В нашей историографии, в публицистике и пропаганде уже более шестидесяти лет господствует негативизация личности И. В. Сталина и его эпохи. Вскоре после смерти Сталин был обвинен в нарушениях социалистической законности и многочисленных «ошибках», связанных якобы с культом его личности и единоличным правлением. Потом наступил длительный период замалчивания в официальных кругах его имени и заслуг. Начиная с «перестроечных» времен и утверждения во власти «либеральных демократов» прежние атаки возобновились на новом уровне: идет фронтальное отрицание всего исторического опыта сталинизма.

И это вполне объяснимо: те, кто разрушил великую державу и лишил народы России – Советского Союза всех социальных завоеваний, кто стремится ныне ликвидировать государственную самостоятельность страны, понимают всю опасность идеологии и исторического опыта сталинизма для их замыслов и политической практики. Неудивительно поэтому, что дискредитация личности Сталина продолжается…

Примем, однако, во внимание мысль, высказанную великим И.-В. Гете: оценить гения по достоинству может только гений. Какими «гениями» были «наследники» Сталина, опорочившие своего предшественника, можно судить по тому, что они привели к гибели созданную им великую народную державу. Поэтому о личности и деяниях Сталина можно составить представление, прежде всего, по многочисленным воспоминаниям его соратников, вместе с ним вершивших великие государственные дела. Это гении научной мысли и практического созидания – ученые, создатели технических систем, знаменитые «сталинские наркомы» и министры, полководцы Великой Отечественной, это и гении художественного творчества – великие писатели и художники, волею судеб оказавшиеся в магнитном поле его личности. Именно их оценки способны вызывать наибольшее доверие.

Но и это не все. Он был фигурой планетарного масштаба, его деяния и поступки имели всемирное звучание, перед его авторитетом склоняли голову выдающиеся мыслители разных народов, крупнейшие государственные деятели различных стран. Это отметил, в частности, Шарль де Голль в интервью французскому радио 6 марта 1953 года: «Сталин имел колоссальный авторитет, и не только в России».

Высоко оценивали личностные качества Сталина его коллеги по антигитлеровской коалиции великих держав – Ф. Рузвельт и У. Черчилль. Так, Уинстон Черчилль в речи, произнесенной в британском парламенте 8 сентября 1942 года, после первой встречи со Сталиным, сказал: «Для России большое счастье, что в час тяжёлых испытаний она оказалась под руководством этого великого, закалённого военачальника. Сталин – крупная, сильная личность, соответствующая тем бурным временам, в которых протекает вся его жизнь; это человек неисчерпаемого мужества и силы воли, прямой и даже бесцеремонный в разговоре, что меня, выросшего в палате общин, совсем не смутило, ибо эта манера в известной степени свойственна и мне. Сталин – человек с тем спасительным чувством оптимизма, которое так важно для всех людей и всех наций, но в особенности для великих людей и великих наций. Он произвёл на меня впечатление также и своей глубокой, хладнокровной мудростью, и полным отсутствием всяких иллюзий» [6, p. 6674 (адапт. пер. с англ.)].

Великие исторические свершения невозможно объяснить лишь объективной логикой обстоятельств и действиями народных масс. Когда перед обществом встают сложные проблемы, требующие прорывных решений и действий, вперед выходит лидер особой породы, обладающий необычайной умственной энергетикой, концентрацией воли, решительностью, целеустремленностью. Поэтому так важно для понимания той героической эпохи, которая вошла в нашу историю как сталинская, представить себе «портрет» личности Сталина, воссоздающий его образ, вбирающий в себя особенности его интеллекта, черты его характера и идейно-нравственные основания его действий и поступков.

Прежде всего, он был необычайно талантлив. И талант его был многогранным, едва ли не универсальным. В ранней юности он был поэтом, потом стал теоретиком – философом, экономистом, историком… Всемирную же известность и необъятное величие он обретает в политической деятельности. В эпоху социальных потрясений, когда происходит становление его личности, он осваивает роль профессионального революционера. Появляется возможность воссоздания российской семьи народов – он строит новое многонациональное государство. Возникает необходимость отстаивать идею построения социализма – он становится партийным идеологом, публицистом, трибуном. Встает задача превращения России в индустриальную державу – он выдвигает дерзновенную экономическую программу и руководит хозяйством страны. Вспыхивает грозовое зарево вселенского пожара – он действует как военный стратег. Приходит время утверждать за столом переговоров победы, достигнутые на полях сражений, – он принимает на себя обязанности дипломата. И везде – неукротимая воля к достижению цели и стальная твердость характера, везде – высший уровень интеллекта и творческой проницательности, везде – гениальность.

Какие личностные качества Сталина проявились во всех этих направлениях? Масштаб замыслов и деяний человека в решающей степени определяется уровнем его интеллекта и глубиной мышления, волевыми качествами и другими свойствами его характера, но в особенности – направленностью его жизненных устремлений. Такие слагаемые интеллекта, как прекрасная память, разносторонняя образованность и эрудиция, помноженные на уникальный опыт революционной деятельности, а в дальнейшем – партийного, государственного, военного руководства, – сделали Сталина человеком широчайшего кругозора и своеобразной, оригинальной, культуры мышления, что находило повседневное проявление в диалогах и беседах, которые ему приходилось вести с самыми различными людьми. Собеседников очаровывали и глубина его мысли, и простота ее выражения, и изощренный юмор. Именно такое впечатление вынес из беседы с ним немецкий писатель Лион Фейхтвангер:

«Сталин говорит неприкрашенно и умеет даже сложные мысли выражать просто. Порой он говорит слишком просто, как человек, который привык так формулировать свои мысли, чтобы они стали понятны от Москвы до Владивостока. Возможно, он не обладает остроумием, но ему, несомненно, свойственен юмор; иногда его юмор становится опасным. Он посмеивается время от времени глуховатым, лукавым смешком. Он чувствует себя весьма свободно во многих областях и цитирует по памяти, не подготовившись, имена, даты, факты – всегда точно». По словам писателя, в ходе разговора на различные темы Сталин обнаружил качества мысли, совершенно не характерные для партийного руководителя: «Он предстал передо мной как индивидуальность. Не всегда соглашаясь со мной, он все время оставался глубоким, умным, вдумчивым» [4, с. 55].

Нечто подобное запомнилось и А. А. Громыко: «Что бросалось в глаза при первом взгляде на Сталина? Где бы ни доводилось его видеть, прежде всего обращало на себя внимание, что он человек мысли. Я никогда не замечал, чтобы сказанное им не выражало его определенного отношения к обсуждаемому вопросу. Вводных слов, длинных предложений или ничего не выражающих заявлений он не любил. Его тяготило, если кто-либо говорил многословно и было невозможно уловить мысль, понять, чего же человек хочет. В то же время Сталин мог терпимо, более того, снисходительно относиться к людям, которые из-за своего уровня развития испытывали трудности в том, чтобы четко сформулировать мысль» [1, с. 242].

Биение его мысли обладало такой силой, что его ощущали все, кто оказывался в энергетическом поле его личности. Деловая беседа с ним была серьезным интеллектуальным испытанием для любого человека. Это хорошо знал, в том числе – на личном опыте, Г. К. Жуков: «Свободная манера разговора, способность четко формулировать мысль, природный аналитический ум, большая эрудиция и редкая память заставляли во время беседы с ним даже очень искушенных и значительных людей внутренне собраться и быть начеку» [3, с. 308]. М. Джилас отмечал особую «цепкость» сталинского ума, его способность мгновенно «схватывать» все направления и оттенки мысли своих собеседников: «Сталин обладал необычайно чутким и настойчивым умом. Помню, что в его присутствии невозможно было сделать какого-либо замечания или намека без того, чтобы он тотчас этого не заметил» [2, с. 151].

И все-таки наиболее ярко и ощутимо энергия его мысли проявлялась в практических его делах – в решении экономических, военных, внешнеполитических и других проблем. Жизнь ставила перед ним все новые задачи, нередко сложнейшие, но он вновь и вновь овладевал нужными знаниями и каждый раз достойно справлялся с новым делом. Часто его решения были прозрениями, озарениями, не объяснимыми с точки зрения логики. Его разносторонняя одаренность, проницательность мысли и глубина интуиции вызывают изумление. По словам, приписываемым У. Черчиллю, строгая логичность мышления и глубокая мудрость суждений позволяли ему «находить в трудные минуты пути выхода из самого безнадежного положения».

В своих мемуарах о второй мировой войне Черчилль приводит очень характерный в этом отношении пример. Когда они впервые встретились в августе 1942 года, он изложил своему союзнику секретный план операции «Торч» в Северной Африке. Сталин так быстро схватил суть ранее не знакомой для него проблемы, что это привело Черчилля в истинное восхищение: «Очень немногие из живущих людей могли бы в несколько минут понять соображения, над которыми мы так настойчиво бились на протяжении ряда месяцев. Он все это оценил молниеносно» [5, с. 514].

Он обладал необыкновенной способностью предвидеть развертывание сложнейших исторических событий и заранее оценивать отдаленные последствия своих политических решений. Он как бы пронизывал грядущее своим гипнотическим взглядом. Трудно назвать другого исторического деятеля, которому это «проникающее излучение» интеллекта было бы присуще в такой же мере, как Сталину. Это редчайший пример в мировой истории.

Допускал ли он ошибки – в теории и на практике? Говорят, не ошибается только тот, кто ничего не делает. Какие-то неизбежные ошибки, надо полагать, делал и он, но, по-видимому, они не имеют отношения к основным направлениям его деятельности, где все было тщательно им продумано. Во всяком случае, мой опыт изучения его наследия не выявил ни единой ошибки «системного» характера, и у меня нет оснований не доверять заявлению А. А. Зиновьева, который на основании своих научных оценок пришел к выводу, что все сталинские решения были оптимальны.

Таким образом, факты и оценки, которыми мы располагаем, позволяют думать, что сталинский интеллект представлял собой некий редкостный и – в какой-то мере – таинственный, до конца не разгаданный и по сей день, психологический феномен. Это было замечательное соединение логики, глубины мышления и интуиции с превосходной памятью и энциклопедичностью знаний, сочетание способности к мгновенной «расшифровке» смысла той или иной проблемы с умением ясно и точно сформулировать свое отношение к ней. Образуемое тем самым сложное системное качество психических процессов порождало особую потенциальную энергию сталинского интеллекта, придавало ему необыкновенную силу и проницательность, делало его активным, мобильным, действенным. Это был своего рода гигантский айсберг, который на поверхности событий выступал в виде его сочинений, речей, призывов, лозунгов и политических решений, двигавших мировую историю.

Факты свидетельствуют, что в этом незаурядном человеке высота интеллекта, интуитивная проницательность, разнообразие способностей диалектично сочетались с силой характера, личным мужеством, великодушием, справедливостью, сердечным отношением к честному человеку и многими другими качествами, присущими личности яркой и необычайно сложной. Именно такая сложность внутреннего мира и придавала его многосторонней деятельности не только строгую системность, но и напряженный динамизм.

«Стержнем» этой его внутренней организованности, гибкости и мобильности его ума, силы и уравновешенности его характера была четко выраженная направленность всех его сознательных устремлений на достижение единой, светоносной, как маяк, жизненной цели. Этой целью было создание великой народной державы путем построения социализма в СССР как отдельно взятой стране. Отсюда становится понятным, почему Сталин не прощал никогда и никому сознательный вред, наносимый нашему народу, нашей стране. А за предательство, за измену Родине – карал беспощадно. В этом состояло одно из важнейших проявлений его личности – в служении народу был заключен весь смысл его жизни. Вопреки интересам народа и народного государства он не действовал никогда и не позволял этого другим. Именно там, где дело касалось интересов народа, интересов государства, наиболее ярко проявлялись и сталинский интеллект, и сталинский характер. Именно там Сталин был тверд, как гранит.

