Новая книга уфимского писателя, философа и публициста, известного теоретика левого евразийства Рустема Вахитова, называется «У нас была великая культура». Она вышла в конце прошлого, 2025 года, в редакции «КПД» издательства АСТ и продолжает серию предыдущих работ автора, таких как «Евразийство: логос, эйдос, символ, миф», «Марксизм и классика», «Ленин и мы».

Заглавие книги отсылает к Эдуарду Лимонову, одно из произведений которого называется «У нас была великая эпоха». В издание вошли работы, многие из которых уже знакомы читателю, так как публиковались в газетах и на электронных ресурсах. Но, собранные воедино, они заиграли новыми смыслами, а также получили более широкий доступ к читателю, потому что книга издана неплохим по нынешним меркам тиражом – 1500 экземпляров – и доступна как в книжных магазинах, так и в интернете.

Тема культуры важна для Р. Вахитова не только сама по себе, но и как повод для разговора о советском обществе в целом. В этом, как и во многом другом, он является продолжателем дела С.Г. Кара-Мурзы, ушедшего от нас в октябре прошлого года, и развивает многие его мысли.

В книге с неожиданных сторон раскрываются смыслы, связанные с творчеством Блока, Маяковского, Ивана Ефремова, суть социалистического реализма в соотнесении с типом советского общества как такового (автор считает его традиционным «служилым», или сословным, обществом, только на новом витке развития). Уже в первых главах поднимается вопрос об отношении деятелей культуры к русской революции и делается вывод, что Октябрь 1917 года был враждебно встречен именно либерально-западническим крылом русской культуры Серебряного века (например, четой Мережковских-Гиппиус), которые перед этим восторженно приняли Февраль.

Одна из глав посвящена Владимиру Высоцкому, которого уже традиционно зачисляют в антисоветчики. Причём понятно, когда это делают сами либералы (им необходимо прикрыться авторитетом барда), но тем же самым подчас занимаются и авторы вроде бы патриотических взглядов – как, например, Ф. Раззаков, который написал о Высоцком не одну книгу и ведёт телеграм-канал, где постоянно доказывает, что знаменитый автор-исполнитель был противником Советской власти. Даже строчку из песни о Великой Отечественной войне – «Потому что мы рвёмся на запад» – Раззаков вполне всерьёз трактует как намёк на стремление барда в эмиграцию.

Вахитов же отрицает антисоветскую сущность творчества любимого народом поэта и актёра. Да, Высоцкий был «советским либералом», но этот либерализм не имел ничего общего с современным людоедским неолиберализмом, а подразумевал нечто схожее с еврокоммунизмом, с которым бард был и лично связан через жену – Марину Влади, активистку французской компартии. «Высоцкий, – пишет автор, – в отличие от Сахарова и Солженицына, открыто занял в “холодной войне” место не то ту, а по эту сторону, остался советским патриотом».

Даже у либеральных авторов – Василия Аксёнова, Андрея Синявского или Гузели Яхиной – Р. Вахитов раскрывает смыслы, скрытые и от них самих, в силу их идеологической зашоренности, и тем более от широкой аудитории, которой подобную литературу «скармливают» под определённым соусом.

Разумеется, в одной книге невозможно дать исчерпывающую характеристику советской культуры. Но Р. Вахитов поднимает в ней множество тем, привлекая к ним внимание читателей и побуждая к более углублённому поиску. Это и русский космизм, идея всеобщего воскрешения, которую автор затрагивает в связи с Маяковским. Это и тема антиутопии Оруэлла, в которой, как показывает Вахитов, продемонстрирован строй, во многих отношениях противоположный советскому социализму, против которого будто бы направлено это произведение. И тема причин проникновения в культуру позднесоветского периода «блатной», криминальной субкультуры.

Есть в книге и тема советского кино, включая мультипликацию («Ну, погоди»), и взгляд на историю и смысл советских праздников – Нового года или Дня Победы, и забытые технические достижения СССР, и последствия ускоренной урбанизации. И многое другое, о чём мы не будем говорить в краткой рецензии и о чём читатели могут прочитать в самой книге.

Павел ПЕТУХОВ

Рустем Вахитов

Война, террор и Контрпросвещение

События, происходящие на Ближнем Востоке, не устают удивлять весь мир эскалацией жестокости.

I

7 октября 2023 года боевики ХАМАС напали на Израиль и все, кто видел в Интернете съемки того, что они там творили, содрогнулись от ужаса.

Затем были израильские бомбардировки сектора Газа, от которых пострадала масса мирных жителей. Это вызвало противоречивую реакцию даже у тех, кто еще недавно искренне сочувствовал Израилю.

Теперь вот мы наблюдаем «превентивную войну» против Ирана, целью которой декларируется недопущение распространения ядерного оружия. Цель благая, потому что расширение клуба ядерных держав, действительно, несет угрозу международной безопасности. Но ведь существует международное законодательство, переговоры между державами (и, кстати, переговоры между США и Ираном уже приносили свои плоды и дипломатический потенциал был далеко не исчерпан).

Многие политики, в том числе на Западе и в самом Израиле, высказывают сомнения в эффективности такого способа борьбы с иранской ядерной программой. Асаф Коэн – бывший глава иранского отдела военной разведки еврейского государства в своем интервью недавно признал: «Насколько все это отбросило ядерный проект? Может, на год, может, больше, сейчас сказать нельзя… Такие проекты, в любой стране, всегда содержат то, чего ни одна разведка открыть не может. Приведу вам пример. Мы нанесли удар. … Иранские лидеры … берут сотни центрифуг, часть обогащённого до уровня 60% урана, отвозят в то место, о котором мы не знаем… и пытаются провести атомное испытание. Не надо даже бомбы. Испытание. Этого достаточно».

К тому же у Ирана имеется и право на существование как суверенного государства, основанное на международных законах. И оно, очевидно, под угрозой, ибо израильские власти заявляют о необходимости свержения «иранского режима» и уничтожении его руководства. Впрочем, Иран также открыто отрицает право на само бытие еврейского государства, причем делает это очень и очень давно…

Наконец, эксперты заявляют, что военная агрессия, как показывает опыт, часто ведет к сплочению населения вокруг правительства, к которому это население еще вчера не очень-то благоволило и заставляет правительство увеличивать военный бюджет…

Как бы Израилю не завязнуть в этом конфликте. Мы уже видим, что маленькой победоносной превентивной войны не получается. А ведь результатом может стать погружение в хаос всего Ближнего Востока, что ударит и по самому Израилю… Не говоря уже о том, что от ситуации в этом регионе зависит мировой рынок нефти и газа и взрывы, и падения режимов в нем отзовутся кризисами и падениями правительств и на Западе, и на Востоке, и на Севере и на Юге.

II

Впрочем, я хотел сказать о другом.  Еще одно обстоятельство, которое меня особенно поразило в этой истории (кроме нарушения международных законов и начинающейся гуманитарной катастрофы в иракских городах) – это массовые и теперь уже не скрываемые убийства ученых.

Надо заметить, что подобные печальные эксцессы с иранскими учеными-физиками начались не сегодня. С 2007 по 2020 год погибли как минимум пять иранских физиков. Так, в 2007 году в городе Исфахан при странных обстоятельствах умер профессор университета в Ширазе Ардешир Хоссейнпур. По слухам, он был одним из руководителей иранской ядерной программы. Профессор Хоссейнпур отравился газом неизвестного происхождения. Американское детективное агентство «Stratfor» заявило, что ученый был «целью «Массада», но экс-директор службы военной разведки Израиля генерал-майор Меир Амит (Слуцкий) в интервью «Сан-Франциско кроникл» отрицал это, заявив, что эти обвинения «безосновательны».

Схожая история была с убийством физика-ядерщика Мохсена Фахризаде, застреленного неизвестными в собственной машине в 2020 г. Газета «Нью-Йорк Таймс» тогда написала об операции «Моссада», но защитники Израиля возмущались и утверждали, что цивилизованные государства не занимаются убийствами ученых, даже вовлеченных в военные проекты. Тогда еще не пришла эпоха безраздельного цинизма, да и реакция международного сообщества была соответствующей; так, Евросоюз сурово осудил первые убийства иранских физиков…

Однако в последние несколько дней мы увидели, как точечными ракетными ударами были поражены квартиры и офисы десятков ведущих иранских ученых, которые, как утверждается, занимались ядерными исследованиями. Более того, официальный Тель-Авив уже и не отрицает фактов атак на представителей научного сообщества (в ходе которых, кстати, погибали члены их семей, женщины и дети). 14 июня пресс-служба израильской армии сухо сообщила об убийстве как минимум 9 физиков – граждан ИРИ. Это:

Ферейдун Аббаси — эксперт в области ядерной инженерии;

Мохаммад Махди Техранши — физик;

Акбар Моталеби Заде — эксперт в области химической инженерии;

Саид Барджи — эксперт в области материаловедения;

Амир Хассан Фахахи — физик;

Абдул Хамид Минучехр — эксперт в области физики реакторов;

Мансур Асгари — физик;

Ахмад Реза Золфагари — эксперт в области ядерной инженерии;

Али Бахуэй Катимири — эксперт по механике.

21 июня сообщили, что при помощи беспилотника был убит еще один иранский физик.

Доказательств того, что они занимались созданием атомной бомбы, представлено не было. Сам Тегеран утверждает, что ученые были вовлечены лишь в разработки в области «мирного атома». Фактически это подтвердила и глава Национальной разведки США Тулси Габбард. Она сообщила, что у американской разведки «…нет информации о разработке ядерного оружия в Иране, а приказ о заморозке ядерной программы, поступивший в 2003 году, продолжает действовать».  Израильские власти, оправдывая свою атаку на иранских ученых, ссылались на некий «доклад МАГАТЭ». Однако 18 июня генеральный директор МАГАТЭ Рафаэль Гросси сказал, что «Инспекторы Международного агентства по атомной энергии (МАГАТЭ) не обнаружили доказательств наличия у Ирана программы создания ядерного оружия». Вот его слова: «чтобы заявить о наличии активной программы по созданию ядерного оружия, нам нужны конкретные доказательства, а таких мы не видели». В Иране находятся 125 сотрудников МАГАТЭ и за последний год ими произведено 493 инспекции на иранских ядерных объектах[1].

Казалось бы, атака на ученых, да еще и при таких шатких доказательствах их участия в ядерной программе (что, кстати, тоже не является преступлением и поводом для беззаконных убийств) должна возмутить всякого образованного и культурного человека, и тем более представителя научного сообщества. Тем не менее симпатизанты Израиля по всему миру, как правило, люди вполне интеллигентные, с восторгом это приветствуют.  Яркий пример – Михаил Эдельштейн, который написал в своем ФБ[2], что «вообще не видит этической дилеммы» в убийстве ученых если они «элементы военной машины вражеской страны». И тут же призвал … к убийствам российских ученых, работающих на ВПК РФ!

Это его выступление вызвало такой широкий резонанс в России еще и потому, потому что он ведь сам – выходец из России, ученый-филолог, преподавал в МГУ (так что некоторые ученые, которых он призвал «ликвидировать», могут оказаться его коллегами!), был научным директором фонда Печерского. В общем в кругах московской (и не только московской) научной интеллигенции он – лицо известное. Как и его отец – священник-диссидент Георгий Эдельштейн, который был в составе Хельсинской группы. Между прочим, отец Георгий и с Сахаровым был знаком, а тот, напомню, являлся не только правозащитником, но и одним из создателей советской водородной бомбы. То есть по логике Эдельштейна-сына являлся «законной целью» для диверсантов из ЦРУ (если бы таковые тогда были), во всяком случае, во время работы Андрея Дмитриевича на режимном объекте Арзамас-16 под руководством Юлия Харитона… Не говоря уже о самом Юлии Харитоне и целой когорте советских физиков…

Между прочим, Эдельштейн противоречит сам себе, говоря, что в убийстве врагов (имея в виду, конечно, врагов Израиля, ведь перед нами, очевидно – «мораль готтентота»!) нет этической дилеммы.  Если речь идет об убийстве другого человека, то мы неминуемо попадаем в сферу этики. Рассматривать убийство другого вне моральной оценки, просто как операцию по утилизации, можно лишь отказав этому другому в человеческом достоинстве. Нацисты, к примеру, не считали евреев людьми и поэтому не видели в их уничтожении этической дилеммы. Эдельштейн, как я понял, считает, что иранские физики все же – люди, а не просто досадные препятствия для благоденствия его страны вроде насекомых или вирусов. Поэтому он стремится оправдать их убийства тем, что они враги. А значит, морализирует. И в силу этого появляется множество вопросов, носящих характер этических проблем.

Эдельштейн и его сторонники заявляют, что иранские физики сами – ученые-убийцы. Они работали над созданием оружия, которое могло уничтожить Израиль, да и другие страны. Положим, что это так (хотя, как мы видели, ни американская разведка, ни МАГАТЭ это не подтверждают).  Но разве вина за применение оружия лежит на ученом или инженере-разработчике, а не на политике, который отдал приказ это оружие применить? В дискуссии о праве на гражданское оружие часто задается вопрос: виноват ли продавец, который легально продал пистолет будущему убийце?  Очевидно, нет, применение этого оружия на совести убийцы.

Точно так же можно спросить: виноват ли конструктор оружия в убийствах, которые будут совершены из его винтовки или автомата?  Виноват ли Джон Мозес Браунинг, что из его винтовки Browning BAR американские гангстеры 1930-х убили множество людей?  Ответ, конечно, отрицательный. Теперь усложним вопрос: виноват ли Хуго Шмассер в убийствах, совершенных из его автомата Sturmgewehr 44 солдатами вермахта на восточном фронте (где он широко использовался)? На этот вопрос, согласимся, ответить уже труднее. Шмассер был членом NSDAP, сотрудничал с Герингом. Он создавал оружие именно для военной агрессии. Но все же лично он никого не убил. Он предполагал, что его автоматы будут стрелять на фронте, но не требовал этого. Он их сконструировал, создал, продал – остальное было делом политиков и военных. И, кстати, раньше это хорошо понимали.

Шмассера и других разработчиков немецкого оружия после 1945 никто не судил как нацистских политических преступников (и тем более – не убил без суда и следствия). Их заставили работать на победителей: Вернера фон Брауна – на США, а Хуго Шмассера – на СССР. Окружив их комфортом и относясь к ним с уважением (тот же Шмассер в Ижевске получал немалую зарплату немецкими марками)

Так же и физик-ядерщик может работать на агрессивное правительство и создавать ядерное оружие, но у него могут быть разные мотивации. Он может быть идейным и фанатичным сторонником ядерной войны. Он может быть «чистым ученым», которому интересно решить техническую задачу. Он может быть человеком, движимым алчностью. Наконец, его могут просто заставить (например, взять его семью в заложники). Значит ли это, что он несет решающую вину за   жертвы, которые появятся в случае применения этого оружия по решению политиков и военных и поэтому будет правильным его наказать? Полагаю, однозначно нет. А значит, его убийство нельзя обосновать с позиций морали, даже если это – «мораль войны». Это можно объяснить только восприятием ученых не как людей – субъектов человеческой морали, а как бездушных препятствий… Но, как я уже говорил, дико предполагать, что Эдельштейн может считать…

Так обстоит дело с этической стороной вопроса. Но ею здесь все не исчерпывается.

III

Давайте перенесемся мысленно лет на 60 назад, в эпоху «холодной войны» между СССР и США. Две сверхдержавы мира усиленно вооружались ядерными и термоядерными бомбами, а также тысячами тонн химического и биологического оружия.  Над созданием этого оружия работали сотни секретных лабораторий, центров, научных институтов, сотни тысяч ученых.  Правительства вкладывали в проекты военной науки миллиарды национальных денежных единиц.

Политики чрезвычайно боялись того, что страна-противник обгонит их Родину в гонке вооружений. Но ни у кого не возникало даже мысли о том, что можно выиграть эту гонку при помощи террористических актов против ведущих физиков (либо химиков, биологов и т.д.), задействованных в военных программах. Если бы кто-нибудь и предложил такое, то в ответ ему бы покрутили пальцем у виска. Физиков могли тогда попытаться «купить», завербовать, переманить, но не убивать (исключение – смертная казнь супругов Розенберг в США по обвинению в шпионаже, но это – не совсем прямая аналогия и сие варварство американского суда вызвало возмущение даже в самих США)…

Полагаю, что помимо прочего советским и американским политикам 1950-1980-х мешала превратить ученых в «живые мишени» еще и вера в высокую ценность науки, научного знания,  восприятие ученых как особой «касты», как служителей Разума, которые все равно в итоге несут благо человечеству, даже если сейчас их разработки могут вредить определенной державе. И такой взгляд, при всей ограниченности парадигмы сциентизма, про которую любят поговорить философы-иррационалисты, имел в себе рациональное зерно. Отвергая крайности сциентизма, мы ведь не обязаны впадать в противоположную крайность мизологии.

