Начало см. здесь.

5. Европейский парадокс

Проницательный читатель может воскликнуть: позвольте! а как же Европа с ее правящими династиями, всеми этими Виндзорами, Габсбургами и Гогенцоллернами, которые веками правили назло какой-то там асабийи?

Действительно, прямое приложение модели Хальдуна к европейской государственности несостоятельно и требует определенной коррекции. Европейские монархи выскочили из «ловушки Хальдуна» довольно остроумно (скорее всего, даже не подозревая об этом). Произошедшая в X–XI веках феодальная (сеньориальная) революция создала в Европе политические институты, которые, формально ограничив власть короля в пользу феодалов, на деле сделали ее необычайно устойчивой. Жаждущим власти пассионариям теперь противостояла Система, о которую разбились волны завоевателей с севера (викинги) и юга (арабы).

Ибн Хальдун рассуждал об обществе в целом, не слишком заботясь вопросами о его стратификации. Поэтому асабийя в его модели выступает «скаляром», интегральной характеристикой общества в целом. Европейская феодальная модель организована гораздо более сложно, чем арабские удельные княжества (эмираты), и представляет собой «трехэтажную» пирамидальную сословную систему власти: монарх (король) – элита (феодалитет) – народ. Строго говоря, два нижних этажа, в свою очередь, организованы в свои иерархии, но мы опустим эти подробности.

Асабийю в этом случае следует рассматривать как вектор или поле (если помимо вертикальной дифференциации мы будем учитывать и горизонтальную), напряженность которого монотонно возрастает снизу вверх. В самом верху пирамиды – королевская семья, спаянная прочными семейными узами, поэтому асабийя максимальна. В каком-то смысле здесь царит любовь (определяемая прочностью родственных связей). Этажом ниже расположена аристократия, построенная (или долженствующая быть таковой) на принципах служения королю (или вышестоящему феодалу) и личной верности. Отношения в феодальной иерархии уже более формализованы (регламентированы), поэтому асабийя заметно меньше, но все же достаточно велика (как в военных коллективах). Рыцарство, военные походы, – всё это, кроме своего прямого назначения, сплачивало разобщенных и часто конкурирующих друг с другом сеньоров, институциализировало их коллективную идентичность. Здесь правит бал кодекс чести, этика, а такие формы коллективной идентичности, как товарищество и корпоративное солидарность – не пустой звук.

Наконец, в самом основании пирамиды, народ – которому, по обыкновению, не хватило пряников, зато в избытке кнут. Народ пытается объединяться – в общины, цеха, ремесленные артели (по территориальному или экономическому, т. е. по самому внешнему признаку), – но этим объединениям противостоит власть сеньоров, стремящихся иметь дело не с коллективным, а с индивидуальным субъектом. Жизнь народа еще более регламентирована – здесь правят строгие законы политического и экономического принуждения. Асабийя здесь минимальна.

Очевидно, что власть в такой организации довольно устойчива, поскольку в монаршей группе асабийя максимальна. Возможны внутрисемейные разборки и дворцовые перевороты, но в них нижестоящие слои если и бывают вовлечены, то лишь в качестве исполнителей и с весьма туманными перспективами. Феодальная система оказалась настолько устойчива, что аристократия и монаршие семьи за редким исключением благополучно пережили буржуазные революции, сохранив собственность и лишь немного поступившись политической властью. Т. н. «традиционалистские элиты» (монаршие и аристократические семьи), уйдя в тень (причем так, что любое упоминание о них объявлялось глупой конспирологией), по-прежнему сохраняют контроль над властью и богатствами мира. Чем это можно объяснить, как не высокой асабийей, проведшей династии сквозь социальные катаклизмы пяти веков?

Европейская полития за несколько веков борьбы с внутренними и внешними противниками сформировала трехэтажную систему власти. Это та же модель Хальдуна только в транспонированной топике: социальная (в некотором смысле, пространственная – ось «верх – низ») и временна́я координаты поменялись местами. Модель Хальдуна описывает относительно однородное общество, где расслоение – временной процесс. Европейская модель – это сильное социальное расслоение при относительно стабильном во времени обществе. Если прежде асабийя была функцией времени (падала с течением времени), то теперь она функция социального статуса: асабийя максимальна у верхушки и минимальна в низах. Это свойство обеспечивает высокую устойчивость общественного устройства на довольно долгие исторические периоды (в низах общество, напротив, стало чрезвычайно нестабильным, но процессы брожения в низах редко захватывали элиты).

Однако и в такой трехэтажной системе власти заложен системный порок, подтачивающий асабийю. Как мы знаем, асабийя несовместима с богатством и роскошью. Наиболее чуткие консерваторы это хорошо осознавали – родоначальник идеологии консерватизма Эдмунд Бёрк прямо предупреждал: «Коль скоро богатство – это власть, всякая власть неизбежно, тем или иным способом, прибирает к рукам богатство». При феодализме власть обеспечивала свободный доступ к богатству, а при капитализме произошло почти полное отождествление власти и собственности. Падение асабийи на каком-то уровне ниже критического позволяет нижестоящему уровню властной иерархии усомниться в легитимности власти («А король-то голый!») и заявить о своих претензиях.

Собственно, накануне или в ходе буржуазных революций монархии почти повсеместно выродились в олигархии, когда высшая власть перешла в руки сюзеренов, вступающих в постоянно меняющиеся коалиции. Олигархия – это или смычка 2-го и 3-го этажей (конституционная монархия), или полная ликвидация 3-го этажа (республика).

Когда же асабийя власти падает до уровня низов, – приходит «призрак коммунизма». К середине XIX века острота социальных противоречий достигла такого накала, а революции по всей Европе происходили с таким грозным постоянством, что знаменитое начало «Манифеста Коммунистической партии» не казалось эпатажной аллегорией. Вырванное из деревни население превратилось в «опасные классы», на переформатирование которого в относительно безопасный рабочий класс ушло более полувека. Английский премьер-министр Бенджамин Дизраэли тревожно констатировал: «Две нации, между которыми нет ни связи, ни сочувствия; которые так же не знают привычек, мыслей и чувств друг друга, как обитатели разных планет; которые по-разному воспитывают детей, питаются разной пищей, учат разным манерам; которые живут по разным законам… Богатые и бедные».

Западноевропейский пролетариат так и не стал могильщиком капитализма, сперва проиграв во время Парижской коммуны 1871 г., а окончательно провалившись в 1923 г. в Германии. От крушения европейские династии спас… либерализм. Наивно представлять либерализм господствующей идеологией политических буржуазных (а тем более традиционалистских) элит (современные политические элиты не в счет – их моду на либерализм можно объяснить разве что пандемией слабоумия). Либерализм с самого начала был придуман как «форпостная» идеология, как инструмент подрыва традиционных обществ. Оказалось, что нет более эффективного способа потушить асабийю, чем включить либерализм на полную громкость. Зачем пытаться накачать свою асабийю, когда можно подорвать чужую? «Разделяй и властвуй!» – это и про асабийю в том числе: разобщай, разрушай коллективную идентичность, и тогда противник будет повержен без боя.

Либерализм, примененный к собственным народам во время противостояния СССР с Западом, превратил пролетариат из опасного класса в средний, в сытых и разнеженных потребителей, не способных к самоорганизации и готовых терпеть за «безусловный базовый доход» любые издевательства над собой: хоть «новое арабское завоевание», хоть локдаун, хоть вакцинацию.

Либерализм в политической сфере также помог традиционалистским семьям вновь взять под контроль политические элиты государств. Электоральная демократия раздробила политический класс на вечно грызущиеся друг с другом партии, а частота выборов не давала получившей власть группировке закрепиться и «войти в силу». Фасадная власть была загнана в узкий коридор политических возможностей, потеряв инструменты для игры «в долгую».

XX век тем не менее прошел под знаком великих социальных потрясений, начавшись с «восстания масс» (Х. Ортега-и-Гассет), а закончившись «восстанием элит» (К. Лэш). Претенденты на власть настойчиво искали «точку сборки» (идеологию), вокруг которой можно сплотить народные массы и тем самым аккумулировать асабийю, достаточную для прихода к власти. Такие точки сборки, казалось, были найдены. Коммунистическая идеология в лице марксизма заявила о классовой стратификации общества с пролетариатом как гегемоном. Марксизм сделал ставку на экономический фактор (1-й этаж власти), считая политическую и другие формы власти надстройкой над экономическим способом производства. Националистические идеологии (главным образом, фашизм) апеллировали к более глубокому слою социального – к национальному самосознанию. Субъектом здесь выступает мононациональное государство, которое выбрасывает свои противоречия вовне, порабощая и эксплуатируя другие народы и государства. Обе политические идеологии, марксизм и фашизм, потерпели в XX веке историческое поражение. Не в последнюю очередь это произошло как из-за неверно выбранных полюсов сборки (в обоих случаях «дальних» оказалось слишком много), так и из-за отсутствия «третьего этажа» власти.

Европа выстроила мир в строго ветхозаветной топике, который удобно представить в виде трех концентрических кругов (точнее, в виде внутреннего круга, опоясывающего его 1-го кольца и 2-го кольца, опоясывающего 1-е кольцо). Внутренний круг – это центр, элита, «ближний круг», Gemeinschaft, где поддерживается «рай» (в специфическом, скорее, языческом понимании обитающих там небожителей), любовь и благоденствие для узкого круга «избранных». Внешнее кольцо – это периферия, население, мир «дальних», Gesellschaft, где социальный ад воспроизводится в промышленных масштабах, где царят индивидуализм, конкуренция, нестихаемая борьба за ресурсы, место под солнцем и на социальной лестнице. Внутреннее кольцо – это полуперифия, бюрократия, шлейф власти, ее защитная оболочка, которая, во-первых, охраняет «ближних» от «дальних», а во-вторых, управляет и наделяет желаемой институциональной структурой разобщенный мир «дальних». «Дальние» живут на периферии под гнетом внутренних слоев, мечтая проникнуть в более центральные области (как правило, поодиночке); «ближние» живут в основном за счет эксплуатации «дальних», делясь прибавочным продуктом с бюрократией. Чем глубже неравенство, тем больше защитное кольцо и тем меньше круг «ближних». Схема доказала свою необычайную устойчивость и живучесть, сохраняясь даже в кризисы, войны и революции. Социальные потрясения сказываются лишь на двух внешних слоях, редко задевая внутренний круг.

Напрашивается вопрос: а что там в наших палестинах?

6. Россия в поисках асабийи

В отличие от Европы в России главной проблемой были не «дураки и дороги», а слабость институтов. Русская власть никогда не успевала оформиться в систему, инвариантную относительно революций, войн и дворцовых переворотов. «Институциональный кретинизм» социолог Ксения Касьянова (В. Ф. Чеснокова) возводит в ранг архетипических черт русского характера:

«Что касается адаптации нас к государственным формам, то она происходит весьма странным способом: на уровне механическом мы осваиваем процедуры, которые необходимы нам повседневно, что же касается самих форм, то мы их попросту не знаем. И степень незнания в этой области у нас воистину фантастическая… Мы не только слабо представляем себе распределение функций между различными учреждениями, способы их взаимодействия и соподчиненности, мы часто отказываемся признавать даже сам принцип их деятельности: мы очень долго стараемся “обходиться” без них, решая проблему собственными “средствиями”. Когда же это нам явно не удается, мы вламываемся в первое попавшееся, более или менее подходящее по смыслу учреждение и начинаем немедленно требовать решения своего дела по возможности без всяких бумаг, без обращения в другие инстанции, без предварительных процедур. Если же это не удается, то возмущаемся, ругаем учреждение за бюрократизм, волокиту и требуем, чтобы с нами обращались “по-человечески”. Чем и доказываем, что формальные отношения мы вообще исключаем в своем сознании из сферы “человеческого”» (К. Касьянова. «О русском национальном характере»).

Историк А. И. Фурсов сформулировал интересное свойство русской истории – «преемственность через разрыв». Преемственность обеспечивалась не институтами, а традицией и культурой, тогда как разрывы глубоко перепахивали политическое поле и до основания сносили прежние институты. Поэтому историю России можно с высокой степенью достоверности описать через «циклы Хальдуна». Собственно, цикличность русской истории – достаточно известный факт, об этом говорили А. И. Фурсов, Л. Н. Гумилев, А. В. Коротаев, В. Г. Буданов и другие исследователи.

Усобица древнерусских князей хорошо укладывается в модель Хальдуна, далее идет период правления кочевников-чингизидов, циклы правления которых прямо рассчитывал Ибн Хальдун. Расцвет Московского царства неожиданно заканчивается Смутой и польским завоеванием (тоже своеобразные кочевники). Возрождение при трех (!) первых Романовых (Михаил Федорович, Алексей Михайлович Федор Алексеевич) завершился короткой смутой и культурно-цивилизационным переворотом, возглавляемым одним из Романовых, Петром I. Последовала эпоха археомодерна, 200 лет «романо-германского ига», закончившиеся отречением Николая II от короны.

Период правления династии Романовых достаточно противоречивый. С одной стороны, это полноценная монархия, не только политически независимая от Европы, но временами даже претендующая на ведущие роли в европейской геополитике. С другой стороны, Российская Империя – это периферия капиталистической мир-системы, страна догоняющей модернизации со всеми ее «прелестями» (сырьевая экономика, аграрно-торговый капитализм, зависимость от западный технологий, бегство капитала, срывы неоднократных попыток модернизации).

Тем не менее один институт всё же успел сложиться – самодержавие, установлению которого мы обязаны Ивану IV Грозному. Это трехэтажная система власти «монах (царь) – элита (бояре) – народ», внешне очень похожая на европейскую феодальную политическую систему. Однако их радикальное отличие дал в предельно афористической формуле российский писатель и философ Владимир Микушевич «Абсолютизм основывается на воле, самодержавие – на вере государя». Европейский король правит от своего лица, тогда как российский царь исполняет волю Бога, который повенчал государя с царством. Короля ограничивает закон (институт), царя ограничивает только Бог, осеняя или лишая благодати.

