли.

Вадим Кожинов шёл от изучения истории русской литературы к широким историческим обобщениям. В статье «И назовёт меня всяк сущий в ней язык» (1981) он провозглашал евразийскую сущность России на протяжении всей её истории, которая отразилась и в отечественной литературе. Вслед за К. Леонтьевым он рассматривал влияние Византии и делал вывод, что Россия является её преемницей в качестве державы, обеспечивающей защиту самостоятельности православной цивилизации. Кожинов также подчёркивал, что не только Русь, но и Византию можно назвать государствами евразийскими, не принадлежащими к европейскому культурно-историческому типу. Одним из важнейших событий в истории России-Евразии он считал Куликовскую битву, при этом выступая против её трактовки как борьбы Леса со Степью, земледельцев-русских с кочевниками-татарами. Агрессия Мамая, доказывал он, была инспирирована католическим Западом, папским Римом через генуэзцев, колонизировавших Крым, и победа Дмитрия Донского была общей победой русских и татар над западными интервентами.

Александр Панарин также подчёркивал сущность России как православной цивилизации, противостоящей и прежнему – католическому – и тем более современному секулярному Западу, что также входит в комплекс представлений классического евразийства. В то же время он не отрицал созидательной роли модерна, выводя его из христианства, и выступал против ряда западных идеологов, настаивающих на «прекращении развития» и на возвращении к древнеевропейскому язычеству («Стиль ретро в идеологии и политике»).

Среди сегодняшних евразийских теоретиков можно назвать упомянутого С.Г. Кара-Мурзу, А.И. Субетто, Л.Г. Ивашова, А.Г. Дугина, Р.Р. Вахитова, П.В. Зарифуллина, Ю.В. Крупнова, А.П. Паршева и многих других. Это писатели, философы, публицисты, политики и политологи, примыкающие к разным партиям (или не примыкающие ни к каким), по-разному относящиеся к действующей российской власти и её политике. Некоторые из них, бывает, не любят друг друга и не считают своих оппонентов «настоящими евразийцами». Но эти перипетии мы разбирать не будем, ведь дело не в личностях, а в самой идее.

Потому что даже сам по себе этот перечень имён (который можно продолжать и продолжать) уже показывает, что сегодня евразийство – не просто «одно из» идейных направлений, но основополагающий признак русской мысли как таковой, объединяющая платформа. Евразийство смыкается и с коммунистической идеей (очищенной от марксистской ортодоксии), и с народничеством, и с русским космизмом, соединяя их друг с другом и вбирая в себя.

(Заметим, что к сближению с русским космизмом, к идеям Н. Фёдорова среди евразийцев склонялись «левый» Л. Карсавин, с одной стороны, и «правый» К. Чхеидзе, с другой. Карсавин говорил в 1928 году: «Для многих из нас Философия Общего Дела была ключом, открывшим нам истинное содержание нашей собственной философии». Спустя несколько лет Чхеидзе в переписке с жившим в Харбине философом-«фёдоровцем» Н.А. Сетницким признавал свою неправоту в прежней полемике с Карсавиным и видел свою задачу в том, чтобы «привести сознание друзей к необходимому, неизбежному и высокому синтезу евразийства и фёдоровства, через приведение этих систем к законченной идеократии под знаком конечного идеала»).

Сегодня быть вне евразийства – значит, быть вне русской идеи. За её пределами лежат такие направления, как сочетающее национализм с либерализмом «нацдемство», с одной стороны, ортодоксальный марксизм – с другой, монархическая «реставрация» с третьей. Все эти направления пестуются современными «хозяевами жизни» только с одной целью: разделить патриотическое движение, противопоставить друг другу левых и правых, сторонников СССР и приверженцев дореволюционной России. Евразийство же, поднимаясь на новый уровень, «снимает» противоречия между ними.

Недаром евразийство в 1990-е годы стало важной составляющей идеологии объединённой патриотической оппозиции (Фронт национального спасения, НПСР), о своей приверженности евразийству заявлял глава расстрелянного в 1993 г. Верховного Совета Р. Хасбулатов и другие лидеры. А сегодня оно – одна из основ платформы Всероссийского созидательного движения «Русский Лад» во главе с В.С. Никитиным.

Думается, «идея-правительница» (если пользоваться евразийской терминологией) будущей России не должна представлять собой нечто принципиально новое и небывалое, идти на демонстративный разрыв со своими предшественниками. Наоборот, её суть в том и должна выражаться, чтобы выявить и синтезировать то общее, что было и есть в разных, внешне противостоящих друг другу направлениях русской мысли.

Попытки «приватизировать» евразийство какой-либо партией, общественным движением или даже философской школой – несостоятельны. В этом смысле современное евразийство отличается от евразийства 20-х годов, которое чётко противопоставляло себя другим идейным направлениям (например, у Трубецкого есть статья, которая так и называется: «Мы и другие»). Разумеется, есть «чисто евразийские» общественные движения и сегодня – такие как «Евразийский союз молодёжи» (идеолог – А. Дугин), «Новые скифы» и «Новая Евразия» Павла Зарифуллина. Несколько лет просуществовала также «Молодая Евразия» Юрия Кофнера, были и другие подобные организации. В каком-то смысле ЕСМ продолжает линию «правого евразийства», а «Новая Евразия» – «левого», но это разделение достаточно условно: в частности, сторонники и той, и другой структуры присутствуют в одних и тех же политических партиях, например, в КПРФ и СРЗП.

Эти движения появляются, раскалываются, угасают, враждуют между собой, обвиняют друг друга в «неправильном евразийстве». И именно в этом отношении они продолжают «традиции» евразийства 1920-30-х годов как одного из эмигрантских течений, которому приходилось действовать в очень специфической среде. Но, несомненно, они приносят немалую пользу, занимаясь теоретической и пропагандистской работой.

Современное евразийство отличается от «классического» тем, что является открыто социалистическим идейным течением. Никто из более-менее серьёзных евразийских идеологов не отрицает необходимости для России-Евразии социалистической перспективы. Тогда как первые евразийцы относились к социализму двояко: признавая его как неизбежное следствие идеократии (по Н.С. Трубецкому, идеократическое государство «не может допустить вмешательства каких-либо не подчинённых ему, неподконтрольных и безответственных факторов – прежде всего частного капитала – в свою политическую, хозяйственную и культурную жизнь и потому неизбежно является до известной степени социалистическим»), они в экономической сфере всё же проповедовали «средний путь», при котором господствует не частная или общественная, а так называемая «функциональная» собственность.