Ученые, действительно, особые люди. На их подготовку уходят десятилетия и для этого нужны громадные вложения.  Просто убить ученого, чтоб приостановить развитие военной программы противника в глазах политиков мира, в котором еще не все сошли с ума, было все равно что … ну забивать гвозди ценными хрустальными бокалами что ли…

А кроме того, имелся ведь и общегуманитарный аспект подобных   действий, который был очевиден людям времени, когда еще ценился человеческий ум. Мне неудобно напоминать своим оппонентам азбучные истины, но наука – предприятие наднациональное. Ученые, вовлеченные в засекреченные, военные разработки, занимаются и другими темами и в любом случае вносят вклад в суммарный продукт глобального научного сообщества, служащего нуждам всего человечества.  Более того, разработки в военной сфере стимулируют и разработки гражданские. Тот же Интернет (ARPAnet) создавался в научно-исследовательском центре Пентагона военными специалистами как система связи на случай ядерной агрессии. Если бы враги США в 1970-1980-е использовали те же методы, что сегодня использует Израиль, у человечества не было бы сегодня ни Интернета, ни мобильной связи, ни ИИ. Это же касается разработок в области ядерной физики, где программы военного и мирного «атома» теснейшим образом связаны.

Всякий, кто знаком с историей науки, знает, что сначала было создано ядерное оружие (1945 год, США), и только потом – ядерный реактор (1954 год, Обнинск, СССР). Причем в ходе работы над атомной бомбой были заложены основы технологий, необходимых для атомных электростанций. Отсюда следует, что если бы израильское руководство руками спецслужбистов не убило иранских физиков, а совместно с другими странами (США, странами Евросоюза, Россией), а также международными организациями (ООН, МАГАТЭ) добивалось и добилось развития исключительно мирных ядерных исследований в Иране, то, возможно, иранские ученые, совместно с учеными мира, создали бы новые технологии, которые помогли бы человечеству решить множество проблем, например, – энергетическую. Что выгодно для всех стран, в том числе и для Израиля.

Ученых в мире не так уж и много по сравнению с общим количеством населения планеты. Несмотря на массовизацию высшего образования и аспирантуры, до сих пор в ведущих научных державах мира кандидаты в научное сообщество проходят серьезный отбор. Ученые – интеллектуальная элита человечества, причем элита, которую стало возможным сформировать благодаря многовековым усилиям большинства цивилизаций мира (условия для возникновения современной науки создавали и древние греки, и средневековые арабы и китайцы, и европейцы Нового времени). Физическое уничтожение представителей этой элиты – варварство, несущее ущерб всему человечеству и не только современному, но и будущим поколениям.

Скажут: не нужно столько пафосных слов, всего-то убито около 20 иранских физиков. Какой ущерб для всего человечества?  Но ведь важен сам прецедент: ученые были убиты лишь за то, что они занимались наукой. Дальше события могут развиваться в согласии со сценарием «открытие ящика Пандоры». Могут появиться люди и даже организации (и государственные, и террористические группировки), которые зададутся вопросом: «а что, так можно было?» и «а не развить ли инициативу?». Они могут рассуждать и таким образом: выполняемые учеными-прикладниками технические задачи достаточно тривиальны с точки зрения высокой науки. Не прикладники открывают общие принципы, которые делают возможным и мирное, и военное применение атомной и термоядерной энергии. Если уже открыты общие принципы, то технические решения для создания оружия – дело времени, упорства правительств и финансирования научных проектов. Убийство «технарей» не способно надолго затормозить этот процесс (о чем честно предупредил в своем интервью Асаф Коэн).

Лапидарно говоря, чтоб остановить создание ядерного оружия нужно убить не Сахарова, а Эйнштейна. Ядерное оружие совершенно точно никогда не возникло бы без открытий гениев-теоретиков вроде Эйнштейна. Интересно, если бы у Эдельштейна была возможность убить Эйнштейна, он бы этим воспользовался? Ведь в этом случае иранская атомная бомба уж точно никогда бы не появилась на свет! А с другой стороны, и сегодня в американских, европейских, китайских, ближневосточных университетах работают ученые-теоретики, концепции которых, безусловно, позволят через десятилетия создать еще более опасное оружие, которое может попасть в руки авторитарным и идеократическим режимам! Может, просто заодно запретить науку и образование вообще?

Между прочим, лишить целые страны библиотек, книг, электронных сетей, компьютеров гораздо более эффективно, чем вылавливать и по одиночке убивать их ученых… Погрузить полпланеты в тьму невежества, привить им ненависть к науке и к человеческому разуму, заменить рациональную пищу духовную мутным оккультизмом – и можно не бояться бомбардировок Тель-Авива и Нью-Йорка незападными ракетами. Но опять-таки, произошла глобализация, не получится разрушить такие общемировые институции как наука, образование, система массовых коммуникаций лишь наполовину… Человечество столетиями и тысячелетиями выстраивало Дворец научного Разума и нельзя поджечь этот дворец с одного конца, а самому спокойно жить в другом крыле и не беспокоиться ни о чем…  Скорее всего, огонь перебросится и на твою сторону, а если даже и нет, ты будешь уже жить не в дворце, а в обгоревших и воняющих гарью развалинах…

IV

Проблема, кстати, не только и не столько в шокирующих высказываниях Михаила Эдельштейна и даже не только и не столько в сомнительных действиях израильских силовиков. Нельзя уподобляться сумасшедшим антисемитам-конспирологам. Перед нами тенденция эпохи, которая по-разному, но проявляется во всех странах. В чем же эта тенденция? – спросите вы. В отрицании ценностей Просвещения, высокой оценки науки, разума. В постановке иных ценностей – например, узко политических – выше ценностей науки и просвещения. В неуважении к разуму и науке (о чем я уже говорил). Вспомним о Трампе и его команде, которая вдохновляется «философией темного просвещения», навешивает ярлыки на представителей американского интеллектуального класса, борется с университетами, создаёт невыносимые условия для ученых, которые бегут из США.

Вспомним о том ударе, который пережила советская наука в результате реформ Гайдара и Чубайса, которым тоже вовсе не жалко было высоколобых академиков из наукоградов. Вспомним, наконец, об Александре Дугине, который заявляет, что гравитацию придумали англосаксы, а интернет и телевидение – западное зло.

Чем, кстати, Эдельштейн отличается от его идеологического антипода – Александра Гельевича Дугина (понимаю, что и тот, и другой будут страшно возмущены этим сравнением!), который тоже предлагает репрессировать законными и незаконными способами ученых, чьи научные результаты несут потенциальную опасность государству? Конечно, Дугин предлагает избавляться не от физиков-ядерщиков, а от философов, филологов и историков определенного идеологического направления. Но это только потому, что Дугин считает, что идеи страшнее и эффективнее ядерного оружия. И если Эдельштейн согласится, что «в этом что-то есть» (а в этом что-то есть!), то ему придется также призывать к убийствам не только физиков-ядерщиков, но и философов, историков и филологов чуждого ему направления…  Ибо сказав «А», приходится говорить и «Б»…  А там недалеко и до выводов, что разум и наука сами по себе вещи опасные и нежелательные, к коим Александр Гельевич давно пришел, а Михаилу Георгиевичу еще придется прийти, если он будет мыслить логично. Ибо оба они – представители Контр-Просвещения, только разных его ветвей…

Увы, кажется, мы подошли к тому историческому периоду, когда солнце Просвещения стало меркнуть, когда господствовать стал полуграмотный Хам (в красной бейсболке и без нее), имеющий на все свое убогое мнение, свысока высмеивающий и безо всяких на то оснований презирающий тех, кто выше, умнее, и талантливее его… Восстание масс, начало которого констатировал Хосе Ортега-И-Гассет, приобрело чудовищные масштабы и оно уже грозит почти полным разрушением культуры и цивилизации, созданной элитой, когда-то хотя бы пытавшейся воплотить все лучшее, доброе и разумное.

Убийства ученых – лишь один из многих симптомов наступления «темных веков»…

[1] МАГАТЭ не нашло доказательств наличия у Ирана программы создания ядерного оружия; https://www.kommersant.ru/doc/7801304

[2] Сеть, запрещенная в РФ.

Источник

К 100-летию со дня смерти В. И. Ленина

1.

В январе этого года исполнилось 100 лет со дня смерти Владимира Ильича Ленина. Антисоветская пропаганда навязывает россиянам образ Ленина – злого гения нашей истории. Нам говорят, что Российская империя якобы поступательно развивалась к демократии и капитализму, но пришли «злые большевики» во главе с «черным гением Лениным», устроили «бессмысленный и жестокий эксперимент» и затормозили движение российской цивилизации на семьдесят долгих лет. А не будь Ленина и его партии, Россия, дескать, наслаждалась бы свободами, всевозможными гражданскими правами, строила Днепрогэс и Магнитку без жертв и надрыва, по инициативе наших местных прогрессивных капиталистов…

Об этом пишут в учебниках истории и обществоведения, это вбивают в головы юным студентам преподаватели университетов и академий, об этом вещают модные телерадиоведущие. Немудрено, что значительное количество наших современников, особенно молодых людей, впитавших навязываемое им пропагандистское пойло еще в том возрасте, когда они не были способны к критическому мышлению, убеждены во всем этом как в самоочевидной истине. Им и в голову не приходит, что помимо либеральной альтернативы развития, кстати говоря довольно-таки неправдоподобной для аграрной дореволюционной России, была и еще одна. И если бы она реализовалась, то нашу страну ждал бы гораздо худший вариант развития событий.

 2.

Есть такой крупный американский социолог Баррингтон Мур-младший, который, к сожалению, почти неизвестен у нас, но считается классиком исторической и сравнительной социологии на Западе. Он был специалистом по СССР, работал в центре русских исследований в Гарварде и еще в 1960-е годы написал и опубликовал фундаментальный труд «Социальные условия диктатуры и демократии» (который перевели на русский язык лишь через 50 с лишним лет – в наши дни). В нем он отмечает, что все страны, которые играют сколько-нибудь значимую роль в современном мире, прошли путь от аграрного общества к индустриальному, современному, который в науке называется модернизацией. Но вопреки уверенности либералов, которые склонны отождествлять модернизацию с установлением рыночного капитализма и либеральной демократии, история знает не один-единственный, не допускающий отклонений, а целых три варианта модернизации. Это и упоминавшийся уже демократический капитализм, и кроме него еще и капитализм недемократический, или фашизм, а также «реальный коммунизм». Первый вариант реализовался в истории Англии, США и Франции, второй – в истории Германии и Японии, третий – в истории России и Китая (разумеется, Мур рассматривал только самые крупные страны, воплощающие тот или иной путь модернизации, при желании к странам либеральной модернизации можно присовокупить другие западноевропейские государства, к странам фашистской модернизации – Италию Муссолини и Испанию Франко, к странам коммунистической модернизации – Корею, Вьетнам, Кубу).

Хотя симпатии Мура-младшего явно на стороне либеральной демократии, он признает, что все три пути потребовали огромных кровавых жертв, сопровождались революциями, гражданскими войнами и диктатурами (это несколько необычно для профессионального советолога, которые любят представить либеральную модернизацию как благостный и мирный процесс, а вот по поводу коммунистических революций, репрессий и террора склонны не без удовольствия поморализировать).

Мур ставит в своей книге важный вопрос: «Почему же Англия и Франция вошли в современный индустриальный мир через ворота либерализма, Германия, Италия или Япония – через ворота фашизма, а Китай, Вьетнам и Россия – через ворота коммунизма?» И дает на него четкий ответ, основанный на скрупулезном сравнительном анализе развития экономики и разных классов в разных обществах. Англия и Франция в начале процесса модернизации уже представляли собой общества с развитыми городами, сильным и готовым бороться за свои права городским населением и прежде всего буржуазией и ослабленными, не способными на организованное и длительное сопротивление крестьянством и аристократией. Германия и Япония, напротив, располагали слабой буржуазией, нуждающейся в поддержке полуоппозиционных прогрессивных слоев аристократии и чиновничества, а крестьянство в этих странах при всей его многочисленности и забитости так и не смогло подняться и развернуть крестьянскую войну. Что же касается России и Китая, то здесь на закате аристократических режимов буржуазия была слаба, аристократия практически вся выродилась, зато крестьянство обладало мощной революционной энергией и вполне было способно в протестном порыве разрушить существующие режимы. Что оно и сделало под руководством узкой прослойки городских пролетариев и коммунистических партий.

Итак, либеральный путь развития возможен там, где есть сильная буржуазия. Причем сила ее должна быть настолько велика, что она не нуждается в союзниках.

Фашистский путь открывается там, где смыкается слабая буржуазия и сильная, перешедшая к коммерческой деятельности аристократия, чиновничество и «средние» городские слои. Они, подавив зреющий бунт беднейшего крестьянства и пролетариев, производят «революцию сверху». Антидемократизм фашизма и объясняется тем, что он и приходит на сцену истории как инструмент контрреволюции, подавления «низовой революции», альтернатива коммунистической «модернизации снизу».

Коммунистический путь развития характерен для стран со слабой, попавшей в подчинение государству, недоразвитой буржуазией и выродившейся аристократией, но с сильным, энергичным, склонным к неповиновению и восстаниям крестьянством и радикальной городской интеллигенцией.

 3.

Исходя из рассуждений Мура хорошо видно, что либеральный путь развития для России ХХ века был практически нереален. Если Англия в начале эпохи модернизации представляла собой развитую городскую цивилизацию, то в Российской империи по статистике в 1913 году в городах проживало лишь 15 % населения, да и города эти часто мало чем отличались от деревень – с одноэтажными домиками и жителями, занимавшимися сельским хозяйством на своих огородах. Лишь 29 российских городов имели население, превышающее 100 000 человек и лишь 2 – Москва и Санкт-Петербург – были «миллионниками» (напомню, в империи проживало около 180 миллионов человек!). Поэт и писатель Андрей Белый иронизировал, что, кроме Петербурга, в России: «…русские города представляют собой деревянную кучу домишек». Ему было с чем сравнивать, он часто бывал за границей, а ведь к тому времени в Англии, например, города с населением более 100 000 человек составляли 50 % от общего числа английских городов.

А ведь не случайно класс собственников средств производства и капиталов – буржуазию – принято именовать именно так, то есть горожанами. Капитализм развивается в городах (сельские буржуа – уже вторичный феномен), и преимущественно больших, «мировых городах», где люди разобщены, оторваны от традиций, предоставлены сами себе – а значит, существуют предпосылки для развития частной инициативы в самых разных областях – от политики и техники до торговли. Во всяком случае именно так дело обстояло на Западе в эпоху Нового времени.

Страна, 85% населения которой – крестьяне, по определению не может быть развитой капиталистической страной – с сильной буржуазией и пролетариатом. Так оно и было в России начала ХХ века. Даже значительное количество городских рабочих на деле были крестьянами, которые отправлялись в города на сезонную подработку, а весной, только наступит время сева, возвращались в деревню (по переписи 1897 года около 40% российских «горожан» по паспорту принадлежали к крестьянскому сословию). Только после реформы Столыпина у крестьян появилась возможность продать свой участок земли и навсегда остаться в городе, превратившись в настоящего городского рабочего.

Да и российский капиталист был зачастую тот же патриархальный купец, только в цилиндре и лайковых перчатках, и он совсем был не похож на веберовского буржуа с его «протестантской этикой» и «духом капитализма». Сегодня много пишется о том, что значительное число старообрядцев-заводчиков на самом деле не являлись даже частными собственниками: заводы и капиталы были лишь на них записаны, а принадлежали старообрядческим общинам.

И это не говоря уже о том, что значительный сегмент дореволюционного российского капитализма составлял иностранный капитал. К началу Первой мировой войны доля иностранного капитала в российской промышленности равнялась 47%, а в таких областях, как горнодобывающая промышленность (каменноугольная, нефтяная, золото-платиновая), западным компаниям принадлежала куда более значительная доля – до 66%. В сфере высокотехнологических разработок все было еще хуже: 90% электротехнических предприятий России начала ХХ века было собственностью немецких компаний.

Показателен такой конкретный пример. На знаменитом путиловском заводе из 32 коммерческих директоров 21 был немцем, также немцами были 60% рабочих, а финансовый контроль над заводом осуществлял французский банк «Унион паризьен».

Царское правительство понимало, что Россия нуждается в своей национальной буржуазии, и поэтому стремилось всячески ее поддерживать. В России начала ХХ века существовало беспрецедентно лояльное по отношению к предпринимателям законодательство. Не случайно публицисты-народники той поры утверждали, что капитализм в России насаждается «сверху» и является вполне искусственным. Но оборотной стороной этого протекционизма явилась зависимость русской буржуазии от государства, ее слабость и несамостоятельность и в общем-то нежелание каких-либо кардинальных перемен в стране.