Самодержец, практически полновластно (через институт опричнины) надстоя над боярами и дворянами, ограничивает сверхпотребление элиты в условиях дефицита прибавочного продукта, и обеспечивает его относительно «справедливое» (по степени лояльности) перераспределение. В акте самодержавия происходит парадоксальная смычка царя и народа против элиты – объективно их интересы совпадают. Но если вспомнить поговорку «глас народа – глас Божий», то парадокс исчезает: исполняя Божью волю, царь служит народу. Поэтому народная поговорка «царь хороший – бояре плохие» родилась неслучайно и имеет под собой глубокие исторические основания.

Однако самодержавный режим неустойчив, поскольку требует опричнины, т. е. чрезвычайных мобилизационных мер. Как только опричнина отменяется – происходит олигархизация власти, т. е. смычка царя и бояр против народа. На языке Хальдуна, в режиме опричнины асабийя максимальна, затем по мере усиления олигархических тенденций, она падает, приводя режим к загниванию и крушению.

Исторический цикл русской государственности можно представить как последовательность трех сменяющих друг друга фаз: 1) самодержавие; 2) олигархия 1-го рода (смычка монарха с элитой); 3) олигархия 2-го рода (полное подчинение монарха элите или его устранение) и смута. Заметим, что иногда новый цикл начинался не с полноценного восстановления самодержавия или даже вовсе без него, сразу вступая во вторую стадию.

Романовский период несколько отклоняется от модели Хальдуна, представляя собой как бы единственную преемственную цепь одной династической линии. Это объясняется, во-первых, тем, что археомодерн, копируя западноевропейские культурные образцы и ценности, скопировал также многие институты, в т. ч. властные. Российская Империя стала строиться как абсолютистская монархия западного типа с транспонированной топикой, переводящей разрыв поколений Хальдуна в разрыв сословий. Российская элита начала копирование западноевропейских ценностей со стандарта потребления, который был неподъемен для русской экономики и вызвал резкое падение уровня жизни крестьянства, частые голодные бунты и крупные восстания. Сентенция Дизраэли о двух нациях как нельзя лучше подходит к описанию оппозиции послепетровского дворянства и крестьянства, даже говоривших на разных языках. Во-вторых, разрывы преемственности (дворцовые перевороты, цареубийства) всё же были, которые разграничивали череду вырожденных циклов (без первой фазы) внутри, на первый взгляд, единого романовского цикла.

Самый грандиозный разрыв преемственности, приведший к ликвидации монархии в России, произошел во время Февральской революции 1917 г. Отречение Николая II росчерком пера уничтожило 3-й этаж русской власти и само самодержавие. Это не сразу стало понятно, поскольку при последнем императоре самодержавие в значительной мере выродилось в олигархию, власть крупного капитала, в т. ч. иностранного. Пришедшей на смену царизму олигархический режим трудно даже назвать властью, поскольку свою дееспособность он показал практически сразу. Фактически Россия погрузилась в Смуту вплоть до 1929 года.

Власть к концу 1917 году практически валялась на дороге, и то, что ее захватили большевики, было закономерно. Годы репрессий царской охранки, ссылки, каторга, эмиграция, ожесточенная внутриполитическая борьба, но главное, заразившие всех (даже либеральную интеллигенцию!) идеи марксизма, – всё это выковало из «профессиональных революционеров» сплоченный «орден меченосцев». Большевики, как бедуины-кочевники, были сплоченными, аскетичными, самоотверженными воинами, презиравшими богатство, – а значит, с асабийей у них было всё в порядке. У них не было близкородственных связей, но горячая, почти религиозная вера в идеи коммунизма сплачивала большевиков теснее семейных уз. Учитывая, какие титанические пропагандистские и организационные усилия прилагала РСДРП для консолидации пролетариата и армии вокруг крошечной партии, победа большевиков с точки зрения Ибн Хальдуна была закономерна и неизбежна.

Эпоха Сталина представляет собой крайне интересный и загадочный феномен. Она явила собой восстановление самодержавие в своем первозданном виде (как у Ивана Грозного), но только в еще более ярком, практически идеальном воплощении. На первом этаже – «орден меченосцев», самых преданных вождю лиц во главе с вождем; на втором –технократическая элита (номенклатура); на третьем – народ. ВЧК (НКВД) исполняет функцию опричнины, жестко и беспощадно контролируя номенклатуру. При этом в отличие от царского самодержавия, в советском воплощении смычка «царя» с народом – полностью сознательный акт.

Самое интересное в сталинском самодержавии – невиданное никогда прежде (разве что в провидческих грезах Платона) полярное разделение власти и собственности. Наверху – чистая власть, лишенная всякой собственности (Сталин сам являл образец аскетизма и неприхотливости), внизу народ – практически лишенный власти, но для которого открыт широкий доступ к материальным и культурным благам. Понятно, что в бедном государстве, перенесшем тяготы коллективизации, индустриализации, войны и послевоенного восстановления, блага по нашим меркам были крайне скудны, но дело ведь не в количестве, а в самой возможности. И надо сказать, что миллионеры в эпоху Сталина были не редкость. Это стахановцы, некоторые артели и колхозы (на деньги которых в войну производились именные танки и самолеты), ученые и деятели искусств – лауреаты государственных премий. Но самый главный источник богатства – общенародная собственность, хитроумный механизм консолидации одной части прибавочного продукта на развитие и справедливого (без кавычек) перераспределения другой части через фонды общественного потребления.

Это важно зафиксировать, поскольку этому факту редко уделяется должное внимание: сталинская модель самодержавия разнесла власть и собственность на противоположные полюсы властной пирамиды. Даже мудрейшему Ибн Хальдуну не пришел в голову такой остроумный выход из «ловушки Хальдуна»! Асабийя автоматически была максимальна на верхнем этаже власти и минимальна внизу, и, казалось, ничто не может сокрушить эту пирамиду…

Но на момент смерти Сталина система оказалось слишком сырой, слишком хрупкой институционально и потому слишком зависимой от личности вождя. Как с уходом Ивана Грозного механизмы опричнины были окончательно свернуты, так и с уходом Сталина институт самодержавия под предлогом «разоблачения культа личности» был спешно отменен. Номенклатура получила гарантии своей неприкосновенности, и страна в который раз сорвалась в пучины олигархии. Заразившая всех идея уже изрядно потускнела, и взгляд новых властителей все больше задерживался на блестящих побрякушках. Коммунизм был уже почти в кармане (Хрущев свято верил, что коммунизм наступит к 1980-му году, потому что линейная экстраполяция «советского чуда» сулила к этому времени «молочные реки и кисельные берега»). В предвкушении неизбежного и почти автоматического коммунизма номенклатура выключила режим мобилизации, взяв курс на «рост благосостояния» (о гибельности которого говорил Ибн Хальдун).

Причина крушения советского проекта, если рассуждать в парадигме концепции Хальдуна, кроется в том, что со смертью Сталина из коммунизма как руководящей идеи исчез религиозный пафос. Пафос, без которого горизонт событий сузился до уровня политических интриг, а сплоченный орден превратился в стаю борющихся за власть хищников, потерявших «крышу» – третий этаж власти. Деградация отношений в элите и обществе стала стремительно нарастать: отношения меркантилизировались, мещанская идеология потребительства стала доминировать в общественном сознании. Дальше всё просто – деградировавшая элита без боя капитулировала перед гораздо более сплоченным классом «бедуинов – буржуинов», даже не осознавая этого.

В парадигме самодержавия главный порок сталинской системы заключался в том, что самодержец стал служить народу, Бога исключив из формулы власти. Советский социализм был безблагодатным, что очень быстро привело к его крушению.

Другой существенный порок советской системы, унаследованный ею от марксизма, заключался в довольно наивном допущении, что экономический уклад способен изменить человеческие нравы в лучшую сторону, что достаточно отменить частную собственность и всё придет в порядок само собой. Однако (как мы подробно описывали в статье «Соборное братство – утопия, общественный идеал или норма жизни?»), экономическое отчуждение оказывается самым внешним препятствием на пути к восстановлению соборной, симфонической личности. Советская идеология не принимала в расчет государственное отчуждение (превращение государства в аппарат насилия, оформление номенклатуры в особый класс, фактически узурпирующий власть) и потому оказалась не готовой перед его вызовами. Еще более беспомощной она оказалась перед религиозным отчуждением, связанным с утратой и угасанием религиозного общественного идеала. Идеология, лишенная религиозного наполнения, рано или поздно становится инструментом манипуляции масс, отчуждая их сперва от высших идеалов и смыслов, а затем и от всего остального.

Экономическое отчуждение важно снять, поскольку оно блокирует процесс превращения «дальних» в «ближних», однако его снятие не ведет к волшебной трансформации. Это самый первый и, возможно, самый легкий шаг в обретении «ближнего». Более того, остановка на любом шаге преодоления отчуждения означает откат и потерю уже завоеванных рубежей. И крах СССР это продемонстрировал с беспощадной ясностью.

Горбачевский и ельцинский периоды – это очередная смута, когда главную национальную идею по заявлению тогдашнего министра иностранных дел А. В. Козырева воплощали у. е. (американские дензнаки). Кочевники соросовского набора заполонили все властные этажи и кабинеты. Смута закончилась лишь с приходом Путина, восстановившего «силовигархию» (олигархию 1-го рода) и феодальный уровень отношений в верхнем слое элиты. Не секрет, что они выстроены не по принципу идеологической близости или уровню профессиональной компетенции, а по принципу личной преданности. Лояльность к сюзерену – это единственное, что имеет значение в феодальной властной «вертикали».

Одновременно с этим, чтобы удержать страну от почти неминуемого распада появились «скрепы» и стратегия «осажденной крепости». Мы не будем обсуждать, насколько эти мероприятия отвечали реальности, а не были симулякрами придворных политтехнологов. Главное, что это сработало, и государство на 20 лет было «запечатано» в консервную банку «просвещенного консерватизма».

С приходом пандемии оказалось, что распечатать наше глубоко законсервированное общество оказалось очень просто. Открыто и агрессивно проповедуется режим социальной отчужденности, самоубийственный для Русского мира. ВОЗ фактически перехватила управление важными компонентами общественной жизни: образованием, здравоохранением, структурами повседневности. Российские институты вновь демонстрируют свою неповоротливость, хрупкость и беззащитность перед натиском «новых кочевников»…

Русский народ исторически считает «государство» и «социальную справедливость» важнейшими ценностями: первая сохраняла и приумножала территории, вторая сохраняла народ в единстве, утверждала «Божью правду» на земле. Но когда главные ценности вступали в конфликт друг с другом, народ без сожаления расставался с несправедливым, по его мнению, государством: нет, не получилась Святая Русь! Это очень важная особенность: не очередной пришлый кочевник захватывает государство, а народ сам его отменяет как неудачный черновик. Эта особенность, кстати, была добросовестно зафиксирована в древнейшей летописи «Повесть временных лет»: «Земля наша велика и обильна, а порядка в ней нет. Приходите княжить и владеть нами». Свято соблюдая завет от предков, мы следовали этому правилу неукоснительно, добровольно приглашая «порулить» очередных «варягов». Так было при Петре I, в 1917 и 1991 годах. Так происходит и сейчас.

Русская модель, таким образом, принципиально отличается как от хальдунской, так и от европейской социальных моделей. Модель Хальдуна воплощает бессистемную (можно сказать, бессмысленную) чехарду династий, слабо преемствующих друг друга. В европейской модели утверждается постоянство системы, видящей свой смысл в самовоспроизводстве институтов. В русской модели мы наблюдаем настойчивый, хоть и непоследовательный поиск одного и того же смысла, одного и того же идеала, то потаенно, то явно проявляющего себя в очередном историческом «черновике».

Так что же должно быть написано в «чистовике»?

7. Христианский полюс

Приведенные в первой главке аргументы в защиту ветхозаветной интерпретации новозаветной заповеди о «ближнем» кажутся убедительными, поскольку подкреплены соответствующими евангельскими цитатами. Но верно ли доносит их смысл ветхозаветный комментатор?

Рассмотрим сюжет с хананеянкой. Христос первоначально отказывает хананеянке в милости, он непреклонен даже к просьбам своих учеников, и лишь когда бедная женщина показывает свою веру, Христос отвечает на ее мольбу.

Для Бога все люди – ближние, в Его топике не существует дальнего. Но Христос, будучи воплощен человеком в стране, где правят «закон и пророки», демонстрирует свое послушание Ветхому закону. Он снисходит до уровня понимания иудеев как отправной точки. Отказ хананеянке с точки зрения правоверного иудея – мудрое и справедливое решение, таков Закон. Однако ученики, зная, Кто перед ними, не могут согласиться с Его отказом, и умоляют его переменить решение. Они знают, что это в Его силах, потому что Он Бог. Но Христос отказывает и им, – Он хочет преподать им бесценный урок, и этот несколько театральный отказ служит эффектным (и эффективным) педагогическим приемом, долженствующим закрепить в учениках важный момент, которому они должны будут следовать во время своего апостольского служения. Для Христа не было важно происхождение женщины, Он хотел удостовериться в ее «расположении души», и удостоверившись, тотчас исцеляет ее дочь: «Спаситель… в виду обнаружения ее веры говорит ей: “о, женщина! велика вера твоя; да будет тебе по желанию твоему”!» (свт. Иоанн Златоуст «О хананеянке»).

Отныне не происхождение имеет значение, но вера. Вера и только вера является печатью близости. Кровная, родоплеменная близость становится ничтожной по сравнению с близостью ко Христу: «Не думайте, что Я пришел принести мир на землю; не мир пришел Я принести, но меч, ибо Я пришел разделить человека с отцом его, и дочь с матерью ее, и невестку со свекровью ее. И враги человеку – домашние его» (Мф. 10:34‑36).

Отношения с ближними приобрело радикально новое – новозаветное – качество. Близость во Христе так же крепка, как и кровная. И даже крепче, ибо их союз – Христова Церковь – имеет не земное, но небесное измерение. Само понятие «овцы дома Израилева» теперь подразумевает не одних лишь «богоизбранных» иудеев, но всю христианскую паству, где «нет ни эллина, ни иудея».