Всем этим была обусловлена удивительная цельность его личности, ее ювелирно ограненная нравственная красота. Обаятельный собеседник, сердечно расположенный к честному человеку, умный, трудолюбивый и работоспособный руководитель, дальновидный и холодно-расчетливый политик, внимательный и добрый к друзьям Отечества, он был требовательным и жестким руководителем государства, внимательным и добрым к друзьям Отечества, непримиримым и беспощадным к его врагам, – не раз выступавшим карающей десницей.

Его моральное превосходство едва ли не над всеми нашими историческими деятелями послесталинской эпохи – безусловно. Его поступки мужественны и благородны. Они буквально пронизаны пренебрежением к земной суете и тяготеют к духовному, к возвышенному. Это поступки существа богоподобного и вместе с тем – истинно человеческие поступки. Когда враг стоял у стен Москвы, ему предложили отправиться с полком личной охраны в Куйбышев, куда уже эвакуировалось правительство. Он отвечает фразой, которой суждено остаться в веках: «Если будет нужно, я этот полк в атаку поведу». Наверное, в душевной организации таких личностей, в их делах и поступках происходит наибольшее сближение человеческого и божественного, реального и идеального…

Итак, грандиозные свершения сталинской эпохи стали фактом потому, что великая революция выдвинула на роль вождя народа великую личность. В ней соединились такие черты, как глубина интеллекта, твердость характера, стальная воля и непоколебимая целеустремленность, направленная на достижение всенародного блага и счастья каждого человека, способность смотреть вперед и убежденность в правоте дела, которому он служил. В этой целеустремленности – весь «секрет» необычайного обаяния личности Сталина, в ней – разгадка огромной силы его влияния на умы и сердца, вдохновившей миллионы людей на большие дела. В ней был заключен мощный фактор социальных перемен, явленный миру в его многообразной деятельности.

Вывод здесь напрашивается сам собой: Сталин как личность на сто процентов соответствовал историческим задачам, которые стояли перед страной. По мнению многих, если бы на его месте оказался другой человек, не обладающий в полной мере этими личностными качествами, мы не только не создали бы великую державу, но и не смогли бы сохранить свою государственность.

Сталинская эпоха вписана в историю нашей страны пламенеющим языком гигантских трудностей и величайших свершений. Сталин занял место на капитанском мостике российского корабля в апреле 1922 года, когда страна лежала в развалинах после восьми лет непрерывной войны, и стоял у государственного штурвала до марта 1953-го. Если исключить время военного лихолетья, то на мирное строительство у него оставалось не более 25 лет, т. е. примерно столько же, сколько длятся «демократические реформы», обернувшиеся распадом страны, зияющими провалами в экономике и социальной сфере, демографической и антропологической катастрофой. Сталин за тот же исторический срок вывел страну на уровень величайшей мировой державы. Он, как известно, «принял Россию с сохой, а оставил ее оснащенной атомным оружием», – это факт исторически беспрецедентный и никем по сей день не превзойденный. Его объяснение неотделимо от разгадки феномена Сталина и сталинизма.

Как уже говорилось, Сталин обладал комплексом личных качеств – поистине уникальным. Его всепроникающий ум, его светоносная интуиция позволяли глубоко понимать ход событий и предвидеть будущее. Полет его мысли и организаторский талант были помножены на силу характера, принципиальность и целеустремленность, настойчивость и твердость в своих решениях. Это сочетание позволило ему повести за собой огромные массы народа. Он сумел преобразовать российскую аморфность в кристаллический советский порядок. Он воодушевил народ на подвиги во имя созидания народного государства. Он стал центром конденсации духа, объединяющего народ единой волей. Ему беззаветно верили и шли за ним на труд и на подвиги, потому что знали: «где Сталин – там победа». Главное в его деятельности – это масштабность, широта замыслов, новаторство, это грандиозные свершения, триумфальное движение вперед во всех сферах жизни. Все его политические решения были оптимальны, – и в этом еще один «секрет» неизменного успеха его начинаний.

Сталинская эпоха нашей истории – самая лучезарная и ясная по своей осмысленности. Это была эпоха, в которой за десять лет творили с блеском в глазах то, на что в других странах уходило полтора века. Сталинский проект форсированного движения советского общества по пути социализма позволил превратить отсталую крестьянскую страну с массовой неграмотностью в научно-промышленную державу с развитым сельским хозяйством, здравоохранением и образованием. Двигателем этих свершений явилась мощная созидательная энергия народа, порожденная величием сталинского замысла, нацеленного на глубокие социальные преобразования. Сам Сталин выразил это афористически: «Великая энергия рождается лишь для великой цели». Величие сталинского социального проекта породило единую народную волю, а это – гигантская, непреодолимая сила, источник всех больших дел и триумфальных достижений.

Когда в мире капитала бушевал экономический кризис, фактом советской действительности стали высочайшие темпы развития экономики, индустриализации страны, научного и технического прогресса. Созданная под сталинским контролем система образования позволила подготовить кадры ученых, инженеров, рабочих, способных создать и привести в движение сложнейшие технические комплексы. Сталинская система воспитания породила поколение патриотов, готовых к трудовым свершениям и воинским подвигам во имя Советской Родины. В преддверии надвигавшейся войны филигранно отточенная внешняя политика Сталина позволила СССР обрести союзников и нейтрализовать потенциальных противников. Сталинская эпоха переплавила исторический опыт России в подлинное братство народов, утвердившее собой блистательную победу 1945 года над самыми темными силами, выпестованными в лоне западной цивилизации. Эта Великая Победа – самая великая в истории человечества – была одержана с именем Сталина и под его руководством.

В послевоенные годы сталинская воля вела нас к новым трудовым победам. В кратчайшие сроки была восстановлена разрушенная войной страна – ее производственный потенциал и инфраструктура. После нечеловеческого напряжения войны Сталин железной рукой продолжал строить щит Советского государства, оснащая его ракетно-ядерным оружием. Он воспитал генерацию руководителей производства, ученых, конструкторов, гениев литературы и искусства, составлявших единое всенародное целое с рабочими, крестьянами, инженерами, солдатами, и вывел страну на космические орбиты. Он заложил основы советской ракетно-космической промышленности, – его резолюция стояла на первом проекте космического полета человека. Он вывел страну на высочайший технологический уровень, – это было вершинное достижение советской цивилизации.

Вместе с тем, сталинская эпоха – это эпоха всемерного возвеличения в человеке его духовного начала. От самого Сталина исходили незримые токи духовности, – он был носителем великой нравственной силы. Он ставил перед народом высокие цели – народ отвечал ему энтузиазмом. Роскошь и комфорт не были нашими идолами, мы трудились и совершали подвиги ради процветания державы, во имя ее будущего. Наша страна была мировым оазисом духа, где господствовали идеи – светлые и чистые, как нектар. Это была страна героев, страна мечтателей, страна ученых. На небывалую высоту были вознесены национальная гордость русского народа и всемирный авторитет российской державы. Сталин сделал кремлевский меридиан осью мира.

Между тем, враги России и ее народа – внутренние и внешние – не отказались от своих антироссийских замыслов. Отбив атаки внутренних врагов в 30-х годах, а в 40-х – нашествие иноземных захватчиков, создав надежный оборонный щит державы после великой войны, Сталин отодвинул достижение их целей на десятилетия. За это его проклинают их нынешние наследники – те, кто по-прежнему боится роста могущества России и ее влияния на мировые процессы. Для них он и через десятилетия после своей смерти – «опасность номер один».

Ныне Запад торжествует свою победу над Россией. На опыте Великой Отечественной там поняли, что сокрушить нас в открытой схватке не удастся никогда. Поэтому они пошли по пути создания в СССР «пятой колонны» и подрыва нашей государственности изнутри. Под громкие вопли о «сталинских репрессиях» они лишили советское руководство воли к сопротивлению внутренним врагам. В общество был запущен тлетворный вирус потребительства. Итогом стала деградация правящей элиты и выдвижение на руководящие посты предателей горбачевско-ельцинского толка. Плодом усилий этой «элиты» явилось крушение великого российского государства и превращение его обломков в жалкие колониально-сырьевые придатки западной цивилизации.

Однако Запад и его приверженцы все больше опасаются, что возрождение светлого образа сталинской эпохи в массовом сознании может привести в движение здоровые силы нашего общества, результатом чего станет воссоздание великой народной державы. Именно этим объясняется яростный, поистине зоологический антисталинизм западных идеологов и пришедших ныне к власти в стране прозападных кругов российского общества. Творимые ими мифы о миллионах «невинных жертв сталинских репрессий» есть не что иное, как сознательная ложь, продиктованная задачами дискредитации идеологии и политики сталинизма.

Опыт сталинской эпохи неоценим, без его актуализации движение страны по пути социального прогресса невозможно. Сегодня особенно важно понять, что только решительный возврат к сталинской политике самостоятельного развития страны по пути социализма станет гарантией возрождения России – ее геополитического пространства, ее экономической и военной мощи, ее великой духовной культуры.

Среди всех славных имен нашей истории имя Сталина – самое великое и святое. Оригинальный синтез коммунистического идеала и нравственных императивов русской культуры, выдвижение на его основе прорывного геополитического проекта строительства народной державы, успехи в его претворении в жизнь сделали Сталина великим вождем и любимым отцом семьи советских народов. Еще при жизни он стал объектом поклонения и всенародной любви, возник подлинный культ его личности, ставший «естественным» продуктом и неистощимым генератором созидательного энтузиазма огромных масс людей – строителей социалистической державы. В дни иноземного нашествия безграничная вера народа в своего вождя стала силой, сокрушившей Гитлера, перед которым опустилась на колени вся континентальная Европа. В обаянии образа Сталина, в притягательной магии его имени был заключен мощный ресурс духовности, который вел нас от победы к победе.

Сегодня Сталин возвращается на свое заслуженное место – в душе народа. И это возвращение вождя советского народа в общественное сознание призвано стать переломным моментом в судьбе страны, способным привести нас к новым великим свершениям и к новым победам над силами мирового зла. Чтобы вернуть в жизнь энергию народного духа, нам нужен новый вариант сталинизма в идеологии и политике. Только опираясь на этот идейный плацдарм, мы вернем утраченное национальное достоинство, воссоздадим великую семью братских народов и исторически обретенную государственность. Россия или вновь станет великой народной державой, или погибнет. И если ей суждено возродиться, то произойдет это с именем Сталина и под знаменами Сталина.

Список использованной литературы:
1. Громыко А. А. Памятное. Кн. 1. – 2-е изд., доп. – М.: Политиздат, 1990. – 512 с.
2. Джилас М. Беседы со Сталиным: Пер. с англ. – М.: Центрполиграф, 2002. – 221 с.
3. Жуков Г. К. Воспоминания и размышления. – 3-е изд. – В 2 т. – Т. 1. – М.: Изд-во АПН, 1979. – 384 с.
4. Фейхтвангер Л. Москва 1937. Отчет о поездке для моих друзей. – Л.: Изд-во РКПО «Русь», 1996. – 76 с.
5. Черчилль У. Вторая мировая война. – М.: Воениздат, 1991. – Кн. 2. – 671 с.
6. Winston S. Churchill: His Complete Speeches 1897–1963, Robert Rhodes James, editor, NY: Bowker, 1974, vol. 6.