Например, Трубецкой считал ошибкой русского народничества абсолютизацию крестьянской общины, а отмирание её рассматривал как неизбежный процесс. В этом сказалось, конечно, «либеральное» происхождение и самого Трубецкого, и многих других «отцов-основателей» евразийства, которые были выходцами из умеренных кадетских кругов. Тем важнее, что они преодолели в себе кадетское западничество, хотя и сохранили некоторые его «рудименты».

Впрочем, уже в первом евразийском сборнике Г. Флоровский признавал: «Православие и социализм – вот те две главные вехи, по которым обыкновенно ориентировались русские предсказатели. “Святая Русь”, “народ-богоносец” и “земельная община”, “хоровое начало” – вот неизменно повторявшиеся лозунги сторонников русской “самобытности”. В эти слова не следует вкладывать застывшего содержания, не следует понимать под ними конкретных исторических форм …эти как будто несовместимые идеи пересекались в понятии “цельной жизни”, или “свободного всеединства”, как выражался Владимир Соловьёв».

Более того, например, А. Дугин прослеживает корни «аграрного социализма» ещё в истории Византии – «евразийской» предшественницы России. «Хозяйственные практики русского народа, – пишет он, – во многом наследуют аграрный строй византийской экономической модели, где общинное владение землёй на законодательном уровне поощрялось и поддерживалось в ущерб частному владению ею аристократией и чиновничеством, ленному принципу и системе земельной ренты».

Современное евразийство несёт в себе черты народничества – и не только русского, но и того, которое во второй половине XX века развилось в странах «Третьего мира» и получило в освободившихся от колониального господства странах Азии, Африки, Латинской Америки большой практический опыт. Народничество содержит в себе антизападный элемент, а это означает его следование в русле цивилизационного подхода (отечественным вариантом которого и является евразийство). Так что сегодняшний евразиец – это ещё и современный народник, то есть социалист, сторонник общинного типа хозяйства.

«Евразийство и социализм, – подчёркивает Р. Вахитов, – в тех или иных своих вариациях имеют хорошие шансы превратиться в ту самую идеологию России XXI века, которую тщетно ищет власть и оппозиция. Социализм в экономике, евразийство – в культурной политике, в национальном вопросе – вот общая формула решения самых острых проблем нашего общества». Евразийский социализм логически и исторически противостоит западному индивидуализму.

Что касается далёкой от социализма «официозной» версии евразийства, которую иногда пытаются использовать как в России, так и в соседнем Казахстане, то к ней едва ли можно относиться всерьёз: у правящей элиты постсоветских государствах «мейнстримом» является ориентация на западный капитализм и встраивание в однополярный мир. Евразийские мотивы используются в основном в пропагандистских целях: вспомним, например, избирательный блок «Великая Россия – Евразийский Союз» (2003 г.) во главе с бывшим управделами президента Ельцина П. Бородиным.

Обращаются к ним и некоторые приверженцы радикального исламизма (Абдул-Вахед Ниязов и его «Евразийская партия»), из-за чего в глазах некоторых обывателей, «что-то слышавших» о евразийстве, оно вообще смыкается с исламом или пантюркизмом. Журналист и политик Максим Шевченко, также апеллирующий к евразийству, каким-то образом пытается совмещать «происламскую» направленность с элементами «левачества» западноевропейского типа. Отметим для справки, что в числе «классических» евразийцев 20-30-х годов были, помимо русских, представители ряда народов России-Евразии – грузин К.А. Чхеидзе, калмык Э.Д. Хара-Даван и даже еврей Я.А. Бромберг («даже» – потому что евреи в большинстве своём представляют в России западническое направление, «восточничество», о котором говорил Бромберг, среди них встречается редко). Но вот как раз выходцев из мусульманских и тюркских среди них практически не было, чего не скажешь о современных их сторонниках.

Масла в огонь подливают писатели. Например, Юрий Никитин в одной из книг в жанре «политической фантастики» («Ярость», 1998 г.) рассказывает о принятии Россией в ближайшем будущем ислама, причём его особой, русской разновидности, благодаря которой русские как этнос обретут некие новые силы и выйдут из кризиса. Идею писателя подхватили политтехнологи, близкие к С. Кириенко, который занимал в 2000-х годах должность полпреда в Приволжском федеральном округе, и попытались реализовать на практике, но этот проект постепенно заглох.

Впрочем, в другой книге Ю. Никитина «Скифы» (2007 г.) об исламе речи уже не идёт, её персонажи апеллируют к более древнему наследию и вслед за А. Блоком провозглашают: «Да, скифы – мы». Интересно, что главным героем книги является реальный человек – не так давно скончавшийся, а тогда ещё молодой философ-националист Константин Крылов, кстати, ярый противник евразийства и скорее западник, несмотря на принятое им «восточное» зороастрийское вероисповедание. В нашей же реальности движение «Новые скифы», как уже говорилось, было создано именно сторонниками евразийских идей – в нём участвуют П. Зарифуллин, Г. Садулаев, Р. Вахитов, Ю. Крупнов, представитель Белоруссии А. Дзермант и другие известные интеллектуалы патриотического направления. Причём это движение провозглашает свою преемственность не только от скифов как древнего народа, к которому возводят своё происхождение многие народы современной Евразии, но и от «скифов» как идейного течения эпохи Революции, связанного с левыми эсерами (народниками), с одной стороны, и представителями литературы «Серебряного века», с другой.

С другой стороны, у ряда современных философов, позиционирующих себя как сторонников евразийства, Евразия порой «смещается» далеко на восток, к Китаю. Так, например, философ-китаист В. Малявин в своей книге «Евразия и всемирность» фактически отождествил Евразию с Азией, поместив в её центр (не только географический, но и духовный) Великую Пустыню, а все «азиатские» цивилизации (Россию, Китай, исламский мир) расположив на её периферии.