Вновь обратимся к евангельской заповеди «возлюби ближнего твоего, как самого себя». Она заповедана не сама по себе, но в связке с «первой и наибольшей» заповедью: «возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим и всею душою твоею и всем разумением твоим» (Мф. 22:37). Эта заповедь «размыкает» человечество, которое отныне не брошено на произвол судьбы и мстительного бога Яхве. Общество получило небесное измерение, сотериологическую составляющую. Спасение – не личное дело избранных счастливчиков, спасение – дело всех и каждого. Более того, спасение во Христе – это новый общественный идеал, это Божий промысл и человеческая Судьба. Без сотериологического устремления учение Христа так и осталось бы очередным нравственным кодексом, очередной «скрижалью» для не вполне сознательных граждан. Но сотериология выводит историю и общество за границы «слишком человеческого», наделяя их особым качеством (благодатью Духа Святого) и особым смыслом (Божьим промыслом).

Христос провозглашает Новый Завет, новый тип отношений: любовь – между братьями во Христе; этика (евангельские заповеди) – для обращенных, но еще не окрепших в вере; закон – для язычников. «Трехэтажная топика» Благой Вести – альфа и омега новой, христианской, социологии, которая имеет своим идеалом особое состояние – спасение во Христе. Социум – теперь не состояние и не циклический процесс. Отныне социум – целенаправленное движение, возращение блудного сына домой. Можно было бы назвать это коллективное сознательное усилие Проектом, если бы термин не был дискредитирован многочисленными проектами эпохи Модерна.

Первоначальное наставление будущим апостолам «на путь к язычникам не ходите, и в город Самарянский не входите» было предуготовительным, показывающим упорным иудеям особое попечение о них, как, казалось бы, наиболее готовых к приходу Мессии. Но у Бога нет дальних, Благая Весть пришла ко всем, и последнее наставление апостолам от Христа утверждает это: «Итак идите, научите все народы, крестя их во имя Отца и Сына и Святаго Духа, уча их соблюдать все, что Я повелел вам; и се, Я с вами во все дни до скончания века» (Мф. 28:19‑20).

Обратим внимание на еще одну заповедь, которую часто упускают из виду: «вы знаете, что князья народов господствуют над ними, и вельможи властвуют ими, но между вами да не будет так: а кто хочет между вами быть большим, да будет вам слугою» (Мф. 20:26). Эта заповедь утверждает новый принцип взаимодействия «ближнего» с «дальним»: господство заменяется служением, сильный служит слабому. Христос не ограничивается словами, а подает пример смиренного служения, омыв ноги своим ученикам.

Оппозиция «ближний – дальний» в христианской оптике не абсолютна, а зыбка и условна. По сути, оппозиции как таковой больше нет. Есть искреннее желание «ближних» через служение сделать таковыми «дальних». При соблюдении краткого набора правил каждый «дальний» может стать «ближним», каждому ищущему обетовано блаженство. От людей требуется сравнительно немного: пока не все стали «ближними», создать взаимоподдерживающую среду и благоприятные условия. Что же нужно для этого?

8. «Дорожная карта»

А. Г. Дугин в начале 2021 года провозгласил: «Есть предложение, как некоторое приглашение: переместить центр внимания с прошлого и настоящего на будущее. Давайте строить царство справедливости, царство добра на земле – какая прекрасная цель!.. Строительство Царства Божия на земле – прекрасная и христианская идея… Если мы его построим, разве оно будет тем обществом, в котором мы живем?» (А. Г. Дугин «Время течет из будущего в прошлое»)

Если вдохновиться призывом философа и задаться такой целью, то контуры – а главное, «дорожную карту» – «предполагаемого государственного устройства в будущем» (как назвал свой проект о. Павел Флоренский) можно попробовать набросать уже сейчас, руководствуясь рядом уже сформулированных принципов.

Идеальное общество (Царство Небесное) – это царство ближних, где царит любовь и полная гармония. Отдаленным аналогом такого общества является община бедуинов Ибн Хальдуна, где тоже торжествует любовь, основа родоплеменных отношений. Мы, конечно, не намерены реанимировать общину бедуинов, но извлечь урок из социологических построений Хальдуна было бы небесполезно. Например, раз гармоничность общества можно «пощупать» с помощью особой социальной метрики, асабийи, то мероприятия по ее увеличению будут подходящими инструментами построения желаемого общественного устройства.

Некоторые слова и словосочетания закавычены, чтобы подчеркнуть, что их не надо воспринимать буквально (тем более, что привычный смысл многих терминов несет совсем не ту коннотацию, что мы вкладываем) – это своего рода указание, метафора, а не строгая формула.

Во-первых, социум обладает «трехэтажной» топикой, прообразом которой послужила самодержавная модель. На верхнем этаже – «царство ближних», «иерократия», обеспечивающая философско-религиозную концептуальную власть. Ближайшей по времени аналогией является институт аятолл в Иране. Это «епископы» в том смысле, какой ему придавал ап. Павел. В ней, как в кругу апостолов, царят любовь и единодушие. В более современной постановке нашу мысль выразил евразийский философ Н. С. Трубецкой в идее идеократии: «Тот новый тип отбора правящего слоя, который ныне выковывается жизнью и призван прийти на смену как аристократии, так и демократии, может быть обозначен как идеократия, идеократический строй. При этом строе правящий слой состоит из людей, объединенных миросозерцанием» (Н. С. Трубецкой «О государственном строе и форме правления»).

Этажом ниже располагается элита служения, «аристократия», обеспечивающая управление и бесперебойную работу государственных и социальных институтов. Это «феодальный» уровень социальной организации, здесь отношения регулирует этика. Это уже не ближние, но еще не дальние. Это соратники, товарищи в гоголевском (а позже в советском) смысле.

Наконец, в самом основании социальной лестницы – «язычники», т.е. «дальние» в христианском смысле слова, не желающие жить по евангельским заповедям. Здесь отношения регулируют законы. Здесь место экономике, политике и идеологии. В каком-то смысле это заповедник Модерна для тех, кто застрял в этой эпохе.

Во-вторых, власть и собственность максимально разнесены. Наверху – ничем неограниченная духовная власть (ибо чем или кем может быть ограничена власть философа или пастыря?) при полном отсутствии собственности. Это почти по-монастырски строгая жизнь аскетов-подвижников («киновия»). Если среди них появится монарх, то он должен быть если не монах, то подобный Сталину строгий аскет («красный царь» В. И. Карпца).

Иерократия живет при коммунизме, тогда как «аристократия» живет при социализме (мы вслед за П. А. Флоренским в работе «Карфаген должен быть разрушен!» уже обращали внимание на культурно-исторический параллелизм между феодализмом и социализмом). Элита служения реализует государственно-управленческий стиль, который нашел свое наиболее полное воплощение в эпоху Сталина. Менеджеры управляют государственной собственностью, но не владеют. Определенным достатком служащие могут обладать (чтобы соблазн коррупции был не слишком велик), но в целом элита служения подконтрольна верхнему уровню. Она иерархизована (что нормально для сложных оргструктур, работающих «на результат»: армия, академическое сообщество, крупное предприятие и т.п.). Можно усилить аналогию со сталинской номенклатурой, предположив, что она будет рекрутироваться по меритократическим критериям (благо, сейчас нет недостатка в достаточно объективных способах оценки личности). Кроме того, это будет, главным образом, «жидкая элита», рекрутируемая под проект по результатам предыдущих заслуг. Очевидно, что при такой постановке целями служащего будут не ассигнации, а честь и репутация.

Наконец, низовой уровень. Если для него попытаться определить уклад – это «народный социализм» или «коммунитаризм». Здесь максимальные послабления в части владения собственностью, разрешен мелкий и средний бизнес (напрашивается аналогия с двухконтурной моделью Сталина–Баллода). Главное условие – все доходы должны быть трудовыми, паразитизм и тунеядство нетерпимы. Банковский процент подлежит безусловной отмене – возможно, будет практиковаться «налог на деньги» (демередж). В негосударственной экономике господствуют принципы солидарности (в противовес современной состязательной модели), дистрибутизма (предотвращающего концентрацию капитала и монополизацию бизнеса), демонетаризма (инфраструктурный сектор бесплатных услуг будет вытеснять потребительский сектор из социально значимых сфер), экономики дара (а не стяжательства). Политическая сфера может быть организована как самоуправление, демократия соучастия (в противовес электоральной), посредством земств (советов), избираемых по территориальному, а не партийному принципу. Основным субъектом политических и экономических отношений служат общины или их аналоги (совсем недавно М. Л Хазин предложил интересную, где-то даже традиционалистскую, концепцию «большой семьи»).

В-третьих, будет последовательно реализовываться принцип тяглового государства, предложенный евразийским философом и правоведом Николаем Алексеевым («Русский народ и государство»). В наиболее радикальной модели «обязательного государства» у граждан практически нет прав, а есть только обязанности – все «тянут лямку» в посильной мере. В более тонкой модели «гарантийного государства» Алексеева реализуется принцип «правообязанности» – внутреннее, органическое сочетание прав и обязанностей, когда право пропитывается обязанностью и обязанность правом. Чем больше прав – тем больше обязанностей, чем больше возможностей – тем выше ответственность.

В-четвертых, на новом уровне реализуется принцип солидаризма разных «этажей» (мы избегаем употреблять термины «класс» или «сословие» как нерелевантные нашей стратификации). Это не корпоративизм фашизма, не синдикализм западных социал-демократий и не солидаризм католиков. Не кормление за счет нижестоящих слоев, а их окормление – вот основополагающий принцип нового солидаризма. Можно сказать, что это классы в школьном смысле слова, когда в «старшем классе» находятся пастыри; во «втором классе» – собственно окормляемая пастырями паства; в «первом классе» – духовно несознательная «детвора» («язычники»).

В такой постановке социум уже не пирамида, а веретено или юла, где наверху (авангард) и внизу (арьергард) довольно малочисленные группы (определяемые, скорее, антропологическими типами «чистых» альтруистов и эгоистов), а в середине – мощный «средний класс». Забавное сходство с нынешней структурой западного общества нас не должно смущать: новый «средний класс» строится на принципиально новых основаниях. Это «каста» служения, а не потребления. Хотя не исключено, что многие обитатели нынешнего «среднего класса» (врачи, учителя, военные) перекочуют в новый, даже не заметив перемены.

Хотя эта перемена радикальна, – настолько, что формулу «православного социализма» немногие готовы понять, а тем более принять даже в православно-патриотической среде. Это удивительно, – ведь этот новый строй гениально прозрел еще Ф. М. Достоевский, непререкаемый авторитет в этой среде: «…я про наш русский “социализм” теперь говорю (и это обратно противоположное церкви слово беру именно для разъяснения моей мысли, как ни показалось бы это странным), цель и исход которого всенародная и вселенская церковь, осуществленная на земле, поскольку земля может вместить ее. Я говорю про неустанную жажду в народе русском, всегда в нем присущую, великого, всеобщего, всенародного, всебратского единения во имя Христово. И если нет еще этого единения, если не созижделась еще церковь вполне, уже не в молитве одной, а на деле, то все-таки инстинкт этой церкви и неустанная жажда ее, иной раз даже почти бессознательная, в сердце многомиллионного народа нашего несомненно присутствуют. Не в коммунизме, не в механических формах заключается социализм народа русского: он верит, что спасется лишь в конце концов всесветным единением во имя Христово. Вот наш русский социализм!» (Ф. М. Достоевский «Дневник писателя»).

***

Описанная модель – не «царство ближних», а лишь попытка его обрести. Идеала на грешной земле достигнуть нам не дано, – но разве это повод отказываться от попыток? Мы однажды попробовали отказаться от таких попыток и почти немедленно оказались в глубочайшем социальном аду. Так может, имеет смысл попытаться освободиться от «тирании дальних»?

(с) Андрей КОСТЕРИН, сентябрь 2021

Социология и историософия Ибн Хальдуна как методологическая база для христианской социологии…

1. Социологический императив Иисуса Христа

Нам всем хорошо известна заповедь Христа: «Возлюби ближнего твоего, как самого себя» (Мф. 22:39), провозглашающая закон гармоничного человеческого общежития. Заповедь, просто и емко сформулированная, оказалась чрезвычайно трудной не только для исполнения, но даже для понимания. В ее толкованиях нет недостатка, и по-прежнему вместо краеугольного камня общего дома заповедь любви к ближнему является камнем преткновения, о который сломано немало копий.

Самые наивные комментаторы видят к этой заповеди прямую апологию эгоизма. Дескать, прежде чем возлюбить своего ближнего, надо возлюбить самого себя. Этап «возлюбления» самого себя (всячески поощряемый современными психотерапевтическими практиками и деловыми тренингами «личностного роста»), однако, имеет свойство затягиваться настолько, что перенос любви на ближнего откладывается на неопределенный срок, а социум превращается в оранжерею нарциссов.

В такой топике мир распадается на атомы индивидуалистов с почти неизбежной войной всех против всех.

Более проницательные комментаторы начинают перетолковывать понятие «ближний» в ветхозаветном, «уменьшительно-ласкательном» смысле. Мол, раз, есть «ближний» – значит, есть и «дальний». «Ближнего» надо любить, холить и лелеять (как это испокон веков делается в семье, племени или кругу друзей), а любить «дальнего» – не только не нужно, но даже… противоестественно. «Дальний» – это «гой». Это или враг, или чужак, которого надо или остерегаться, или обмануть, или подчинить. Для подтверждения своей правоты комментаторы ссылаются на призыв Иисуса в точности следовать Ветхому Завету: «Не думайте, что Я пришел нарушить закон или пророков: не нарушить пришел Я, но исполнить» (Мф. 5:17), на явное нежелание Иисуса помочь хананеянке: «Я послан только к погибшим овцам дома Израилева» (Мф. 15:24), на наставление апостолам: «Сих двенадцать послал Иисус, и заповедал им, говоря: на путь к язычникам не ходите, и в город Самарянский не входите; а идите наипаче к погибшим овцам дома Израилева» (Мф. 10:5‑6) или на ограничение любви кругом друзей-соратников: «Больше той любви никто не имеет, как кто душу свою положит за друзей своих» (Ин. 15:13).

Мир в дихотомической топике «ближний – дальний» распадается на оазисы «ближних», разделенные пустыней отчужденности или вражды с «дальними», по каким-то причинам не ставшими «ближними».

Всё было бы хорошо, если бы люди могли выживать в условиях «малых коллективов» и обладали бы неограниченными ресурсами. Однако борьба за ресурсы и необходимость защиты от конкурентов, смена технологического уклада (случившаяся в эпоху «катастрофы бронзового века») потребовали объединения «общин» в многолюдные «общества» со сложной социальной организацией, строящихся не столько на любви, сколько на более формальных основаниях.