В.А. ТУЕВ, доктор философских наук, почетный профессор Байкальского государственного университета; председатель Историко-культурного общества «Наш Сталин»

(Из книги В.А.Туев «Наш Сталин: духовный феномен великой эпохи». Иркутск, 2018)

Троцкистская теория «перманентной революции» прямо нацеливала партию на «экспорт революции» в европейские страны. Распространение этой, «несуразно левой», по определению Ленина, теории в большевистской среде стало причиной острой идейно-политической борьбы вокруг стратегии и тактики партии в 20-х–30-х гг. ушедшего века, когда во весь рост встал вопрос о путях развития страны. Эту борьбу вели политические силы, группировавшиеся, с одной стороны, вокруг Троцкого, с другой – вокруг Сталина. Борьба Сталина против Троцкого была вызвана вовсе не личной неприязнью или «жаждой власти», как иногда думают. Нет, это была борьба двух противоположных взглядов на будущее России, борьба за выбор пути ее дальнейшего развития. За обоими лидерами стояли массы людей, интересов, материальных сил и ресурсов.

После Октября 1917 года в стране проводилась политика «военного коммунизма», рассчитанная на то, чтобы выстоять в схватке с российским и мировым капиталом, а затем перейти в наступление на него. Окончание гражданской войны было ознаменовано переходом к «новой экономической политике» (нэп). Отказ от «военного коммунизма» был связан с потерей надежды на скорый революционный взрыв на Западе, что и побудило партийных вождей к отступлению. Другой причиной такого «кульбита» стали крестьянские мятежи и восстание кронштадтских моряков, породившие неверие в успех социалистических преобразований.

Да и сама мысль об особой, российской цивилизационной модели социализма, создаваемой на иной платформе, нежели дальнейшее капиталистическое развитие страны, была чужда тем, кто считал, что существуют только общие законы исторического развития, единые для всех стран. Как мы видели, Ленин и до революции, и после нее не предполагал, что Россия пойдет к социализму одна, впереди Европы, а не вслед за ней. Поэтому политике «военного коммунизма» он противопоставил нэп: «к социализму – через отступление в капитализм». Это был обычный для человека европейской культуры ход мысли: в экономически отсталой стране построить социализм невозможно без опоры на передовые страны Запада, но там революции запаздывают, поэтому Россия, совершив свою революцию, должна самостоятельно пройти капиталистическую фазу развития, теперь уже – под контролем пролетарского государства.

После гражданской войны такая точка зрения стала для Ленина преобладающей. Он видит только один реальный путь к социализму в России – через госкапитализм, который приведет к подъему производительных сил. В социальном жизнеустройстве русского крестьянства, в общинно-коллективистских традициях народной культуры он не усматривает никаких предпосылок к социализму и не видит путей перевода крестьянского хозяйства на социалистический путь развития. Для него, привыкшего лицезреть ухоженные европейские поля и деревни, русский крестьянский мир – это «патриархальщина, обломовщина, полудикость» [79, с. 228].

Культура же, в понимании Ленина, связана «с капитализмом, с крупной промышленностью, с большим городом» [79, с. 228]. Поэтому для нас «капитализм неизбежен в известной мере, как стихийный продукт мелкого производства и обмена» и «как посредствую­щее звено между мелким производством и социализмом, как средство, путь, прием, способ повышения производительных сил». Иные пути существуют, – продолжает Ленин, – в частности, через электрификацию, но это потребует десятилетий; сокращение сроков возможно «лишь в случае победы пролетарской революции в таких странах, как Англия, Германия, Америка» [79, с. 229].

Разъясняя суть нэпа на съезде политпросветов 17 октября 1921 г., Ленин говорит: «Новая экономическая политика означает замену разверстки налогом, означает пере­ход к восстановлению капитализма в значительной мере. В какой мере – этого мы не знаем. Концессии с за­граничными капиталистами (правда, пока очень немного их заключено, в особенности по сравнению с предложениями, которые мы сделали), аренда частных капиталистов – это и есть прямое восстановление капитализма и это связано с корнями новой экономи­ческой политики» [80, с. 159–160].

При этом Ленин вполне отдает себе отчет в том, что такая политика может привести к полной реставрации капитализма: «Весь вопрос – кто кого опередит? Успеют капиталисты раньше сорганизоваться, – и тогда они коммунистов прогонят, и уж тут никаких разговоров быть не может. Нужно смотреть на эти вещи трезво: кто кого? Или пролетарская государственная власть ока­жется способной, опираясь на крестьянство, держать господ капиталистов в надлежа­щей узде, чтобы направлять капитализм по государственному руслу и создать капита­лизм, подчиненный государству и служащий ему? Нужно ставить этот вопрос трезво» [80, с. 161].

Следовательно, по мысли Ленина, возможны два варианта последующего развития: или капитализм удастся удержать «на привязи у пролетарского государства», или он восстановится в полной мере, – такова «трезвая» постановка вопроса. Ленин понимает, что у нас, в крестьянской стране, с введением нэпа «капитализм не может не расти»: двери для него теперь «открываются помимо нас и против нас» [80, с. 160]. Но Ленина теперь, как будто, не особенно и беспокоит возможное возрождение капитализма: ведь он будет создавать промышленный пролетариат, без которого немыслимо движение страны по пути социалистического строительства. Его дальнейшие рассуждения о возможной утрате завоеваний революции достаточно определенны и даже в некотором роде оптимистичны:

«С другой стороны, если будет выигрывать капитализм, будет расти и промышленное производство, а вместе с ним будет расти пролетариат. Капиталисты будут выигрывать от нашей политики и будут создавать промышленный пролетариат, который у нас, бла­годаря войне и отчаянному разорению и разрухе, деклассирован, т. е. выбит из своей классовой колеи и перестал существовать, как пролетариат. Пролетариатом называется класс, занятый производством материальных ценностей в предприятиях крупной капи­талистической промышленности. Поскольку разрушена крупная капиталистическая промышленность, поскольку фабрики и заводы стали, пролетариат исчез. Он иногда формально числился, но он не был связан экономическими корнями.

Если капитализм восстановится, значит восстановится и класс пролетариата, занято­го производством материальных ценностей, полезных для общества, занятого в круп­ных машинных фабриках, а не спекуляцией, не выделыванием зажигалок на продажу и прочей «работой», не очень-то полезной, но весьма неизбежной в обстановке разрухи нашей промышленности» [80, с. 162].

Как видно отсюда, Ленин понимает, что «выделывание зажигалок» и спекуляция ими к социализму не приведут, еще менее перспективно в этом плане развитие деревенского хозяйства, которое представлено почти сплошь «мелким и мельчайшим крестьянским производством». Однако, полагает он, нэп позволит нам «продержаться» до тех пор, «пока западноевропейские капиталистические страны завершат свое развитие к социализму» [85, с. 402]. При этом он допускает, что в стране может произойти восстановление и развитие крупного капитала, но и в этом он видит прогресс: развитие производительных сил и рост численности промышленного пролетариата рано или поздно приведут к новой пролетарской революции. Что ж, вполне логично для мыслителя, связывающего условия и предпосылки социализма, главным образом, с уровнем капиталистического развития страны.

Существенно иную перспективу усматривал Сталин с его пониманием общественного развития, учитывающим глубоко традиционный общинно-коллективистский характер сознания русского крестьянина. Он хорошо знал, что капиталистический путь развития деревни сопряжен с неизбежной пролетаризацией и люмпенизацией огромной массы крестьянства, что и происходило в европейских странах в эпоху первоначального накопления капитала. Из этих представлений вытекала его идея «социализации» крестьянства путем создания на земле коллективных хозяйств. С коллективизацией он связывал возможность введения социалистических форм хозяйствования в деревне помимо таких паллиативов, как торгово-посредническая и кредитно-сбытовая кооперация, на которой настаивали его оппоненты. Заметим, что эти формы по сей день практикуются американскими фермерами, никак не затрагивая капиталистические основы их хозяйства.

Дальнейший ход событий подтвердил, что введение нэпа явилось отступлением назад – с непомерными социальными издержками. Начавшийся было рост промышленного производства вскоре замедлился и к 1927 г. почти прекратился. Производство товарного зерна в стране так и не достигло даже половины от уровня 1913 г. Зато нэп принес с собой быстрое восстановление дореволюционных порядков, – вопреки расчетам и надеждам оно оказалось неконтролируемым. В городе интенсивно развивался торговый капитал, на авансцену общественной жизни стал выходить «нэпман» – спекулянт, лавочник, продажный чиновник. Товаров стало много, торговец процветал, а уровень жизни рабочего люда существенно снизился. Если в годы «военного коммунизма» жили впроголодь, но продовольственные пайки были у всех одинаковы, то теперь в крупных городах продуктов было вдоволь, однако «заоблачные» цены делали их доступными только для «нэпмана». Объявились новые «господа» и «баре». Как поганки после дождя появлялись многочисленные лавочки и всевозможные «злачные места». Вместе с тем быстро росли нищета, безработица, пьянство, уголовная преступность. Не правда ли, читатель, узнаваемая картина для нас сегодняшних?!

Возродились противоречивые тенденции в развитии крестьянского хозяйства. Кулачество быстро обогащалось, а беднота нищала, попадая во все большую экономическую зависимость. При этом попытки борьбы против кулака наталкивались на недовольство и тех крестьян, которые надеялись стать кулаками, и даже тех обедневших крестьян, которые хотели бы наняться к ним в работники, – в деревне стали задавать тон кулак и «подкулачник». Возникла реальная возможность капиталистической реставрации: оба класса крепнущего капитализма – хозяева и наемные работники – стояли за продолжение отступления. Такой была расплата за разочарование в революционных возможностях западного пролетариата. Еще один шаг – и мы тогда получили бы то, что стало фактом после 1991 года.

Развитие капитализма в торговле и крестьянском хозяйстве диссонировало с наличием социалистического сектора в промышленности и на транспорте, тормозило его развитие. К 1928 г. страна столкнулась с трудностями в хлебозаготовках, в городах возник призрак голода: кулаки не хотели продавать хлеб по ценам, установленным государством. Не принес успеха курс на иностранные концессии: западный капитал не проявил в этом большой заинтересованности. В конечном счете, нэп не оправдал ни одной из надежд, которые на него возлагались, и вскоре полностью исчерпал себя. По существу единственным сторонником его продолжения, среди вождей партии, оставался Бухарин. Другие партийные лидеры – Троцкий, Зиновьев, Каменев и Сталин – выступали за форсированную индустриализацию, правда, понимая ее каждый по-своему.

Троцкисты («левые») рассматривали нэп как неизбежное зло, – для них допущение частной инициативы в торговле и мелкой промышленности, частное предпринимательство в сельском хозяйстве, – все это было предательством интересов мирового пролетариата. Но Троцкий считал, что отмена нэпа означала бы принятие курса на построение социализма в одной стране, провал которого без пролетарской революции на Западе неизбежен.  Поэтому «левые», пропитанные духом «революционного западничества», требовали пересмотра аграрной политики и концентрации сил на широкомасштабной индустриализации, которая сделала бы СССР плацдармом для мировой гражданской войны.

Что касается Бухарина, то в первые послеоктябрьские годы он стоял на позициях, близких к троцкистским. Еще в 1917 г. А. М. Горький отмечал, что «люди типа Бухарина относятся к России как к «материалу» для <…> жестокого и заранее обреченного на неудачу опыта» (Советская Россия. – 2003. – 3 июля). Во время борьбы за подписание Брестского мира Бухарин стал идеологом «левых коммунистов». Тогда он, как и Троцкий, видел «спасение» лишь в победе международной революции. Он призывал к полевой войне летучих партизанских отрядов, рассчитанной на воспламенение мирового революционного пожара. Он готов был пожертвовать советской властью и государственной независимостью России в интересах мировой революции. В борьбе против Ленина он проявил тогда такое упорство и такую непримиримость, что его не остановил даже ультиматум вождя: или мир будет подписан, или он выходит из состава правительства и ЦК партии.