И здесь не осталась в стороне художественная литература. Например, многие знают цикл романов Хольма ван Зайчика (псевдоним В. Рыбакова и И. Алимова) в жанре «альтернативной истории» с элементами юмористической фэнтези и детектива, который так и называется «Евразийская симфония». Дело там происходит в стране Ордусь, которая, как нетрудно догадаться, объединяет Орду и Русь. Однако в её состав входит и Китай, и более того, явно культурно доминирует над другими частями державы. Соответственно, «ордусская» цивилизация не имеет собственного чёткого лица, это механическая «постмодернистская» смесь совершенно разных культур.

С подлинным евразийством всё это имеет мало общего, однако же влияет на его восприятие относительно широкими читательскими массами. И едва ли такое восприятие идёт на пользу евразийству, скорее наоборот, подбрасывает аргументы его противникам: мол, евразийство то ли «отрицает монголо-татарское иго», то ли подчиняет Россию Востоку, превращает её в часть «Турана». При этом даже забывается, что Туран изначально был не тюрко-монгольским, а индоевропейским регионом: туранские племена до начала нашей эры говорили на иранских языках, когда-то довольно близких к славянским, туранцами были те же упомянутые скифы, роль которых в этногенезе славян в целом и русских в особенности никем не оспаривается.

Есть и совсем уж широкие толкования евразийства и Евразии, в том числе исходящие от западных мыслителей. Например, франко-румынский философ и политолог Ж. Парвулеско писал о «евразийской» оси Париж – Берлин – Москва – Токио, противостоящей как заокеанским Соединённым Штатам, так и Китаю. Эту идею на определённом этапе подхватил А. Дугин, вообще чрезмерно ориентированный на западные идеологические концепции и пытавшийся соединить евразийство с идеями европейских «новых правых».

Поверхностным является представление о Евразии как о чём-то промежуточным «между Европой и Азией» или их «синтезе» (не станем тут обсуждать такой «лингвистический» вопрос, как соотношение понятий «евразийский» и «евроазиатский», которые синонимами явно не являются). Хотя бы потому, что если «Европа» – это название вполне конкретной цивилизации, географически занимающей западный «полуостров» евразийского материка, объединённой когда-то римским наследием, латынью как языком культуры и католической верой, то «Азия» представляет собой условное наименование совокупности совершенно разных цивилизаций.

По сути, «Азия» – это всё, что находится на евразийском материке и при этом не является «Европой». Ведь что общего, например, у Японии с Ираном? Ни природа, ни особенности хозяйства, ни расовый тип жителей, ни язык, ни религия – ничего их не объединяет. С Европой у каждой из этих стран общего больше, чем между собой. Тем не менее, и тех и других относят к «Азии», что можно считать одним из проявлений европоцентризма: мол, «все они там одинаковы»…

Так называемая «Азия» – это совокупность нескольких самостоятельных цивилизаций, среди которых можно назвать китайскую (или дальневосточную, куда мы включаем также Корею и Японию), индийскую (южноазиатскую) и исламскую (ближневосточную). Менее выражена индокитайская цивилизация, которая лишь формировалась к моменту европейских колониальных захватов и не успела достичь полной самостоятельности.

Каждая из этих цивилизаций имеет своё «месторазвитие» (евразийский термин, введённый П.Н. Савицким), то есть природный ландшафт, на базе которого развивается свой особый тип экономики, свой узнаваемый стиль в культуре (архитектура, одежда, музыка, литература и т.д.) и свою религиозную основу. Месторазвитие или большое пространство – это, собственно, та территория, на которой формируется суперэтнос, который, в свою очередь, создаёт цивилизацию как совокупность материальных и духовных ценностей.

Вспомним сталинское определение нации: «Нация есть исторически сложившаяся устойчивая общность людей, возникшая на базе общности языка, территории, экономической жизни и психического склада, проявляющегося в общности культуры». Определение это вполне можно применить и к цивилизации, где действительно существует общность территории, экономической жизни и культуры. Нет, правда, общности языка, ведь каждая цивилизация состоит из разных народов, говорящих на подчас совершенно не родственных языках, принадлежащих к разным семьям и группам. Но, как правило, в каждой цивилизации присутствует «сакральный» язык, связанный с господствующей религией: латынь в Европе, арабский в мусульманском мире, санскрит в Индии.

Цивилизация выбирает – путём проб и ошибок, через столкновения различных «проектов» – подходящую для себя идеологическую основу, то есть религию, которая является её «маркером». В первую очередь по религии в традиционном обществе отличали «своих» от чужих». В современном обществе роль религии слабеет, но свою роль «маркера идентичности» она сохраняет: можно сколько угодно обывательски иронизировать по поводу «православных атеистов» (каковых сейчас в России едва ли не большинство), но в этом и проявляется глубинное интуитивное понимание роли религии как основы данной цивилизации, причём независимо от личной веры или неверия в Бога отдельного индивидуума.

Китай в раннем средневековье (а этот период – вторая половина первого тысячелетия нашей эры – ключевой для формирования мировых цивилизаций) выбрал махаянистский буддизм, синтезировав его с исконными даосизмом и конфуцианством. Характерно, что именно в это время, в эпоху династии Тан (VII-IX века) традиционно закрытый Китай на время «открылся» для внешних влияний. Вслед за ним пошли другие восточноазиатские страны, принадлежащие к этой же цивилизации – Корея и Япония, где буддизм и конфуцианство соединяются, соответственно, с местным вариантом шаманизма и синтоизмом.

Индия тогда же выбрала индуизм как реформированный вариант древнего брахманизма, который вытеснил с Индостана буддизм. Правда, эта религия, сохранившая архаические черты, оказалась относительно слабым противовесом прозелитическим религиям, что привело к тому, что Индия – единственная из крупных цивилизаций – оказалась на каком-то этапе полностью подчинена внешним силам: сначала мусульманам, затем европейцам.

В Индокитае цивилизация стала развиваться на базе хинаянистского буддизма, но, как уже было сказано, не успела полностью сформироваться, подпираемая соседями – сначала Индией и Китаем, потом исламом и, наконец, европейскими колонизаторами.

Ближневосточный регион выбрал ислам, хотя эпохе завоеваний Мухаммеда и его преемников предшествовала достаточно серьёзная попытка экспансии зороастрийского Ирана эпохи Сасанидов, о которой сейчас мало вспоминают.

Разумеется, Западная Европа (или Европа в собственном смысле слова) также являлась одной из этих равноправных цивилизаций. Её религиозным маркером стал католицизм, хотя на самом раннем этапе с ним соперничало арианство, распространившееся прежде всего среди наводнивших западные регионы бывшей Римской империи германских племён. Так было до эпохи Великих географических открытий и колониальных захватов, которые нарушили межцивилизационный баланс и привели к глобальному доминированию Запада – собственно, и породив «Запад» в его нынешнем виде.