Древнегреческий поэт Гесиод, живший в VIII–VII веках до н. э., доносит до нас народную память о благословенных временах, бывших до наступления «Железного века», в который помещает себя сам Гесиод. Показательно, что этот век, где «Не будет им передышки ни ночью, ни днем от труда и от горя, и от несчастий. Заботы тяжелые боги дадут им… Дети – с отцами, с детьми – их отцы сговориться не смогут. Чуждыми станут товарищ товарищу, гостю – хозяин. Больше не будет меж братьев любви, как бывало когда-то… Правду заменит кулак. Города подпадут разграбленью… Лишь одни жесточайшие, тяжкие беды Людям останутся в жизни. От зла избавленья не будет» (Гесиод «Труды и дни») – описывается как противоестественный и худой, обитатели которого еще страдают и взыскуют о прежних благословенных веках так же горько, как Адам по утраченному Эдему. «Естественным» Железный век стал для его обитателей лишь многие века спустя…

Итак, если помимо «ближнего» в обществе есть «дальний» (причем число последних заведомо превосходит первых), то какие «скрепы» удерживают общества от развала и войны всех против всех? Каков тот «социальный клей», который «дальнего» превращает если не в ближнего, то в «соседа», которого следует если не любить, то уважать и взаимно притираться друг к другу? А быть может, возможно такое общество, где все «дальние» – «ближние» и все люди – братья?

2. Ибн Хальдун и его историософская концепция

Одним из первых глубоко и всерьез задумался над этими вопросами арабский мыслитель и государственный деятель XIV века Ибн Хальдун. Философ описывает историю не как «деяния пророков и царей», а как изменения социальных укладов, коммуникаций, структур потребления и разделения труда. В намного опередивших свое время историософских и социологических прозрениях Ибн Хальдуна угадывается Адам Смит и Карл Маркс (открытие законов рыночной экономики, трудовая теория стоимости, исторический материализм), Питирим Сорокин и Игорь Сикорский (трехфазная цикличность истории), Освальд Шпенглер и Арнольд Тойнби (цивилизационный подход к истории), Лев Гумилев (близость понятий пассионарности и асабийи), П. Турчин и А. Коротаев (клиодинамика). Главный труд Ибн Хальдуна – книга «Ал-Мукаддима» («Введение [к “Большой истории”]») – и в самом деле представляет собой грандиозное введение в весь корпус современных социальных наук (историческая динамика, социология, политология, социальная психология, экономика).

Рассматривая циклическую смену типов государственности, Ибн Хальдун выделяет три стадии (поколения) его существования. Первое поколение еще имеет нравы примитивного общества, чаще всего это кочевники-скотоводы (бедуины), но могут быть и примитивные земледельческие общества. Главная их отличительная черта – жизнь на «открытом пространстве», отсутствие городской культуры и государственной власти, единоначалия.  На этой стадии происходит оформление государственной власти. Люди из примитивного общества переходят к более цивилизованной форме общежития. На этой стадии еще нет единоличной власти, и все члены правящего клана наравне упиваются плодами своего положения. «Первое поколение сохраняет бедуинские качества, бедуинскую суровость, бедуинскую яростность, порожденную полной лишениями жизнью в пустыне, храбрость, отвагу, они считают славу группы своей славой; поэтому их асабийя сохраняет свою силу. Они мощны, их боятся, им подчиняются» (Ибн Хальдун «Введение (ал‑Мукаддима)»).

Второе поколение начинает жить «в огороженных пространствах», т.е. в городах. Появляется единоличная власть как следствие любой государственности. Часть людей начинает жить в роскоши, намечается раскол в социальной структуре. В этот период монарх окружает себя новыми людьми, чтобы отстранить и подальше отдалить от себя близкородственных претендентов на власть, то есть идет борьба с «близкими» при помощи поддержки «дальних». «Второе поколение под влиянием царской власти и легкой жизни переходит от бедуинского к цивилизованному образу существования, от существования полного лишений к роскоши и изобилию. Если их отцы считали славу группы своей славой, то теперь ее монополизирует один из них; остальные же облениваются и уже не стремятся к ней. На смену чувству гордого превосходства приходит чувство униженной подчиненности. Таким образом сила асабийи несколько надламывается. Они привыкают к унижению и подчинению».

Третье поколение становится «нахлебником» государства, упиваясь роскошью и мнимой безопасностью. Оно неспособно защищать государство. Тогда правитель вынужден прибегать к помощи других защитников: «Третье же поколение совсем забывает эпоху бедуинской жизни, ее суровость, как будто этого никогда и не было; оно утрачивает (ощущение) сладости славы и асабийю, так как над ним властвуют силой; престижное потребление достигает среди них своего предела, потому что они так отдаются благополучной спокойной жизни. Они становятся полностью зависимыми от династии, они похожи на женщин и детей, нуждающихся в том, чтобы их защищали, асабийя окончательно исчезает».

А дальше – новый цикл. Приходят новые «бедуины», учреждая новую династию, которая редко преемствует свою предшественницу.

М. Л. Хазин и С. И. Щеглов в книге «Лестница в небо» перечисляют 3 основных типа власти, строящихся на фундаментально разных принципах. Первый – экономический. Он самый сложный, гибкий, разнообразный; отношения между людьми в нем носят краткосрочный характер – нанялся, поработал, уволился. Экономическая власть не требует от подчиненного каких-то особых качеств; должностная инструкция плюс контроль позволяют добиться результатов практически от любого. Но экономические отношения слабее феодальных: никакие конвенции не могут помешать «человеку с ружьем» («Всё возьму – сказал булат»).

Выше экономического стоит второй тип власти – феодальный, основанный на отношениях личной преданности. Он значительно проще, примитивнее и благодаря этому надежней. Здесь от вассала требуются только присяга и верность, а его деловые качества не играют большой роли. Регламентируют феодальные отношения, главным образом, этические кодексы (Кодекс самурая, Кодекс джентльмена, Кодекс чести русского офицера, рыцарские кодексы и т.п.).

Третий тип власти существует только в тех странах или обществах, где имеются наследственные элиты, и он еще древнее, чем феодальная государственность. Этот третий тип власти – родоплеменной, самый примитивный и самый надежный. Принадлежащий к элите человек с детских лет воспитывается в духе противостояния «мы – они», и сохраняет верность традициям даже вопреки вассальной присяге. Благодаря этому элиты всегда контролируют политическую власть.

Типология власти Хазина – Щеглова конгруэнтно накладывается на типологию государственности Хальдуна (надо лишь обратить порядок перечисления). Первому поколению соответствует родоплеменная власть (3-й тип), второму – феодальная (2-й тип), третьему – экономическая (1-й тип). Такое совпадение не случайно: концепции Ибн Хальдуна немало внимания уделено в книге «Лестница в небо»; возможно, она (концепция) послужила отправной точкой для последующих обобщений.

Смену государственных типов в модели Хальдуна можно представить как процесс последовательной деградации социальных отношений: тесные родственные связи замещаются более формальными, феодальными связями, которые, в свою очередь, замещаются совсем внешними, экономическими отношениями.

Хазин и Щеглов выделяют также бюрократический способ управления. Можно ли его назвать властью – дискуссионный вопрос, но если да, то место этой власти – между феодальным и экономическим уровнями. Бюрократический стиль управления (часто называемый командно-административным) требует только выполнения указаний и инструкций, а верность вообще не является ценностью – все наемные работники легко и полностью заменяемы. Этика уступает место прагматике и цинизму, а регламентируют бюрократические отношения уставы, протоколы и должностные инструкции.

Концепция Ибн Хальдуна смены фаз династии, если ее обобщить на более крупные, цивилизационные, исторические циклы, сильно напоминает теорию социокультурной динамики Питирима Сорокина. Социум, по Сорокину, проходит три сменяющие друг друга стадии: «идеационную», «идеалистическую» и «чувственную». В идеационной стадии преобладает принцип религиозной веры, аскетизма, героизма, пренебрежения материальным. В идеалистической стадии доминирует рассудок, рациональное сознание, высшие идеалы уравновешиваются с материальными интересами, процветают науки. Чувственная стадия главное значение придает телесной, материальной, эмпирической стороне вещей. Принцип наслаждения (гедонизм, эвдемонизм) преобладает надо всем остальным. Три типа обществ сменяют друг друга в последовательности нарастания упадка: идеационный → идеалистический → чувственный.

Еще больше сходства модель Хальдуна обнаруживает с моделью авиаконструктора и богослова Игоря Сикорского (в работе «Незримая борьба» богословски переосмыслившего историософскую схему Освальда Шпенглера), в которой трехстадийный упадок «душа → культура → цивилизация» обусловлен угасанием религиозного чувства. Строго социологическую интерпретацию этого религиозного чувства мы встречаем у Ибн Хальдуна, которое он именует асабийей.

3. Асабийя и мулк

Ибн Хальдун часто прибегает к загадочному термину «асабийя», который является ключевым для понимания как концепции арабского философа, так и для нашего дальнейшего рассуждения. Асабийя по Ибн Хальдуну является одновременно своеобразным индексом социальности общества и источником власти у определенной социальной группы.

Асаби́йя («спаянность», «чувство локтя», «сплоченность») – это социальная солидарность, причем акцент делается на сплоченность и единство, групповое сознание, чувство общей цели и социального единства. Ибн Хальдун начинает объяснение асабийи с утверждения о том, что человек не может жить вне группы и нуждается в помощи и взаимодействии с товарищами, и лишь сплоченная группа может обеспечить себе безопасность. Принадлежность к коллективу также необходима для приобретения ремесленных и технических навыков и для интеллектуального общения.

Асабийя возможна лишь среди небольшой, долго жившей совместно группы людей. Поэтому, хотя асабийя и лежит в основе всякой династии, заметить ее в условиях «огороженного пространства» практически невозможно.

Как это хорошо известно нам, жертвам тотальной урбанизации! Деревенские жители, переехавшие в города, получили комфорт, лифт и широкополосный интернет, потеряв нечто… важное и ценное, чему мы долго не могли подобрать подходящего слова, но что мы интуитивно ощущали и о чем ностальгировало первое поколение горожан (и что проницательно было отрефлексировано в советском кино и литературе «деревенщиков»: распад крестьянской жизни у «деревенщиков» приравнивается к распаду души или утрате нравственного закона; чего-то священного и важного, без чего мир стоять не может). И только с помощью Ибн Хальдуна мы узнали, что́ мы потеряли в человейниках – асабийю.

Асабийя – соседская солидарность, ощущение ближнего во всяком соседе или коллеге. Асабийя порождает чувство коллективной идентичности, когда индивидуум мыслит себя не иначе как часть чего-то целого, без которого он не мыслит свое существование. Неслучайно остракизм (изгнание из племени) в традиционных обществах часто заменял смертную казнь и переживался изгнанником страшнее физической смерти.

Ибн Хальдун с помощью своего методологического инструмента (асабийи) попытался развеять миф о том, что власть – это удел счастливых одиночек – царей, полководцев, героев. К власти приходят команды, а именно те команды, в которых асабийя наиболее яко выражена: «Знай, что подготовка государства и его создание осуществляется асабийей. Неизбежно должна существовать крупная группировка, объединяющая и ведущая за собой другие группировки».

Этот закон переоткрыл Лев Гумилев, когда сформулировал парадоксальный тезис, что к власти в этносе как правило, приходит химера (условные «варяги», интервенты, представители чужого этноса или обособившегося субэтноса). Парадокс исчезает, когда мы понимаем, что залогом захвата власти химерой является асабийя, чувство высокой спаянности ее членов. Аналогом асабийи у Гумилева выступает пассионарность, с тем, однако, важным отличием, что асабийя – это социологическая категория, тогда как пассионарность – антропологическая данность.

В «огороженных пространствах» асабийя уже не работает (соседи уже не «ближние», чувство локтя перекрыто замками, заборами и шлагбаумами), и ее замещает мулк (принуждение). Сплоченность из-под палки оказывается плохой заменой исходной асабийе, и общественные отношения начинают необратимо деградировать. Впрочем, мулк – это не обязательно «жесткая сила» репрессий. Принуждение к согласию бывает сытым и приятным, через «мягкую силу», – вспомним хотя бы древнеримский слоган: «Хлеба и зрелищ!». Чаще всего мулк – это признак явного дефицита асабийи, попытка внешними мероприятиями сдержать неминуемый социальный распад. Однако Хальдун выделяет случай, когда мулк работает на укрепление асабийи. Это форпостная стратегия «осажденной крепости», когда внешняя угроза заставляет общество мобилизоваться и сплотиться. Форпостная стратегия работает только на втором поколении: для первого она избыточна (общество и так мобилизовано и не нуждается в искусственном подстегивании), а для третьего она уже бесполезна (распад общественных связей принял необратимый характер).

Зафиксируем, что для обществ с высокой асабийей характерны аскетизм и коллективизм, а комфорт и индивидуализм ей категорически противопоказаны. Самоотверженность и героизм нормальны для аскета и альтруиста, тогда как сибариты и эгоисты абсолютно неспособны на подвиги («нормальные герои всегда идут в обход»).

4. Философия соседства

Конструкторы, проектируя планетарный механизм, обязательно проверяют «условие соседства», чтобы сателлиты не задевали друг друга в своем планетарном движении вокруг водила. А какие условия соседства накладывает социум на своих членов?

Люди чаще всего объединяются или коммуницируют по родовому, территориальному или профессиональному признаку. В первом случае субъектами коммуникации являются родственники, во втором – собственно соседи, в третьем – коллеги. Крестьянская община представляет собой яркий образец общности, объединенной по всем трем признакам. – закономерно, что эта спаянная тесными связями общность являла наиболее гармоничный и устойчивый уклад, служивший идеалом для многих философов, религиозных и социальных деятелей. Христианская община построена фактически по лекалам крестьянской с той лишь разницей, что узы родства заменены узами религиозного братства.