Эти черты русской буржуазии и представлявших ее политических деятелей ярко выявила революция 1905 года. Как известно, в самом начале этой революции русские буржуазные либералы, от которых деятели революционного лагеря ожидали активности, последовательности и твердости их французских «предшественников» в аналогичный исторический период, пошли на соглашение с самодержавием, удовлетворившись куцыми «свободами», дарованными царем. Разногласия между лидерами меньшевиков и В. И. Лениным в это время и свелись к тому, что меньшевики выступали за союз социал-демократов с русской буржуазией, утверждая, что в условиях буржуазно-демократической революции именно буржуазия должна была выступать как центральная движущая сила. Ленин же, возражая им, указывал, что марксистская схема меньшевикам «застилает глаза». Возможно, буржуазия должна была выступать в качестве таковой, но тем не менее русская буржуазия оказалась не на «высоте положения», встала на сторону самодержавия, предав действительную революционную силу России – крестьянство, с которым Ленин и предлагал заключить союз революционной марксистской партии. Впоследствии в докладе о революции 1905 года Ленин писал о буржуазных либералах: «Так называемая булыгинская Дума должна была быть создана на основании избирательного закона, который предполагал курьезно малое количество избирателей и не предоставлял этому своеобразному “парламенту” никаких законодательных, а только совещательные, консультативные права! Буржуазия, либералы, оппортунисты готовы были подхватить обеими руками этот “дар” напуганного царя». А о крестьянах он писал следующее: «В русской деревне появился новый тип – сознательный молодой крестьянин. Он общался с “забастовщиками”, он читал газеты, он рассказывал крестьянам о событиях в городах… он призывал их к борьбе против крупных землевладельцев-дворян, против попов и чиновников. Крестьяне собирались группами, обсуждали свое положение и мало-помалу втягивались в борьбу: толпами шли они против крупных землевладельцев, жгли их дворцы и усадьбы или отбирали их запасы, захватывали хлеб и другие жизненные припасы, убивали полицейских, требовали передачи народу земли громадных дворянских поместий. …соединения пролетарской массовой стачки в городах с крестьянским движением в деревне было достаточно, чтобы поколебать самую “прочную” и последнюю опору царизма… армию».

Но наиболее показательным было поведение русской буржуазии в лице ее политических представителей после февраля 1917-го. Профессора, знаменитые адвокаты, думские витии, они произносили пламенные речи, писали умные брошюры, заседали в бесчисленных комиссиях и комитетах. Но так и не сумели организовать жизнь в городах, включая самое необходимое – обеспечение продуктами питания, налаживание работы транспорта, не смогли что-либо противопоставить разгулу преступности, утвердить дисциплину в армии, успокоить многомиллионное крестьянство и хотя бы объяснить ему, как правительство собирается ответить на их чаянья, не удержали отпадающие национальные окраины бывшей империи. Впоследствии в эмиграции лидер кадетов В. Набоков с горечью признавал эту политическую импотенцию правительств либералов-февралистов: «В первое время была какая-то странная вера, что все как-то само собой образуется и пойдет правильным организованным путем… Имели, например, наивность думать, что огромная столица со своими подонками, со всегда готовыми к выступлению порочными и преступными элементами, может существовать без полиции или с такими безобразными и нелепыми суррогатами, как импровизированная, щедро оплачиваемая милиция, в которую записывались и профессиональные воры, и беглые арестанты. Аппарат, хоть кое-как, хоть слабо, но все же работавший, был разбит вдребезги. И постепенно в Москве и Петербурге начала развиваться анархия».

Да и в период Гражданской войны белые, политическое руководство которых состояло из тех же буржуазных либералов и правых социалистов, не сумели противопоставить железной твердыне большевистской республики сколько-нибудь крепкий государственный организм. Об этом А. Деникин: «Ни одно из правительств (имеются в виду антибольшевистские правительства времен Гражданской войны – Р. В.) не сумело создать гибкий и сильный аппарат, могущий стремительно и быстро настигать, принуждать, действовать и заставлять других действовать. Большевики… бесконечно опережали нас в темпе своих действий, в энергии, подвижности и способности принуждать».

Но самое важное было в другом – слишком экзотично выглядели буржуазные европейские либералы с их рассуждениями о конституции, народном представительстве, суверенитете нации в патриархальной, крестьянской России. Вспоминается исторический анекдот о восстании декабристов, согласно которому солдаты, которых вывели на Сенатскую площадь начитавшиеся французских просветителей дворяне, думали, что Конституция – это имя жены царевича Константина… За сто лет в России, полагаю, мало что изменилось, и крестьяне, слушавшие кадетского оратора во время избирательной компании в Учредительное собрание, понимали мудреные словеса столичного профессора не менее причудливо… Ведь и еще через сто лет, во время избирательной компании уже в постсоветскую Госдуму 1993 года, простые избиратели, послушав выступление либерала-гайдаровца, после слов «в макроэкономике мы – монетаристы» потихоньку покидали зал, твердо решив в душе голосовать за Жириновского, который, мол, говорит понятнее.

Либералы в России даже в наши дни находятся в цивилизационном диссонансе со страной, в которой они живут, но которую так и не хотят понять и принять; а что уж говорить о России 1917 года – стране крестьян-общинников, которые носили бороды, имели фольклорно-религиозное мировоззрение и слыхом не слыхивали о демократии и парламентаризме. Либеральный путь развития той России был практически невозможен. Перед Россией, беременной рабоче-крестьянской, низовой, народной революцией, стоял иной выбор – коммунизм или фашизм.

 4.

В значительном количестве стран периферии тогдашнего капитализма, таких же аграрно-индустриальных отсталых обществах был реализован именно фашистский (в широком смысле слова) сценарий модернизации. Возьмем к примеру Италию. Н. В. Устрялов в своей интереснейшей книге, посвященной итальянскому фашизму, описывает состояние Италии перед приходом к власти Муссолини и его «чернорубашечников». Читая это описание, ловишь себя на мысли, что он говорит о России начала ХХ века. Устрялов пишет: «Италия – страна, главным образом, аграрная: земледельческого населения в ней вдвое больше, чем связанного с промышленностью (10 и 5 миллионов)». Но почти то же самое можно сказать и о дореволюционной России, 80 % населения которой были крестьянами. «Политическая демократия, лишенная глубоких традиций на Апеннинском полуострове, не без труда справлялась с экономическими нестроениями и социальными противоречиями, характерными для Италии», – отмечает Устрялов. Но то же самое можно сказать и о русском парламентаризме, который с самого своего возникновения в 1905 году был куцым и вялым, а когда он освободился от диктата самодержавного государства, то вообще показал свою недееспособность (даже защитнику идеалов Февраля Колчаку пришлось избавиться от депутатов «Учредилки», которые лишь грызлись и вносили сумятицу, и перейти к личной диктатуре). Наконец, характеристика итальянской буржуазии у Устрялова мало отличается от того, что Ленин писал о русской либеральной буржуазии: «Итальянская буржуазия, с своей стороны, проявляла и социальную, и моральную неподготовленность стать действительным ферментом государственного порядка».

Но одно очень важное и, как мы увидим впоследствии, оказавшееся ключевым отличие все-таки было. Итальянское крестьянство имело довольно-таки большую прослойку зажиточных фермеров – «кулаков» и близких к ним более или менее благополучных индивидуальных собственников или арендаторов земельных наделов. Согласно данным 1911 года, вместе они составляли более 5 миллионов человек, тогда как сельскохозяйственных батраков было несколько меньше – около 4 миллионов. Этим Италия напоминала Германию, где в 1930-е гг., перед приходом к власти нацистов, доля богатых, «кулацких» крестьянских хозяйств составляла 35 %, а бедных – 25 %, и этим обе названные страны отличались от России и Китая (в первой перед 1917 годом кулаков было около 2 %, во втором перед революцией помещики и богатые крестьяне-кулаки составляли 4 % и 6 % соответственно).

Зажиточные землевладельцы-крестьяне, а также средние слои деревни вкупе с городскими средними слоями: служащими, торговцами, ремесленниками и составили социальную базу фашизма. Это признают практически все его исследователи: как марксистские, вроде современного историка А. Галкина, так и либеральные, как тот же Б. Мур. Более того, это хорошо понимали сами фашисты: французский поклонник Муссолини К. Эймар писал: «Фашизм – это… восстание среднего класса против национального распада».

Отсюда видно, что послужило той «железнодорожной стрелкой», которая перенаправила локомотив российского общества начала ХХ века в сторону победы большевистской революции. Конечно, это была неудача реформы П. А. Столыпина.

Как известно, целью столыпинской реформы было разрушение крестьянской общины и создание прослойки крестьян-фермеров, которые стали бы опорой царского режима (в отличие от общинников, которые выказали свою склонность к бунтам еще во время аграрных волнений 1902–1903 гг., а затем и в революцию 1905 г.). Реформу следует считать неудачной, потому что слой крестьян-единоличников получился слишком уж худосочным (в европейской части России лишь 10 % крестьянских хозяйств образовали хуторские хозяйства, в целом из общины вышел лишь 21 % крестьян), а община наоборот укрепилась и по сути дела стала ударной силой в революции 1917 года в деревне (Ленин признавал, что «Декрет о земле» был лишь констатацией факта; к октябрю 1917-го крестьяне-общинники уже экспроприировали практически все помещичьи земли и поделили их между общинами).

А что бы было, если бы реформа удалась и кулацкий слой в российской деревне оказался бы крепким и жизнеспособным, а главное – многочисленным? Те, кто в наши дни создает культ П. А. Столыпина, обычно отвечают известной фразой самого реформатора, брошенной им в адрес революционеров: «Вам нужны великие потрясения, нам нужна Великая Россия». Вот только мало кому приходит в голову, что эта «Великая Россия» была бы фашистской.

Не секрет, что Столыпин брал за образец путь «прусского капитализма». Как уже говорилось, он хотел создать в русской деревне класс – «крепких хозяев», буржуа из народа (союзников таких же городских «хозяйчиков» и лавочников), которые остановили бы лавину крестьянской и городской, «интеллигентской» революции. В Германии (а также в Италии, Испании и других странах периферии капитализма) так все и сложилось: к началу 1930-х гг. в немецкой деревне окончательно господствовал кулак и середняк (напомню, доля кулацких и середняцких хозяйств составляла 35 % от общего числа, а бедняцких – 25 %). В городе тоже преобладали средние слои (служащие, ремесленники, торговцы), настроенные скорее консервативно. Именно поэтому коммунистической революции родине Маркса и Энгельса удалось избежать. Однако теперь, глядя из XXI века, мы знаем, что принесли Германии эти «крепкие хозяева». В 1933 году они в массовом порядке проголосовали за Адольфа Гитлера.

Можно не сомневаться, что, если бы Столыпин добился своей цели, схожая судьба ждала бы и Россию. Объективно эта реформа готовила социальную базу русского фашизма. Современники, кстати, интуитивно понимали это. Не случайно известный политик-черносотенец Василий Шульгин с гордостью называл Столыпина «предтечей Муссолини». Он писал: «“Освободительное движение” 1905 года еще и потому не разыгралось в революцию, которая наступила двенадцать лет спустя, что вырождение русского правящего класса тогда не подвинулось еще так далеко. В нем нашлись еще живые силы, сумевшие использовать народное патриотическое движение, то есть “низовую контрреволюцию”, до организованного отпора разрушителям и поджигателям России. В частности, нашелся Столыпин – предтеча Муссолини».

Шульгин имел в виду, что Столыпин, как и Муссолини, выступил как лидер контрреволюции, но фраза эта гораздо глубже и содержательней. Ведь, как я уже показал, Столыпин, может, сам того не желая (поскольку по своим взглядам он был умеренным либералом-государственником), готовил почву для политического движения и строя, подобного итальянскому фашизму или немецкому национал-социализму.

А кто сыграл бы роль самого русского Муссолини, а то и русского Гитлера? Это можно попытаться угадать по эволюции русской белогвардейской эмиграции.

Если в старшем поколении эмигрантов еще немало было деятелей с либеральным мировоззрением (Милюков, Набоков, Керенский) и сочувствовавших им, то среди эмигрантской молодежи («младороссы», «национал-максималисты») мы видим уже остро критическое отношение к «идеалам 1789 года» и явный интерес к итальянскому фашизму, впрочем, вкупе пока еще с критикой его примитивного национализма и этатизма. Представители же второго поколения эмигрантов или близки к фашистам и нацистам до неразличимости (как «нацмальчики», будущие «энтээсовцы»), или прямо объявляют себя русскими фашистами и национал-социалистами (как Константин Родзаевский).

Так что если бы России было отведено 20 лет, о которых мечтал Столыпин, то аккурат к 1926 году какой-нибудь Казембек организовал бы поход младороссов на Петербург, который бы закончился дуумвиратом Главы (как официально именовался вождь партии младороссов) и императора Михаила Второго, или просто и цивилизованно председатель Всероссийской фашистской партии Родзаевский победил бы на выборах в Думу.

Впрочем, даже неудача реформы Столыпина полностью не закрывала России фашистский путь развития. Не появись на сцене истории Ленин и большевики, крестьянская революция захлебнулась бы, не обретя руководство в лице городской, сильной, организованной партии. И тогда к власти пришла бы единственная дееспособная в период Гражданской войны небольшевистская сила – конечно, имеются в виду белые военные диктаторы вроде Колчака и Врангеля. Трансформация их самих либо фигур из их ближайшего окружения в русских фашистов была бы лишь делом времени. Вспомним, что политическим наставником Константина Родзаевского – создателя зарубежной русской фашистской партии, являлся бывший член правительства Колчака Георгий Гинс, а одним из руководителей врангелевского РОВС (Российский общевоинский союз) был генерал фон Лампе, в годы Второй мировой войны активно сотрудничавший с нацистами и даже вошедший в 1944 году в состав власовского КОНР (Комитет освобождения народов России).

Если бы лавина крестьянского восстания 1917 года захлебнулась, большевистская революция в городах была бы подавлена (в 1905–1906 гг. так и произошло) и эти, и подобные им лица непременно вошли бы в круги высших руководителей постреволюционной России…

 5.

Коммунисты провели в России успешную модернизацию, приняв страну с сохой и оставив ее с современной промышленностью, космическими кораблями и атомным оружием. Фашисты – лично я в этом ничуть не сомневаюсь – привели бы Россию к краху. Россия, в отличие от Италии, Испании, Японии, – многонациональная страна. Фашистская идеология построена на доведенном до крайней степени национальном эгоизме, и для многонациональной страны такая идеология, очевидно, крайне опасна. В Германии в начале 1930-х гг. жили около 500 000 евреев (из почти 66 миллионов граждан Германии). Превращение немецкого нацизма в государственную идеологию, определяющую политику государства, привело к разнообразным формам дискриминации евреев, а затем и к катастрофе Холокоста. В Российской империи к 1914 году проживало лишь 73, 3 % славян (из них русских, или, как тогда их называли, великороссов, – 44, 6 %). Понятно, что русский национализм был не той идеологией, которая могла спаять воедино столь лоскутное в этническом отношении пространство. Скорее наоборот – Гражданская война показала, что именно идеология русского национализма, даже в его либеральном, умеренном варианте, которая была взята на вооружение белыми правительствами, отпугнула от белых и украинцев, и народы Кавказа, и татар с башкирами. Яркий пример – Башкирское войско, которое первоначально воевало на стороне Колчака, но, когда «верховный правитель» твердо заявил, что никаким национальным автономиям после победы над большевиками не бывать, башкиры почти в полном составе перешли на сторону красных; ведь Ленин обещал подписать с лидерами башкир договор о создании БАССР – и обещание свое сдержал.

Думаю, вполне очевидно, что победа русского фашизма сделала бы распад страны лишь вопросом времени. Центральное правительство в лучшем случае удержало бы территорию этнографической Великороссии и Сибирь (удержание Дальнего Востока при наличии сильной Японии было проблематичным). А ведь и такая Россия также заселена далеко не одними русскими, что сделало бы заметно уменьшившееся российское государство тоже крайне нестабильным.

Особого внимания заслуживает положение с «еврейским вопросом» при таком развитии событий. Протофашистские русские организации вроде разных вариаций черносотенцев, как известно, были крайними антисемитами. На совести белых армий – также многочисленные еврейские погромы. Причем речь не о стихийных действиях низших чинов, как иногда пытаются доказать. Идеологи белого движения тоже были далеко не юдофилами. Самый известный философ «белой идеи» Иван Ильин в своей статье «Национал-социализм. Новый дух», написанной в 1933 году, сразу после прихода Гитлера к власти, зная о начавшейся дискриминации и травле евреев Германии и о возмущении этим за границей, защищал гитлеровцев: «Европа не понимает национал-социалистического движения. Не понимает и боится… Нам, находящимся в самом котле событий, видящим все своими глазами, подверженным всем новым распоряжениям и законам, становится нравственно невозможным молчать. Надо говорить; и говорить правду… Мы советуем не верить пропаганде, трубящей о здешних “зверствах”… Что сделал Гитлер? Он остановил процесс большевизации в Германии и оказал этим величайшую услугу всей Европе…» Несколькими строками ниже Ильин прямо поддерживает Гитлера в его преследовании евреев: «…я категорически отказываюсь расценивать события последних трех месяцев в Германии с точки зрения немецких евреев, урезанных в их публичной правоспособности, в связи с этим пострадавших материально или даже покинувших страну. Я понимаю их душевное состояние; но не могу превратить его в критерий добра и зла, особенно при оценке и изучении таких явлений мирового значения, как германский национал-социализм. Да и странно было бы; если бы немецкие евреи ждали от нас этого. Ведь коммунисты лишили нас не некоторых, а всех и всяческих прав в России; страна была завоевана, порабощена и разграблена…»

Из этих слов главного идеолога белых ясно видно, что бы стало с российскими евреями, если бы в гражданской войне победили белые армии. Как минимум, официальное установленное государством объявление негражданами и запрет на профессии, прозябание. А вероятнее всего – многочисленные погромы и беззаконные расправы, массовые аресты, помещение в концлагеря и расстрелы по обвинению в участии в революционной деятельности.