В ряду этих упомянутых выше цивилизаций стоит и Евразия в узком смысле, то есть Север одноимённого континента. Она включает в себя несколько природных зон и базируется на взаимодействии леса и степи, земледельческого и кочевого типов хозяйства. Географические особенности России-Евразии подмечали и поэты, например В. Хлебников («Я думал о России, которая сменой тундр, тайги, степей похожа на один божественно звучащий стих…»).

Приняв – опять-таки после многих неудачных попыток – облик России, Евразия выбрала в качестве своей цивилизационной основы православное христианство. Когда мы говорим о конкретной религии как идеологической основе каждой цивилизации, это не означает её тотального господства или того, что анклавы других религий представляют другие цивилизации. Наоборот, наличие «внутреннего иного», очевидно, необходимо для нормального функционирования любого культурно-исторического типа.

Так, в Западной Европе традиционно важную роль играли евреи, а также различные ереси и секты, породившие впоследствии протестантизм. На Ближнем Востоке разнообразие было ещё больше: те же евреи, христиане (армяне, ассирийцы, православные арабы и др.), не говоря уже о почти изначальной расколотости самого ислама на суннизм, шиизм и более дробные направления. В Индии с индуистами соседствовали мусульмане, джайны, христиане разных толков, затем также сикхи. Поэтому и наличие в современной России-Евразии большой доли мусульманского населения, а также старообрядцев, славянских язычников и других религиозных направлений никак не опровергает роль православия как основной религии.

Среди упомянутых предшествующих попыток объединения Евразии первой можно назвать хазарскую (правда, Л. Гумилёв отдаёт приоритет более раннему Тюркскому каганату, но это государство охватывало лишь степную зону, не затрагивая лесную часть субконтинента). Религиозной основой обширного Хазарского каганата был иудаизм, сильной стороной которого с цивилизационной точки зрения было противопоставление как христианскому Западу, так и мусульманскому Югу, слабой же – непрозелитический характер этой религии, в лоне которой, по большому счёту, можно только родиться. То есть иудаизм по своей природе не мог охватить большую часть населения каганата: отсюда заведомая расколотость хазарского общества по религиозному принципу.

Второй попыткой объединения Евразии стала Монгольская империя Чингисхана, но она, охватив гораздо большие территории, чем могла «переварить», оказалась разорванной между разными цивилизационными центрами. В Китае она превратилась в китаизированную империю Юань (что, впрочем, не спасло её от падения в результате национального восстания «красных повязок» в 1368 году). В Иране хан Хулагу и его потомки на первом этапе выступили как противники ислама и союзники европейских крестоносцев в борьбе с арабами, но позже сами приняли ислам и его культуру, ассимилировавшись среди местных народов.

В свою очередь, Золотая Орда, расположившаяся на собственно евразийских землях, также обратилась к исламу (вслед за Волжской Булгарией, принявшей ислам ещё раньше, чем Русь приняла православие), но это и предопределило её неудачу, поскольку эта религия уже стала духовной основой другой – ближневосточной – цивилизации. По мнению Г. Вернадского, «если бы монгольские ханы, потомки Джучи, приняли православие, то, вероятно, не Москва, а Сарай оказался бы духовным и культурным центром Русской земли».

Победила Россия, унаследовавшая от Византии православное христианство. Но чем же в этой картине является сама Византия? Это тоже евразийская держава, очевидным образом не принадлежащая ни к Западу (взаимная неприязнь католической Европы и Ромейской империи хорошо известна), ни к Ближнему Востоку (вопреки О. Шпенглеру, который почему-то объединял Византию с арабским миром в некую «магическую» культуру). Но её нельзя считать и отдельным культурно-историческим типом – хотя бы в силу относительно небольшого географического масштаба в сравнении с соседями.

Балканский регион, сохраняющий культурную преемственность от Византии, является частью православного мира, то есть Евразии в цивилизационном смысле. Отметим символический факт: первые евразийские сборники были изданы именно в Болгарии, стране славянской и в то же время хранящей византийские традиции (а также связанной с тюркским элементом, который сохранился и в самом названии страны), в Софии – городе, носящем имя Божественной Премудрости. Византию и Балканы в целом можно охарактеризовать как «Малую Евразию», в противоположность «Большой Евразии», то есть России в границах Российской империи или СССР.

Граница между католической Европой и православной Евразией, идущая от Адриатического до Балтийского моря, отличается устойчивостью на протяжении всего последнего тысячелетия. Так, она разделила сербов и хорватов, несмотря на единство языка, дальше прошла между Венгрией и Румынией (причём парадоксально, что выходцы из евразийских степей венгры стали ударной силой Запада, а румыны – в языковом отношении родственные итальянцам и французам – долго блюли свою православную евразийскую идентичность). Далее к северу граница идёт между польско-литовскими и западнорусскими землями, несмотря на их долгое пребывание в составе единого государства – Речи Посполитой. И чтобы преодолеть эту границу, Западу приходилось искать лазейки – например, создавать такое религиозное течение, как униатство, которое сохранило православную обрядность при административном подчинении римскому папе.

В то же время нельзя не упомянуть и существование «промежуточных зон»: не европейских и не евразийских, а противопоставивших себя обеим цивилизациям. Именно эти регионы – Босния и Албания, где в Средние века укоренилось такое своеобразное религиозное течение, как богомильство, – после захвата Балкан турками стали благодатной почвой для распространения ислама. Правда, и он тут оказался не слишком ортодоксальным: так, в Албании возобладало влияние суфийского ордена бекташи, вобравшего некоторые христианские черты. Кстати, можно предположить, что если бы туркам в XVII веке удалось надолго – хотя бы на сто лет – овладеть Западной Украиной, то и там мог вместо униатства распространиться ислам, и тогда фантазии упомянутого выше Х. ван Зайчика (в романе «Дело незалежных дервишей») стали бы реальностью…

Итак, Балканы – это часть Евразии, но часть, которая в силу географических и исторических обстоятельств не смогла взять на себя роль объединителя этой цивилизации. Это не удалось Византии, которая в течение всей своей истории оборонялась от мусульманских и западноевропейских завоевателей и которой просто «некогда» было оглянуться на север. Это не удалось и румынам, хотя после падения Константинополя дунайские княжества – Валахия и Молдавия – претендовали на преемственность от Восточной Римской империи. Их шансы были невелики и в силу языковой оторванности от окружающей славянской стихии, и в силу отсутствия внутреннего единства, и в силу того, что они оказались зажаты между более крупными агрессивными государствами – католическими Венгрией и Польшей и мусульманской Турцией.