Русская крестьянская община именовалась словом «мiръ». Этимология прозрачно намекает, что община была замкнутым и самодостаточным миром, рамками которого часто ограничивался жизненный круг его обитателей. Община являла себя как одна семья, мнение которой нередко стоит выше писаного закона и даже приказов барина. Основы существования общины лежали в «самом духе народа, в складе русского ума, который не любит и не понимает жизни вне общины и даже в своей кровной семье хочет видеть общину, товарищество», – писал видный исследователь русской общины И. Н. Миклашевский. Крестьянин говорил «мир собирался», «мир порешил», «мир руки давал», «мир выбрал», вкладывая в слова также значение высшей духовно-нравственной инстанции – «мир крещеный», «мир христианский», – обладающее силой категорического императива.

Одновременно община несла социальный мир вовне. Крестьянская община была одной из главных стабилизирующих основ общества, и именно ее разрушение приводило к грандиозным социальным потрясениям во всех странах, вступивших в модернизацию и переход на индустриальный технологический уклад.

Но если так прекрасно и гармонично устроена крестьянская община, почему мы не живем в них, как грезили славянофилы?

Задавшись тем же вопросом, немецкий социолог Фердинанд Теннис предположил, что общества могут строиться на двух принципиально различных парадигмах. Либо они устроены как небольшие группы семейного типа, связанные узами реального или символического родства, объединенные эмоциональными связями, сопереживанием, заботой обо всех своих членах, единством реакций и социологическим «холизмом», восприятием общины как единого существа. Тогда мы имеем дело с Gemeinschaft (общиной). Либо общества создаются на основе договора, контракта, расчета, рациональной выгоды, продвижения групповых интересов, с четкой стратификацией и иерархией и объединены интересами, целями, прагматической погоней за индивидуальной выгодой, достигаемой при помощи рациональных социальных действий. Тогда мы имеем дело с Gesellschaft (обществом).

Разложение общины и отток ее членов «в люди» – необратимое последствие модернизации, которая вызвана как демографическими причинами (урбанизация, необходимость выхода из мальтузианской ловушки), так и экономическими причинами (углубление разделения труда, появление промышленности).

Развивая концепцию Тенниса, американский социолог Толкотт Парсонс пишет в книге «О структуре социального действия», что эти две категории представляют собой два фундаментальных типа социальных отношений. Gemeinschaft – это, прежде всего, отношения солидарности, охватывающие широкую сферу жизни и интересов. Внутри этой сферы отношений партнеры действуют и трактуют друг друга, как если бы они представляли солидарную единицу. Они участвуют в общих успехах и неудачах, не обязательно на равных, поскольку отношения Gemeinschaft органично включают в себя как функциональную, так и иерархическую дифференциацию. Но это специфическая сфера применения коммунистического принципа «каждому по потребностям, от каждого по способностям». Тогда как основной признак Gesellschaft – это «рациональное осуществление индивидуальных эгоистических интересов», отношений обмена и добровольной ассоциации с ограниченными целями, с помощью которых индивид достигает своих целей. Мотив, побуждающий включаться в такие отношения, состоит в том, что они – наиболее эффективное средство для достижения целей, имеющееся в наличии в данной ситуации.

Между моделями Тенниса и Ибн Хальдуна можно заметить большую схожесть, различие состоит лишь в подходе. Арабский философ в духе восточной традиции мыслит градуально, для него важно скрупулезно описать все стадии жизненного цикла династии (в другом месте «Введения» Ибн Хальдун описывает целых 5 стадий, выделяя переходные этапы в самостоятельные стадии). Теннис мыслит по-европейски привативно, дихотомично – фиксируя лишь два предельных полюса из восможного многообразия состояний.

Разложение общины в «общество» порождает интенсивные коммуникации с «дальними», которые необходимо каким-то образом регламентировать. Строго говоря, общества со сложной социальной структурой появились задолго до разложения общин, но в традиционном обществе субъектами отношений с «дальними» выступали общины.

Согласно А. А. Зиновьеву возможны две модели коммуникации: «деловая» и «коммунальная» («целе-ориентированная» или «ценностно-ориентированная» по М. Веберу). Деловой аспект нацелен на результат, успех, эффективность, он ориентируется на рациональное поведение участников коммуникации (сделки). Такое поведение еще называют игровым, подразумевая, что участники – игроки, нацеленные на победу. «Цель оправдывает средства» и «Победителей не судят» – вот слоганы участников делового формата.

Для коммунального аспекта результат тоже важен, но не менее важен и способ достижения цели. Цель коммунальной коммуникации – чтобы никто не остался в проигрыше, а участники прониклись взаимной симпатией, образовав «команду». Для этого аспекта важен не только результат, но и сам процесс (часто налаживание или упрочение коммуникации является целью коммуникации). В коммунальном общении превалирует эмоциональное мышление, оно учитывает ценностные базы участников, а успех выражается в выработке консенсусного решения, по возможности удовлетворительного для всех. «Один за всех и все за одного», «Один в поле не воин» – вот всем с детства известные девизы «коммунальщиков».

Достоинство делового аспекта заключается в быстром и эффективном образовании связей посредством обмена и договора (обычно постулируется справедливость и взаимовыгодность транзакций, но эта декларация часто нарушатся), предполагается также, что экономические контакты – залог ненападения и соблюдения прав и обязанностей сторон. Недостатки делового аспекта – необходимость ресурса (деньги, арбитраж) для налаживания сложных и устойчиво функционирующих связей. Очень быстро средство (финансы) становятся целью деловых операций, ибо капитал оказывается способным давать всё и больше без каких-либо усилий («Капитал – это самовозрастающая стоимость» – К. Маркс); происходит закономерное отчуждение ресурса в самостоятельную движущую силу социальных отношений и политических процессов («Дайте мне контролировать выпуск денег в государстве и мне нет дела, кто пишет его законы» – фраза, приписываемая М. А. Ротшильду); капитал быстро концентрируется в руках узкой группы лиц, порождая конкуренцию, неравенство, бедность и эксплуатацию. Редукция всего многообразия человеческих отношений к деловому аспекту – это их упрощение и выхолащивание, экстериоризация, предательство субъекта (центра) в пользу объекта (периферии). Субъекты деловых коммуникаций загораживаются от других людей баррикадами вещей, защита которых от посягательства требует новых заборов. Сам субъект превращается в объект, в безвольный инструмент бесконечного потребления, в раба торговых сетей и кредитных банков.

Справедливости ради следует указать, что деловой аспект не сводится только к экономическим отношениям. Бюрократический, административно-командный стиль также относится к деловому аспекту.

Достоинства коммунального аспекта – это солидарность, взаимопомощь, гармонизация социальных отношений. Строго говоря, коммунальный аспект – сам по себе большая социальная ценность, превращающая общество в «товарищество», что ярко воспел гоголевский Тарас Бульба («Нет уз святее товарищества!»). Недостатки: конфликт ценностных баз или интересов требует значительных усилий и времени для их преодоления и выработки компромисса (порой не устраивающего ни одну из сторон); в больших коллективах коммунальный аспект ведет к изрядным трудовым и временны́м издержкам (необходимость многочисленных согласований, снисходительное отношение к нерадивым сотрудникам, настороженное отношение к инициативам и реформам). Многие изъяны коммунальных отношений при попытке распространить последние на производственные отношения четко проявились в советской социальной практике, где в итоге восторжествовал деловой аспект – сначала на производстве, а затем и повсеместно.

Если коммунальный аспект изначально присущ человеческой природе, – он был организующим началом в родоплеменной общине, – то деловой аспект появился значительно позже, с разложением общин, когда появление излишков еды, которую нельзя долго хранить, вызвало к жизни рынок натурального обмена. Первобытные общества долго сопротивлялись этой социальной инициативе, предпочитая уничтожать излишки путем щедрых жертвоприношений. Обычай демонстративного уничтожения или раздаривания излишков («потлач») до сих пор сохранился у североамериканских индейцев, вопреки культурному натиску цивилизации Нового Света. Самое поразительное, что в ультралиберальной Канаде потлач одно время был уголовно наказуемым деянием. Дарить при капитализме – строго запрещено.

Переходя на язык Хальдуна, можно утверждать, что коммунальные отношения способны сохранять и даже увеличивать асабийю, тогда как деловой аспект уничтожает асабийю на корню. Поговорка «ничего личного – только бизнес» четко фиксирует указанное обстоятельство: «ничего личного» – это ноль асабийи. Другим важным обстоятельством является несимметричность аспектов. Коммунальные отношения хрупки и легко вытесняются деловыми, тогда как деловые отношения – «вирусны», они чрезвычайно устойчивы и агрессивны. Мы все свидетели того, как товарно-денежные отношения разрушают семьи, гробят социальную сферу, беспрепятственно проникают в святая святых – в Церковь. Христос кнутом изгонял из иудейского храма торговцев и менял, – кто же прогонит их из православного храма?

Борьба с выкорчевыванием делового аспекта отовсюду, где он неуместен и противопоказан, – это архитрудная, но архинеотложная задача, без которой диссоциация общества на атомы (а следовательно, его гибель) гарантирована. Это необходимое (хоть и не достаточное) условие возвращения блудного сына домой.

(с) Андрей КОСТЕРИН, КАТЕХОН.com

Духовный смысл смены общественных формаций в контексте историософии о. Павла Флоренского

 «Чтобы понять жизнепонимание будущего,
надо обратиться к корням его…»
о. Павел Флоренский «Первые шаги философии»

I

С давних пор человек задумывался о смысле истории, пытался разгадать скрытый за калейдоскопом «груды дел, суматохи событий» Божий Промысл, тайный замысел или зловещий умысел. Об одной из самых ранних историософских установок нам сообщает Экклезиаст: «Что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и нет ничего нового под солнцем. Бывает нечто, о чем говорят: «смотри, вот это новое», но это было уже в веках, бывших прежде нас» (Еккл 1:9-10). История предстает как циклический процесс, «вечное возращение» некогда бывшего, вновь и вновь…

Христианская историософия основательно меняет ветхозаветное представление, разрывая дионисийский цикл в аполлоническую дугу. История приобретает новый, прежде неведомый смысл: возвращение блудного сына к Отцу. Возвращение может быть долгим, петляющим и тернистым – но это больше не стихийный круговорот одной и той же пьесы. С этой поры каждый шаг имеет значение. Более того, возвращение не только не гарантировано (Учение 12 апостолов недвусмысленно предупреждает: «Есть два пути: один – жизни и один – смерти, но между обоими путями большое различие» [1]), но, согласно Откровению Иоанна Богослова, обречено на эсхатологический провал.

Наконец, модернистская историософская концепция окончательно распрямляет ход истории в луч Прогресса, в стрелу Кибелы. Человек берет заботу о будущем в свои руки, сам решает, что считать «прогрессом», телеологическим вектором исторического развития. У Гегеля история предстает как процесс самораскрытия Абсолютного духа, в марксизме – как процесс смены производственных отношений в ходе развития производительных сил. Историко-философская система Гегеля легла в основу либеральной политической теории, исторический материализм Маркса и Энгельса – в основу марксистской политической теории.

Как консервативная реакция на прогрессистские историософские концепции, возникли альтернативные воззрения: скептицизм в отношении прогресса («философия жизни» С. Кьеркегора, славянофильство), игнорирование прогресса («вечное возвращение» Ф. Ницше), прямое отрицание исторического прогресса (традиционализм). В цивилизационном подходе, например, нет единой истории – есть параллельные (или конкурирующие) потоки историй цивилизаций (К.Н. Леонтьев, Н.Я. Данилевский, О. Шпенглер, А. Тойнби). Антипрогрессистские концепции были приняты на вооружение консервативными и националистическими политическими теориями.

Кроме выяснения смысла истории важное значение имеет определение социального субъекта, выполняющего историческую миссию на определенном этапе истории. В либерализме историю делают политические элиты, в марксизме – классы, в национализме – нации. Вместе с определением исторического субъекта появляется историческая социология, разделяющая историю на «формации», этапы устойчивой гегемонии того или иного исторического субъекта. Особенно ярко формационный подход к истории выражен в историческом материализме, хотя в целом он достаточно характерен и для либеральных социоисторических школ.

Оригинальная «антипрогрессисткая» типология смены обществ была предложена Питиримом Сорокиным. Социум, по Сорокину, имеет три сменяющие друг друга модели: «идеационную», «идеалистическую» и «чувственную». В идеационной модели преобладает принцип религиозной веры, аскетизма, героизма, пренебрежения материальным. В идеалистической модели доминирует рассудок, рациональное сознание, высшие идеалы уравновешиваются с материальными интересами, процветают науки. Чувственная модель главное значение придает телесной, материальной, эмпирической стороне вещей. Принцип наслаждения (гедонизм, эвдемонизм) преобладает надо всем остальным [2]. Три типа обществ сменяют друг друга в следующей последовательности: идеационный → идеалистический → чувственный и снова идеационный и т.д. Важно, что фаза упадка от идеационного типа к чувственному протекает плавно, постепенно, тогда как фаза подъема от чувственного типа к идеационному происходит резко, скачкообразно. Если все три связанных друг с другом типа считать единым историческим комплексом (эпохой), то идеационный и чувственный типы являются начальной и конечной стадией эпохи, а идеальный тип – переходной стадией.

В.Ю. Катасонов выстраивает собственную таксономию типов обществ (цивилизаций), очень сходную со схемой П.А. Сорокина: «…все многообразие цивилизаций можно свести к двум типам: а) авелева цивилизация; б) каинитская цивилизация. Главным водоразделом между этими двумя типами цивилизаций являются различия не в уровне развития производительных сил, не в государственном и политическом устройстве, не в национальности и расах людей, а различия духовного порядка. Прежде всего, различия в отношении человека к Богу» [3]. Любопытно, что наряду с двумя «главными» типами цивилизаций, Катасонов выделяет промежуточный тип – «сифова цивилизация» (аналог идеального типа в концепции Сорокина). Сифова цивилизация – неустойчивый, переходный тип, неизбежно вырождающийся в каинитскую цивилизацию (в полном соответствии с ветхозаветным предписанием): «Убывание благодати в сынах Божиих можно проследить даже по именам потомков Сифа. Например, шестым в списке допотопных праведников (по Книге Бытие) числится Иаред. Буквальный перевод его имени – «опускаться (в духовном развитии): тот, чье духовное развитие ниже, чем у отца». Девятым в списке (перед Ноем) стоит Ламех – «ослабевший, пришедший в упадок». В конечном счете потомки Сифа сравнялись с потомками Каина, на земле остался один лишь праведник – Ной со своим семейством» [3].