В конце гражданской войны Бухарин выступит вдохновителем «коммунистического воспитания» с помощью кнута: «…Пролетарское принуждение во всех своих формах, начиная от расстрелов и кончая трудовой повинностью, является, как парадоксально это ни звучит, методом выработки коммунистического человечества из человеческого материала капиталистической эпохи» [30, с. 146].

Однако теперь, в годы нэпа, видя, что революция в Европе не состоялась, Бухарин резко меняет позицию: российская революция, в таком случае, тоже не имеет ближайшей перспективы… Более шести лет, проведенных Бухариным среди социал-демократов Германии, Австрии, Швейцарии, Норвегии, Дании и Америки, не прошли даром для его мировоззрения: оно целиком основывалось на ценностях западной цивилизации. Бухаринский вариант западничества полностью отвергал «русский» путь к социализму и означал не что иное, как возврат в прошлое: для создания предпосылок социализма страна должна идти по пути капиталистического развития – вплоть до свершения революции в «передовых» западных странах.

Исходя из этой логики, Бухарин выступает теперь за построение в СССР «либерального» общества, основой которого является экономика частной инициативы и «свободного рынка». Если раньше он настаивал на разжигании революционного пожара в Европе, то теперь он видит, в сущности, единственный выход в том, чтобы догонять европейские страны, опираясь на индивидуальное крестьянское хозяйство, которое следует двинуть по пути кооперирования – кредитного, снабженческого, сбытового, потребительского.

Поэтому бухаринцы («правые») были активными сторонниками продолжения нэпа, они полагались в развитии страны на свободные рыночные связи между городом и деревней. Их не смущало, что это было чревато капитализацией и разорением крестьянства и подрывало возможности построения социализма в ближайшей перспективе, ибо вело к социальному размежеванию общества и развитию индивидуалистической психологии. По существу это была первая «либеральная» попытка вернуть страну «в лоно мировой цивилизации», отказавшись от завоеваний Октябрьской революции, что «по достоинству» оценивается современными «либеральными социалистами», с почтением относящимися к Бухарину. Мы теперь на собственном горьком опыте хорошо представляем себе, к чему привела бы тогда победа «правых»: М. С. Горбачев пошел как раз по бухаринскому пути и довел дело до реставрации капитализма, возрождения социального неравенства и обнищания основной массы населения.

Таким образом, троцкисты были против нэпа и за индустриализацию, видя в ней путь к созданию плацдарма для мировой пролетарской революции. Бухарин и его сторонники, напротив, отстаивали нэп, но, как ни парадоксально, из соображений, сходных с троцкистскими. Они связывали исторические перспективы России с ликвидацией ее отсталости, с «подтягиванием» ее до уровня капиталистически развитых стран путем развития рыночной экономики. Как Троцкий, так и Бухарин в равной мере не верили в способность народов России пойти иным, некапиталистическим путем развития и построить свой, «русский» социализм.

Но если Троцкий до конца дней противостоял Сталину «слева», стремясь втянуть Россию в горнило всемирной пролетарской революции, то Бухарин, казалось бы, непостижимым образом превратился из «левого коммуниста» в «правого», либерального социал-демократа. Сталин эти, на первый взгляд, «странные» маневры выразил в парадоксальной формуле: «пойдешь налево – придешь направо, пойдешь направо – придешь налево». Это сходство ориентаций и сделало возможным в дальнейшем объединение «левой» и «правой» оппозиции сталинскому курсу.

Подоплека таких «маневров» была заключена в теоретических воззрениях как Троцкого, так и Бухарина. Почвой, на которой «левые» и «правые» оппозиционеры сомкнулись в борьбе против Сталина и его политики, явилась ортодоксальная марксистская концепция единого пути исторического развития всех народов. Оба они – Троцкий и Бухарин – не принимали идеи самостоятельного движения России к социализму, исходя из формационной схемы: весь мир идет по «столбовой дороге мировой цивилизации», т. е. вслед за «цивилизованным», капиталистическим Западом к мировой пролетарской революции. Троцкий в послесловии к своей брошюре «Программа мира», написанном в 1922 г, когда и гражданская война уже победоносно завершалась, говорил о «невозможности изолированного социалистического строительства в национально-государственных рамках» и подчеркивал, что «подлинный подъем социалистического хозяйства в России станет возможным только после победы пролетариата в важнейших странах Европы» [191, с. 92–93].

Напротив, Сталин отчетливо видел возможности самостоятельного, независимого от Запада, движения России по пути социалистического строительства – движения, опирающегося на коллективистское, «соборное» сознание народа, выработанное исторически и прочно вошедшее в наш социокультурный опыт. Конечно, было бы наивно думать, что Сталин с юных лет мыслил теми же категориями, как и в пору своей идейно-политической зрелости. Поэтому трудно сказать, насколько четко в годы революционной борьбы он мог бы сформулировать мысль о том, что Россия является особой цивилизацией и что это обстоятельство определяет всю ее историческую судьбу. Но, по-видимому, интуитивно он почувствовал это уже тогда. Напомним его заявление на VI съезде партии о том, что именно Россия явится страной, прокладывающей путь к социализму. В этой, на первый взгляд, очень простой, формуле уже тогда была выражена стратегема будущей сталинской политики.

После революции, в противовес троцкистской стратегии распространения революции на европейские страны вооруженным путем, Сталин выдвигает теоретическое обоснование возможности построения социализма в одной стране. В докладе «О политическом положении Республики» 27 октября 1920 года в г. Владикавказе он подчеркивает, что «некоторые участники Октябрьского переворота» допускали возможность успеха нашей революции «лишь в том случае, если непосредственно за революцией в России начнется революционный взрыв на Западе, более глубокий и серьезный, который поддержит и толкнет вперед революцию в России, причем предполагалось, что такой взрыв обязательно начнется» [146, с. 374–375].

Он отмечает, что взрыв не состоялся, а наша революция успешно продолжается. «Оказалось, что социалистическая революция может не только начаться в капиталистически отсталой стране, но и увенчаться успехом, идти вперед, служа примером для стран капиталистически развитых» [146, с. 375]. Он последовательно и настойчиво доказывает, что «победа социализма в одной стране, если даже эта страна является менее развитой капиталистически, при сохранении капитализма в других странах, если даже эти страны являются более развитыми капиталистически, – вполне возможна и вероятна» [152, с. 370].

Такая логика делает его принципиальным противником следования в фарватере европейской истории, в том числе и по пути европейской пролетарской революции. Тем более – сращивания с европейским капиталом, что делалось, в свое время, царским правительством, а позднее вполне допускалось «нэповской» ориентацией советской экономики. Подобная стратегия обрекала Россию на постоянное отставание и зависимость от Запада, поэтому России нужен был собственный, самобытный путь развития. Троцкий и троцкисты этого не понимали, и Сталин констатирует: «Троцкий не чувствует внутренней мощи нашей революции» [152, с. 375]. Напротив, наделенный глубокой интуицией, Сталин не только ощущает мощь новой России, но и видит предпосылки грядущего кризиса западной цивилизации: «…Троцкий не улавливает той внутренней немощи, которая разъедает ныне империализм» [Там же].

Действительно, в послесловии к новому изданию своей брошюры «Программа мира» (1922 г), Троцкий пишет о «колоссальной мощи пролетариата, которая в других, более передовых, более цивилизованных странах способна будет совершать поистине чудеса» (Цит. по ст. Сталина «Октябрьская революция и тактика русских коммунистов»: т. 6, с. 376). Поскольку же в «более цивилизованных» странах революция не произошла, Троцкий, по словам Сталина, видит только две возможности для России: «…Либо сгнить на корню, либо переродиться в буржуазное государство» [152, с. 377]. Позицию Троцкого он оценивает в следующих рассуждениях:

«Неверие в силы и способности нашей революции, неверие в силы и способности российского пролетариата – такова подпочва теории «перманентной революции».

До сего времени отмечали обычно одну сторону теории «перманентной революции» – неверие в революционные возможности крестьянского движения. Теперь, для справедливости, эту сторону необходимо дополнить другой стороной – неверием в силы и способности пролетариата России.

Чем отличается теория Троцкого от обычной теории меньшевизма о том, что победа социализма в одной стране, да еще в отсталой, невозможна без предварительной победы пролетарской революции «в основных странах Западной Европы»?

По сути дела – ничем.

Сомнения невозможны. Теория «перманентной революции» Троцкого есть разновидность меньшевизма» [152, с. 378–379].

В «Тезисах 1926–1927 гг.» Троцкий, как бы подтверждая эту сталинскую оценку, совершенно недвусмысленно характеризует теорию построения социализма в одной стране как «первый открытый разрыв с марксистской традицией». Что ж, остается лишь заметить: решительный разрыв с догматическим марксизмом оказался в высшей степени плодотворным. Это был разрыв большевизма с западничеством. Это было осознание того, что многие не понимают и сегодня: нам нельзя перекраивать страну по западным лекалам; с Западом можно соревноваться (прежде всего, в развитии техники), но не догонять его, а идти своим путем, соответствующим историческим условиям и менталитету народа, как это было при Сталине. Идеология сталинизма соответствовала русским культурным традициям и национальному характеру, поэтому она и имела колоссальный успех.

Что же касается социалистической (а тем более коммунистической) перспективы для западных стран, то скептическое отношение к ней, высказывавшееся Сталиным еще в 1920-м, в дальнейшем, с годами все более крепло. Об этом свидетельствует хотя бы такой эпизод. Летом 1944 года состоялись его переговоры с главой польского эмиграционного правительства Станиславом Миколайчиком. При их завершении С. Миколайчик, видимо, желая польстить Сталину, рассказал:

– Перед отъездом из Лондона я читал показания пленных немцев. Один немецкий офицер заявил в своих показаниях, что Германия найдет себе спасение в коммунистическом строе…

Сталин усмехнулся и неожиданно для лондонского поляка заявил:

– Германии коммунизм подходит так же, как корове седло…

Оторопевший С. Миколайчик не нашел что ответить и только поблагодарил Сталина за гостеприимство и за оказанную ему честь (Наш современник. – 2016. – №1. – С. 184).

Надо полагать, что то же самое он мог бы, с еще большим основанием, сказать и об Англии, и об Америке, и о других странах Запада: коммунизм – это нечто не соответствующее их культурным приоритетам. История ХХ века – доказательство правоты и прозорливости Сталина: за прошедшие сто лет социализм марксистского типа не утвердился ни в одной западной стране. Не утвердился потому, что их индивидуалистическая культура не приемлет коллективистский общественный строй. Если он там и возможен в исторической перспективе, то только как результат постепенной длительной трансформации индивидуалистической культуры в направлении превращения ее в культуру коллективистского типа. Это могло бы произойти значительно быстрее под влиянием культурного прогресса России или стран Востока на путях социализма. Однако крушение социалистического строя в нашей стране надолго отодвигает подобную перспективу для Запада.

А тогда, в далеких 20-х, Сталин на основе оригинального теоретического синтеза, впитавшего в себя революционный марксизм и универсалии русской культуры, вырабатывает принципиально новый стратегический замысел, который и был выражен формулой построения социализма в СССР как отдельно взятой стране. За этой формулой стояло богатейшее идейное содержание, за ней скрывалась особая политическая логика, выходящая за пределы формационной схемы развития истории.