Отсюда вытекает еще один важный вывод. Не победи в России социалистическая революция и пойди наша страна в начале ХХ века по пути фашистской модернизации, она могла бы стать союзницей фашистской Италии, а затем и нацистской Германии. Вторая мировая война все равно бы произошла, но в ней столкнулись бы Германия, Россия, Италия и Япония с Великобританией и США. И еще неизвестно, что было бы хуже для нашей страны – поражение антизападного блока, которое привело бы к расчленению России на сферы влияния между державами-победительницами, как это произошло в нашей реальности с побежденной Германией, или победа стран «оси».

Наконец, фашистская модернизация России оказалась бы, вероятнее всего, гораздо менее радикальной и глубокой, чем коммунистическая. Такие страны, как Италия или Испания, конечно, превратились при Муссолини и Франко из аграрных в индустриальные, но все равно остались отсталыми, странами периферии мирового капитализма (немецкая модернизация была более внушительной, но у нее был хороший задел еще со времен Германии кайзеров). Так что все равно далеко бы было этой «альтернативной России» до космических кораблей и атомного оружия…

 6.

Философ Лейбниц однажды заявил, что мы живем в лучшем из возможных миров. Он не имел в виду, что в нашем мире нет зла, страданий и несправедливости. Он просто считал, что любой иной возможный мир был бы еще хуже, так что в том, что мы имеем, проявляется забота и промысел Бога о людях. То же самое можно сказать и об истории России ХХ века. Большевистская революция, Гражданская война, индустриализация, коллективизация, репрессии, Вторая мировая война – все это полно трагизма, крови, боли (хотя результат этой трагедии – величие и сила нашей державы, остатками которых мы живем до сих пор). Но альтернативой советскому пути были бы националистическая истерия, развал империи, «русский Холокост», «белый террор» и «белый ГУЛАГ». В мире, где Ленин не произнес бы в октябре 17-го знаменитые слова о победе социалистической революции в России, зла было бы значительно больше, а добра существенно меньше.

Об этом следует помнить тем, кто желает вычеркнуть из истории нашей страны социалистический период и видит в большевиках губителей России.

Источник

Этот исповедальный текст написан Рустемом Вахитовым, известным башкирским философом, колумнистом «Советской России», постоянным автором нашего сайта. Текст взят из телеграм-канала «Красная Евразия» Рустема Ринатовича и публикуется с согласия автора. Вынося свое горе и самые сокровенные мысли на публику, Рустем Вахитов не только приглашает разделить его горе, помолившись за новопреставленного раба Божьего Романа, но невольно преподает нам урок истинно религиозного отношения к трагедии.

22 мая, ночью, в реанимации уфимской больницы остановилось сердце моего любимого сына Ромочки. Вот уже 4 дня его нет на этом свете. Хочу поблагодарить всех, кто поддержал нас в эти тяжелые для нас дни.

Роме было всего 19 лет. Около 5 месяцев он не дожил до своего 20-го дня рождения – до 17 октября 2023 года. Вроде бы очень короткая жизнь, омраченная тяжелой болезнью. Роман был с детства инвалид-колясочник с параличом рук и ног, имел еще несколько сопутствующих заболеваний, с трудом и плохо говорил… С каждым годом его состояние становилось все хуже, и если до отрочества были еще моменты относительного здоровья, то лет с 14 системы жизнеобеспечения организма стали постепенно отказывать, так что все чаще он болел и попадал в больницы. Но при этом, как ни парадоксально (для тех, кто считал, что такой человечек неполноценен) у него можно было многому поучиться. Его учительница (Рома был на домашнем обучении, и учительница приходила к нам) назвала его: «маленький боец». Он, действительно, очень мужественно боролся со своими недугами. Хотя у него постоянно болели мышцы, голова, мучили приступы и гиперкинезы, он не ожесточился на мир и на Бога, сохранял добрый, благодушный нрав, любил нас, своих родителей, никогда не капризничал, не злился, ничем не досаждал, наоборот, поддерживал нас всем своим видом, постоянно говорил, что любит нас (насколько ему позволяла его болезнь). Он очень любил море, Евпаторию, в санатории которой мы его возили все его детство и отрочество, пока он был транспортабелен. Любил слушать классическую музыку, стихи Пушкина. Любил Бетховена и почему-то группу «Дорз». Любил нас – маму, папу и свою няняй (бабушку). Любил гулять на своей колясочке и любил ветер в лицо. Любил нарядную одежку, цветочки, всякую зелень и собачек.

Когда он умер, у меня в памяти сразу всплыли слова учительницы: «маленький боец». Сначала у меня мелькнула мысль: «вот и всё, болезнь победила моего маленького бойца». А потом я с возмущением отогнал ее, потому что вдруг понял: «нет, это он победил эту тупую и слепую силу зла, которая действует в нашем мире и проявляет себя не только в виде болезней».

Попробую это объяснить. Когда-то, когда Рома только родился, я мечтал, что мой сын пойдет по моим стопам, станет ученым, преподавателем и мы будем вместе делать одно дело. Великое счастье для отца, когда сын делает с ним одно дело. Потом выяснилось, что Рома никогда не сможет полноценно учиться, поступить в университет, аспирантуру, читать книги, писать статьи, выступать с лекциями… Сначала меня это очень угнетало и подавляло. Позже я пришел к выводу, что это в общем-то и не важно. То есть, конечно, и наука, и культура, и политическая, и экономическая деятельность очень важны для жизни всего общества, но все же смысл жизни личности не только и не столько в том, чтоб добиться максимальных успехов в этих сферах. Я убежден, что человек живет для того, чтобы в мире после него стало хоть чуть-чуть больше добра. Это – самое главное. Можно, конечно, и при помощи преподавания или журналистики, или занятий наукой, бизнесом, политикой делать добро, если человеку дадены такие таланты. Но сама по себе искусность в этих сферах, безотносительная к нравственности, бессмысленна – не с точки зрения общества в целом, а с точки зрения смысла жизни отдельной конкретной личности.

Вы скажете: может это и правильно, но как может сделать мир лучше инвалид – человек с крайне ограниченными возможностями, который и говорил-то с огромным трудом и лишь отдельными словами? Как ни странно, может! И я сам в этом убедился! Все, кто общался с Ромочкой, кто видели его удивительно красивое лицо и улыбку, кто узнавали его волю к жизни, доброту, любовь к людям, те… сами преображались! На моих глазах люди, очерствевшие душевно, по долгу своей профессии привыкшие видеть страдания и переставшие на них реагировать, смягчались, являли какие-то лучшие стороны своего характера. Так получилось, что этот тяжело больной человек, проживший всего 19 лет, общавшийся с очень узким кругом людей, сделал мир вокруг себя немножко добрее и лучше, и, значит, сделал больше, чем некоторые из тех, кто проживает до 90 и до 100, имея здоровые тело и мозг и даже исключительные способности и таланты!

Для меня теперь до конца моей жизни путь моего бедного, но такого мудрого, стойкого, доброго и жизнерадостного мальчика будет образцом для подражания. Я бы тоже хотел. чтоб после меня стало больше добра и совершенно не уверен, что мне удастся сделать то же, что моему сыну, хотя у меня гораздо больше возможностей для доброделания, хотя бы потому что я свободно могу выражать мои мысли и чувства…

Рому знали при жизни очень немногие (и он знал немногих). Я стеснялся рассказывать про нашу семейную беду. Особенно, когда выяснилось, что врачи ничем помочь не могут и нет смысла тормошить друзей, просить деньги на лечение и т.д. и т.п. Теперь же мне хочется, чтоб люди знали о Ромочке, чтоб хоть какая-то память о нем сохранилась. Отчасти поэтому я написал этот текст, за сумбур которого прошу прощения, потому что пребываю в очень подавленном состоянии.

Рома был крещен, его похоронили по православному, отпели, во вторник (30 мая) будет 9 дней, священник отслужит панихиду. Роман он – в честь Романа Сладкопевца. Если Вы верите в Бога и личностное бессмертие, помолитесь за упокой души моего сыночка, новопреставленного Раба Божия Романа, если же нет, то просто знайте, что был такой маленький боец и добрый человечек, вспоминайте иногда его светлый образ и нам с женой и с моей мамой – Роминой любимой бабушкой – будет чуть легче от этого.

Царство Небесное и вечный покой новопреставленному Роману. Упокой, Господи, в селениях праведных раба Своего…

Такова была позиция официальной идеологии СССР относительно вопроса об отношениях ленинизма и народничества. Позиция эта была воспроизведена в тысячах книг, учебников, статей, лекций, публичных выступлений. Критика ее рассматривалась как подрыв устоев самого советского государства и каралась с соответствующей строгостью. Повторяется она и до сих пор, причем, не только марксистами, но и их оппонентами из стана социалистов почвеннического, неославянофильского толка, к которым принадлежит и автор этих строк. Однако перед нами заблуждение.

Народники вовсе не были утопистами и слепцами. Марксисты вовсе не были всезнающими пророками.

Русские народники утверждали, что политический переворот способна организовать лишь законспирированная, подчиненная строжайшей дисциплине организация революционеров-интеллигентов, а вовсе не широкое народное движение, которое может составить лишь базу для политической революции. Русские народники учили, что настоящей революционной силой является вовсе не пролетариат, а крестьянство. Русские народники предсказывали, что социалистическая революция произойдет в странах крестьянских, в которых капитализм не развился до высокого уровня, а в странах капиталистических, где крестьянство уничтожено промышленным переворотом, а место эксплуатируемого слоя занял пролетариат, революционное движение пойдет на спад и утвердится союз между буржуазией и пролетариатом. Русские народники были уверены в социалистической природе крестьянства и в том, что община и работная артель могут стать моделями для создания социалистической промышленности в городах.

Все это совершенно противоречило прогнозам марксистов, которые доказывали, что крестьянство и интеллигенция – буржуазны и реакционны, что подлинно социалистическим классом является лишь пролетариат,  что пролетарии сами, без посредства других классов возьмут в свои руки государственную власть и собственность на средства производства, и, наконец, что социалистическая революция сначала произойдет в тех, странах, где капитализм достиг наибольшего развития, то есть  в Англии, в США, во Франции.

Ход истории показал, что в этом смысле прогнозы народников оказались точнее прогнозов марксистов начала ХХ века (хотя в других отношениях народники были наивнее марксистов, что помешало народникам непосредственно прийти к власти). Социалистические революции произошли не на Западе, а в экономически «отсталых», аграрных странах – России, Китае, Вьетнаме, Корее, Кубе. На Западе же пролетариат обуржуазился, обрел высокий уровень комфорта и не пожелал восставать против капитализма, который даровал ему столь большие выгоды.

Революции эти – и в России, и в странах Азии произвели партии, руководство которых состояло из профессиональных революционеров-интеллигентов. Наконец, промышленность в социалистической России и странах Азии построили именно по образцам общин и артелей, только не признавая это прямо, а прикрываясь марксистской фразеологией.

И в действительности, Ленин привел к победе партию большевиков вовсе не потому, что он оставался верен тем положениям марксистской теории, на которых настаивали ее основоположники. Все обстояло совершенно противоположным образом: Ленин создал оригинальную русскую, евразийскую версию марксизма, которая радикально отличалась от европейского марксизма самого Маркса и его последователей из Второго Интернационала, но зато по-своему признавала основные тезисы русских народников, найдя им оригинальное марксистское обоснование.

Об этом писали многие и русские, и западные философы и историки (укажем хотя бы на Н.А. Бердяева), но для широкой общественности эти идеи все равно выглядят как эпатажные. Однако в их справедливости легко убедиться, если проследить эволюцию взглядов Ленина.

***

Действительно, в самом начале своей политической биографии Ленин был бескомпромиссным критиком народнической идеологии. Это было связано, конечно, с тем, что первоначально русским марксистам пришлось выдержать жесткую конкуренцию с наследниками народников 1870-х годов, которые в глазах людей, приходивших тогда в революционное движение, были наследниками героев, и потому и их идеология обладала огромной привлекательностью.

Тем более, что среди первых марксистов было немало вполне буржуазных университетских профессоров и доцентов, которые доказывали, что капитализм прогрессивен и что нужно не предаваться фантазиям об особом пути России, а приветствовать переход России на капиталистические рельсы. Поскольку этот переход осуществлялся в конце XIX – начале ХХ вв. сверху, то есть самим самодержавным государством, то такие рассуждения рассматривались как отказ от борьбы с самодержавием и как предательство наследия революционеров 1870-х (к тому же государство усиленно подчеркивало свою симпатию к таким марксистам, позволяя им печататься в легальных изданиях, что тоже не добавляло популярности марксизму в среде бредящей революцией молодежи).

Ленину непременно нужно было доказать, что народничество как идеология ложно и ведет в тупик и что именно марксизм является подлинно революционной теорией, без которой невозможно свергнуть царизм. Естественно, выполняя этот политический заказ, молодой Ленин, подобно подавляющему большинству политических писателей, не смог удержаться от преувеличений.

Так, в «Развитии капитализма в России» Ленин, в сущности, утверждал, что никакого крестьянства с его общинным духом уже не существует, в России уже совершился переход к капитализму, в том числе и на селе, которое уже расколото на сельскую буржуазию и сельский пролетариат. Ленин объявлял, что «крестьянская буржуазия есть господин современной деревни», и что «крестьянство совершено раскололось на противоположные группы» и уверял, что натуральное крестьянское хозяйство, которое было характерно для общинного крестьянства, ушло в прошлое, в России возник внутренний рынок и крестьяне стали товаропроизводителями. Более того, молодой Ленин был убежден, что в российском земледелии к началу ХХ века уже произошел технический переворот и «Россия сохи и цепа, водяной мельницы и ручного ткацкого станка стала быстро превращаться в Россию плуга и молотилки, паровой мельницы и парового ткацкого станка».

Итак, молодой Ленин отстаивал в «Развитии капитализма в России» чрезвычайно смелую (и, как потом оказалось, весьма спорную) мысль о том, что капитализм проник в российскую деревню и полностью разложил ее. Потом, после революции 1905 года, Ленину пришлось даже оправдываться и признаваться: «Остатки крепостного права казались нам тогда мелкой частностью, а капиталистическое хозяйство на надельной и на помещичьей земле — вполне созревшим и окрепшим явлением».

Конечно, в свете такой оценки народники и их наследники эсеры представали наивными мечтателями, которые упустили момент, когда еще можно было рассуждать об особом пути России к социализму, если этот путь вообще возможен. На повестке дня, по молодому Ленину, уже борьба городского и сельского пролетариата против капитализма, за социалистические преобразования, что выдвигает марксистов как идеологов и вожаков пролетариата на первый план в революционном движении.

Однако не прошло и нескольких лет как суровый обличитель народничества … сам удостоился упреков в народничестве и народовольчестве…

Они посыпались на Ленина после того, как он выпустил брошюру «Что делать?». Упреки эти Ленин, конечно, отрицал, но тот факт, что он считает нужным учитывать определенные аспекты опыта революционных народников, охотно признавал. Разумеется, при этом Ленин резко возражал против того, что он тем самым отходит от учения Маркса, но вряд ли его возражения можно счесть убедительными.

Сейчас мало говорится о том, что Карл Маркс был убежден в том, что рабочий класс должен освободить от гнета капитала себя сам, не перепоручая это некоей «революционной интеллигенции», к тому же вышедшей из среды буржуазии. Это прямо следовало из его анализа процесса капиталистического производства, предпринятого в «Капитале». Там Маркс отмечал, что в то время как капиталиста его место в общественном производстве превращает в индивидуалиста, ведь капиталист продает созданную рабочими продукцию и вынужден конкурировать с другими капиталистами, рабочих, напротив, тот же фактор превращает в коллективистов. Рабочие на большом предприятии, в отличие от кустарей-ремесленников, не могут работать по одиночке, само разделение труда, в силу которого каждый рабочий выполняет лишь часть производственного цикла, заставляет их кооперировать свои усилия. Труд на капиталистическом производстве превращает пролетария в готового представителя социалистического производства, для которого труд есть совместная солидарная деятельность равноправных работников, в этом смысл марксова тезиса о том, что капитализм сам создает своего могильщика.

Если рабочий – никто иной, как практический социалист, то никакой помощи буржуазных интеллигентов в борьбе за политический социализм ему и не требуется (тем более, что интеллектуал как человек производящий и продающий интеллектуальную собственность есть согласно марксизму не кто иной мелкий буржуа). Это получило отражение в уставе созданного Марксом Первого Интернационала, который, заметим, не зря носил название Международное Товарищество рабочих. Там говорилось: «освобождение рабочего класса должно быть завоевано самим рабочим классом». Кроме того, о руководящем органе товарищества там не менее прямо говорилось: «Центральный Совет заседает в Лондоне; в его состав входят рабочие (курсив мой – Р.В.) различных стран, представленных в Международном Товариществе». Наконец, в своей практической деятельности Маркс прямо проводил этот принцип; войдя в состав Генерального совета товарищества, Маркс много сделал для того, чтоб вывести из него буржуазных интеллигентов и включить пролетариев. Факт того, что сами Маркс и Энгельс были выходцами из буржуазии и интеллигенции, основоположники марксизма воспринимали не как правило, а как исключение.