В историческом материализме закрепился термин «общественно-экономическая формация», подчеркивающий тот факт, что формация детерминирована экономическим укладом. Однако, вообще говоря, это неверно. Согласно социолого-математическим исследованиям профессора С.Ю. Малкова устойчивый уклад характеризуется тремя аспектами [4]:

1)  материально-технический потенциал (экономический аспект);
2) форма государственного управления (организационный аспект);
3) духовно-идеологическое единство граждан (социально-психологический аспект).

В работе [4] установлено, что далеко не все уклады устойчивы, – только 2 типа укладов обладают свойством самовоспроизводства (социальные аттракторы «Восток» и «Запад» в терминологии С.Ю. Малкова). «Восток» характеризуется следующими параметрами: ограничение личных свобод; примат общественной и государственной собственности над частной; авторитаризм в политике; неправовой характер общественных отношений, жизнь по традициям; тенденция к концентрации различных видов власти в одних руках. Аналогично, «Запад» – это: экономическая и политическая свобода, «права человека»; священная и неприкосновенная частная собственность; демократия; правовой характер общества; разделение законодательной, исполнительной и судебной власти. Очевидно, что «Восток» тесно коррелирует с идеационным типом общества по Сорокину, а «Запад» – с чувственным типом.

II

Историософия о. Павла Флоренского, как и следовало ожидать, основана на христианском взгляде на историю. У о. Павла мы видим оригинальный синтез Учения 12 апостолов о двух путях и тезиса Экклезиаста о повторяемости. П.А. Флоренский указывает: «В Учении XII Апостолов противополагаются два пути и дается перечень их признаков. Этот сюжет имеет длинную генеалогию в христианских памятниках и древней языческой литературе. Напр<имер>, в воспоминаниях Ксенофонта о Сократе приводится рассказанный Сократом миф о том, как Геркулес встретил на распутье двух женщин, из которых каждая давала каталог добродетелей и пороков. Это противоположение получает особенную значительность, когда мы говорим о миропонимании. <…> Это противопоставление намечается в самых предпосылках мысли, и речь идет не об отдельных нарушениях, а <о> более глубоком противопоставлении мысли и всей культуры Богу, и оно хуже, чем грех [выделено мной – А.К.]» [5].

Два пути (путь жизни и путь смерти) определяют два типа обществ – «средневековое» и «возрожденское». Флоренский определял тип средневековой культуры с помощью понятий объективности, коллективизма, конкретности, цельности, синтетического видения и реализма. Данному типу противостоит тип западной ренессансной культуры. Признаками его служат субъективизм, индивидуализм, абстрактность, аналитичность, сенсуализм и иллюзионизм, раздробленность, атомизация – и, наконец, нигилизм и саморазрушение. Ренессанс в глазах Флоренского означает распад Божественного порядка во Вселенной и одновременно грехопадение западной культуры.

Тезис Экклезиаста о повторяемости в модели Флоренского реализуется в «снятом виде», в виде параллелизма культур одного типа обществ. Историк Сергей Чесноков отмечает, что «теорию сменяющихся культур (средневековых и возрожденских) Флоренский берет из современной ему научно-исторической литературы, в которой не раз проводились культурологические параллели между культурами прошлого и современностью» [6]. Аналогичного мнения придерживается историк-неоевразиец Максим Медоваров: «Флоренский, как известно, учил о чередовании «авторитарных» и «либеральных» формаций, приблизительно соответствующих «идеациональной» и «чувственной» культурам у Питирима Сорокина. Первобытнообщинный строй, феодализм и социализм – примеры «авторитарных» формаций, для которых характерны, среди прочего, отсутствие частной собственности, акцент на онтологических проблемах в философии. Для «либеральных», или же «возрожденских» формаций, вроде торгового строя Финикии, Древней Греции и капиталистического Запада, характерен политический и идейный плюрализм, индивидуализм, определяющая роль частной собственности и гносеологический уклон в философии» [7].

История представляет собой «колебательный процесс» чередующихся обществ, одна последовательность которых стремится воплотить идеационный тип («горний полюс»), а другая – чувственный тип («дольний полюс»), причем они последовательно сменяют друг друга в соответствии с концепцией Сорокина (пологий спуск и крутой подъем). Мировая история предстает как цепь сменяющих друг друга, подобно ночи и дню, двух цивилизаций, каждая из которых строится на противоположных принципах. Где преобладает мистическое начало, ноуменальная воля, восприимчивость, женственность – это ночной период. Где активнее поверхностное воздействие на мир, феноменальная воля, мужественность – это дневной период истории: «Ночной период – Средневековье. Дневной <период> – новое время» [8].

Современный историк и социолог А.И. Фурсов однажды сформулировал «золотое правило» Русской истории: «преемственность через разрыв» [9]. История по Флоренскому строго подчиняется этому правилу: каждая культура, отрицая прошлую, словно бы восстанавливает позапрошлую так, будто бы и не было разрыва между ними. Новое время, яростно отрицая Средневековье, обращается к античной культуре и тщательно воссоздает не только ее литературные памятники, но вслед за античными мыслителями переносит центр мироздания на человека. «Антропос!» – так, с восхищенным придыханием говорит не только чеховский учитель Беликов, это гимн и культ Нового времени.

Возрожденская эпоха – это возрождение фарисейства, носящее на новом языке два имени: натурализм и гуманизм, когда была провозглашена автономия человека и природы. Главное для характеристики «возрожденской культуры» – это понятие автономии, когда господствует закон, полученный от твари. Может быть много оттенков этого стремления, но суть их одна – самодостаточность твари (человека), независимость его от Бога.

Средневековый тип культуры базируется на принципах понятий объективности, коллективизма, конкретности, цельности, синтетического видения и реализма. Данному типу противостоит тип западной ренессансной культуры. Признаками его служат субъективизм, индивидуализм, абстрактность, аналитичность, сенсуализм и иллюзионизм, раздробленность, атомизация – и, наконец, нигилизм и саморазрушение. Ренессанс в глазах Флоренского означают распад Божественного порядка во Вселенной и одновременно грехопадение западной культуры [10].

«Возрожденское мирочувствие» помещает человека «в онтологическую пустоту» и тем самым обрекает его на пассивность: «в этой пассивности образ мира, равно как и сам человек, распадается и рассыпается на взаимно исключающие точки-мгновения. Таково его действие по его сути» [11].

Флоренский был убежден в том, что «обездушенная цивилизация» Нового времени исчерпала себя и близок день, когда порабощенный человек «свергнет иго возрожденской цивилизации» [12] – тогда начнется «новое Средневековье», т.е. эпоха новой цельной культуры. Прообразом этой «культуры другого типа», «первые зародыши» которой уже можно наблюдать, станет Россия [10].

Совсем по-традиционалистски Флоренский провозглашает «конец экономики»: «Теперь экономический материализм – дело прошлого. На смену ему выступила сакральная теория» [13]. Только Традиция для Флоренского унесена не в недоступное нам примордиальное прошлое, – она еще сравнительно «рядом», это XIV век, время св. Сергия Радонежского: «Преподобный Сергий – начало и Данте русского средневековья. <…> Преподобный Сергий – русский Данте, совместивший все стороны культуры, всю полноту русской жизни, а не теоретический мыслитель, писатель» [14]. Подобно традиционалистам Флоренский считал, что «те пугала, которыми нас отпугивали от Средневековья, выдуманы самими же историками», что «в Средневековье течет полноводная и содержательная река истинной культуры, со своею наукою, со своим искусством, со своею государственностью…» [15].

Флоренский не раз подчеркивает, что обращение в «Новое Средневековье» – это тотальная и радикальная процедура по «отмене» мира Возрождения, своеобразное «разрождение»: «Теперь – «разрождение», мы – на пороге нового Средневековья. Христианское миропонимание в глубине своей – средневековое. В новое время нечего <нам> делать с миропониманием теперешним» [16]. Это – коллективная метанойя, сравнимая с обращением язычников в христианство, фундаментальная смена ментальности, а следовательно, всей жизни.

Вместе с тем это не очередная ментальная операция возрожденского интеллигента. Это принятие Христа через Таинства, включение Его во всю жизнь: «Точка опоры для нас Евхаристия. Она есть совокупность конкретных действий, но для нас важно не то, что она вообще существует, а то, что мы вкушаем частицу. Для религиозного сознания таинства, святые, ангелы, обряды и т.д., не говоря уже о Лице Иисуса Христа, — все это метафизически есть первое, а логически оно есть самое сложное, потому что во Христе вся полнота бытия; каждый человек может идти за Христом, потому что каждый может увидеть в Нем самого себя, различить в Нем такие черты своего характера, которые и в самом-то себе он не может видеть вследствие их загрязненности. Мы ничего не можем сделать без Христа: всякое наше действие как-то существует в Нем. В Нем вся полнота бытия, и в то же время Он метафизически первое. Он – «камень, лежащий во главе угла», на который опирается все здание. Таким образом, образ Христа не прост. Здесь мы сталкиваемся с возрожденским пониманием, что первое есть почти пустота, а чем предмет сложнее, тем дальше он отстоит от первого; сложное мыслится непременно сложенным. Выбора нет: или религиозное, или возрожденское понимание с изгнанием его религиозных начал. <…> Не протестантское отвлеченное понятие о Христе, а реальность Его, данная в Евхаристии, это – отправной пункт всей нашей жизни» [17].

Флоренский ставит неутешительный духовный диагноз возрожденскому человеку: «Если возрожденский человек верует, то он непоследователен. <…> С упразднением Бога упраздняется природа, с упразднением природы упраздняется и сам человек. Вот замысел западноевропейской культуры» [18].

В самом начале раздела мы выделили в цитате из Флоренского мысль, что возрожденское миропонимание «хуже, чем грех». Казалось бы, что может быть хуже греха? Размышляя над мыслью Флоренского, можно прийти к пониманию, что хуже греха может быть только… грех! Но это грех особого рода – «общественный грех», грех массового поражения и повального заражения. Об этом грехе предупреждал ап. Павел: «Не обманывайтесь: худые сообщества развращают добрые нравы» (1Кор 15:33). Общественный грех хуже любого личного греха именно тем, что зачастую не только не считается грехом, но порой институциализирован в производственных отношениях, индоктринирован в господствующую этику (или даже в религию – как, например, в протестантство, где снят запрет на ростовщичество). Борьба с общественным грехом невозможна без «чистки авгиевых конюшен», без приведения общественных институтов (прежде всего, общественной морали) в соответствие с евангельской этикой, «новой нормой» Нового Средневековья. Поэтому религиозный философ и богослов о. Павел Флоренский, обладая редким даром цельного мировоззрения, берет на себя функции социального философа, предлагая конкретные формы жизнеустройства.

Наиболее концептуально Флоренский обозначает черты Нового Средневековья в своем проекте «Предполагаемое государственное устройство в будущем», отсылающем к традиции «Государства» Платона и «Города Солнца» Кампанеллы.

«Устройство разумного государственного строя зависит, прежде всего, от ясного понимания основных положений, к которым и должна приспособляться машина управления» [19], – пишет философ. В число этих положений, с его точки зрения, не входит «священная корова» демократии. Ибо задача государства состоит не в том, чтобы возвестить формальное равенство всех его граждан, а в том, чтобы поставить каждого гражданина в подходящие условия, при которых он сумеет показать, на что способен. Кроме того, ни одно правительство, если оно не желает краха, не может опираться на решения большинства, вносит в них свои коррективы и, по существу, не признает демократии, но пользуется ею для прикрытия. К чему правительство должно быть чутко, так это к голосу специалистов, ученых. Выслушивая всех тех, кто этого достоин, правительство тем не менее должно поступать по собственному разумению и брать на себя государственную ответственность.

Роль лидера государства уникальна и определяюща: «Никакие парламенты, учредительные собрания <…> не смогут вывести человечество из тупиков и болот, потому что тут речь идет не о выяснении того, что уже есть, а о прозрении в то, чего еще нет. Требуется лицо, обладающее интуицией будущей культуры, лицо пророческого склада. Это лицо, на основании своей интуиции, пусть и смутной, должно ковать общество». Ему нет необходимости быть ни гениально умным, ни нравственно возвышаться над всеми. Что ему необходимо, так это гениальная воля, «воля, которая стихийно, может быть, даже не понимая всего, что она делает, стремится к цели, еще не обозначившейся в истории. <…> Будущий строй нашей страны ждет того, кто, обладая интуицией и волей, не побоялся бы открыто порвать с путами представительства, партийности, избирательных прав и прочего и отдался бы влекущей его цели. <…> На созидание нового строя, долженствующего открыть новый период истории и соответствующую ему новую культуру, есть одно право – сила гения, сила творить этот строй. Право это одно только не человеческого происхождения и потому заслуживает названия Божественного. И как бы ни назывался подобный творец культуры – диктатором, правителем, императором или как-нибудь иначе, мы будем считать его истинным самодержцем и подчиняться ему не из страха, а в силу трепетного сознания, что пред нами чудо и живое явление творческой мощи человечества» [19].

В части государственного устройства Флоренский недвусмысленно утверждает о необходимости торжества новой «самодержавной» государственности, которая не должна повторять ошибки старой, впавшей в петровский абсолютизм. Он фактически восстанавливал в правах старую славянофильскую истину о том, что политическая гармония в обществе и государстве покоится не на смешении законного самодержавия и «суверенитета народа», а на творческом сочетании священной полновластности самодержца и свободного мнения граждан [20].

Экономическая организация общества по Флоренскому мало отличается от советской сталинской системы: орудия производства принадлежат непосредственно государству. В сельском хозяйстве основной производственной единицей должен быть колхоз ввиду своей наибольшей выгодности, но наряду с ним допускается существование артелей, личных хозяйств и других хозяйственных организаций. Флоренский говорит о государстве будущего как об автаркии, о «по возможности самозамкнутом, независимом от оценок и цен внешнего мирового рынка».