Это был идейно-политический прорыв в «абсолютное будущее»: впервые в мировой истории была выдвинута грандиозная задача построения социалистического общества. По своему историческому значению этот прорыв можно приравнять к постановке Лениным в политическую повестку дня курса на социалистическую революцию, провозглашенного в знаменитых его «Апрельских тезисах». Результатом ленинского идейного прорыва стала победа Октября. Выдвижение же Сталиным задачи построения социализма в СССР как отдельно взятой стране явилось, в свою очередь, идейной предпосылкой создания в России великой народной социалистической державы. Претворение в жизнь этого, освященного вековыми чаяниями народных масс, социального проекта увенчалось появлением первого на Земле «царства справедливости».

Сталинская стратегема соединила в себе два основных подхода к пониманию будущего страны. Первый из них предполагает движение ее по пути технико-экономического, социального и культурного прогресса, второй – облечение этого движения в социальные формы, традиционные для отечественной культуры. Гениальность Сталина обнаружилась в том, что он понял и необходимость прогресса, и великую роль традиций и культурной преемственности в движении страны по пути социализма. Он нашел «ключевое звено», ухватившись за которое можно вырвать страну из тисков вековой отсталости в технико-экономическом отношении. Он нашел способ достижения высот в этой сфере не на путях следования за Европой, а на особом, специфически российском пути.

В результате острой идейно-политической борьбы Сталина против адептов «революционного западничества» к концу 20-х гг. в партии прочно утвердился курс на строительство социализма. Сталин как теоретик и политический стратег, умевший по достоинству оценить прошлое и предвидеть грядущее, выработал и провел в жизнь крупномасштабный социальный проект, которому подчинилась история. Подчинилась потому, что политическая программа Сталина была близка широким народным массам, настроенным на социализм такого типа, который не требовал отказа от традиционных форм отечественной культуры. Наоборот, в своем претворении в жизнь эта программа опиралась как раз на культурные основания российского общества.

Стратегема сталинизма определяла движение страны к новым рубежам по глубокой исторической колее. Именно поэтому она оказалась способной пробудить созидательную энергию народа. Приняв ее, страна пережила невиданный духовный взлет, явившийся главным фактором преобразования всех сторон жизни общества по марксистской «социальной технологии». «Крыльями», обеспечившими этот взлет, стали высшие нравственные идеалы, выношенные в глубинах народной души на протяжении всей тысячелетней истории России. Это решающим образом сказалось на политической линии большевистской партии.

Сталина иногда называют продолжателем дела Петра Великого. Однако подобный взгляд затемняет действительную суть сталинских преобразований. Петр решал задачу создания сильного государства, опираясь на достижения европейской цивилизации и двигаясь в ее фарватере. Он сделал это путем закрепощения и эксплуатации народа, – с одной стороны, а с другой – путем укрепления позиций дворянского сословия, которое стало усваивать европейскую культуру и пользоваться ее плодами. Основная же масса населения в петровскую эпоху не сделала ни шага по пути развития грамотности, просвещения, культуры. Более того, значительная часть народа лишилась средств к существованию, а население империи сократилось почти на треть. Такова была цена петровских преобразований.

Сталин тоже стремился к созданию великого государства и полагал (согласно петровской традиции), что сделать это можно лишь усваивая достижения европейской цивилизации. Но на этом сходство кончается. Задачи, которые составили политическую стратегию Сталина, по своему характеру были совсем иными. Поэтому он и сам отмечал неправомерность отождествления его державной стратегии с имперской политикой Петра.

Основой общественного жизнеустройства сталинской эпохи стали не достижения европейской или нашей послепетровской дворянской культуры (во многом повторявшей европейскую), а ценности, выработанные в историческом опыте России и концентрированные в русской народной культуре. Той самой, которая питала своими соками гениальные творения Пушкина и Некрасова, Гоголя и Тургенева, Достоевского и Толстого. Эта преемственность между культурой тысячелетней России и создававшейся под сталинским руководством советской экономикой и политикой, идеологией и культурой сегодня представляется очевидной и бесспорной. Благодаря этой преемственности и был совершен на практике стремительный социальный прорыв в «абсолютное будущее».

Сталинские реформы 30-х гг. стали по своей глубочайшей сути «революцией сверху», совершаемой во имя торжества народного духа, – они повышали уровень «душевного комфорта», который для русского человека неизмеримо ценнее, нежели комфорт телесный. Сообразуясь с этим, Сталин вырабатывает специфически советский способ интенсификации экономики. Индустриализация промышленности и сельского хозяйства были проведены в формах, соответствовавших историческим традициям социального жизнеустройства: образование производственных коллективов в городе и самостоятельно управляющихся коллективных хозяйств в деревне. Производственный коллектив рассматривался Сталиным как «ячейка» общегосударственного «семейного» коллектива, в котором объединены все граждане страны. На этой основе строятся взаимоотношения трудовых коллективов с государством, которое призвано отечески заботиться обо всех членах единой трудовой семьи.

При этом в роли больших коллективов выступают и разного рода национальные образования. В результате советское общество явило собой большую семью народов, сплотившихся вокруг русского народа. Многонациональное советское государство могло быть построено только на основе великой русской культуры. Не случайно же Сталин в беседе с делегацией художников 6 июля 1933 года объяснил роль русского народа как ведущей силы общества именно его «советским» характером: «Я сказал как-то Ленину: самый лучший народ – русский народ, самая советская нация» (Независимая газета. – 1997. – 13 августа).

Советский тип власти, принявший историческую эстафету от «соборной» демократии, стал политическим фактором преобразований во всех сферах жизни общества. Советы возникли в революции 1905–1907 гг. как форма народовластия, поэтому большевики увидели в них прообраз нового государственного жизнеустройства. Будучи автором оригинальных работ по теории национального вопроса, Сталин отлично понимал значение национальной специфики для государственного строительства. Еще в 1917-м, выступая на VI съезде партии, Сталин называет Советы «наиболее целесообразной формой организации борьбы рабочего класса за власть» и подчеркивает: «Это форма чисто русская» [140, с. 178].

Его констатация глубоко исторична: эта «чисто русская» национальная форма власти складывалась и вызревала в русской крестьянской общине. Когда же Советы утвердились как форма власти, он отмечает ее феноменальную эффективность. В начале 20-х годов, вновь подчеркивая, что власть Советов носит подлинно народный и специфически русский характер, он заключает: «Советскую власть нельзя рассматривать, как власть, оторванную от народа, – наоборот, она единственная в своем роде власть, вышедшая из русских народных масс и родная, близкая для них. Этим, собственно, и объясняется та невиданная сила и упругость, которую обычно проявляет советская власть в критические минуты» [145, с. 358].

Мысли о национально-русском характере советской власти он придерживается неукоснительно, возвращаясь к ней по разным поводам. Так, в марте 1945 года, на приеме в честь Э. Бенеша, президента Чехословакии, он говорит, что даже для родственных нам славянских народов советский строй не всегда приемлем: «Есть разговоры, что мы хотим навязать советский строй славянским народам. Это пустые разговоры. Мы этого не хотим, т. к. знаем, что советский строй не вывозится по желанию за границу, для этого требуются соответствующие условия» [182, с. 362].

По воспоминаниям Матиаса Ракоши, руководителя венгерской компартии и председателя правительства народной Венгрии, Сталин в беседах с ним о формах организации общества советовал не переусердствовать в копировании нашего опыта, учитывать историю страны, ее хозяйственные, политические, бытовые традиции. Так же и на переговорах с китайской делегацией во главе с Чжоу Эньлаем, проходивших осенью 1952 года, когда в Китае только прорисовывался профиль новой власти, Сталин отказывался давать «указания», о чем просили китайские товарищи. Он ссылался на то, что мы мало знакомы с китайской спецификой, а она обязательно должна быть учтена в строительстве социалистического государства.

Что же касается нашей страны, то Сталин был убежден, что Советы показали себя адекватной формой самоуправления, основанной на широком представительстве народа и совместном обсуждении принимаемых решений. Он всемерно укреплял и развивал этот тип власти. Такая стратегическая установка «задавала» сталинской политике не только «народность», но и «державность», что, как мы уже видели, выразилось в его подходе к созданию новой российской государственности. Одной из важнейших идейных основ этой политики явилась специфически русская форма патриотизма, а именно «государственный патриотизм».

Наконец, сталинский план построения социализма строился с учетом близкой перспективы военного столкновения с Западом. Сталин отчетливо представлял себе, что российская цивилизация с ее духовными приоритетами – главное препятствие на пути мирового господства Запада, на пути унификации мира на основе ценностей материальной жизни. Поэтому он ставит задачей создание сильной России, неподвластной мировым разрушительным силам. Ключевым пунктом его политической стратегии становится строительство социалистической экономики на основе форсированного технологического прогресса, которое только и может гарантировать культурную и политическую самостоятельность страны. Отсюда ставка на ускоренные темпы индустриализации страны и коллективизации сельского хозяйства.

При этом сталинская стратегема предусматривала, что не рынок, а народное государство должно выступить главным регулятором социально-экономических отношений в стране. Сталин последовательно и бескомпромиссно отстаивал «регулирующую роль государства на рынке» и видел в ней главный фактор индустриализации как промышленного, так и сельскохозяйственного производства.

В результате социализм, построенный под руководством Сталина, стал специфически российским явлением и, по-видимому, останется в исторической памяти как явление не только великое, но и неповторимое. Это социализм, опирающийся на исторические традиции России, такие как самодостаточная державность, народовластие, самоорганизация и коллективность бытия, патриотизм и социальная справедливость для всех. Русский дух выразил себя в русском революционном размахе, в великих стройках первых сталинских пятилеток, в Победе 1945-го, в штурме космических высот. Он выразил себя в создании великой советской социалистической державы, в формировании новой исторической общности – советского народа. В сталинскую эпоху великая русская культура стала достоянием всех советских народов, явилась фундаментом новой, советской цивилизации, поднявшей к новым вершинам все исторические достижения цивилизации российской.

***

Итак, стратегема сталинизма – это строительство сильной и независимой социалистической державы. Все крупнейшие деяния Сталина были подчинены осуществлению этой задачи. Заложенные в ней благородные идеалы одухотворяли его многолетнюю политическую деятельность и стали основой ее успеха. Опираясь на них, он «поднял Россию на дыбы» и повел ее по пути прогресса. Основными этапами этого пути явились коллективизация крестьянского хозяйства и создание социалистической индустрии в 30-х годах, победа над германским фашизмом – передовым отрядом Запада в борьбе против России – в 40-х, и наконец, взлет великой мировой державы в космические выси – в 50-х годах ушедшего века.

Однако чтобы все это стало фактом истории, Сталину необходимо было утвердить свои принципы в идеологии и политике. Надо было освободить общество от наслоений троцкистско-бухаринской идеологии и политики, от антироссийского «интернационализма» и таким образом привлечь на сторону «цивилизационного проекта» все слои населения и все народы, причастные к русской культуре. Разрушительным настроениям и планам надо было противопоставить созидательные силы народа.

Это была тяжелейшая идейно-политическая борьба: слишком сильны были в среде интеллигенции и в партийных кругах позиции «революционного» западничества. В условиях надвигающегося военного столкновения с Западом эта борьба – со стороны прозападных сил – не могла не вылиться, в конечном счете, в организованные и опирающиеся на поддержку из-за рубежа попытки вооруженного свержения сталинской власти, которые потребовали применения репрессивных мер со стороны государства.