Наконец, была и ещё одна попытка объединения Евразии. Как ни странно это с сегодняшней точки зрения, но исходила она от Литвы, которая – до принятия католичества – подчинила себе большую часть западнорусских земель (нынешние Украина и Белоруссия), так что немногочисленные литовцы почти растворились в славянской массе. Литовские князья потихоньку переходили из язычества в православие, основным государственным языком был русский. Но литовская попытка сорвалась из-за тесного сближения Литвы с Польшей (оно имело свои причины в совместной борьбе с «ещё более западными» завоевателями – немецкими рыцарями), которое привело к их объединению и принятию литовской правящей элитой католицизма. Таким образом, Великое княжество Литовское из потенциального объединителя православной Евразии стало орудием Запада против этой самой Евразии.

Так что «Третьим Римом» при другом повороте истории могла стать не Москва, а молдавская Сучава или литовский Вильно. Однако к XVI веку у Российского государства просто не осталось достойных соперников на евразийском субконтиненте, и оно приняло на себя объединяющую миссию, присоединив сначала Поволжье, а затем Сибирь и выйдя к Тихому океану.

«Лесной и земледельческий на заре своего существования, народ российский за последние века стал также степным», – подчёркивает П. Савицкий. Важнейшей частью объединяющей Евразию миссии России стало распространение в степной полосе земледелия как более производительной в сравнении с кочевым скотоводством системы хозяйства, способной прокормить гораздо больше людей. «С точки зрения истории, – писал Г.В. Вернадский, – распространение земледелия заложило основы экономического объединения Евразии. В этом смысле русский крестьянин может быть назван главным героем русской истории. …В эту эпоху было достигнуто окончательное объединение леса и степи – две великие зоны слились в единое экономическое целое».

Символически это выразилось в принятии московским князем в 1547 году царского титула: ведь раньше «царём» на Руси именовались только византийские императоры, а вслед за ними – ханы Золотой Орды. Уже из этого традиционного словоупотребления видно, что на подсознательном уровне на Руси всегда жило представление о единстве Евразии, во главе которой должен стоять один сакральный монарх. Тем более что монгольскому завоеванию по времени предшествовал захват Константинополя крестоносцами (1204 г.) и временная ликвидация ими Византийской империи.

Закономерно возникает вопрос о соотношении евразийского единства и славянской общности. Очевидным образом, православные греки и румыны цивилизационно ближе к окружающим православным (то есть евразийским) славянам, чем славяне-католики. Но признание принадлежности католической части славян (Польши, Чехии, Хорватии и т.д.) к европейской цивилизации не должно означать заведомого отказа от идей славянского единства, «панславизма». Всё-таки язык – одна из важнейших сторон человеческого бытия, и связанная с ним культурная общность народов никак не может игнорироваться. Да и сами «отцы» евразийства, в некотором противоречии с собственным учением, называли Европу «романо-германским миром» – по этнолингвистическому, а не территориальному принцип. Думается, что в случае действительного «заката Европы», утраты романо-германской цивилизацией своих позиций на мировой арене западнославянские страны могут частично сменить свою цивилизационную идентичность, приблизившись к Евразии.

Через язык во многом проявляется психология народа. Напомню, что один из основателей евразийства Н.С. Трубецкой был крупнейшим лингвистом, в частности, разрабатывавшим идею евразийского языкового союза, в который входят языки разного происхождения (славянские, тюркские, финно-угорские и др.), но получившие общие черты в ходе совместного исторического развития.

Не менее важное значение для «маркировки» цивилизаций имеет и письменность. Каждая широко распространённая система письма несёт своё внутреннее содержание и свою эстетику: по внешнему виду текста, не зная языка, сразу можно определить его цивилизационную принадлежность. Арабское письмо резко отличается от латинского, индийское (при всех внутренних различиях) – от арабского. Китайские и произошедшие от них японские иероглифы не похожи ни на что другое, и даже корейское письмо, не будучи иероглифическим, визуально близко к китайскому.

Что касается Евразийской цивилизации, то её системой письма является кириллица (греческий алфавит к ней очень близок). Так что смена алфавита («латинизация») связана с курсом прозападных элит ряда стран на их отрыв от Евразии и превращение в «провинции» Запада. Ещё в XIX веке это произошло в Румынии, которая после окончательного обретения независимости от турок и объединения страны была втянута в европейские проекты. Православная (то есть евразийская) идентичность стала подменяться мифологизированными отсылками к «римскому» наследию, румын стали убеждать, что они прямые потомки римлян и потому «настоящие европейцы».

Перевод письменности на латиницу в XX веке затронул и страны, принадлежащие к другим цивилизациям – исламской (Турция), индокитайской (Вьетнам) и т.д. После разрушения Советского Союза «латинизация» стала проводиться в Средней Азии и Азербайджане, которые к Европе по определению не принадлежат. Здесь внедрение латиницы имеет только один смысл – отрыв этих стран от России и от собственной истории, подготовка «манкуртов», о которых в своё время писал Чингиз Айтматов (родина которого, Киргизия, осталась в числе немногих, где перевод языка на латиницу пока ещё не планируется).

Распространено представление, что «цивилизационный подход» отрицает единство человеческой истории, заменяя её противоборством локальных цивилизаций. Тем более что многие представители этого подхода сами дают повод к таким суждениям. Но, как представляется автору этих строк, всё обстоит прямо противоположным образом. Именно цивилизационный подход, изучая историю не одной лишь западной цивилизации с её «правильной» сменой формаций, а охватывая весь земной шар, не деля отдельные цивилизации на «хорошие и плохие», «прогрессивные и отсталые», показывает единство человечества во взаимодействии этих цивилизаций.