Показательно, что Флоренский ставит раздел о быте впереди разделов о внутренней и внешней политике (небезосновательность подобного внимания мы способны оценить, увы, только сейчас). Быт – неотъемлемый момент человеческой жизни, и государство должно понимать, что забота о быте входит в число необходимых задач управления. Здоровье народа, работоспособность, преданность стране, способность к творчеству – «все это существенно зависит от наличия сочного и красивого, здорового быта… Без быта нет и вкуса жизни… Быт коренится в истории… Полнота государственной жизни – в богатстве и разнообразии проявлений быта, соответствующего богатству и разнообразию местных условий. Нивелировка быта неминуемо поведет к уничтожению вкуса к жизни, радости бытия, а потому и к рабскому труду и ко всяческому обеднению. Крепкая сплоченность государства опирается не на монотонную унификацию всех его частей, а на взаимную их связь, обусловленную глубоким сознанием взаимной необходимости частей, нужности каждой из них на своем месте… Быт есть цветение жизни каждой из частей государства» [19]. Заметим, что внимание к быту у Флоренского соседствует с воспитанием в гражданах аскетики, самоограничения и непритязательности в быту. Т.е. быт у Флоренского понимается не в потребительском, мещанском измерении, но как облагораживание личного (и общественного) пространства.

Флоренский подчеркивает, что «порядок, достигнутый советской властью, должен быть углубляем и укрепляем, но никак не растворен при переходе к новому строю» [19]. Советский строй для Флоренского – черновой набросок Нового Средневековья, к последнему можно прийти реформами «сверху», без коренных преобразований: «никак не может быть допущено такого перехода к новому строю, который сопровождался бы ломкой наличного. Этот переход должен быть плавным и неуловимым как для широких масс внутри страны, так и для всех внешних держав. Будучи изменением по существу, переход должен быть лишь одним из частных мероприятий советской власти, поворот к нему может стать достоянием гласности лишь [тогда], когда позиции новой власти будут достаточно закреплены. Техника такого перехода должна состоять, соответственно, в замещении одних направляющих сил государства другими, но при сохранении их организационных форм, с течением времени эти формы будут преобразовываться, но в порядке или как бы в порядке всех прочих гос.мероприятий. Нет надобности, чтобы смена направляющих сил государства на первых же порах затронула весьма большое число работников: партийная дисциплина одних и привычка к безропотному повиновению других создают благоприятные условия к изменению курса, если он будет идти от сфер руководящих. Таким образом, обсуждаемое изменение строя предполагает не революцию и не контрреволюцию, а некоторый сдвиг в руководящих кругах, который мог бы оказаться даже более простым, чем дворцовые перевороты» [19].

Вообще, бросается в глаза сходство «государства Флоренского» с тягловым, органическим государством евразийца Н.Н. Алексеева [21]. И столь же разителен контраст между новым Средневековьем Флоренского и Новым средневековьем Бердяева (они даже пишутся по-разному!). Если Флоренский пророчествует о новом Средневековье как возвращении человечества на путь Жизни и Истины, то для Бердяева Новое средневековье – это грозная репетиция Армагеддона, пришествие Гога и Магога в виде Советской России. Не удивительно, что бердяевский памфлет завоевал огромную популярность на Западе, тогда как «созерцания на Маковце» Флоренского одинаково не пришлись ко двору коммунистической России и либеральной Европе. Время нового Средневековья еще не пришло…

III

Среди математиков, не успевших подпасть под тлетворное влияние французской школы Николя Бурбаки, распространено мнение, что чертеж (рисунок) – сам себе доказательство. П.А. Флоренский охотно прибегал к этому методу, иллюстрируя тот или иной тезис. Не будем и мы отступать от этого замечательного эвристического правила.

На диаграмме мы попытались дать геометрическую интерпретацию историософской концепции Флоренского. Сплошная полужирная кривая – это собственно мировая история, ограничивающие пунктирные линии – это два пути, два луча, стремящихся к своему эсхатологическому пределу: верхний луч («путь Жизни») стремится к Небесному Царству (НЦ), нижний луч («путь Смерти») – к Инфернальному Царству (ИЦ). Лучи расходятся с течением времени, что знаменует развитие апостасийных процессов: с каждой эпохой падение всё глубже и для нового подъема на восходящий луч требуется всё больше социальной энергии и нравственных сил в обществе.

Общества, восходящие к верхнему лучу, осознанно (или неосознанно) реализуют (или пытаются реализовать) «царствоподобие» (термин Н.В. Сомина [22]), сотериологический императив, афористично выраженный в формуле царской власти Ивана Грозного: «Российская земля держится Божиим милосердием, милостью Пречистой Богородицы, молитвами всех святых, благословением наших родителей и, наконец, нами, своими государями, а не судьями и воеводами, не ипатами и стратигами» [23], которой восхищался В.С. Соловьев: «Эта формула безукоризненна; нельзя лучше выразить христианский взгляд на земное царство» [24]. Это авелевы общества, к которым относятся: первобытнообщинное общество (П), средневековье (С), православный социализм (ПС) (он же – новое Средневековье по Флоренскому).

Первобытнообщинный строй – это невинное детство человечества, жизнь которого неотрывна от природы; человечество еще не «окуклилось» в общество, оно само часть природы. Средневековье – это эпоха христианских империй, это Византия, Священная Римская империя, Московское Царство, Англия времен короля Артура… Здесь христианство отчетливо выступает «национальной идеей», в обществе декларируется евангельская этика, духовенство выполняет роль культурной элиты, поставляя в общество смыслы и идеологию.

Общества, скатывающиеся к нижнему лучу, реализуют «каинитскую программу»: примат человеческих интересов над Божиим промыслом, культивирование греха, индивидуализма, корысти. К каинитским обществам относятся рабовладельческий строй (Р) и капитализм (К).

Пребывание на пике – это неустойчивое состояние, требующее постоянной духовной мобилизации членов общества, определенной «возгонки» (пассионарности). По мере «остывания» (что чаще всего связано с обретением относительного благополучия) в обществе растет энтропия, вызываемая усилением гедонистических и эгоистических потребностей. Покатость графика на участках П-Р и С-К имеет ясное духовное объяснение: «Подобно тому как сидящие на покатости сползают вниз при всяком движении, так и здесь естественное расположение – изгнать Бога, избавиться от Бога, чтобы быть самим собою» [25].

Каждый из участков П-Р и С-К образует эпоху инволюции (в смысле П.А. Сорокина). Общественный грех (который «хуже, чем грех») задает тон в этой гонке на спуск, – грех, к которому было снисходительно общество в зените эпохи. В ходе спуска общество отворачивается от высоких идеалов идеационной формации, выбирая образцы для подражания в чувственной стадии предыдущей эпохи. Разложение обществ (конечные стадии Р и К) может быть довольно длительным, но необратимым процессом (второй закон термодинамики). Попущение одного греха открывает ворота остальным, так что в фазу разложения происходит тотальная релятивизация, реабилитация греха – т.е. расчеловечивание. Одновременно в обществе копится жажда идеального, страдание и недовольство, что превращает его в перегретый котел, способный взорваться от любого воздействия. Однако для перехода на сотериологическую траекторию воздействие должно быть особого рода, – это должна быть Благая Весть. В отличие от спуска, подъем от одной эпохи к следующей – резкий, скачкообразный. Происходит своеобразное коллективное гештальт-переключение с одного «образа будущего» на другой (опять-таки с преемством идеационной стадии предыдущей эпохи). Характерной чертой такой метанойи является абсолютное неприятие греха, бывшего в предшествующую эпоху «хуже, чем грех».

Из историософской модели Флоренского нетрудно выявить духовный смысл «чехарды» формаций как последовательных итераций к своему эсхатологическому пределу. Попытки построения авелевых обществ суть попытки стяжания Небесного царства – каждый раз все более духовно осознаваемые и тотальные. Напротив, версии построения каинитских обществ суть репетиции воцарения Антихриста, – всякий раз более ужасающие и явные. Неудача в строительстве Небесного града неизбежно оборачивается низвержением общества в инфернальную бездну «темных веков» с культом греха, угроза которого была недооценена в предшествующую авелеву фазу цикла. В первобытном обществе мало ценилась человеческая жизнь – и будто в назидание мы получили рабовладение, где безраздельное владение живой душой возведено в принцип. В средневековье царило снисходительное отношение к сребролюбию – в результате пришел капитализм, откровенный и отвратительный культ мамоны.

Равнодушие к человеческой жизни – общественный грех в эпоху П-Р, главная «движущая сила» этой эпохи. Точка невозврата (установление формации Р) в метафизическом плане запечатлена в убийстве Каином Авеля. По мере разложения рабовладельческого общества жизнь всё более и более обесценивается, человеческие жертвоприношения богам в порядке вещей, а пытки и убийства становятся развлечением, доступным даже для плебса. Не случайно, именно жертва Христа (и последующие казни апостолов и мучеников) положила предел этому греху. Вместе с Благой вестью и триумфом христианства в римской ойкумене восторжествовал христианский гуманизм, как новая норма. Смерти, казни и убийства в промышленных масштабах будут и дальше в истории – но теперь, чтобы убить человека, его прежде надо расчеловечить, объявить врагом рода человеческого или, на худой конец, скотом. Впрочем, это, скорее, феномен светского, возрожденского гуманизма – формы вырождения христианского гуманизма в нарциссическое самопрославление человека («самоистукан» по меткому выражению П.А. Флоренского), оборачивающееся полным отрицанием гуманизма.

Общественный грех в эпоху С-К – это сребролюбие. Предание донесло до нас духовно зоркие предупреждения святых отцов: «Сребролюбие есть изобретатель всякого греха» (прп. Ефрем Сирин, 32, 269)»; «Нет ничего столько тяжелого и неприступного во вражеском ополчении, как оружие сребролюбия» (свт. Григорий Нисский, 19, 359); «Не должно быть сребролюбивым и на ненужное собирать сокровища, каких не надобно» (свт. Василий Великий, 10, 57). Но громче и решительнее всех возвысил свой голос против сребролюбия святитель Иоанн Златоуст, отчетливо распознавший в этом грехе главную духовную и общественную опасность: «Нельзя, подлинно нельзя человеку сребролюбивому видеть когда-либо лице Христово; это одна из невозможностей. Сребролюбие есть корень зол» (свт. Иоанн Златоуст, 54, 273); «Сребролюбие не в том только, чтобы любить множество денег, но и вообще в любви к деньгам. Желать более, чем нужно, – великое сребролюбие» (свт. Иоанн Златоуст, 54, 273); «Как сильный огонь, будучи брошен в лес, все ниспровергает и опустошает, так и эта страсть <сребролюбия> губит вселенную» (свт. Иоанн Златоуст, 54, 748). Замечательные исследования В.И. Экземплярского [26] и Н.В. Сомина [27] дают ясное представление об отношении святых отцов к сребролюбию.

Голос святых отцов не был услышан. Средневековье снисходительно отнеслось к сребролюбию, потакая богатству и роскоши правителей. Христианский накал в элите (а следовательно, в общественном сознании) стремительно иссякал, наступал феодализм (сифов период эпохи С-К). В Европе средневековое общество стало «феодальным» (т.е. построенным по принципу вассалитета и закрепощения крестьянства) после «великой феодальной революции» X-XI веков (синхронно с Великой схизмой 1054 года). Наступление феодализма в России можно привязать к расколу РПЦ в XVII веке.

Точкой невозврата (установлением капиталистической формации К) в метафизическом плане разумно считать средневековую легенду об искушении доктора Фаустуса, продавшем бессмертную душу за земные ништяки. Показателен именно факт продажи, как символического акта наступления эры «денежной цивилизации». В духовно-идеологическом плане точка невозврата – это Возрождение (подготовительный этап контргегемонии) и Реформация (институциональный этап смены гегемона и исторического субъекта). В России точкой невозврата стали петровские и екатерининские реформы, установившие в России уродливый периферийный недокапитализм (археомодерн).

Возвращаясь в рисунку, обратим внимание на два всплеска на участке К, обозначенные штрих-пунктирной линией. Первый всплеск (СИ – социализм иезуитов) – государство иезуитов (ГИ) в Парагвае, грандиозная попытка реконструкции средневековья, которая на модернистском языке называется «социализмом». Это, действительно, социализм, если рассматривать ГИ как экономический уклад, через призму принципиально антикапиталистического отношения к собственности. Но корректнее говорить о «реванше средневековья», тотальной попытке реанимировать Священную Римскую империю за «далекой Амазонкой». Всплеск не дотягивает до сотериологического луча – поскольку это всё-таки реконструкция, отчаянная попытка вернуть «как было». Однако духовная обстановка изменилась, апостасия дает о себе знать, поэтому простая реконструкция мало спасает (славянофильские реконструкции тщетны ровно по тем же основаниям). Резкий обрыв всплеска ИГ с возвратом на «мейнстрим» (а не медленное угасание) – свидетельство насильственного окончания «эксперимента»: ИГ, будучи костью в горле мирового колониализма, погибло в результате внешней агрессии капиталистических соседей.

Куда более интересен второй всплеск АС (атеистический социализм), героический и титанический вызов существовавшему миропорядку. Рамка Модерна со всеми его предрассудками (атеизм, прогрессизм, экономический детерминизм) не позволила всплеску достигнуть сотериологического луча. В АС быстро развился новый грех, – гордыня, – с которым не только никто не думал бороться, но который всячески поощрялся (культ спорта и соревновательности, доски почета и слоганы самопрославления «Слава КПСС!» еще свежи в памяти). Новый общественный грех быстро привел к остыванию во многих смыслах прекрасно устроенной гуманистической системы, лишенной, однако, главного, – Благодати. Метафизической точкой невозврата стал хамов грех, когда воспитанные страной гордецы брезгливо отвернулись от занемогшей родины-матери, продали (опять продали!) свое первородство за чечевичную похлебку [28]. Резкий обрыв всплеска АС на рисунке – это перестройка, искусственный форсированный перехода на «столбовую дорогу мировой цивилизации».

Тем не менее, АС явил собой самую последовательную и выдающуюся попытку преодоления главного греха эпохи, сребролюбия. Это был духовный взлет в мир взаимопомощи и братства из узилища корысти, угнетения и страданий. Не новое Средневековье, но приглашение к нему, его пробная бета-версия. В советском социализме нам открылось нечто важное о человеке, об обществе, о России, – нечто еще толком не отрефлексированное, но без чего новому Средневековью не состояться. Массовый героизм и поистине христианское самопожертвование в годы Великой отечественной войны волей-неволей отсылают нас к эпохе Сергия Радонежского, «золотому веку» русского Средневековья, идеалу Флоренского и славянофилов. Что это, если не предчувствие нового Средневековья?