Однако Ленин, начав с кружковой работы в среде российских рабочих, на своем собственном опыте убедился, что подтолкнуть пролетариев к политической борьбе неимоверно трудно. Пока у марксистских агитаторов шла речь о борьбе за повышение заработной платы, о ликвидации штрафов, о сокращении рабочего дня, рабочие были согласны на решительные действия (собственно, агитация первых марксистов среди рабочих в России и пришлась на взрыв забастовочного движения, которое возникло само по себе, без помощи интеллигенции). Когда же агитаторы начинали разговор о свержении самодержавия, строительстве социализма, интерес у рабочих сразу исчезал. Тут за социал-демократами готовы были идти единицы, причем эти единицы быстро отрывались от рабочего класса, и сами превращались в профессиональных революционеров – типичных интеллигентов, вроде тех, из которых состояли первые социал-демократические кружки.

Отсюда Ленин сделал радикальный вывод: ядром пролетарской партии, которая поведет класс рабочих к мировой коммунистической революции, должна стать … «буржуазная интеллигенция». Но, конечно, не любая, а лишь порвавшая с буржуазией, революционная, борющаяся интеллигенция. Ленин имел в виду образованных людей, выходцев из среды буржуазии, которые стали профессиональными революционерами. Рабочий класс согласно Ленину: «…исключительно своими собственными силами … в состоянии выработать лишь сознание тред-юнионистское, т. е. убеждение в необходимости объединяться в союзы, вести борьбу с хозяевами, добиваться от правительства издания тех или иных необходимых для рабочих законов и т. п.».

Этот тезис Ленина чрезвычайно сильно напоминал тезис народников о том, что интеллигенция призвана, выдвигая из своей среды героических личностей, возглавить стихийный протест крестьян и рабочих. Более того, ленинские рассуждения о законспирированной организации профессиональных революционеров, которой достаточно, что перевернуть Россию, имевшиеся в «Что делать?», почти дословно повторяли слова теоретика заговорщической линии среди русских народников Петра Ткачева, а также программу «Народной воли». На это Ленину не преминули тут же указать его тогдашние противники – «экономисты».

Ленин сам открыто в этом признавался: «А есть среди нас очень много людей, которые так чутки к “голосу жизни”, что всего больше боятся именно этого, обвиняя тех, кто держится излагаемых здесь взглядов, в “народовольчестве”». Однако его эти обвинения не пугали, поскольку: «видеть в боевой революционной организации что-либо специфически народовольческое нелепо и исторически и логически, ибо всякое революционное направление, если оно только действительно думает о серьезной борьбе, не может обойтись без такой организации».

Ленин парировал обвинения тем, что, в отличие народовольцев, в области теории он был и остается марксистом. Однако не пройдет и нескольких лет, как Ленина упрекнут в отходе от марксизма и уклоне в народничество именно в сфере теории.

***

Во время революции 1905-1907 годов взгляды меньшевиков и большевиков по аграрному вопросу значительно разошлись. Меньшевики выступали за передачу помещичьей земли, которую крестьяне захватывали самовольно во время революции, органам местного самоуправления – муниципалитетам с тем, чтоб они после революции сдавали землю крестьянским семейным хозяйствам в аренду (земля, уже имевшаяся у крестьянских общин и хозяйств, должна была остаться в собственности крестьян). Большевики выступали за признание самозахватов помещичьих земель и за последующую их национализацию.

В действительности же противоречие проектов муниципализации и национализации было всего лишь поводом. Различия между меньшевиками, и прежде всего Г.В. Плехановым, и большевиками и В.И. Лениным таились глубже.

Меньшевики исходили из оценки первой русской революции как классической буржуазной, подобной тем, что на Западе произошли в XVII-XVIII веках. В связи с этим они считали основным двигателем революции либеральную буржуазию, а пролетариат и социал-демократическую партию – естественными союзниками буржуазии.

На крестьянство Плеханов смотрел так же, как и европейские марксисты, чье мнение нашло выражение в Эрфуртской программе и поздних работах Энгельса. Там крестьянство представало как реакционный, забитый, невежественный слой населения, обреченный на исчезновение с развитием капитализма, понимающий это и потому боящийся прогресса и часто выступающий как опора реакционных консервативных политиков. Собственно, к таким позициям был близок и ранний Ленин.

Но в 1905-1906 гг. Ленин неожиданно выступил с утверждением, что крестьянство является революционной силой и что именно оно, а не либеральная буржуазия – союзник пролетариата в антифеодальной революции. «… пролетариат может и должен идти с крестьянством, не доверяя колеблющейся, предательской, переметчивой либеральной буржуазии», – провозгласил он. Ленин даже предлагал, чтобы привлечь крестьян, взять на вооружение выработанный народниками лозунг «Земли и воли!» и вступить в союз с эсерами как с партией, представляющей интересы крестьян. «Эсеры как выразители стихийных стремлений крестьянства, – писал вчерашний ниспровергатель эсеров и народников, – часть именно той широкой могучей революционной демократии, без которой пролетариат не может и думать о полной победе нашей революции».

Это выглядело настолько экстравагантно, что не нашло понимания даже у некоторых большевиков. Ведь еще несколько лет назад Ленин в «Развитии капитализма в России» доказывал, что капитализм в России уже уничтожил крестьянство, что на самом деле деревня уже раскололась на батраков и кулаков, что рассматривать крестьянство как самостоятельную силу наивно. Что же говорить о меньшевиках, которые просто высмеяли Ленина. Плеханов на съезде партии в лицо бросил Ленину обвинение в народничестве и «эсеровщине».

Что же побудило Ленина так резко поменять свои позиции? Ответ прост: сама русская действительность. Ленин обладал острым политическим глазомером и способностью трезво оценивать факты, даже если они не согласуются с теорией. Крестьянство в 1905 году восстало во всей центральной России целиком, как сословие, а не как сельские батраки-пролетарии и эти бунты были такими мощными, что правительству пришлось подавлять их при помощи армии. Фактически в 1905-1906 годах в России бушевала настоящая крестьянская война с захватами помещичьих земель, сожжениями усадеб и убийствами помещиков и членов их семей. Буржуазия и либералы же в 1905 году удовлетворились куцыми свободами, которые дал царский манифест 17 октября, их революционной активности хватило лишь на спичи за обедами и на завуалированную осторожную критику в легальных газетах.

Народники оказались правы в своих утверждениях, что крестьянство – революционная сила, и что русская буржуазия – сила ненадежная, колеблющаяся, склонная к соглашению с самодержавным режимом. Плеханов и меньшевики просто не хотели признавать эти факты, и продолжали повторять как мантры прежние свои утверждения о реакционности крестьянства, будто от этого реальность может измениться. Ленин же попытался объяснить этот факт, исходя из теории марксизма. Для этого он создал концепцию революционности мелкой буржуазии.

По Ленину 1905 года, русское крестьянство в основе своей – класс мелкой буржуазии: «движение крестьянства … борьба мелких хозяев… за очищение от всех остатков крепостничества». Именно мелкая буржуазия, по Ленину, заинтересована более всего в уничтожении остатков феодализма и крепостничества – помещичье-дворянского землевладения и помещичье-дворянского самодержавия. Пускай она при этом и тешит себя идеологическими иллюзиями об общинной земле и добром царе, на деле она стремится к установлению самой широкой демократии и, прежде всего, местного самоуправления и свободного приобретения земли для ее сельскохозяйственной обработки: «крестьянин хочет частной собственности, права продавать землю, а слова “о божьей земле” и т.п. – это лишь идеологическое облачение желания взять землю у помещика». В то же время русская крупная буржуазии слишком слаба, тесно связана с самодержавным государством и с классом помещиков. Она заинтересована не в революции, а в незначительном смягчении политического строя и отсюда соглашательская политика ее политических представителей – кадетов: «либералы, кадеты и т.п. представляют буржуазию, вынужденную условиями ее существования искать сделки со старой властью».

Пересмотр Лениным отношения к крестьянству был не просто тактической уловкой. Это было продолжение дрейфа взглядов Ленина в сторону особого незападного, русского марксизма, перекликающегося с некоторыми положениями русского народничества. Серьезность намерений Ленина показал 1917 год, когда вождь большевиков сделал все в точности так, как планировал в 1905 году. Он положил в основу декрета о земле эсеровскую агарную программу и пошел на союз с левым крылом эсеровской партии (в том факте, что этот союз оказался непрочным и недолговечным, вряд ли можно обвинять одного лишь Ленина).

***

Следующий этап эволюции взглядов Ленина – создание им своеобразной версии теории империализма и выдвижение лозунга о смычке борьбы за социализм и национально-освободительной борьбы в колониях. В сущности, все это было развитием его концепции о революционности мелкой буржуазии и реакционности буржуазии крупной, но перенесенной в сферу отношений между цивилизациями.

Создателями теории империализма были австрийские марксисты Гильфердинг и Каутский. Однако их версия этой теории носила ярко выраженный западнический характер и, по сути, была своеобразной апологией империализма как культуртрегерства «цивилизованных» стран» по отношению ко всему остальному «варварскому» миру (при всех этических обвинениях в адрес западного колониализма). Ленин создал альтернативную, критическую теорию империализма, так сказать, взгляд на империализм не с Запада, а с Востока (поэтому она и получила такой огромный успех у азиатских коммунистов и демократов и встретила такое сдержанное и даже скептическое отношение со стороны большей части европейских социал-демократов). Рассмотрим этот вопрос подробнее.

Автор западнической теории империализма К. Каутский считал, что империализм – лишь переходная ступень к новой фазе развития капитализма – ультраимпериализму, при которой финансовый капитал достигнет в странах Запада такой тесной концентрации, что переход к социализму уже не потребует кровавой революции и произойдет эволюционным, демократическим путем. Ленин правильно подметил, что при всей своей критике империализма Каутский считал его, в сущности, еще одним шагом вперед по пути социального прогресса, который завершится победой социализма. И хотя на словах Каутский сочувствовал национально-освободительным движениям колониальных стран, из его логики следовало, что эти движения реакционны, поскольку они представляют только зародившийся, еще не развившийся капитализм, который, конечно, по уровню цивилизованности много ниже капитализма высокоразвитого, европейского.

Объективно, по Каутскому, национально-освободительные движения в колониальных странах тормозят движение человечества к социализму, потому что мешают развитию западного капитализма до такой стадии, когда внутри него начнет вызревать социалистический строй. Стремясь уничтожить империализм, национально-освободительные движения лишают возможности Запад перейти к стадии ультраимпериализма и тем самым ставят крест на социалистической перспективе Запада и всего человечества. По сути, Каутский развивал идеи Маркса о том, что социалистическая революция может произойти только в странах Запада, где капитализм развился до таких высот, что исчерпал все свои внутренние возможности, но только при этом дополнял Маркса учением о мирном демократическом переходе к социализму (впрочем, в определенной степени это учение было намечено уже у позднего Энгельса).

Позиция Ленина была принципиально иной. По Ленину, европейский западный капитализм уже перестал играть прогрессивную роль в истории, характерную для него в XVII-XIX веках, когда за счет капиталистического производства в Европе произошла модернизация и индустриализация. Западный капитализм ХХ века стал спекулятивным, ростовщическим, банковским, который не способствует социальному прогрессу, а лишь занимается грабежом колониальных стран, лишая их возможности какого бы то ни было развития, в том числе и капиталистического.

Итак, империализм, согласно Ленину – это не просто политическая система, которая предполагает подчинение всех стран мира нескольким державам Европы. Империализм – это особая стадия развития западного, европейского и североамериканского капитализма, для которой характерно его загнивание и стагнация. Отсюда следует, что сами по себе западный пролетариат, и возглавляющие его социал-демократические партии, не способны произвести социалистический переворот. Практика показала, что западный пролетариат, добившийся достаточно высокого уровня материального благосостояния, не желает с ним расставаться ради туманной перспективы всеобщего благополучия при социализме. Практика также показала, что западная социал-демократия, теоретически обосновывая эти настроения, откровенно переходит к теориям классового мира и медленного эволюционного врастания в социализм, и даже способна поддержать национальные буржуазии в военной борьбе за передел мира, как это сделали германские социал-шовинисты в начале первой мировой войны.

Ленин пришел к выводу, что запалом к мировому революционному взрыву послужит не пролетарская революция в странах Запада, как полагал Маркс, а национально-освободительные революции в странах отсталого капитализма, сохранивших огромный аграрный сектор, таких как Россия и страны Азии. Эти революции будут произведены пролетариатом в союзе с революционной мелкой буржуазией, прежде всего крестьянством, которое составляет большую часть населения названных стран. Данные революции взорвут империализм так сказать, снизу, а не сверху и лишив западный пролетариат его материального комфорта, пробудят его революционность. В 1916 году Ленин писал: «Социальная революция не может произойти иначе, как в виде эпохи, соединяющей гражданскую войну пролетариата с буржуазией в передовых странах и целый ряд демократических и революционных, в том числе национально-освободительных, движений в неразвитых, отсталых и угнетённых нациях».

Таким образом, авангардом борьбы за мировой социализм, уверен Ленин, становится Азия и страны восточной Европы, прежде всего, Россия. Особенно ярко Ленин сказал об этом в статье с характерным названием «Отсталая Европа и передовая Азия»: «В цивилизованной и передовой Европе, с ее блестящей развитой техникой, с ее богатой, всесторонней культурой и конституцией, наступил такой исторический момент, когда командующая буржуазия, из страха перед растущим и крепнущим пролетариатом, поддерживает все отсталое, отмирающее, средневековое … В Азии везде растет, ширится и крепнет могучее демократическое движение. Буржуазия там еще идет с народом против реакции. Просыпаются к жизни, к свету, к свободе сотни миллионов людей».

И эту точку зрения Ленин сохранил до конца жизни, последовательно отстаивая ее на конгрессах Коммунистического Интернационала. Он утверждал там: «Вы получаете, таким образом, в основных чертах картину мира, как она сложилась после империалистской войны. Миллиард с четвертью угнетённых колоний, — стран, которые делят заживо, как Персия, Турция, Китай; стран, которые побеждены и брошены в положение колоний … Не больше четверти миллиарда, — это страны, которые уцелели на старом положении, но они все попали в экономическую зависимость от Америки … И мы имеем, наконец, не больше четверти миллиарда жителей в странах …, в которых, разумеется, лишь верхушка, лишь капиталисты воспользовались делёжкой земли… Невозможно миллиарду с четвертью людей,  жить так, как хочет их поработить «передовой» и цивилизованный капитализм, а ведь это 70% населения земли».

Наконец, незадолго до своей смерти, в статье «Лучше меньше, да лучше» Ленин проводил те же самые взгляды: «Исход борьбы зависит, в конечном счёте, от того, что Россия, Индия, Китай и т.п. составляют гигантское большинство населения. А именно это большинство населения и втягивается с необычайной быстротой в последние годы в борьбу за свое освобождение, так что в этом смысле не может быть ни тени сомнения в том, каково будет окончательное решение мировой борьбы. В этом смысле окончательная победа социализма вполне и безусловно обеспечена».

Русский философ права Н.Н. Алексеев эту назвал антиимпериалистическую теорию Ленина «евразийским марксизмом», противопоставляя его «европейскому марксизму» Маркса и вождей Второго Интернационала. Алексеев писал: «Ленинизм есть марксизм, который потерял веру в то, что капитализм развитием собственных потенций придет к социализму… Он есть сомнение в том, что «перезрелый», «развращенный» буржуазный пролетариат способен произвести социальный переворот. Он есть предвосхищение той мысли, что может быть революционный материал лучше искать в странах незрелого капитализма».

Думаем, в этом есть большая доля истины, и если Ленин открыто это не признавал, то только потому, что он не хотел прямо «подправлять» Маркса, стремясь придать своей интерпретации вид строгого следования Марксу. К этому можно только добавить, что «евразийский марксизм» Ленина стал базой для «азиатского марксизма», например, в лице «теории трех миров» Мао Цзэдуна.

Важно заметить, что эти взгляды Ленина есть логическое развитие его концепции революционности крестьянства, которую он высказал в 1905 году. От признания русского крестьянства революционной силой, а русской городской буржуазии – силой реакционной, склонной к компромиссам с самодержавным государством, Ленин шагнул к признанию всего неевропейского крестьянства и городской мелкой буржуазии революционной силой, борющейся  с западным империализмом, а западной буржуазии – силой реакционной, не только занимающейся ограблением неевропейских колониальных стран, но и разращением своего отечественного европейского пролетариата.

В свою очередь, ленинская теория империализма дает правдоподобное объяснение того факта, что городская буржуазия в рамках России реакционна. Фактически, по Ленину, это объясняется тем, что российская городская буржуазия теснейшими связями увязана с западной буржуазией, то есть является составной частью западной системы империализма. Не успев родиться, российская городская буржуазия, так сказать, состарилась, стала такой же перезрелой и загнивающей, как и империалистическая буржуазия Запада.

По сути, Ленин здесь предвосхищает один из главных тезисов русских евразийцев 1920-х годов (Н.С. Трубецкого, П.Н. Савицкого, Н.Н. Алексеева и др.) о том, что Россия дореволюционная была расколота на два враждебных лагеря: прозападный буржуазный город и антизападное, национальное, близкое по своему характеру к Востоку село, только, конечно, Ленин это выражает на языке марксизма. Согласно Ленину, российский буржуазный город есть «русская Европа», а российское мелкобуржуазное село – «русская Азия», борьба русского пролетариата против национальной городской буржуазии в союзе с крестьянством есть отражение всемирной борьбы мелкобуржуазной угнетенной Азии против империалистической буржуазии Запада в союзе с западным пролетариатом.