«Интеллигенция европеизированных народов, – писал Н. Трубецкой, – должна сорвать со своих глаз повязку, наложенную на них романогерманцами, освободиться от наваждения романо-германской идеологии». Этому учит нас евразийство. Оно, как уже говорилось, не подразумевает «слияния с Востоком», это вульгарное представление. Но в сегодняшних исторических условиях оно в то же время говорит о том, что Россия-Евразия и цивилизации «Востока» как такового должны быть союзниками в борьбе за свою самостоятельность против тотального господства Запада.

Необходим некий «антиколониальный интернационал», альянс цивилизаций, не подразумевающий хотя бы частичный их отказ от собственной идентичности, а напротив того – утверждение этой идентичности и уважение к идентичности чужой. Как и внутри каждой цивилизации нужно не слияние народов в нечто единое и усреднённое, а сохранение самобытности каждого из них – но при понимании общецивилизационного единства и связанных с этим задач.

В сегодняшних условиях можно надеяться на создание «красно-зелёно-оранжево-жёлтого» континентального союза России-Евразии, исламского Ирана, Индии и Китая против гегемонии «голубого», океанического Запада. Именно об этом ещё сто лет назад писал Трубецкой: «Отныне интересы России неразрывно связаны с интересами Турции, Персии, Афганистана, Индии, быть может, Китая и других стран Азии. “Азиатская ориентация” становится единственно возможной для настоящего русского националиста».

Основоположник евразийства так отзывался о советской внешней политике: «По отношению к Востоку впервые взят правильный тон, соответствующий исторической сущности России-Евразии: впервые Россия признала себя естественной союзницей азиатских стран в их борьбе с империализмом стран европейской (романо-германской) цивилизации. При советской власти Россия впервые заговорила с азиатами как с равными, как с товарищами по несчастию, и отбросила ту совершенно ей не идущую роль высокомерного культуртрегера-эксплуататора…» В то же время Трубецкой считал ошибочным советский курс на вмешательство в европейские дела через поддержку там коммунистических движений (точно так же, как царская Россия – тоже вопреки национальным интересам – поддерживала внутри Европы консервативные, монархические течения).

Евразийство снимает противоречие между национализмом и интернационализмом. Когда, например, мы говорим о русских как государствообразующем народе, это часто вызывает негативную реакцию: мол, а куда денете чувашей, бурят и т.д. Цивилизационный подход позволяет понять, что внутри каждой цивилизации есть центральный этнос или группа этносов, которые эту цивилизацию и формируют, втягивая в этот процесс все другие, менее крупные народы. Не признавая же статуса русских как стержневого народа Евразии, а пытаясь втиснуть их в узкие рамки Европы, нельзя по-настоящему быть «русским националистом».

Евразийство – и «классическое», и современное – вовсе не отрицает руководящую роль русского народа, как это пытаются утверждать его противники, обвиняющие его в стремлении «растворить» русских среди «туранского моря». Россия (как и Китай или Индия) является не «государством-нацией», а «государством-цивилизацией». Аналогов этому нет в двух других цивилизациях – Западной и Исламской: в Европе на протяжении всей её истории мы видим баланс между германским и романским элементами, а нынешние лидеры Западного мира – англосаксы – как раз и несут в себе наследие тех и других. А на Ближнем Востоке после периода экспансии арабов они уступили на каком-то этапе своё лидерство тюркам (в лице турок – сначала сельджуков, потом османов) и отчасти иранцам.

Трубецкой писал об «общеевразийском национализме», который, опять-таки, не подавляет национальные чувства, культуру и традиции малых народов, а даёт им возможность спокойно развиваться под крылом объединяющего большого народа. А, к примеру, первый президент полиэтнической Индонезии Сукарно включил в число своих основополагающих «пяти принципов» и национализм, и интернационализм, не видя между ними никакого противоречия. Существует общеиндийский национализм, несмотря на то что Индия – страна множества языков и народов, и т.д.

И, с другой стороны, как писал евразиец Я.Д. Садовский: «мы полагаем, что разумно понятый национализм меньших народов не устраняет, а наоборот, требует их участия в более широкой великодержавной русской государственности». Н. Трубецкой («Вавилонская башня и смешение языков») подчёркивал ценность сохранения языков и национальных различий как таковых, которые обогащают человечество, делают его более разнообразным и тем самым более устойчивым из-за наличия альтернативных путей развития. «Сила системы – в её сложности», – любил повторять Лев Гумилёв. А Карсавин формулировал философски: «Слияние в единство – вовсе не утрата в нём самого себя, но как бы созидание его через себя и себя через него».

В этом коренное отличие евразийства от того явления на современном Западе, которое носит привлекательное название «мультикультурализм», но по сути как раз и навязывает для всех единые стандарты. Различия сохраняются лишь в цвете кожи, но всё делается для того, чтобы и он постепенно «унифицировался» и приобрёл «приятную смуглявость», о которой мечтал когда-то шолоховский герой. Западная лжетолерантность, которая смешивает уважение к представителям других национальностей и религиозных традиций с терпимостью по отношению к сексуальным извращениям, наркотикам и тому подобным, сугубо антитрадиционным явлениям, как раз и направлена на то, чтобы вызвать у людей традиционных взглядов обратную реакцию – в виде расизма и ксенофобии, на почве которых можно внедрить новые формы глобального фашизма.

Наконец, евразийство как идеология снимает противоречия между «левыми» и «правыми», оно просто не замечает этого искусственного разделения. Ведь спор между «левыми» и «правыми» – это скорее спор о терминах, чем о сути (то, что кажется «левым» с точки зрения внешнего наблюдателя, будет «правым», если смотреть «изнутри», и наоборот). «Новая идеология – та, которой принадлежит будущее, лежит не на этой прямой линии», – писал Трубецкой, а Савицкий подчёркивал: «…в одних решениях евразиец может быть радикальнее самых радикальных, будучи в других консервативнее самых консервативных».

Настоящее разделение идёт по другому принципу – между сторонниками самостоятельного, самобытного цивилизационного развития, с одной стороны, и приверженцами «единственно верного» западного пути, с другой. Причём последние могут считать себя и консерваторами, и либералами, и марксистами, их суть с точки зрения цивилизационного подхода от этого не меняется. К Западу апеллируют одновременно и «русские националисты», враждебно относящиеся к Востоку, и антирусские «националисты», в том числе и принадлежащие к тем же «восточным» народностям (Кавказ, Поволжье и т.п.), что само по себе показывает абсурдность этих идеологий.