Почти синхронно с верхним всплеском АС возникает нижний всплеск Ф, фашизм. Если АС – это репетиция нового Средневековья, то Ф – репетиция его вырождения и упадка. Фашизм «пробил дно», опустившись ниже текущей точки падения инфернального луча. Человечество ужаснулось злодеяниям фашизма, но в этой репетиции нам дано грозное предупреждение. Такое общественное устройство гарантированно наступит, если мы продолжим спуск вдоль инфернального луча. На наших глазах фашизм уже захватил малороссийскую часть Русского мира, а его цифровая копия без стука проникла в наши квартиры и мониторы.

Была ли «репетиция» предшествующую эпоху? Да, была, но не показана на рисунке, чтобы не загромождать его деталями. О предчувствии Средневековья в эпоху глубокой античности говорит сам Флоренский. Вслед за Владимиром Соловьевым Флоренский выделяет Платона как провозвестника «христианства прежде Христа»: «Не христианство платонизирует, а Платон христианствует» (цит. по [29]); «Платонизм – предвосхищение христианства» [30]. Аналогично, Карфаген – репетиция капитализма в его экономически агрессивном талассократическом виде (который спустя века будет воспроизведен Голландией и Англией). Если Рим – это булат, то Карфаген – злато. Как носитель более конкурентной формации, Карфаген был геополитическим вызовом Римской империи, от которого Рим не мог уклониться. Категорическим императивом Рима стал девиз: «Карфаген должен быть разрушен!»

IV

То, о чем сто лет назад прозревали лишь наиболее выдающиеся мыслители (напомним, что набросок лекций «Культурно-историческое место и предпосылки христианского миропонимания» П.А. Флоренского написан в 1921 году), сейчас становится очевидным многим. Капитализм все больше погружает человечество в инфернальную бездну, культ денег достиг такого масштаба, что деньги делают из цифры, из ничего. Собственно, деньги уже захватили власть, разрушив национальные границы, оттеснив религии и традиции, превратив человека в «финансовый инструмент».

Есть ли выход?

Историсофская модель Флоренского открывает нам ясную перспективу – новое Средневековье. Мы вслед за Н.В. Соминым и А.Е. Молотковым предпочитаем называть новую формацию идеационного типа «православным социализмом». Термин «социализм» подчеркивает его земной (главным образом, экономический) уклад, как радикально противоположный чувственной капиталистической формации, безусловно порывающий с ней, и абсолютно не приемлющий сребролюбия. Эпитет «православный» утверждает: живую связь с Православием как хребтом, альфой и омегой общественной жизни; возрождение преемства с аутентичной русской Традицией; сотериологическую цель в обществе как сверхзадачу всех и каждого; православную этику в качестве главного регулятора общественных отношений.

Важно иметь в виду, что ПС – это совершенно иное, возрожденскому человеку почти недоступное миропонимание. Вот как об том говорит Флоренский: «Главная вина современности – не только в отсутствии церковного миропонимания, но – главным образом – и в мысли, что общее миропонимание – вообще роскошь или даже и вовсе не нужно. Вот пример, слова ап. Павла: “Вера без дел мертва” и т.д. Здесь обычно под делами разумеют филантропию, иные – и таких меньшая часть – прибавляют нравственную работу над собой, еще меньшее меньшинство ко всему этому включает в понятие дел и аскетический подвиг. Но и те, и другие, и третьи одинаково упускают из виду, что все это может быть жизненным лишь тогда, когда мы весь мир будем воспринимать во Иисусе Христе и чрез Иисуса Христа. Иначе же все это будет для нас как нечто внешнее, периферическое. Тогда между этой периферией и нашим сердцем образуется пустота, которую сейчас же заполняют злые духи, желающие утончить дело и разрушить нашу веру. Все больше и больше областей нашей жизни выводятся из области Церкви и предаются стихиям мира сего, и, наконец, так как человек не может жить без общего миропонимания, то и сама философия начинает конструироваться по стихиям мира. От Церкви постепенно отнимаются природа, общественность и психология. <…> Сейчас для нас религия – не миры, не богослужения, не праздники, не представление о мире как о κόσμος’β, даже не богословие, а только – мораль. А мораль вообще не занимает никакого уголка в миропонимании. <…> Наша задача – всмотреться в историко-культурном порядке в христианское миропонимание, – чем оно существует и что ему противно, и каково наше современное миропонимание. <…> Ренессанс по существу пытается быть вне религии, тогда как Средневековье лежит в религиозной плоскости, <…> в нем есть возможность строить свое миропонимание по Христу» [31].

«Когда мы весь мир будем воспринимать во Иисусе Христе и чрез Иисуса Христа» – вот, казалось бы, «простая» формула средневекового человека. Однако выполнить этот завет несравненно труднее, чем кажется, и Флоренский объясняет, почему. Возрожденский человек отовсюду изгнал Христа, утвердив свою автономию. И теперь везде, откуда ушел Христос, царит мамона.

Более того, у нас пытаются отнять Христа в его последнем прибежище – Храме – под глупыми предлогами «заботы о здоровье». «Забота о здоровье» – обращение к возрожденской стороне нашей личности, «забота о душе» – обращение к средневековой стороне. К какому обращению мы прислушаемся? Пресловутый режим самоизоляции и рестрикционная политика духовенства показали, как глубоко в нас всех, даже в духовенстве, окопался «возрожденец», и как трудно нам достучаться до своего «средневековца».

Многие возразят: православные взыскуют монархию, а не социализма. Но монархия и социализм – это о разном. Вспомним модель Малкова: социализм – это экономический уклад, монархия – это способ государственного управления. Возможен ли монархический социализм? Да, возможен. Сталинский стиль управления если не монархический в строгом смысле слова, то, безусловно, самодержавный. Прежде чем, провозглашать монархию, надо определиться, какую монархию мы имеем в виду? Монархия романовского периода – это монархия возрожденского человека, монархия олигархического капитализма. Самодержавие Московского царства – вот монархия средневекового человека, и если совсем уж не впадать в грех славянофильской реконструкции, то единственно возможным укладом для самодержавия является социализм. Мечту Флоренского о сильном и мудром вожде можно интерпретировать как мечту о Dasein-правителе, что, возможно, примирит сторонников монархии со скептиками.

Путь в новое Средневековье – вот единственный способ примирения «красных» и «белых», «правых» и «левых». Собственно, нет дороги влево или вправо, – как всегда, есть только два пути: путь Жизни, взлет наверх, к сотериологическому лучу, и путь Смерти, сползание вниз по инфернальному лучу. Никакого другого, третьего пути нет.

Переход от возрожденского человека к средневековому тотален, он невозможен в келье или в приходе. Он включает в себя все аспекты жизни и предполагает сакрализацию всех, ныне профанных форм социальности: экономику, быт, семью, Церковь… Да-да, и Церковь тоже, где, увы, слишком много накопилось возрожденского, криптопротестантского, модернистского. Церковь должна возвысить свой голос против любостяжания. По счастью, Святейший Патриарх подает добрый пример недвусмысленного осуждения греха сребролюбия: «Святитель Иоанн Златоуст сказал и другие замечательные слова: “Как сильный огонь, брошенный в лес, все опустошает, так сребролюбие губит вселенную”. Не только тех, кто неправильно относится к деньгам, а ни много ни мало всю вселенную! И это сказал человек, живший в V веке, когда деньги еще не имели такого глобального значения, как сегодня! Слова святителя Иоанна Златоуста о том, что сребролюбие губит вселенную, становятся особенно понятными в наше время, в эпоху глобальных перемен, когда деньги действительно стали целью экономического развития. Чтобы убедиться в правоте этих слов, достаточно спросить у любого предпринимателя, что является главным показателем его успеха. Он и минуты не будет думать, ответит: “Прибыль”, то есть деньги. Все работает ради денег, поэтому речь идет не о средствах – речь идет о всеобъемлющей цели глобального общества. И если во времена святителя Иоанна Златоуста сказанное им можно было отнести на счет его характера, особой пастырской принципиальности, которая привела к конфликту с императорским домом, ссылке на Кавказ и мученической смерти, то сегодня мы можем смело подписаться под его провидческими словами» [32].

Этот переход почти мгновенен, это гештальт-переключение, коллективная метанойя, которая сродни андерсеновскому озарению «А король-то голый!» и преображению Савла в Павла.

Для запуска в обществе средневекового нарратива потребуется пересборка социальных движений, преодоление сектантства и узколобой партийности. Процесс пересборки социальных движений и политических течений может быть довольно болезненным, но без такой ревизии невозможно рождение нового радикального субъекта, гегемона будущей формации.

Победа нового типа сознания над гегемонией возрожденского человека – это «разрождение», контргегемония. А.Г. Дугин так описывает концепт контргегемонии: «У Грамши есть еще один важный концепт: контргегемония. На сей раз это идеология, жестко и симметрично противоположная гегемонии. Это не прагматическая стратегия удержания власти (как цезаризм), но системное отвержение гегемонии в ее корнях. Контргегемония не принимает в либеральном капитализме ни следствия, но сами основания. Контргегемония на каждый тезис либерализма – рынок, права человека, демократия, технический прогресс, парламентаризм, универсализм, глобализм – дает строго отрицательный ответ: нет, нет, нет, нет и нет. <…> Контргегемония — не ситуативное, а философское и часто религиозное явление, так как большинство традиционных религий квалифицируют глобализацию как власть Антихриста. Сторонники контргегемонии оказываются в этом лагере совершенно независимо от их положения в обществе и даже от их национальной принадлежности» [33].

Вновь, как и более 2 000 лет назад, перед Третьим Римом стоит категорический императив контргегемонии: «Карфаген должен быть разрушен!».

[1] Учение Господа, (переданное) народам через 12 апостолов (Дидахе) // Азбука веры. – https://azbyka.ru/otechnik/pravila/didahe_rus/.

[2] Дугин А.Г. Воображение. Философия, социология, структуры. – М.: Академический проект, 2015. – С. 20.

[3] Катасонов В.Ю. Каинитская цивилизация и современный капитализм // Русская народная линия (от 16.01.2013). – https://ruskline.ru/analitika/2013/01/17/kainitskaya_civilizaciya_i_sovremennyj_kapitalizm1.

[4] Малков С.Ю. Устойчивость социальных структур и цивилизационные особенности России // Сайт С.П. Курдюмова. – http://spkurdyumov.ru/economy/ustojchivost-socialnyx-struktur/.

[5] Флоренский П.А. Культурно-историческое место и предпосылки христианского миропонимания // Флоренский П.А. Соч. в 4-х т. Т. 3 (2). – М.: Мысль, 2000. – С. 448.

[6] Чесноков С. Творческое преодоление марксизма // Православие.Ru. – http://pravoslavie.ru/28602.html.

[7] Медоваров М. К традиционалистскому прочтению ленинизма // Новый социализм – XXI век. – http://novsoc.ru/m-medovarov-k-traditsionalistskomu-prochteniyu-leninizma/.

[8] Флоренский П.А. Указ. соч. – С. 387.

[9] Фурсов А.И. Опричнина в русской истории – воспоминание о будущем // Фурсов А.И. Вперед, к победе! Русский успех в ретроспективе и перспективе. – М.: Книжный Мир, 2014. – С. 6.

[10] Хагемейстер М. «Новое Средневековье» Павла Флоренского // Звезда. – 2006. – № 11. – https://magazines.gorky.media/zvezda/2006/11/novoe-srednevekove-pavla-florenskogo.html.

[11] Флоренский П.А. Итоги // Флоренский П.А. Соч. в 4-х т. Т. 3 (1). – М.: Мысль, 1999. – С. 367.

[12] Флоренский П.А. Указ. соч. – С. 369.

[13] Флоренский П.А. Культурно-историческое место… – С. 437.

[14] Флоренский П.А. Указ. соч. – С. 456-457.

[15] Флоренский П.А. Обратная перспектива // Флоренский П.А. Соч. в 4-х т. Т. 3 (1). – М.: Мысль, 1999. – С. 59-60.

[16] Флоренский П.А. Культурно-историческое место… – С. 387.

[17] Флоренский П.А. Указ. соч. – С. 443-444.

[18] Флоренский П.А. Указ. соч. – С. 452-453.

[19] Флоренский П.А. Предполагаемое государственное устройство в будущем // Литературная учеба. – 1991. – № 3. – С. 96-114. – http://kursach.com/biblio/9000000/006.htm.

[20] Шульгин В. Священник Павел Флоренский как консерватор // Русская народная линия. – https://ruskline.ru/analitika/2007/11/01/svyawennik_pavel_florenskij_kak_konservator.

[21] Алексеев Н.Н. Русский народ и государство. – М.: Аграф, 2003. – 640 с.

[22] Сомин Н.В. О социализме и Царстве Божием // Православный социализм как русская идея. – http://chri-soc.narod.ru/O_socializme_i_Carstve.htm.

[23] Иван Грозный. Первое послание Курбскому (1564) // Иван Грозный. Государь. – М. Институт русской цивилизации, 2010. – С. 70.

[24] Соловьев В.С. Византизм и Россия // Соловьев В.С. Соч. в 2-х т. Т. 2. – М.: Правда, 1989. – С. 569.

[25] Флоренский П.А. Культурно-историческое место… – С. 453.

[26] Экземплярский В.И. Учение древней Церкви о собственности и милостыни. Краснодар: Текст, 2013. – 272 с.

[27] Сомин Н.В. Обижать заставляет любостяжание. – М.: Современная музыка, 2014. – 262 с.

[28] Кургинян С.Е. Исав и Иаков. Судьба развития в России и мире: в 2-х т. Т. 1. – М.: ЭТЦ, 2009. – 642 с.

[29] Лега В. Платон // Православие.Ru. – https://pravoslavie.ru/87645.html.

[30] Флоренский П.А. Культурно-историческое место… – С. 477.

[31] Флоренский П.А. Указ. соч. – С. 387-389.

[32] Патриарх Кирилл. Сребролюбие – мать всякого зла: проповедь 1 марта 2017 г. – https://pravoslavie.ru/101545.html.

[33] Дугин А.Г. Цезаризм и контргегемония // Gеополитика.ru. – https://www.geopolitica.ru/article/cezarizm-i-kontrgegemoniya.

(с) Андрей КОСТЕРИН