Об авторе: Туев Василий Афанасьевич,

доктор философских наук, профессор Байкальского государственного университета (г.Иркутск)

Основой мировоззрения Сталина была теория марксизма, и марксистом он стал отнюдь не случайно: тогда, в конце XIX – начале ХХ вв., марксизм выступил как самая передовая «социальная технология», позволяющая разрешить острейшую для страны проблему ликвидации социального неравенства и вывести Россию из исторического тупика, в котором она к тому времени оказалась. В марксизме была заключена революционная программа переустройства общества – социального структурирования, опирающегося на принципы равенства и справедливости. В нем также содержалась программа движения страны по пути технико-технологического и социального прогресса.

Однако учение Маркса воспринималось и истолковывалось в среде российских марксистов по-разному. Сложившиеся в XIX в. два взгляда на исторический путь России и перспективы ее развития своеобразно преломились в революционном движении, в том числе и в рядах социал-демократической партии. Ее меньшевистское крыло однозначно ориентировалось на марксистскую концепцию единого пути развития мировой истории и победы социалистической революции одновременно во всех «цивилизованных» странах. Движение от капитализма к коммунизму начинают, в соответствии с этой теорией, страны, достигшие наиболее высокого уровня развития производительных сил. В начале века таковыми были страны Западной Европы. Отсюда парадигма мышления и политическая стратегия своеобразного «революционного» европоцентризма: ориентация на Запад как оплот пролетарской революционности.

Соответственно, в среде российской социал-демократии господствовали космополитизм и прозападный настрой, неверие в революционные потенции русского народа, тотальное отвержение не только идейных оснований, но и всей архитектоники российской государственности. Тогдашние идеологи социализма не видели его предпосылок, заключенных в общинной культуре русского крестьянства, столь непохожей на европейскую. Напомним, в связи с этим, знаменитую метафору «первого русского марксиста» Г.В. Плеханова: Россия еще не смолола той муки, из которой можно испечь пирог социализма. Плеханов оказался тогда в лагере меньшевиков, но подобные воззрения были характерны и для ведущих теоретиков большевистской партии, которые оценивали социокультурный уровень страны по степени ее технико-экономического развития и поэтому считали, что именно Европа находится в авангарде общественного прогресса. Отсюда следовало, что в отсталой России движение по пути социализма возможно только вслед за европейскими странами.

Такая точка зрения была если не единственной, то абсолютно преобладающей. В наиболее радикальной форме она выявилась у Л.Д. Троцкого и нашла свое выражение в теории «перманентной революции». Эта теория ставила во главу угла интернациональные интересы пролетариата, реализацию которых она связывала с пролетарской революцией в передовых капиталистических странах. В «Истории русской революции» Троцкий, основываясь на факте интернационализации производительных сил капитализма, заключает, что создание «замкнутого», «национального» социалистического общества в принципе неосуществимо, поскольку социализм – явление интернациональное. После Октября он уточняет смысл своей революционной схемы: «…Социалистическая революция становится перманентной в новом, более широком смысле: она не получает своего завершения до окончательного торжества нового общества на всей нашей планете».

Троцкизм выступил наиболее характерным проявлением претензий на руководство революционным преобразованием мира, которое намеревались осуществить с опорой на российский плацдарм, не останавливаясь при этом перед гибелью самой России, ее народа, ее культуры и государственности. В этом смысле троцкизм – предтеча современного «вестернизированного» неолиберализма и глобализма. Все устремления троцкистов были космополитичны, связаны с «мировой цивилизацией», каковой признавалась цивилизация западная. Троцкисты проповедовали идею культурной неполноценности как «низов», так и «верхов» русского народа. Троцкий еще в дореволюционные годы в статье «Лев Толстой» называл русское дворянство «обиженным историей», «не имевшим гордого сословного прошлого». Что уж говорить о жизни крестьянина на Руси: «Стадное, полуживотное существование ее крестьянства до ужаса бедно внутренней красотой, беспощадно деградировано…», жизнь его веками «протекала вне всякой истории: она повторялась без всяких изменений, подобно существованию пчелиного улья или муравьиной кучи» (Пер. с нем.: Neue Zeit. – 1908. – сентябрь). Такое «полуживотное» существование народа, по мысли Троцкого, не могло породить в нем даже малейшие проявления духовной культуры.

В идеологии троцкизма по существу не оставалось места самобытному развитию России по пути социализма. Троцкий и его сторонники своей идеологией и политикой обрекали Россию на пресловутое «вхождение в мировую цивилизацию», которое в наше время стало лейтмотивом политики российских «реформаторов-демократов». Эти поздние духовные наследники, казалось бы, давно позабытых апостолов мировой революции стремятся сегодня «освободить» Россию от последствий «октябрьского переворота» 1917 года, чтобы достигнуть все той же цели: двинуть ее по пути «прогрессивного» Запада. При этом их не останавливает факт культурной деградации и физического вымирания российского населения, – они готовы им пожертвовать ради интересов своих западных хозяев.

Среди большевистских теоретиков Сталин был наиболее последовательным противником подобной идейной ориентации. Отвергая обвинения в отступлении от марксизма, он так «позиционировал» себя: «Существует марксизм догматический и марксизм творческий. Я стою на почве последнего». Творческий марксизм требует, прежде всего, обогащения его идеями, рожденными в недрах народной культуры. В отличие от «ортодоксальных» марксистов, Сталин был мыслителем, сумевшим «русифицировать» марксистское учение: он воспринимал его через призму российской истории, прежде всего – в контексте русской национальной культуры. Он видел предпосылки построения социализма не только в высоком уровне развития производительных сил страны, но и в особенностях духовной культуры народа, делающих Россию более «восприимчивой» к социализму, нежели страны Западной Европы. На этом было основано его еще дооктябрьское предположение о том, что как раз Россия и явится страной, прокладывающей путь к социализму.

Именно Сталин наиболее определенно поставил национально-цивилизационный фактор в центр своей политики и в течение десятилетий с уверенностью шел по этому пути. Он по существу выражал подходы к пониманию исторических изменений, позднее обоснованные в рамках теории «локальных цивилизаций», которая, в отличие от формационной теории, не отдает безусловный приоритет материальной культуре, а рассматривает в качестве основы общественных изменений все культурные пласты, присущие той или иной цивилизации. В их числе – традиции общественного жизнеустройства и духовная культура народа.

Чтобы осмыслить и достойно оценить эти идейно-теоретические воззрения Сталина, надо поставить их в рамки исходной альтернативы русской историософской мысли. Идеология сталинизма так или иначе наследовала славянофильской идее, и сам Сталин в свои поздние годы не считал зазорным причислять себя к последователям этого течения: «Мы, новые славянофилы-ленинцы, славянофилы-большевики, коммунисты…».

Однако, будучи противником западничества, Сталин не был и славянофилом в буквальном смысле слова: отдавая должное славянофильской идее культурной самобытности страны, он считал необходимым преодоление одностороннего традиционализма и включение западного опыта в ткань русской культуры. Сталину, в отличие от «старых» славянофилов, была ясна целесообразность обогащения русской национальной культуры достижениями других культур. В этом качестве он рассматривал и культуру других народов нашей страны, и культуру европейских наций, достижения которых он считал возможным «встроить» в организм русской культуры, не разрушая при этом ее глубинные архетипы.

Подчеркнем в связи с вышесказанным, что революционный марксизм был нужен России не только для разрешения острейшего социального противоречия между трудом и капиталом. Марксистская «социальная технология» была ей необходима также и в силу все большего отставания от Запада в технико-экономическом отношении. Сталин прекрасно понимал, что в таком состоянии страна не сможет сохранить свою государственную самостоятельность и культурную самобытность. Нужен был рывок вперед – создание новой России в соответствии с марксистской социально-экономической программой.

Вместе с тем, Сталин не придерживался узкоэкономической трактовки перспектив российской цивилизации. Полагая, что в России духовная культура – первейшее дело, «первее», нежели экономика, он выдвигал на передний план необходимость сплочения народа вокруг общей идеи, которая издавна трактовалась как «русская идея». Чтобы «проектировать» новую Россию, в марксистскую теорию надо было «встроить» идею «соборности», идею общенародного единства, которая позволила бы стране выстоять в борьбе за свою государственную самостоятельность и культурную самобытность.

Но отсюда следовало, что надо отказаться от присущей «интернационалистскому» марксизму абсолютизации классового подхода к пониманию и преобразованию общества. Этот подход надо было соединить с национально-цивилизационным, «государственническим» подходом. Интернационализм чреват недооценкой национальной специфики, преувеличением роли общих интересов классовой борьбы на международной арене. «Классический» марксизм, опиравшийся на анализ западноевропейского капитализма, утверждал первенство интернационально-классовых интересов пролетариата перед национально-государственными интересами, что было вполне оправданно, учитывая цивилизационное единство западных стран. Однако такой подход превращался в свою противоположность, будучи распространенным на Россию, – этого не понимали европейски ориентированные вожди российской социал-демократии, находившиеся многие годы в эмиграции.

Сказанное, впрочем, не означает, что Сталин не сумел оценить всемирное значение нашей революции. Еще в декабре 1924 года он говорил, что «победа революции в одной стране, в данном случае в России», имеет международный характер: «…Появился такой новый фактор, как огромная Советская страна, лежащая между Западом и Востоком, между центром финансовой эксплуатации мира и ареной колониального гнета, которая одним своим существованием революционизирует весь мир». Влияние нашей революции на другие страны он усматривал не в воспламенении мирового революционного пожара, не в политике «экспорта революции», а в том воздействии, которое Советская страна, ее успехи в созидании нового общества оказывают на умы людей в других странах. Сталинская логика, недоступная его оппонентам «слева» и «справа», опиралась на понимание исторической миссии России, выработанное классиками русской философии, которое легко укладывалась в сознание Сталина, пронизанное токами русской народной культуры. Поэтому совершенно не случайно он становится во главе «большевиков-державников».

Понимание Сталиным взаимосвязи национального и интернационального в политике основывалось на его теоретических воззрениях. Он был крупнейшим марксистским теоретиком национального вопроса. В социал-демократической среде обычно считалось, что национальный вопрос касается лишь российских «инородцев», страдающих от великорусского гнета. Поэтому задача революции трактовалась здесь как освобождение инородцев от этого гнета. Сталин понимал национальный вопрос намного глубже и диалектичнее. Теории наций и национальных отношений он посвятил свои книги «Марксизм и национальный вопрос», «Национальный вопрос и ленинизм», «Марксизм и вопросы языкознания», а также целый ряд статей, докладов и других устных выступлений.

Для Сталина нация есть «исторически сложившаяся устойчивая общность людей, возникшая на базе общности языка, территории, экономической жизни и психического склада, проявляющегося в общности культуры». Эти признаки нации выступают факторами ее внутренней сплоченности, что и определяет роль нации в общественных процессах. Из сталинской теории следует, что нация – это самодостаточная форма общности людей: она сама обеспечивает все необходимые условия своего существования. Этим она принципиально отличается от класса, всегда занимающего лишь определенное место в системе общественного производства, осуществляемого, как правило, в рамках национальной общности. Каждый общественный класс, находясь в какой-либо экономической системе, нуждается в наличии других классов, ее образующих. Нация, в предельной абстракции, могла бы существовать одна. В реальности же каждая нация так или иначе включена в единую систему – мировое сообщество наций.

В одной из своих последних теоретических работ – в книге «Марксизм и вопросы языкознания» – Сталин глубоко проанализировал роль языка как фактора национальной консолидации, независимого от классовых отношений. А ведь именно язык составляет реальный культурный базис нации, – он существенно обусловливает ценностные ориентации, менталитет, верования и другие составляющие национальной культуры. Этот факт, конечно, не отменяет особенностей духовной культуры различных классов и социальных слоев, но между ними всегда есть нечто существенно общее. Единство нации обусловлено всеми четырьмя ее признаками и является тем более глубоким, чем интенсивнее выражен каждый из них.