***

Наконец, нам осталось рассмотреть еще один последний аспект евразийского марксизма Ленина, которая был им разработан непосредственно перед смертью, в статьях 1923 года («О нашей революции», «О кооперации») и которая до сих пор недостаточно изучена и даже известна, несмотря на шумиху вокруг этих статей, поднятую в годы перестройки (тогдашних «продолжателей дела Ленина», вскоре превратившихся в ярых антикоммунистов, больше интересовало обоснование установления в СССР буржуазно-рыночных отношений, а вовсе не истинный смысл ленинских теорий). Речь идет о ленинской концепции особого пути России к социализму.

Общеизвестно, что эту идею – что Россия может идти к социализму своим путем, отличным от западного, то есть не предполагающим развитие национального капитализма, впервые высказали те же русские народники. Они считали, что базой для социализма в России может стать крестьянская община, которая давно уже была разрушена на Западе в ходе становления западного капитализма, но которая сохранилась в России вплоть до XIX века.

Маркс и Энгельс в 1880-е годы активно высказывались по этому поводу (так как одна из представителей русского народничества Вера Засулич обратилась с такой просьбой непосредственно к Марксу). Энгельс, посвятивший этой теме статью «О социальном вопросе в России», занял однозначную позицию – русская община не есть некая специфика русской национальной культуры, подобные общины существовали некогда везде – от Германии до Индии и представляли собой пережиток первобытнообщинного строя. В России община просуществовала дольше всего, так как, по мнению Энгельса, этому способствовали климатически-географические условия России и общая отсталость ее экономики. Однако и здесь с развитием капитализма общину ждет общая судьба, она распадется, большая часть вышедших из нее крестьян вольется в пролетариат и включится в борьбу этого класса за социализм.

Маркс в этом вопросе испытывал определенные колебания, сначала в не отосланных черновиках ответа Вере Засулич (опубликованных после его смерти), он утверждал, что описанный в «Капитале» путь становления капитализма касается только стран Запада и что «Если Россия будет продолжать идти по тому пути, по которому она следовала с 1861 года, то она упустит наилучший случай, который история когда-либо предоставляла какому-либо народу, и испытает роковые злоключения капиталистического строя».

Но затем, в 1882 году, в предисловии ко второму русскому изданию «Манифеста Коммунистической партии» он соглашается с Энгельсом в том, что даже если в России и произойдет революция, то полноценный (читай: «цивилизованный» западнический) социализм Россия сможет построить только в случае скорой революции в развитых странах Запада и помощи победоносного западного пролетариата: «Если русская революция послужит сигналом пролетарской революции на Западе, так что обе они дополнят друг друга, то современная русская общинная собственность на землю может явиться исходным пунктом коммунистического развития».

Обратим внимание на это «если». Маркс и Энгельс имели в виду: если сразу после российской революции, которая свергнет самодержавие, произойдет европейская пролетарская революция, то России удастся миновать этап капитализма, а если в России произойдет революция, а в Европе – нет, то миновать этап капитализма России не удастся.

Ленин, который, начиная с 1905 года, не уставал повторять, что Россия в значительной степени страна мелкобуржуазная, крестьянская и что большая часть населения России стремится лишь к буржуазно-демократической революции, свержению власти помещиков и царя, был здесь полностью согласен с Марксом. Даже в Октябре 1917 года речь у Ленина не идет о построение социализма в России без помощи западного пролетариата. Обратившись к высказываниям Ленина тех лет, можно легко убедиться, что Октябрьскую революцию Ленин тогда рассматривал лишь как начало всемирной революции. В «Советах постороннего», написанных за считанные дни до восстания и содержащие напористый призыв к революции, он писал: «Успех и русской и всемирной революции (курсив мой – Р.В.) зависит от двух-трех дней борьбы». В своем выступлении 7 ноября 1917 года на заседании Петросовета Ленин говорил о том, что в скорейшем времени им поможет покончить с империалистической войной «всемирное рабочее движение, которое уже начинает развиваться в Италии, Англии и Германии» и которое сможет «побороть самый капитал». Заканчивает он призывом к всемирной социалистической революции.

Даже уже в 1920 году, в «Детской болезни левизны в коммунизме» Ленин провозглашал: «русский образец показывает всем странам кое-что, и весьма существенное, из их неизбежного и недалекого будущего». То есть и через три года после начала русской революции Ленин был убежден, что всеевропейская и всемирная революция – дело «неизбежного и недалекого будущего». И в той же работе он писал: «После победы пролетарской революции хотя бы в одной из передовых стран наступит, по всей вероятности, крутой перелом, именно Россия сделается вскоре после этого не образцовой, а опять отсталой (в “советском” и в социалистическом смысле) страной».

То есть ни о каком особом пути развития России в стороне от развития Европы, Ленин даже в 1920 году не помышлял. Он считал, что мировую революцию возглавит вовсе не русский пролетариат и не русские коммунисты, которые составляют лишь небольшой островок, окруженный морем русской «сельской мелкой буржуазии» (как Ленин понимал крестьянство), которая строить социализм не хочет, да и не сможет. Авангардом мировой революции, по Ленину, должен и может стать лишь пролетариат Запада и западные коммунисты, которые затем помогут «отсталой», крестьянской, «мелкобуржуазной» России перейти к «цивилизации» и к высшему ее выражению – социализму и коммунизму.

Но в 1923 году его мнение изменяется. Революции в Германии и в Венгрии были подавлены. Поднять британский и французский пролетариат, как ни старались русские большевики, щедро финансировавшие западных единомышленников, не удалось. Ленин, будучи трезвым политиком, наконец-то понял: скорой революции в Европе и в США не будет. Политическая и экономическая ситуация на Западе стабилизировалось на достаточно долгий срок (так оно и было, следующий мировой экономический кризис – «великая депрессия» – грянул лишь в 1929 году, но и он не привел к революционному взрыву).

Что же теперь делать большевикам, которые взяли власть в аграрной России? Если буквалистски следовать логике Маркса, как это делали меньшевики, следует отказаться от власти, допустить реставрацию капитализма и постепенно вести пропаганду среди рабочих, оглядываясь на западный пролетариат – не собирается ли он уже начинать коммунистическую революцию. Естественно, ни один вменяемый политик не сделает такого. Мысль Ленина напряженно заработала, пытаясь решить проблему: возможно ли строить социализм, без помощи победоносного западного пролетариата в аграрной незападной стране? Решением стала концепция особого пути России к социализму, которую Ленин изложил в статье «О нашей революции» (ответ Н.Н. Суханову).

Н.Н. Суханов (Гиммер) был автором книги «Записки о революции». Суханов, будучи меньшевиком, еще с апреля 1917 года последовательно отстаивал мысль о том, что построение социализма в такой «отсталой, мужицкой, распылённой, разорённой стране» как Россия совершено невозможно. Затем, правда, сам Суханов отказался от всех своих взглядов, которые он высказывал до 1921 года, но понятно, что сами эти идеи никуда не исчезли. Они оставались официальной платформой меньшевиков, прежде всего, сторонников Плеханова, который в 1917-1918 гг. провозглашал то же – Октябрьская революция есть безумная авантюра псевдомарксистов-якобинцев, которая захлебнется в крови и Россия, не готовая еще к социалистической революции, вновь вернется к капитализму.

Плеханов здесь, как видим, точно следовал Марксу и Энгельсу. Меньшевики вообще были более ортодоксальными марксистами, чем большевики, но вот беда, меньшевики желали в точности следовать западному марксизму Маркса в незападной стране, то есть в условиях, которые разительно отличались от тех, из которых исходил Маркс. За это Ленин их едко и даже зло высмеивает в своей статье.

Ленин не отрицал того факта, который был точкой отсчета для марксистских европоцентристов – что Россия начала ХХ века, даже при наличии в ней анклавов капиталистического производства и городского пролетариата, по сравнению со странами Запада, все же была экономически слаборазвитой, мелкокрестьянской, аграрной страной. Фактически Ленин не отрицал и того, что Россия в 1923 году не имеет базиса для строительства социализма, потому что таким базисом должно быть не патриархальное мелкособственническое крестьянство, наличествующее в России, а индустриальный «цивилизованный» пролетариат.

Но при этом он издевается над догматизмом европоцентристов-меньшевиков: «… даже чисто теоретически у всех них бросается в глаза полная неспособность понять следующие положения марксизма: они видели до сих пор определенный путь развития капитализма и буржуазной демократии в Западной Европе. И вот они не могут себе представить, что этот путь может быть считаем образцом mutatis mutandis (с соответствующими изменениями – Р.В.), не иначе как с некоторыми поправками (совершенно незначительными с точки зрения общего хода всемирной истории)».

Само географическое положение России, расположенной на границе Европы и Азии, по Ленину, предопределяет ее особый, отличный от западноевропейского, путь к социализму: «…им (меньшевикам – Р.В.) не приходит, например, и в голову, что Россия, стоящая на границе стран цивилизованных и стран, впервые этой войной окончательно втягиваемых в цивилизацию, стран всего Востока, стран неевропейских, что Россия поэтому могла и должна была явить некоторые своеобразия, лежащие, конечно, по общей линии мирового развития, но отличающие ее революцию от всех предыдущих западноевропейских стран и вносящие некоторые частичные новшества при переходе к странам восточным».

Далее Ленин разъясняет: какие своеобразия российского пути к социализму он имеет в виду: «что если полная безвыходность положения, удесятеряя тем силы рабочих и крестьян, открывала нам возможность иного перехода к созданию основных посылок цивилизации … Если для создания социализма требуется определенный уровень культуры … то почему нам нельзя начать сначала с завоевания революционным путем предпосылок для этого определенного уровня, а потом уже, на основе рабоче-крестьянской власти и советского строя двинуться догонять другие народы».

И в конце Ленин, надсмехаясь над своими оппонентами, заявляет, что своеобразие российского пути покажется им еще очень скромным, если им доведется увидеть революции в странах Востока, где народы пойдут к социализму куда более экзотическим и неожиданным путем: «нашим европейским мещанам и не снится, что дальнейшие революции в неизмеримо более богатых населением, неизмеримо более богатых разнообразием социальных условий странах Востока будет преподносить им несомненно больше своеобразия, чем русская революция». Приходится только удивляться прозорливости этого гения политики, который в далеком 1923 году предчувствовал шокирующие особенности китайского и корейского пути к социализму.

Итак, в 1923 году Ленин, который всегда едко высмеивал народнические теории особого пути России к социализму как бредовые и противопоставлял им марксистскую доктрину одного-единственного пути к социализму и России и Запада (за исключением того случая, если сразу вслед за революцией в России произойдет революция на Западе), вдруг тоже заговорил об «особом пути России».

Конечно, Ленин полностью не повторял народников. Согласно народникам, Россия должна строить свой социализм, опираясь на крестьянскую общину и работную артель. Ленину же до конца жизни оставалась чуждой народническая тенденция идеализировать общину. Строить социализм в России, по Ленину, должны не проникнутые социалистическим духом крестьяне, а государство, ядро которого составляет коммунистическая партия, состоящая из революционеров-интеллигентов и сознательных пролетариев. Русский социализм, согласно ленинизму – не крестьянский, а этатистский.

На это также обращал внимание идеолог евразийства Н.Н. Алексеев: «Ленин не только становится на этатический путь, он объявляет себя защитником самобытного государственного пути». Как бы это парадоксально ни звучало, здесь мысль Ленина перекликается с идеями такого ультраконсерватора, и, кстати, своеобразного «правого народника», как К.Н. Леонтьев, который тоже считал, что Россию приведет к социализму сильное государство, но, конечно, не государство Советов и Компартии, а православное и самодержавное.

Еще одно различие состояло в том, что народники считали: Россия сможет самостоятельно построить вполне развитый полноценный социализм. Ленин же в статье «О нашей революции» утверждал, что пролетарское государство в аграрной стране может лишь создать материальные и духовные условия для социализма. То есть позиция меньшевиков такова: без помощи Запада Россия, в которой рабочие и крестьяне совершили революцию, не сможет построить социализм, произойдет реставрация капитализма. Позиция тогдашних народников (прежде всего, левых эсеров) противоположная: Россия, в которой победила рабоче-крестьянская революция, и без помощи Запада может построить социализм, возможно, даже раньше, чем страны Запада. Ленин же пока занял срединную позицию: без помощи пролетарского Запада рабоче-крестьянская российская республика может создать строй, который не будет ни капитализмом западного типа, ни социализмом, который был предсказан Марксом. Ленин не дает этому строю название, но по логике вещей его можно именовать «предсоциализмом».

Как же и когда этот «предсоциализм» превратится в полноценный социализм и коммунизм? Находящийся уже при смерти Ленин мучительно размышляет об этом. Он колеблется: в статье «Лучше меньше да лучше» чувствуется его страх: удержится ли российское советское государство без наступления революции на Западе в обозримый исторический срок? Россия остается страной крестьянской, а крестьянство Ленин понимает как класс пусть мелкой, но буржуазии, то есть как класс, который может потянуть страну назад – в капитализм. Он буквально заклинает соратников: «продержаться нам вплоть до победы социалистической революции в более развитых странах нелегко … мы должны проявить в величайшей степени осторожность для сохранения нашей рабочей власти, для удержания под ее авторитетом и ее руководством мелкого и мельчайшего крестьянства». Своеобразный ответ на этот жгучий вопрос Ленин все же нашел и изложил его также в последних статьях, в частности в статье «О кооперации».

К сожалению, Ленин не успел развернуть эти свои революционные для марксизма утверждения в теорию, но смысл его предложения ясен. Существует путь превращения крестьян – мелких буржуа – в социалистических работников, и это путь распространения кооперации, прежде всего в деревне, но также и в городе, где есть свои мелкобуржуазные элементы. Ленин пишет: «раз государственная власть в руках рабочего класса … у нас действительно, задачей осталось только кооперирование населения. При условии максимального кооперирования населения само собой достигает цели тот социализм, который ранее вызывал законные усмешки… со стороны людей, справедливо убежденных в необходимости классовой борьбы».

Ведь кооператив, рассуждает Ленин, с одной стороны, предполагает удовлетворение частного интереса каждого из его членов, и в этом смысле он привлекателен для мелкого буржуа, с другой стороны, предполагает взаимопомощь, и в этом смысле он воспитывает из мелкого буржуа пролетария – свободного соучастника общего солидарного труда. Кооператив, действительно, наиболее понятный путь к социализму для крестьянина: «какое исключительное значение имеет эта кооперация, во-первых, с принципиальной стороны (собственность на средства производства в руках государства), во-вторых, со стороны перехода к новым порядкам путем возможно более простым, легким и доступным для крестьянина».

Итак, на Западе превращение мелкой буржуазии в пролетариат произошло стихийным образом. Само развитие капитализма привело крестьянство к разорению и к распаду на меньшую часть, которая превратилась в классическую городскую и сельскую буржуазию, и на большую часть, которая превратилась в пролетариат. Конечно, это стихийное раскрестьянивание стоило Западу огромных страданий и жертв.

В советской России (да и по логике вещей в странах Востока, где после России победят рабоче-крестьянские революции) такой процесс можно произвести эффективно и безболезненно под контролем политически господствующих Компартии и пролетариата. Причем, в отличие от Запада, можно превратить в пролетариев всех мелких буржуа-крестьян, без осадка буржуазии. Это и будет особый путь России и Востока к социализму, под контролем пролетарского государства, минуя капитализм.

Ленин заключает: «Собственно говоря, нам осталось “только” одно: сделать наше население настолько «цивилизованным», чтобы оно поняло все выгоды от поголовного участия в кооперации и наладило это участие. “Только” это. Никакие другие премудрости нам не нужны теперь для того, чтобы перейти к социализму».

Любопытно, что и здесь Ленин по-своему учится у народников. Первыми о роли кооперации для построения социализма в России также заговорили народники, и в этом смысле влияние их на Ленина очевидно (кстати, в процессе работы над статьей «О кооперации» Ленин пользовался книгой экономиста-народника Чаянова).

Но и тут Ленин подошел к народнической теории творчески. Для народников кооператив – более высокая форма раскрытия социалистического духа крестьянина, который ране выражался в форме общины. Для Ленина – инструмент перековки мелкого буржуа в социалистического работника. Причем у Ленина речь не идет о социалистическом духе крестьянина, а даже наоборот. Кооператив, по Ленину, привлекателен для крестьянина именно в силу того, что кооператив имеет оборотную капиталистическую сторону, импонирующую индивидуалистическому духу мелкого буржуа.

***

Подведем итоги. Марксизм был создан Марксом и Энгельсом как идеология для революций в странах Запада. Основоположники марксизма были твердо убеждены, что подлинная социалистическая революция может и должна произойти лишь в Европе или в США, где капитализм развился до самой последней своей стадии. Россию они воспринимали как отсталую страну, стоящую на полпути между застывшим в тысячелетнем оцепенении Востоком и «прогрессивным» Западом.

Маркс и Энгельс считали, что социализм в России возможен лишь в случае поддержки русской революции социалистической революцией на Западе. Скорее же всего, по Марксу, Россия должна быть проглоченной высокоразвитым западным капитализмом (и уж совершено точно эта судьба, по Марксу, ожидала Индию и Китай). При всех страданиях, которые принесет этот процесс, Россия и Восток тем самым, согласно классикам, постепенно «цивилизуются» (а для Маркса и Энгельса «цивилизация» была тождественна западной буржуазной цивилизации). Таким образом, обуржуазивание и вестернизация России и Азии воспринимались Марксом и западными марксистами как цена за подготовку базиса для всемирной коммунистической революции.