Евразийство даёт нам критерий добра и зла: благо – это то, что служит сближению евразийских народов между собой при сохранении их самобытности (по Трубецкому: «благо совокупности народов, населяющих данный автаркический особый мир»). Зло – то, что разделяет их между собой или подчиняет господству других цивилизаций (прежде всего западной). Никакие территориальные и прочие застарелые конфликты, существующие сегодня между евразийскими государствами и этносами, не могут быть решены без воссоздания союзного государства или прочного союза государств. Иначе внешние силы всегда будут подливать масла в огонь любого тлеющего противостояния, что мы сегодня и наблюдаем.

Соответственно, любое политическое, экономическое, культурное явление должно оцениваться именно с этой точки зрения, и на этой платформе могут объединиться самые разнообразные идейные течения патриотического спектра. Перефразируя известное высказывание, евразийство «не ушло в прошлое, а растворилось в будущем».

Павел ПЕТУХОВ

Статья написана в начале 2015 года. Воспроизводится с сокращениями.

Для того, чтобы дать адекватную оценку происходящим на Украине процессам, необходимо ясно и во всей полноте осознать ложность и манипулятивность представления о «конфликте между Украиной и Россией». Сама постановка вопроса о тех или иных отношениях между Россией и Украиной как двумя разными субъектами означает принятие двух заведомо ложных положений: того, что РФ тождественна России, и того, что Украина – это не Россия. Между тем, совершенно очевидно, что РФ в её нынешних границах не только не охватывает всей полноты территории России, но, что ещё важнее, не заключает в себе даже её неотъемлемого этнического, исторического и культурного ядра, каковое на сегодня поделено между тремя квазигосударственными новообразованиями – Украиной, Российской федерацией и Беларусью, возникшими именно как результат расчленения исторической России и существующими исключительно в силу поддержания этого расчленения. Таким образом, любые отношения между РФ и Украиной следует рассматривать не как отношения России с внешним субъектом, а как отношения между квазигосударственными образованиями, занимающими различные территории одной и той же единой в этническом и историческом смысле страны – России. Соответственно, перераспределение территорий между государствами, поделившими между собой историческую Россию, ничего к России не прибавляет и даже в идеальном случае представляло бы собой «игру с нулевой суммой». В действительности же сумма всегда отрицательна, поскольку такое перераспределение, в особенности насильственное, заведомо сопряжено с конфронтацией и, соответственно, усугубляет расчленённость России, а также сопровождается человеческими жертвами.

Ещё более важный момент – это вопрос этнической идентификации. Этническая русская самоидентификация подразумевает понимание Русской нации как неразрывного триединства Великороссов, Малороссов и Белорусов. Такая самоидентификация базируется на объективном генетическом, антропологическом, религиозном, историческом, языковом и культурном единстве всех субэтнических групп, составляющих Русскую нацию. «Украинство», напротив, является искусственным идеологическим конструктом, смысл и назначение которого состоит в том, чтобы убедить некоторую часть Русских людей в том, что они не Русские, а отдельный народ (при этом стоит отметить, что «украинство», как форма «уменьшительного национализма», своего рода «русского окраинного сепаратизма» и «бегства из нации», как это ни парадоксально, выступает симптомом кризиса именно русского национального самосознания в целом, а не какой-то специфической болезнью малороссийского субэтноса. Однако не менее важно и то, что раскручивание антиукраинской истерии в РФ (и ориентированных на РФ регионах самой Украины!) является симметричным отражением и клоном самого «украинства». Отказываясь видеть в Малороссе полноценного представителя Русской нации (совершенно независимо от того, кем он сам субъективно себя считает), мы, тем самым, сами автоматически отрекаемся от подлинной объективной Русской национально-этнической идентичности и соглашаемся с идеологией «украинства», то есть признаём украинцев неким отдельным от Русских этносом, ограничивая и редуцируя тем самым полноту Русской нации до одной только Великоросской её составляющей. Соответственно, с позиции аутентичного русского национального самосознания нынешняя война на Украине может быть

оценена только как по существу русско-русская война, то есть братоубийственная бойня, результат трагического заблуждения и ослепления обеих сторон, совершенно независимо от того, кто «более», а кто «менее» в данном конфликте неправ. Каковы бы ни были умозрительные идеалы обеих сторон, в любом случае они не стоят и не могут стоить того, чтобы ради них раскалывалась и уничтожалась высшая ценность, которая только возможна в сфере политики и социальной жизни – единство и само существование своей Нации. При этом война, идущая на Украине, братоубийственна вдвойне – не только в этническом, но и в идейном смысле. Это не война этносов, но и не война мировоззрений. В ней сталкиваются в качестве противников и убивают друг друга люди зачастую не просто близких, а фактически тождественных ценностей, идеалов и убеждений, антропологических и экзистенциальных качеств, люди, принадлежащие не только к одному народу, но и к одному социальному и культурному кругу, к одному политическому лагерю, подчас даже – к одним и тем же кружкам и группам. Сложно представить себе другую войну, в которой дошедшие до взаимного уничтожения люди были бы до такой степени схожи как по своим идеалам, так и по своим заблуждениям.

Идущая на Украине фактически русско-русская война совершенно очевидно саморазрушительна для Русской (в широком смысле) нации и, столь же очевидно, происходит в интересах и по сценарию сил, заинтересованных в самоистреблении Русских и дальнейшем присвоении и освоении принадлежащих нам ресурсов. Или, если говорить об уровне современной политики (субъектом которой становятся не только национально-этнические коллективы, но и транснациональные кланы), то, как минимум, в создании эффективного инструмента контроля над ситуацией в регионе.

В первую очередь стоит обратить внимание на интересы США, всякий раз имея, впрочем, в виду, что речь идёт не о США как национально-государственном субъекте, а о транснациональных мировых элитах, которые используют США как основной инструмент своего силового и политического воздействия и своего рода внешний интерфейс. По большому счёту, интерес США состоит, среди прочего, в том, чтобы поэтапно, сохраняя контроль над ситуацией и не допуская её скатывания в неуправляемый хаос, продолжать и закреплять дезинтеграцию России, одновременно усиливая её зависимость и контролируемость. Главным итогом прошедшей в 2014 году революции на Украине, самопровозглашения «народных республик», продолжающейся войны между ними и новой киевской властью и действий в этой ситуации политической верхушки РФ стал переход от модели «братских народов, тесных экономических связей и родственных культур» в отношениях РФ и Украины к разжиганию войны. Таким образом, итоги Беловежья были не только закреплены, но и заметно развиты и углублены, Украина как никогда надёжно оторвана от остальной России, пути назад к воссоединению если и не уничтожены полностью, то уж, во всяком случае, перекрыты очень надёжно.