В процессе становления наций формируется национализм как идеология и политика национальной консолидации. На этом этапе национализм выступает как идейно-политическая позиция национального достоинства, способствующая сплочению нации и защите ее самостоятельности. В таком качестве национализм сыграл в XX в. выдающуюся роль в развитии национально-освободительного движения. Однако в иных исторических условиях национализм может стать идейной и эмоционально-психологической позицией национального превосходства, крайним выражением которой, как мы знаем, явился немецкий фашизм. Заметим, что вспышки национализма в этой форме происходят и по сей день, но серьезные политики, умудренные историческим опытом, остерегаются педалировать национальные чувства, чтобы избежать рецидивов нацизма и противостояния на национальной почве.

Национализм исторически был более или менее острой проблемой для России, одна из важнейших особенностей которой – ее многонациональность. Несомненно, что народам нашей страны присуща фундаментальная общность культурных архетипов, таких как коллективизм, государственность, духовность, – что, собственно, и сделало возможным существование множества наций и народностей в едином государстве. Сталин, при всем том, понимал, насколько опасны для нашего государства проявления «местного» национализма, которые становятся «оборотной стороной», своего рода «эпифеноменом», развития национального самосознания. Четко различая грань между национализмом как фактором сплочения нации и национализмом, стремящимся к ее обособлению, он всемерно поощрял и развитие наций в социально-экономическом отношении, и расцвет национальных культур. При этом он внимательно отслеживал проявления национального «местничества» и жестко пресекал их.

Располагая глубокими теоретическими знаниями в этой области и политическим опытом, Сталин прекрасно понимал, что основные факторы национальной сплоченности заключены в социально-экономическом и идейно-психологическом сближении народов. Осмысливая этот факт в теоретическом плане, он как раз в социальном единстве и культурной общности советских народов увидел источник принципиально иного феномена общественного сознания, а именно – советского патриотизма.

Сталин хорошо знал, что патриотизм как в его специфически русской, так и общероссийской ипостаси всегда был главной духовной крепостью, стоявшей на пути западной экспансии, направленной на расчленение и порабощение России. Но он отчетливо видел, что возникновение социалистического общества создает новый социальный фундамент патриотизма: любовь к Родине соединяется с присущим ей достоинством справедливого общественного строя. Фактом становится патриотизм нового, высшего типа – как всеобщее чувство любви трудового народа к социалистическому Отечеству. При этом Отечество в своих существенных чертах отождествляется с народным государством. Не случайно же в годы войны самым духоподъемным стал боевой призыв, в котором имя Родины накрепко соединилось с именем Сталина как символом Советского государства.

Так патриотизм занял одно из важнейших мест среди идеологических оснований сталинизма и его политической стратегии. Патриотизм стал советским, государственным патриотизмом, – именно в этом качестве он оказался в фокусе всех проявлений массовой социальной активности. Поэтому и на воспитание патриотизма, побуждающего к трудовым свершениям и ратным подвигам во имя настоящего и будущего Советского государства, направляются неослабные усилия Сталина. Заметим в связи с этим, что в начале 90-х именно «националистическая карта» была разыграна врагами советского строя. Национализм – и «местный» и «великорусский» – как антипод советского патриотизма стал, едва только для этого созрели необходимые социальные и политические предпосылки, идейной основой сепаратизма, разрушившего великое государство, дотоле казавшееся нерушимым.

Наконец, подчеркнем еще один важный акцент в идеологии сталинизма. В далеком 1913 г. в работе «Марксизм и национальный вопрос» Сталин отмечает: «В России роль объединителя национальностей взяли на себя великороссы». Позднее, в советские годы, он приходит к мысли, что русский народ – «самая советская нация», что русскому духу наиболее близок идеал коммунистического общественного жизнеустройства. Другие народы России тоже оказались «предрасположенными» к социализму – уже в силу своей приобщенности к русской культуре. Поэтому Сталину представляется особо ценным именно национально-русский характер советской власти, отчетливо выражающей своеобразие русской народной культуры. Он говорит о том, насколько значимы для советской государственности «истинно русские настроения» как феномены национального характера.

Потому и отводит он русскому народу особое место среди других советских народов: «Все народы Советского Союза равноправны, но и среди равноправных бывают первые. Русский народ является первым среди равноправных народов. 24 мая 1945 года, на приеме в Кремле в честь командующих войсками Красной Армии он, умудренный опытом тяжелейшей войны, называет русский народ «наиболее выдающейся нацией из всех наций, входящих в состав Советского Союза» и подчеркивает, что «он заслужил в этой войне общее признание, как руководящей силы Советского Союза среди всех народов нашей страны».

Государственно-патриотическая идеология сталинизма, опирающаяся на русский народ как свою корневую основу, явилась мощнейшим духовным фактором обретения Советской Россией статуса великой мировой державы. Сталинской национальной политике обязано сплочение народов России вокруг русского народа и возникновение подлинного братства советских народов. Такая политика закономерно и естественно привела к появлению единого советского народа – принципиально новой, межнациональной общности людей.

Итак, теорема Сталина – это соединение марксистской социальной теории с духовными основами общественной жизни, выработанными в тысячелетней истории России и запечатленными в народной культуре. Размышляя в русле марксистской идеи социального прогресса, Сталин сумел наполнить ее «цивилизационным» содержанием: народная культура была осознана им как важнейший духовный фактор преобразования жизни страны. Поэтому сталинизм предстает как теоретическое развитие идей не только западного марксизма, но и русского социализма, как идеология утверждения социализма на почве русской культуры, как политика созидания великой народной державы.

Выработанный народной культурой принцип организации общественной жизни (особый тип коллективности) был воспринят Сталиным как культурная «матрица» советского социализма. «Настроенность» российского общества на социализм, полагал он, обусловлена как особым типом экономических отношений, так и формой социального жизнеустройства, системой культурных императивов, ценностей и идеалов.

Солидарность основной массы народа с идеологическими принципами сталинизма позволила сторонникам самобытного развития страны, сгруппировавшимся вокруг Сталина, оттеснить идеологов «мировой революции» от лидерства в партии и взять курс на построение советского социалистического государства под руководством русского народа. Отстаивая принцип лидерства СССР в мировом историческом процессе, Сталин возродил традиционную «русскую идею» на новой основе. Она была соединена с марксизмом как передовой социальной технологией, опираясь на которую страна создала мощную технико-экономическую базу, разрешила за счет этого спор с Западом и отстояла свою самобытность.

Сегодня произошел отрыв наших социальных и личностных ориентиров от культурных корней, нарушена историческая преемственность, в результате чего прогресс общества резко затормозился. Возрождение традиционных форм общественной жизни, выработанных народной культурой и явленных в своей высшей форме в сталинскую эпоху, – категорический императив нашего времени. Русский (советский) коммунизм – это для нас некая историческая судьба, освященная глубинной традицией форма социального жизнеустройства, а в конечном итоге – способ самосохранения. Отказаться от него, принять западные ценности, значит, погибнуть. Пока мы это не осознаем, мы будем жить в состоянии перманентного социального кризиса без всякой надежды на достойное будущее. В лучшем случае, нам уготована участь полуколониального существования и постепенного замещения российского этноса выходцами из других цивилизаций.

В. А. ТУЕВ, доктор философских наук, почетный профессор Байкальского государственного университета; г. Санкт-Петербург

Прошло 25 лет с тех пор, как Россия, отказавшись от коммунистической идеологии, двинулась в неопределенном направлении – без целей и идеалов. При этом многие всерьез думают, что так и должно быть, что наше общество и не должно иметь целевых ориентиров своего движения. Похоже, что этих людей не беспокоит ни то, что общество постепенно вязнет в трясине, двигаясь все медленнее даже в пространстве экономики, не говоря уж о личностном развитии человека. Таких людей не потрясают ни катастрофическое снижение уровня образованности нашей молодежи, ни ее погружение в стихию потребительства, ни даже все учащающиеся факты самоубийств детей и подростков.

Еще в начале 2000-х в «Бюллетене ВОЗ» был опубликован тревожный материал под заголовком «Они выбирают смерть – нарастающая эпидемия среди молодежи». В качестве причин этого явления были названы такие как обострение экзистенциальных проблем, разрушение традиций, разрыв связи поколений, алкоголизация и наркотизация, распространение психических расстройств. И здесь сам собой напрашивается вопрос: случайно ли, что Россия начиная с 90-х годов уверенно занимает по этому показателю одно из первых мест в мире? Разве не ясно, что это вопиющий сигнал неблагополучия в общественной жизни, в частности – в сфере общественного сознания.

Подчеркнем в связи с этим, что суицидальное сознание порождается, (1) деформацией ценностей и традиций, выработанных в прошлом, и (2) размыванием представлений о будущем, лишающим его какой-либо определенности и затрудняющим постановку жизненных целей и делающей призрачной надежду на их достижение. В результате происходит обессмысливание настоящего, что и выражается в утрате смысла индивидуальной жизни человека [1, с. 25].

Этот факт самым непосредственным образом связан с обсуждаемой нами темой: сегодня молодежь все менее соотносит свои надежды с будущим, получая взамен ощущение бессмысленности жизни, и все чаще приходит к мысли о том, что жизнь не стоит того, чтобы жить. Между тем, достойный и приемлемый образ будущего может быть создан только средствами идеологии, базирующейся на историческом опыте народа. Так, может быть, хотя бы такое, поистине экстремальное, проявление обессмысливания жизни, как суицидальность сознания и поведения детей и подростков, заставят нас, наконец, поставить ребром вопрос о том, нужна нам общественная идеология или нет?

Известно, что статья 13 Конституции Российской Федерации запрещает установление государственной или какой-либо другой «обязательной» идеологии. Что ж, обязать каждого придерживаться той или иной единой идеологии никто не вправе, но значит ли это, что нам запрещается вырабатывать и предлагать обществу такую идеологию, которая была бы приемлемой если не для всех, то для большинства? Нередко эта конституционная норма понимается как безусловный запрет на все и всякие попытки разработки и обоснования идеологической ориентации общества. Однако при подобном толковании общество оказывается лишенным возможности выдвижения своего идеала, а вместе с этим – и сколько-нибудь ясной и более или менее отдаленной перспективы своего развития. Откуда же у людей, особенно молодых, появятся на этом безыдейном фоне собственные жизненные цели? Или эти цели можно поставить и достигнуть независимо от общества? Вопрос риторический. А ведь отсутствие провозглашаемых и одобряемых обществом ориентиров как раз и создает «экзистенциальный вакуум» в душах молодых людей, подвигая их в лучшем случае – к бессмысленному «прожиганию» жизни, а в худшем – к тому «экстремальному» жизненному решению, о котором говорилось выше.

В 90-х годах было много разговоров о «деидеологизации» общества. «Прорабы перестройки» и «реформаторы» расчищали тогда в общественном сознании поле для идеологии западного либерализма. Это было необходимо для слома духовного стержня народа, иначе ускоренное встраивание России в фарватер западной цивилизации могло встретить сопротивление не отдельных немногочисленных групп, а всего народа, сплоченного вокруг общих ценностей и целей [2, с. 67]. Почва для либерально-индивидуалистических взглядов прозападного толка была основательно разрыхлена послесталинскими десятилетиями, поэтому оставалось утвердить эти взгляды в сознании общества и привести социальные структуры в соответствие с ними. Именно это и было успешно проделано нашими идейными и геополитическими противниками с опорой на их агентуру внутри страны. Вся история России была представлена в самом неприглядном свете, были подвергнуты тотальной дискредитации наши государственные деятели и народные герои, наши символы и традиции, ценности и идеалы.