Ленин же был марксистом, который родился и вырос в неевропейской стране. Ленин страстно желал ближайшего наступления революции. Он не сомневался, что революция на Западе рано или поздно произойдет. Он, будучи западником, воспринимал свою страну как отсталую и малоцивилизованную. Но он был гениальным политиком, который обладал чуткой интуицией, чувством реальности, и способностью производить верный анализ, когда имеется не так уж много фактов.

Он рано осознал, что западный пролетариат теряет свою революционную энергию, а западная социал-демократия идет на примирение с западной буржуазией. В то же время сначала на примере революции в России, а затем и национально-освободительного и социального движения в азиатских колониях Запада он понял, что главнейшей революционной силой ХХ века становится крестьянство стран периферии мирового капитализма – России, Индии, Китая и т.д. И он создал свою собственную версию марксизма, которая была идеологией не для западных, а для восточных революций.

Более того, он наметил путь развития стран периферии капитализма, в которых уже произошла победоносная революция, предполагающий сильное однопартийное государство и кооперирование широких слоев крестьянства. По этому пути вслед за Россией пошли Китай, Северная Корея, Вьетнам, Лаос, Куба. Даже после падения СССР и без учета Венесуэлы и Боливии, начавших строить свой социализм уже в 21 веке, на сегодняшний день в странах социализма проживает 1,5 миллиарда человек, то есть четверть населения Земли.

Теперь уже, кажется, становится ясным, что настолько же, насколько капитализм гармонирует с ментальностью западных народов, благополучно трансформировавшей радикальный марксизм в розовый социал-демократизм, настолько социализм соответствует ментальности народов Востока, а также русского народа, совмещающего в своей культуре черты культур Запада и Востока. Драма нового либерального эксперимента в России конца ХХ века убедительно показала, что возрождение нашей страны возможно лишь при возвращении ее на путь социализма.

Вместе с тем, очевидно также, что это будет не возвращением к застывшей в мертвенных формах идеологии советского «марксизма-ленинизма», которая, став набором ритуальных цитат, была далека как от марксизма, так и от ленинизма.

Создавая идеологию евразийского и азиатского коммунизма, Ленин во многом отталкивался от идей русских народников, своеобразно их переосмысливая и осознавая правоту народнической концепции во многих вопросах. В этом плане ленинизм – не столько наследник западного марксизма, сколько наследник линии русского почвенного социализма, восходящей через народников к славянофилам.

Народники начала ХХ века при всей своей прозорливости не сумели создать столь же универсальной по охвату цельной идеологии, как ленинизм, а только такая идеология могла удовлетворить народные массы, практически еще не вышедшие из традиционного общества. Думается, идеология будущей социалистической России еще в большей мере будет напитана интенциями почвенного евразийского социализма.

Рустем ВАХИТОВ

Источник: «Новая Евразия»

Действительно, эта точка зрения давняя. Правда, у нас мало кто знает, кто ее высказал одним из первых (если не считать эмигрантов-меньшевиков вроде Потресова, но они писали о советском обществе периода становления, т.е. о 20-х гг., когда в СССР, действительно, были сегменты капитализма, в том числе государственного). Скорее всего, это был Тони Клифф – британский марксист, который в 30-х гг. участвовал в работе троцкистского Четвертого Интернационала, а затем, разочаровавшись в идеях учителя, подверг критике его концепцию СССР как деформированного рабочего государства. В 1947 году (за год до оруэлловского «1984») он выпустил книгу «Государственный капитализм в России».

Лично я не видел ни одного российского марксиста (и тем более немарксиста), который бы эту книгу читал (хотя она есть и в русском переводе и, судя по Интернету, ее поклонники все же есть). Но основная ее идея распространена у нас так же широко, как и идея его современника и собрата по очернению советского социализма (тоже, кстати, бывшего троцкиста!) Оруэлла.

В этой статье я намерен опровергнуть тезис о том, что в СССР существовал госкапитализм. Однако я не буду для этого разбирать книгу Клиффа (тем более это увело бы нас в сторону, поскольку вопрос этот связан с оценкой сталинского бюрократического термидора). Я поступлю проще. Я возьму сами определения капитализма и госкапитализма и сопоставлю их с той экономической системой, что была в СССР. В результате читатель сам увидит, что если между ними и было сходство, то не более чем внешнее.

Меня, правда, могут спросить: а какой смысл во всем этом? Не уподобляемся ли мы тем схоластам, которые спорили о том, сколько чертей могут уместиться на кончике иглы? СССР переставал существовать 30 лет назад и что за строй в ней был – социализм, госкапитализм, неоазиатский способ производства не так уж и важно. Я думаю, что это ошибочное предположение. Ошибка в том, что СССР умер. 30 лет назад перестало существовать советское государство. Но советское жизнеустройство, специфические жизненные политические, экономические, коммуникационные практики, то, что после С.Г. Кара-Мурзы принято стало называть советской цивилизацией, продолжает существовать, хоть и в полуразложившемся состоянии. А значит, неверно и утверждение, что сегодня это уже не важно. Россия сегодняшняя – прямое продолжение той советской цивилизации, и не поняв общества, в котором мы жили, мы не поймем общества, в котором живем.

Начнем с элементарного вопроса: что же такое капитализм? Задавать элементарные вопросы очень полезно, это придает ясность дальнейшему изложению.

Согласно классикам марксизма, капитализм – такая общественно-экономическая формация, при которой в процессе производства участвуют буржуа (капиталисты) и пролетарии (наемные работники). Буржуа или капиталисты – это собственники средств производства (сырья, машин и механизмов), а также продукции, которая получается в результате производства. Пролетарии – собственники своей рабочей силы, которую они продают капиталисту повременно (а не раз и навсегда, иначе они бы превратились в рабов) и получают за это денежную оплату (заработную плату). Маркс настойчиво подчеркивал, что характерной чертой пролетария является его личная свобода. Во-первых, он подчиняется капиталисту только во время работы и в той мере, в какой это требует процесс производства, во всем остальном он предоставлен самому себе. Во-вторых, рабочий свободно выбирает место работы и отправляется туда, где за его рабочую силу платят больше. При этом капиталист также свободен в выборе рабочей силы и может уволить рабочего и нанять нового.

Очень важно помнить также, что капиталистическое производство – высшая форма товарного производства. Капиталист производит не просто продукцию, а товары, то есть производит для продажи, чтоб получить прибыль. Само капиталистическое производство (в отличие от цехового производства феодальной эпохи) построено так, чтоб продукции было как можно больше (достигается это за счет разделения операций в процессе труда). Цель капиталистического производства – получение все большей и большей прибыли, ибо капитал, по определению Маркса – не что иное возрастающая прибыль, он стремится к постоянному росту.

Рабочий, кстати, также работает при капитализме для денег и если ему предложат получить зарплату продукцией, он будет возмущен. Это, действительно, было бы бессмысленно; при капитализме процесс производства настолько дифференцирован, что необходимые для жизни блага можно приобрести только на рынке. Ты производишь что-нибудь одно, специфическое, например, ножки для табуреток или статьи в таблоид, но питаться этим нельзя, все необходимое для жизни придется покупать. Капиталистическое производство предполагает разделение труда, и значит, существование развитого рынка или рыночную форму распределения   производимых обществом материальных благ.

Итак, основные черты общества капитализма:

1. Частная собственность на средства производства и на рабочую силу

2. Свобода пролетария в выборе места работы и свобода капиталиста в выборе рабочих

3. Рынок как форма распределения материальных благ, товарный характер производства и денежная форма оплаты труда

4. Рост прибыли как цель производства

Таков капитализм по существу.

Однако частная собственность на средства производства может принадлежать не обязательно отдельному индивиду – капиталисту. Она может принадлежать группе капиталистов (тогда это будет акционерное общество) или даже всему государству, которое в таком случае превращается в одного большого коллективного капиталиста. При этом собственность все равно остается частной и не превращается в общественную, ведь государство – только часть общества.

Итак, при государственном капитализме все предприятия в стране национализируются, передаются в собственность государства. Во главе заводов, фабрик, концернов становятся государственные чиновники – директора. Они управляют вверенными им предприятиями не в соответствии со своей свободной волей (как частники-капиталисты), а в соответствии с волей вышестоящих чиновников и в конечном итоге – всего государства, решения которого воплощены в резолюциях правительства, министерств и т.д.

Невнимательный читатель увидит здесь явное сходство с советской социалистической (он, конечно, поставит это слово в кавычки) экономикой. А внимательный читатель, склонный размышлять над прочитанным, не станет спешить с этим и, подумав, найдет множество различий. Ведь во всем остальном государственный капитализм ничем не отличается от обычного, классического, раннего капитализма. Рабочие здесь все равно – наемные работники, целью производства является максимальная прибыль, полученная продукция распределяется через рынок. При советском социализме же, как скажет всякий, кто жил в этом обществе, все обстояло иначе.

Возьмем СССР эпохи зрелого сталинизма (1930—1950-е). Это классика советского социализма. Можно ли было про рабочих в этом обществе сказать, что они «свободные продавцы своей рабочей силы», как Маркс определил пролетариев при капитализме? Конечно, нет. Даже сам Клифф признает, что сталинская система законов не позволяла рабочим по своей воле переходить с одного предприятия на другое (впрочем, это касалось не только рабочих, но и инженеров, и руководителей производства вплоть до директора). Для этого нужно было получить разрешение вышестоящего начальства. Более того, место работы указывалось в сталинском паспорте 1932 года, как и место жительства.

Да и найма как такового не было, если учесть, что найм предполагает свободный выбор. Все выпускники советских вузов, ссузов и ПТУ распределялись на определенные предприятия, независимо от того, хотели они этого или нет. Они вынуждены были там работать определенное количество лет (от 3 лет), но с учетом запрета на своевольную смену места работу часто это было пожизненное распределение. Где им трудиться, решало за них министерство, которое исходило из того, где в СССР есть нужда в рабочей силе данной специализации. С выходцами из деревень было еще интереснее – чтоб свободно поступить на городское предприятие, нужно приехать в город, а чтоб находиться в городе, нужен был документ о том, что ты уже работаешь на одном из предприятий этого города. Выход был единственный – завербоваться в ходе набора трудовых ресурсов.

Итак, рабочая сила в СССР не была частной собственностью, товаром, которую рабочий продает капиталисту, пусть и коллективному, государству. Она была трудовым ресурсом, который государство распределяло в соответствии со своими нуждами. То есть она, как и средства производства, была собственностью государства. Следовательно, работники госпредприятий не были пролетариями, которые свободно продают свою рабочую силу на рынке труда. Они были своего рода госслужащими (как и их руководители), которые служили государству и получали за это оклад.

Это тоже очень важный момент. Государство в СССР, в отличие от стран капитализма, не являлось лишь частью общества. В СССР не было никакого гражданского общества (т.е. общества, не охватываемого государством). Государство было тотальным, оно охватывало все общество. Существовал некий кентавр «государство-общество». Все – от члена ЦК партии и министра до дворника каким-либо образом служили государству. Не служить государству в СССР – значило, не работать, а это влекло за собой обвинение в тунеядстве, суд и уголовный срок, в ходе которого все равно заставляли работать на государство. Если оставить в стороне детей и инвалидов, была лишь одна прослойка советских граждан, освобожденная от службы – пенсионеры, которые официально находились на заслуженном отдыхе. Но и им давались общественные поручения – например, рассказывать молодежи о героическом прошлом.

Итак, государство в СССР нерыночным способом распределяло трудовые ресурсы. Это было основным условием социалистической экономики. Отношение между организующей прослойкой и трудовой прослойкой в советском государстве-обществе было не рыночным. Российский экономист О.Э. Бессонова называет такую форму распределения раздатком, а такую экономику раздаточной. Она принципиально отлична от рыночной экономики, поскольку вместо цикла: «купля – продажа» здесь цикл: «сдача государству – раздача государством». Организаторская прослойка советского государства-общества распределяла специалистов на предприятие (раздавала трудовые ресурсы), обеспечивала их всем необходимыми – от квартиры до спецодежды и еды (раздавала необходимые жизненные блага). Трудовая прослойка трудилась и сдавала результаты своего труда организаторской прослойке, которая распределяла их по стратам общества в соответствии с заявками и планом. Мы и самим можем убедиться, что это – не рыночное распределение.

Могут возразить, что в советском обществе все-таки были деньги, так, зарплата выдалась деньгами, а значит, законы рынка действовали. На это можно ответить следующим образом.

Первое – советское общество и не было полностью социалистическим и планово-раздаточным. В нем существовали и легальный, и нелегальные сектора рынка. В этом смысле оно не могло обойтись без денег.

Второе – значительное количество жизненно важных благ советские люди получали бесплатно, то есть без участия денег. Такие блага не были товарами, так как были исключены из рыночного обращения. Например, нерыночном способом советские люди получали жилье (квартиры, комнаты в общежитиях, в коммуналках и т.д.), среднее, средне-специальное и высшее образование, медицинские услуги, спецодежду для работы, проезд в служебном транспорте (от служебных автобусов для рабочих до служебных легковых магазин для руководителей). Не были товарами также средства производства, сырье, советские предприятия получали их за безналичные, «счетные деньги», которые по сути являлись не деньгами, а учетными единицами. Их нельзя было обналичить и использовать на рынке (когда в годы перестройки это стали делать, социалистическая экономика рухнула).

Третье – даже если советские люди и покупали продукты в магазине, то зачастую по цене ниже себестоимости (это касалось, например, хлеба). Фактически это тоже не было рыночной операцией, потому что не соблюдался главный закон рынка – закон эквивалентности обмениваемых товаров. Советский госмагазин был не столько магазином в рыночном смысле, сколько общедоступным распределителем (этим отличившимся от спецраспределителя, предназначенного для определенной страты населения, например, работников обкома, загранработников, ветеранов войны и т.д.)

В идеале советское общество могло бы обходиться и без денег, и в значительной степени и обходилось без них, а там, где их использовали, они часто выполняли роль «рабочих квитанций», а не меры стоимости. О каком же госкапитализме может идти речь, если порой даже не было денег и денежных обменов?

Ну и наконец, как уже говорилось, любой капитализм направлен на получение как можно большей прибыли. Советский уклад и в этом смысле не имел ничего общего с капитализмом. Целью советской экономики была не прибыль, а обеспечение всех граждан необходимым. Как остроумно заметил С.Г. Кара-Мурза, если в капиталистическом городе в районе много босяков, а обувной магазин работает с прибылью, магазин выполняет свое предназначение. Если в советском обществе в районе, где расположен обувной, не всем хватило обуви, магазин провалил план.

Итак, советский социализм был похож на госкапитализм только одним: средства производства в нем принадлежали государству. Во всем остальном он принципиально от него отличался.

Во-первых, рабочие в СССР не были пролетариями, торгующими своей рабочей силой на рынке труда. Рынок труда вообще отсутствовал (если говорить о госсекторе), а рабочую силу государство распределяло в соответствии с нуждами плана, так как рабочая сила, как и средства труда, принадлежали государству.

Во-вторых, результаты труда госпредприятий распределялись не через рынок, как при капитализме, а через раздаток в соответствии с планом и заявками. Причем, часто в этом распределении вообще не участвовали деньги.

В-третьих, целью производства в СССР была не прибыль, а удовлетворение потребностей населения.

Ну и, наконец, государство было не частью общества, как при капитализме, а охватывало собой все общество. Таким образом ни о каком госкапитализме в СССР говорить не приходится. Основа экономики СССР – планирование и раздаток. Можно спорить, насколько это соответствовало представлениям классиков марксизма о социализме, но капитализмом назвать такое общество и такой уклад хозяйствования точно нельзя. Я предлагаю, не забивая голову ненужными спорами, назвать его реальным социализмом.

Осталось только добавить, что наши оппоненты как последний аргумент приводят следующий: но ведь СССР торговал с капиталистическим миром, например, нефтью и газом! И что с того? — ответим мы. Участие в рыночной торговле еще не делает ее субъектов капиталистами.   Торговля существовала задолго до появления капитализма. И реальный социализм не превращался в капитализм, продавая за рубеж нефть, газ, автомобили и многое другое.

(с) Рустем ВАХИТОВ

Неудивительно, что теперь даже те политические лидеры России, которые отвергают социалистический идеал, на деле вынуждены производить пусть и робкие, но преобразования именно в этом направлении (речь о создании госхолдингов, выдаче жилья военнослужащим, «материнского капитала» и тому подобных программах). Что уж говорить об оппозиции, где рост влияния социалистических идей таков, что о социальных обязанностях государства говорят теперь лидеры либералов!

С другой стороны, с начала 90-х годов растет влияние идей евразийства – идеологии, возникшей в послеоктябрьской эмиграции, реанимированной в России после падения власти Компартии и вызвавшей интерес не только со стороны патриотической оппозиции, но и среди отдельных представителей власти. Следы «евразийского влияния» также можно найти в программах самых разных партий – от КПРФ до «Единой России». И тут нет ничего странного: обещанной еще в эпоху Ельцина российской гражданской нации построить не получилось, а популярный среди буржуазии мегаполисов радикальный русский национализм, взращенный на психологической травме встречи с азиатскими мигрантами, рискует взорвать полиэтническую Россию.