Сложившаяся по итогам 2014 года ситуация полностью отвечает интересам США, которым нужна вовсе не стабилизация, пресловутое «восстановление территориальной целостности Украины» и мир, а как раз как можно дольше поддерживаемая открытая кровоточащая рана на теле России, очаг дестабилизации, то подмораживая, то вновь разжигая который можно манипулировать всеми сторонами конфликта. Им нужна как раз слабая Украина с огромными и неразрешимыми военно-политическими проблемами и долгоиграющей занозой в виде неконтролируемых областей – именно такая Украина будет максимально нуждаться в США и полностью от них зависеть. Американцам важнее качество украинского плацдарма (его надёжность, зависимость, управляемость и градус русофобии), нежели его территориальный объём. В конце концов, с точки зрения территории как политического и военного плацдарма Украина без трети Донецкой и Луганской областей практически неотличима от Украины с этими областями.

Впрочем, игра здесь явно идёт не только на поддержание России в состоянии расчленённости, но и против ведущих стран Европы, которые являются для СШАреальными экономическими конкурентами. В последние годы НАТО переживала явный кризис. В отсутствие СССР и Варшавского блока НАТО слишком заметно утрачивала всякий иной смысл кроме осуществления «союзнического» и «дружеского» контроля США над странами Европы – прежде всего, над Германией и Францией. Поэтому в Европе начали вызревать вполне обоснованные стремления от этого «дружеского» попечительства освободиться за ненадобностью. Но война на Донбассе всего за один год развеяла сомнения и возродила НАТО к новой жизни! Там, где ещё год назад царили массовые антиамериканские настроения, сегодня витает страх перед «русской угрозой» и желание спрятаться под надёжное крыло. Если ещё полтора года назад можно было обоснованно ожидать в Европе массового – и притом поддержанного частью влиятельных элит – движения за выход из НАТО и за ликвидацию американских баз, то сегодня более вероятно пополнение НАТО новыми членами и расширение американского военного присутствия и в Западной, и Восточной, и в Северной Европе, причём при поддержке, как минимум, некоторой части населения. Кроме того, ситуация на Украине имеет для администрации США не только внешнее, но и внутреннее значение, будучи важным фактором обоснования поддержания и увеличения бюджетного финансирования американской оборонки. Соответственно, американское военно-промышленное лобби, по-видимому, и представляет собой одну из наиболее заинтересованных в текущем развитии ситуации сторон.

Что же касается руководства РФ и новых властей Украины, то, будучи политически, структурно и экономически зависимыми, они действуют в рамках американского сценария, однако попутно решают и собственные задачи. Во-первых, идущая в восточных регионах Украины война позволяет обеим сторонам использовать образ «внешней угрозы» (на Украине – образ России, в РФ – образ «объединённого Запада») для сплачивания населения вокруг действующей власти, укрепления её легитимности, маргинализации и вытеснения с политического поля оппозиции, ликвидации остатков гражданских прав и свобод. Во-вторых, на войну (на Украине) либо на санкции (в РФ) можно списать экономический кризис, падение производства, обесценивание национальных валют, рост цен и резкое снижение уровня жизни населения – то есть всё то, что является закономерным следствием многолетней т.н. «либеральной» политики и было неизбежно независимо от войны или санкций. В третьих, для обоих режимов чрезвычайно важна возможность «сбрасывать» в зону войны наиболее пассионарную, политически и идейно мотивированную и активную, «экстремистски» настроенную часть собственного населения, которая в иных обстоятельствах могла бы стать и на Украине, и в РФ запалом для нового «майдана», но в ныне созданных условиях – сама занимается контролируемым физическим взаимоуничтожением.

Этим фактическим совпадением интересов властей РФ и Украины в отношении текущей войны объясняются многие «странности», кажущиеся на первый взгляд, парадоксальными. Такие, например, как тот удар в спину со стороны киевского режима, о котором неоднократно заявляли некоторые представители добровольческих проукраинских подразделений, включённых в состав Национальной гвардии. Или тот факт, что РФ  раз за разом оказывает ДНР и ЛНР помощь только тогда, когда они близки к полному разгрому, и, напротив, не только перестаёт им помогать, но и оказывает на них давление, склоняя к «миру», как только они переходят в наступление. Иными словами, оба правящих режима делают всё для того, чтобы позиционная война продолжалась как можно дольше и не оканчивалась решительным успехом ни одной из сторон. Тем самым оба квазигосударства, будучи продуктом расчленения исторической России, фактически подпирают друг друга и закрепляют состояние её расчленённости как необходимое условие собственного существования.

Таким образом, с точки зрения основных политических сил, участвующих в конфликте и поддерживающих его, данная война является делом чисто внутренним и ведётся, буквально по Оруэллу, не друг с другом ради захвата ресурсов, а совместно – дляукрепления и поддержания сложившейся политической системы, причём в рамках внешнего глобально-стратегического управления.

————

 Эпилог из 2022 года

 Этот текст, написанный и впервые опубликованный в 2015 году, в полной мере сохраняет свою актуальность и сегодня, в феврале 2022. Остаётся лишь добавить, что хотя перерастание длящейся уже почти восемь лет «гибридной» войны в полномасштабную не выгодно ни руководству РФ, ни руководству Украины, однико постоянное повышение ставок в безответственной политике, основанной на блефе и военном шантаже, может привести сегодня к самопроизвольному срыву в состояние открытой большой войны, которую ни одна из сторон не планировала. Угроза такого сценария особенно возрастает в силу активного подстрекательства со стороны США, которые после фальсификации результатов выборов и фактического захвата власти «демократами», представляющими интересы наиболее агрессиных кругов транснационального финансового капитала, практически открыто взяли курс на глобальное переформатирование мира посредством эскалации мировой нестабильности и разрушения существующего мирового порядка.

Строев Сергей Александрович,

канд. биол. наук, PhD, профессор РАЕ, чл.-корр. МСА, академик ПАНИ