Сегодня, когда страна находится в состоянии затяжного системного кризиса, необходимость выдвижения и теоретического обоснования идеологии общества не то что созрела, но уже давно перезрела, и всякие «оглядки» на одномерно толкуемый конституционный «запрет» на идеологию представляются гибельными для страны. Если мы хотим, чтобы у России было достойное будущее, мы должны выработать и провозгласить идеологию нашего общества – и в срочном порядке – сегодня. Завтра, скорее всего, будет поздно.

Однако, для того чтобы сформировать идеологию, надо прежде всего представить, что она как таковая собой являет. В советские годы об идеологии, ее основаниях и приоритетах говорили настойчиво и убедительно, но сейчас мы очень многое успели подзабыть. Сегодня иногда утверждают, что идеология – это светская религия, что она представляет собой систему верований, на которой базируется общественная и государственная жизнь. А поэтому она не требует какого-либо рационального обоснования [3].

Идеология, конечно же, включает в себя верования, – но в современном «светском» обществе она не может основываться только на них. Общественная идеология – это теоретически оформленная система представлений об интересах, ценностях и идеалах того или иного общества. Она является корневой основой разветвленного дерева целей, осмысливающих и оправдывающих каждый судьбоносный шаг и государства, и отдельного человека. Становление идеологии в историческом аспекте происходит в многообразных культурных формах – от устных преданий до текстуально выраженных концепций и теорий, обосновывающих те или иные системы ценностей, одобряемые обществом. Именно ценности находятся в основании традиций, норм, стандартов, образцов поведения, выработанных в историческом опыте и запечатленных в той или иной культуре.

Идеология выступает при этом как «вторичное» образование, как продукт рационального осмысления и теоретического оформления сложившейся системы социальных ценностей. Идеи относятся к интеллектуальной сфере жизни, – они предстают как результат мысленной обработки и обобщения исторического опыта народа. Вместе с тем, идеология «перекодирует» первичные ценностные установки, придавая им порожденный ею новый смысл. В таком виде идеология становится конденсацией и развертыванием первичных смыслов культуры, она существенно определяет содержание общественного сознания и все своеобразие социальной жизни.

Несомненно, что идеология воздействует на умы, чувства, настроения людей рациональным образом, поскольку ей присуща теоретически осознанная сконструированность. В своей концептуально-теоретической форме идеология включает в себя, прежде всего, социальный идеал, который, будучи «стержнем» всякой идеологии, становится также и предметом веры. Выработкой социального идеала обеспечивается устремленность идеологии в будущее [4, с. 130]. Историческая миссия идеала – вдохновлять людей на большие дела. Идеал – категория нравственная, следовательно, люди должны чувствовать его величие, его звездный свет, а не только прагматическую полезность. Однако идеал воспринимается и функционирует не только на эмоционально-чувственном, но и на рациональном уровне сознания. А это, в свою очередь, предполагает необходимость обоснования идеала и концептуальное оформление идеологии.

Вместе с тем, идеал недостаточно провозгласить, – его, во-первых, надо обосновать теоретическими средствами, прежде всего – средствами науки, логики, философии; во-вторых, общество надо убедить в том, что это идеал, достойный того, чтобы ради него жить, учиться, работать, воспитывать приверженность к нему в новых поколениях. Иными словами, идеал «требует» не только своего оправдания в глазах современников и потомков, но и глубокого философского обоснования [5], – именно поэтому идеология в ее развитой форме должна включать в себя рациональную составляющую. Так, идеология советского общества была теоретически оформленной и выступала идейным обоснованием исторической миссии советского народа – построения коммунизма и распространения коммунистических взглядов в мире.

Что может предложить отечественная философия для обоснования идеологии современного общества? Мы полагаем, что для утверждения целей и идеалов в сознании того или иного общества надо вместо канонизации заимствованных где-то взглядов, пусть и «прогрессистских», как это было в лихие времена «деидеологизации», идти путем теоретического обобщения собственного исторического опыта, явленного в универсалиях народной (национальной) культуры. Только в том случае, если социальный идеал, аккумулирующий в себе направленность идеологии в будущее, опирается на ценности, выработанные в прошлом, он будет принят в качестве дальнего ориентира для устремлений, целей и деятельности как общества, так и отдельного индивида.

Среди универсалий культуры, рожденных историческим опытом народов России, выделяются – как основополагающие – коллективность, социальное равенство и справедливость, народовластие, государственный патриотизм и духовность. Именно в них зафиксированы традиционные для России способы общественного жизнеустройства, мотивация поведения и деятельности, формы социального управления, тип государственной власти, приоритетность духовного начала жизни человека и общества [6].

Будем при этом иметь в виду, что коллективность – это, прежде всего, тип социальной организации. В его фундаменте находится общинное хозяйствование на земле, бывшей веками основной производительной силой общества. При этом специфика социальной организации российского общества предполагает не противостояние, а принципиальное единство личных и общественных интересов в их взаимодействии и динамике. У нас, констатировал когда-то видный философ-славянофил И. В. Киреевский, «человек принадлежит миру, а мир – ему». На коллективности такого рода основывался способ общинного самоуправления, включающий в себя принцип единогласия в процессе принятия решений. Коллективизм как готовность поставить интересы коллектива выше личного интереса стал общественно одобряемой нормой жизни и нравственной ценностью общества.

В советские годы этот тип коллективности становится основой организации производственно-трудовой деятельности людей: все общество приобрело черты огромной ассоциации трудовых коллективов, которые самостоятельно, посредством совета, решали все важнейшие вопросы социально-экономической жизни. Выбор оптимальной для тех условий пропорции индивидуальности–коллективности стал мощным фактором интенсивного развития как общества, так и человека.

В рамках подобного типа коллективности следует рассматривать и такой принцип идеологии, как социальное равенство и справедливость. То и другое опирается на трудовую доминанту жизни. Но при этом в нашей культуре ценится не всякий труд, а тот, который нацелен на благо коллектива, в конечном счете – всего общества. Социальное равенство определяется мерой общественно значимого труда и формулируется как принцип: «равная плата за равный труд». Такой критерий равенства выступает также и как критерий социальной справедливости: «каждому – по труду».

История советского общества свидетельствует, что еще в 30-е годы в стране были созданы одинаковые для всех «стартовые» возможности в виде социальных гарантий в сферах здравоохранения и образования, а также возможности последующего физического и духовного развития, измеряемые единой мерой – общественно значимым трудом. Именно такой труд выступал не только мерой распределения общественного богатства и измерителем социального статуса человека, но и нравственной доминантой всей общественной жизни.

В реализации «трудоцентристского» критерия социальной справедливости не менее существенную роль играла в нашей истории система народовластия, опирающаяся на принцип соборности – сплочение народа вокруг общей идеи. Историческими формами народовластия были вечевая демократия, общинное самоуправление и советская власть. Последняя представляла собой массовую политическую организацию, которая обеспечивала управление обществом на всех его уровнях. В частности, органы советской власти создавались путем выборов, начинавшихся выдвижением кандидатур на собраниях трудовых коллективов и завершавшихся итоговым тайным голосованием. Это была исторически преемственная система народовластия, в полной мере обусловленная предпосылками, сложившимися в социальной культуре народов России.

В результате сформировалась и такая, тоже глубоко традиционная для нас, форма организации общественной жизни, как сильная государственная власть, действовавшая в интересах коллективов, а значит – в интересах абсолютного большинства народа. Отсюда и еще один из важнейших идеологических принципов – державность, которая проявляется на социально-психологическом уровне сознания как государственный патриотизм. Так, любовь к советскому народному государству явила собой один из важнейших идеологических и социально-психологических факторов Великой Победы 1945 года.

Наконец, среди основополагающих принципов идеологии, выработанных в историческом опыте нашего народа, следует назвать духовность. Первенство духовного начала жизни по отношению к материальному в нашей культуре существенно определяет и все важнейшие социальные приоритеты, такие как образование, воспитание, личностное развитие человека. Культивирование духовных ценностей делает народ единым и непобедимым, «пассионарным» – способным на великие свершения, поскольку при этом формируется нравственная направленность не только повседневного поведения человека, но и его трудовой и всякой иной социальной активности.

Приоритетность названных ценностей, интегрированных в феномене духовности, как раз и делает, в свою очередь, важнейшим императивом нашей общественной жизни выдвижение и функционирование социального идеала как идейной доминанты общества и как главного фактора обращенности в будущее жизненных устремлений его членов. Первенство духовности позволяет человеку преодолеть ограниченность телесного существования, подступиться таким образом к границе вечности и обрести смысл своего личностного бытия. Духовно-нравственные ценности и идеалы веками придавали народам России возвышенный и даже – божественный, «мессианский» смысл существования.

Отсутствие внятно сформулированного социального идеала, сосредоточенность на материальных ценностях, негативизация духовных традиций отечественной культуры и идеалов советского общества, – все это отравляет сегодня сознание людей, прежде всего – молодых, делает их заложниками и жертвами примитивных ценностных ориентаций. Молодежный менталитет формируется ныне почти исключительно под воздействием «рыночных» ценностей. На этой почве возникает характерный для Запада (но никак не для России) образ «свободы», в котором присутствует социально-антропологический стереотип – восприятие человека в качестве средства для преумножения денежного капитала и других материальных благ. А это и есть путь к обессмысливанию человеческой жизни.

Справедливости ради отметим, что в ретроспективе четырех последних лет, в связи с присоединением Крыма к России и событиями в Донбассе, произошел всплеск державных настроений в массах, свидетельствующий о том, что духовные ценности по-прежнему занимают значительное место в общественном сознании. Об этом говорит и тот факт, что большинство населения воспринимает возвращение Крыма как восстановление исторической справедливости, как поворот государственной политики к социальным приоритетам и ценностям, выношенных в историческом опыте русского народа и явленным в вершинных достижениях советской цивилизации. Подтверждается правота Н. А. Бердяева, считавшего, что русский народ «социалистический по своему инстинкту», а поэтому социализм оказался «согласным с русскими традициями и инстинктами народа» [7, с. 59, 88].

В то же время, этот феномен нашей ментальности предстает как важный индикатор направления, в котором должно идти формирование идеологии российского общества. Она не может быть построена на отрицании традиционных ценностей российской цивилизации и на огульном антисоветизме. Во имя будущего России мы должны обеспечить историческую преемственность в выборе идейного вектора нашего общественного развития.

Список литературы:
Розанов В. А. Самоубийства среди детей и подростков – что происходит и в чем причина? // Суицидология. – 2014. – Т. 5, №4 (17). – С. 16–31.
Миронов В. В. «Деидеологизация» – новая идеология? (о месте философии в образовании) // Высшее образование в России. – 2003. – №1. – С. 67–73.
Воеводина Т. В. Свободное поле идеологии // Литературная газета. – 2014. – №18.
Зиновьева О. М. Философское наследие Александра Зиновьева и современная российская идеология // Философские науки. – 2016. – №4. – С. 128–134.
Летягин Л. И. Философия идеологии. – Екатеринбург: Уральск. гос. пед. ун-т, 2014. – 282 с.
Туев В. А. Россия в цивилизационных координатах // Образ России в современной научной мысли (к 10-летию журнала «Омский научный вестник»): Приложение к журналу: Омский научный вестник. Сер. Общество. История. Современность. – 2007. – № 5 (59). – С. 5–8.
Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. – М.: Наука, 1990. – 224 с.

В. А. ТУЕВ, доктор философских наук, председатель историко-культурного общество «Наш Сталин»