Евразийство и социализм в тех или иных своих вариациях имеют хорошие шансы превратиться в ту самую идеологию России 21 века, которую тщетно ищет власть и оппозиция. Социализм в экономике, евразийство – в культурной политике, в национальном вопросе – вот общая формула решения самых острых проблем нашего общества.

Возникает резонный вопрос: как соотносятся друг с другом эти концепции и существует ли возможность их некоторого синтеза с перспективой возникновения особого, евразийского социализма?

Обратимся к истокам евразийства. Здесь нас ждет парадокс. Практически все евразийцы 1920-1930 гг. (если оставить в стороне деятельность «левой» кламарской группы») выступали с критикой социализма. Обличения социализма можно встретить, к примеру, в статье Н.С. Трубецкого «Русская проблема» из сборника «На путях» (1922), где основоположник евразийства связывает экономическую разруху в России с большевистскими социалистическими экспериментами. Не случайным было и появление в книге 5 «Евразийского временника» статьи С.Л. Франка «Собственность и социализм», самое начало которой показательно: «Социалистический эксперимент, произведенный над Россией, жизненно-опытно доказал несостоятельность социализма и, следовательно, элементарно очевидную необходимость строя, основанного на частной собственности». Наконец, программная статья другого основоположника евразийства — П.Н. Савицкого «Хозяин и хозяйство» содержит критику социализма как строя, где господствует коллективный хозяин – общество и государство: «хозяин-общество в определенном смысле есть неполный, ослабленный, ущербленный хозяин». Соответствующая позиция получила отражение в манифесте «Евразийство (формулировка 1927 года)» мы читаем: «пока человек остается физически обособленным индивидом … хозяйствование за казенный (общий) счет будет худшим хозяйствованием по сравнению с хозяйствованием за свой счет».

Итак, все крупные теоретики первоначального классического евразийства были противниками социализма. Они считали социализм неэффективным способом хозяйствования, так как «коллективный хозяин» не является личностью и лишен «хозяйского глаза». Более того, они пытались обосновать свое отрицание социализма и метафизически, объявляя идеал социализма материалистическим, корыстным, греховным, противостоящим христианскому взгляду на предназначение человека.

Вместе с тем если мы внимательнее приглядимся к той альтернативе, которую противопоставляют госсоциализму евразийцы – «государственно-частному» хозяйству, то мы заметим, что не так уж принципиально она и отличается от реального социализма. Обратимся к тому же манифесту 1927 года: «Евразийцы являются сторонниками широкого государственного регулирования и контроля хозяйственной жизни, а также сторонниками принятия на себя государством существенных хозяйственных функций. Евразийцы отмечают, что государственное регулирование, контроль и выполнение государством хозяйственных функций, хотя и в различных формах, неизменно выступает в течение русской истории».

Речь идет о том, что все ключевые отрасли экономики должны, по евразийцам, находиться в собственности государства, и лишь второстепенные отрасли нужно передать в частные руки. Перед нами по сути дела программа умеренных социалистов. Схожие идеи можно найти и в программе КПРФ.

Это не говоря уже о том, что евразийцы вообще-то выступали за функциональную частную собственность. По их мысли, гражданин гипотетического постбольшевистского евразийского государства должен быть ограничен законом во владении той собственностью, которая официально считается его собственной, частной. По сути дела, он будет не столько владеть «собственностью», сколько распоряжаться ею на определенных условиях, которые указывает государство. Если государство посчитает что «собственник» распоряжается своим имуществом неэффективно, то его лишат этого имущества по суду: «по суду, каждый собственник, не исполняющий своих обязанностей перед государством, может быть лишен собственности (с частичным возмещением или без возмещения, в зависимости от характера нарушения)».

Тут уж совсем непонятно: чем такое положение по существу отличается от советской тотально огосударствленной экономики, которую с таким пылом евразийцы критиковали? Ведь «частный собственник» в евразийском государстве, если называть вещи своими именами не кто иной как приставленный к государственной собственности смотритель и распорядитель, подчиняющийся распоряжениям государственных органов (потому что на его «частное предприятие» тоже распространяются директивы Госплана Евразийского Союза).

Итак, с одной стороны, евразийцы отвергали социализм как экономическую модель, с другой – практически его же и предлагали в качестве альтернативы, лишь называя это «государственно-частной системой».

Объяснялся этот парадокс просто. Основоположники евразийства были выходцами из интеллигентской либеральной среды, которая стояла в оппозиции к идеям социализма (так, Савицкий был учеником кадета П.Б. Струве и одним из ведущих публицистов молодежного крыла правых кадетов, отец Н.С. Трубецкого был известным либералом, членом движения земских и городских деятелей, а его дядя – Евгений Николаевич – создателем «Партии мирного обновления», Г.В. Вернадский был сыном В.И. Вернадского — члена ЦК партии кадетов). Кроме того, евразийцы стояли в оппозиции к существовавшему в СССР режиму и, как и всякие представители оппозиции, остро критически относились ко всяким его начинаниям в том числе и экономическим. Наконец, советский социализм имел своими философскими основаниями марксистский материализм и атеизм, которые были глубоко чужды большинству евразийцев – сторонников православия и религиозной философии.

Вместе с тем существовала внутренняя логика самого евразийства, которая подталкивала евразийцев к социализму в экономике. На это обращают мало внимания и потому нужно бы сказать об этом подробнее.

Одной из главных идей евразийства – является идея противостояния западному, «романо-германскому» империализму и обустройства России как независимой от Запада державы. Еще в ранних своих работах Н.С. Трубецкой провозглашал евразийство идеологией восстания «человечества», то есть неевропейских народов против Европы, которая возомнила себя единственной универсальной, высшей цивилизацией, по отношению к которой все остальные – «варварские культуры». Евразийцы утверждали: Россия с эпохи Петра до эпохи Ленина была если не политической, то экономической и культурной полуколонией Запада (ими даже был изобретен термин для публицистического выражения этой мысли – «романо-германское иго»).

В революции большевиков евразийцы увидели мощную национально-освободительную струю и упрекали большевиков лишь в непоследовательности, претендуя на роль завершителей национально-освободительной антизападной революции. Здесь евразийцы предвосхищали риторику национально-освободительных движений стран Африки, Азии и Латинской Америки эпохи распада колониальной системы.

При этом евразийцы были достаточно прозорливы, чтоб понять: одной политической идеологической и даже культурной независимости от Запада недостаточно. До тех пор, пока экономика страны носит капиталистический характер, страна вовлечена в мировой рынок, где господствуют западные «океанические» державы. Об этом писал П.Н. Савицкий в статье «Континент-Океан (Россия и Мировой Рынок)». В ней Савицкий разделяет страны мира на «океанические», лежащие неподалеку от берега «мирового Океана», и «континентальные», лежащие в глубине континента. Соответственно, страны Западной Европы, Великобритания и США принадлежат к первой группе, Россия – ко второй. В силу того, что «Океан един, Континент раздроблен», единое мировое хозяйство неизбежно воспринимается как хозяйство «океаническое». Товары, произведенные в станах океанических, неизбежно будут дешевле на мировом рынке, чем товары, произведенные в странах континентальных (хотя бы потому, что транспортировка товаров по суше всегда дороже, чем транспортировка по морю). Иными словами, включение континентальных стран в мировую систему капитализма приводит к тому, что они оказываются в невыгодном положении, начинают отставать в экономическом отношении и закономерно превращаются в фактические колонии Запада (пусть даже и при антизападной риторике в идеологии).

Уже в данной ранней статье Савицкий предлагает взятую потом на вооружение евразийцами концепцию экономического самодавления, автаркии России как альтернативу ситуации задворок мирового капитализма. Для этого Россия и должна быть большим политическим пространством – государством-материком, Великой Россией-Евразией, иначе она не сможет обеспечить себя всем необходимым и будет снова вынуждена обратиться к услугам международной торговли. Причем экономическая автаркия по евразийцам – должна быть государственной политикой.

По сути это означает выход из рыночной системы, переход к внутреннему государственному распределению или государственный социализм. Цепочка завершена – требование полной независимости от Запада логически привело к требованию экономической независимости, а значит, отказу от капитализма как специфически западного и выгодного Западу способа хозяйствования и переходу к государственному распределительному социализму с плановой экономикой.

Правда, не стоит забывать, что госсоциализм евразийцев имел несколько иные метафизические основания, чем марксистский госсоциализм. Марксизм – детище парадигмы Просвещения и идея планирования экономики и рационального госраспределения ресурсов здесь вырастала из культа человеческого разума и неприязни к иррациональной стихии, которую воплощал собой рынок. В центре же евразийского мировоззрения, православного по существу, – идея несамодостаточности человека и служения его идеократическому государству как подлинного смысла жизни. Государственное планирование производства и государственное распределение вписаны здесь в контекст гарантийного государства, которое наделяет человека правами, но и вменяет ему некие обязанности.

Итак, несмотря на внешнее неприятие социализма теоретиками изначального евразийства, само евразийство несет в себе мощный социалистический потенциал, который связан с антизападной направленностью евразийства. Отсюда вытекает возможность и вероятность смычки евразийских и социалистических идей в идеологии современной России. Более того, связь евразийской модели социализма с парадигмой борьбы против западного (теперь правильнее сказать – североамериканского) империализма позволяет говорить о перекличке евразийства и, например, таких новейших зарубежных форм социализма как, например, «социализм 21 века».

(c) Рустем ВАХИТОВ  Источник

Министр просвещения РФ Кравцов предложил заставлять школьников и учителей начинать учебный день с поднятия государственного флага и пения гимна страны. По мысли чиновника, это будет чрезвычайно способствовать укреплению в умах детей и их педагогов идей патриотизма. Если бы спросили молодого да раннего государственного мужа: «Почему?», то он бы, наверное, посмотрел на нас непонимающим взглядом и презрительно бросил: «ну так же в Америке делают…»

Уже тридцать лет мы видим, что власти наши пытаются все устроить «как в Америке». Сначала нам говорили: «давайте введем капитализм и частную собственность как в Америке и тогда, увидите, заживем». Итогом стал развал экономики страны и повальная нищета… Потом главу государства и даже регионов стали называть на американский манер – президентами. Причем дошли в этом до такого ража, что теперь запрещают руководителям регионов именоваться «модным импортным словом», такого, мол, достоин только один человек в стране, а все остальные пусть называются «по-лапотному» – главами… Только качество госуправления от этого почему-то все равно не растет.

Систему образования у нас переделали на американский манер – ввели тестирование в школах, заменяющее экзамены в вуз. Получили поколения малограмотных школьников, которых ничему толком не учили, только натаскивали для ЕГЭ. Скопировали передачи американского телевидения, стали выпускать отечественные «боевики», «блокбастеры». Смотреть это без содрогания, как правило, невозможно…

Теперь вот американский показной патриотизм насаждают: с поднятиями флагов, с пением гимнов, с криками «Господи, благослови мою страну!»

… Во время второй мировой войны на островах Тихого океана американцы разместили свои военные базы. Построили аэродромы, поселки для военных, магазины, склады. Туземцы были очень довольны. До этого они жили голодно, скудно, охота и собирательство позволяли лишь не умереть с голода. А тут американцы стали нанимать туземцев на работу, платить им долларами, за которые можно было купить тушенку, «Кока-колу», удобные туфли, костюм… Все эти замечательные товары («карго», как из называли американцы, то есть «грузы») привозили на красивых, белых самолетов, в которые туземцы сразу же признали добрых духов их предков.

Но вдруг в 1945 году война закончилась, Япония капитулировала, американцы сели на самолеты и улетели. Магазины и склады стояли пустые, аэродромы стали зарастать зеленью, исчезли консервы, туфли, напитки. И тогда местные колдуны объяснили туземцам, что нужно привлечь духов предков обратно.

Когда американские бизнесмены через несколько лет прилетели на острова Меланезии, они обнаружили, что туземцы из дерева построили точные копии самолетов, аэродромов, радиовышек. Более того, туземцы регулярно проводили там «военные парады», во время которых вместо ружей несли ветки деревьев, а на кожу каждого туземца были нанесены краской непонятные, но священные символы – буквы «USA». Американцы назвали эту новую религию «карго-культ» («поклонение грузам»). Когда они стали объяснять туземцам, что все это – смешная глупость, те обиделись и парировали: «но ведь предки нас услышали, самолеты прилетели».

Пришедшие к власти в 1991 году наши «западники» напоминают мне адептов «карго-культа». Они уверены, что если скопировать все американское, то жизнь обязательно наладится. И даже объявив «гибридную войну» Западу, они рабски переносят на местную почву американские формы патриотизма.

Вместе с тем, у нас же есть своя советская традиция патриотизма. Именно советский, а не какой-нибудь иной патриотизм помог нашей стране, нашему народу победить нацистское чудище в 1940-х. Только это был не импортированный капиталистический патриотизм, а патриотизм социалистический, провозглашенный и обоснованный еще Владимиром Ильичом Лениным…

***
Сегодня антисоветчики, в число которых входят и высокопоставленные чиновники, любят поговорить о том, что Ленин якобы не был никаким патриотом. Любопытно, что эти господа, когда еще они были «товарищами» (ибо некогда они все состояли в ВЛКСМ и КПСС), читали Ленина, конспектировали его труды, сдавали экзамены по марксизму-ленинизму, но, как говорится, «не в корня корм».

А ведь Ленин еще в знаменитой статье «О национальной гордости великороссов» ясно и четко заявил: «Чуждо ли нам, великорусским сознательным пролетариям, чувство национальной гордости? Конечно, нет! Мы любим свой язык и свою родину». Патриот ведь тот, кто любит Родину, не правда ли, господа антисоветчики? Так Ленин черным по белому пишет о себе и других членах партии рабочего класса: «мы любим свою Родину».

И это совершеннейшая правда. Ленин любил Россию, ее прекрасную природу, ее многострадальный и вольнолюбивый народ (и русский народ, и другие народы, связанные с русским общей исторической судьбой). Ленин любил гибкий и певучий русский язык, великую русскую литературу и культуру, любил Пушкина и Некрасова, Толстого и Гоголя. В этом смысле Ленин был горячим патриотом – русского народа, русской культуры. Но отнюдь не царского государства, которое, по глубокому убеждению Ленина и большевиков, служило не народу, а помещикам и капиталистам, и которое ради выгод этих помещиков и капиталистов гнобило и угнетало русский народ – наравне с другими народами империи.

С самых высоких трибун сегодня внушают нам: Ленин в 1914 году выступил за поражение своего Отчества, а это, мол – национальное предательство! Действительно, Ленин и большевики, в отличие от меньшевиков, эсэров, кадетов, выступили против войны 1914 года, осудив вступление царской России в эту мировую бойню. Но не потому, что они не любили свой народ, желали его страданий и мечтали о победе Германии, как внушали наивным обывателям ненавистники Ленина, огульно объявившие вождя большевиков «немецким шпионом». Просто Ленин не впадал в буйный экстаз от слов «защита Отечества», как тогдашние и сегодняшние казенные патриоты, спешащие поддержать все, что велит начальство.

Ленин резонно считал, что под словами о «защите Отечества» может скрываться все что угодно и поэтому нужно различать, о какой войне идет речь. Бывают войны захватнические, империалистические, реакционные, и тогда фраза «защита Отечества» – лишь удобный фиговый листок, которым богатые классы прикрывают свои истинные, неприглядные устремления, гоня бедноту на фронт, под пули и снаряды. А бывают войны оборонительные, прогрессивные, демократические и тогда мы, действительно, имеем дело с защитой Отчества от иностранных агрессоров, от империалистов, со всенародным делом. «Защита отечества есть ложь в империалистской войне, но вовсе не ложь в демократической и революционной войне» – писал Ленин.

Какой же была Первая Мировая война, вступление в которую России так критиковал Ленин и за что Ленина называют «национал-предателем» антисоветчики? Вспомним историю. Война началась с убийства 28 июня 1914 года в Сараеве наследника Австро-венгерского престола Фердинанда. Убийство совершил сербский националист Гаврила Принцип и Австрия обратилась к Сербии с ультиматумом – запретить националистическое движение и прекратить антиавстрийскую пропаганду. Ее поддержала Германия. 18 июля российский министр иностранных дел Сазонов заявил германскому министру, что Россия не потерпит унижения Сербии. 25 июня царь Николай Второй начал в стране частичную военную мобилизацию, то есть прямую подготовку к войне. 28 июля Австрия объявила Сербии войну. В тот же день на встрече европейских министров иностранных дел было заявлено о серьезном решении России воевать. 29 июля Германия заявила России, что в случае продолжения мобилизации Германия объявит войну России. Царь Николай начал полную мобилизацию. 31 июля Германия предъявила России ультиматум: прекратить мобилизацию. Германия и Великобритания призывали решить австро-сербский кризис мирными переговорами. Царь отказался, и 1 августа Германия объявила войну Российской империи. 3 августа в войну вступила Франция, 4 августа – Великобритания. Война стала европейской, а затем (после вступления США, Японии, Бразилии и т.д.) мировой.

Итак, давайте называть вещи своими именами. Никто на Россию не нападал. Напротив, Германия и Великобритания предпринимали значительные дипломатические усилия, чтоб Россия не вступала в войну. Ленин, кстати, до последнего был уверен, что царь не допустит такой глупости, как ввязывание во всеевропейскую войну, которая может обрушить саму Российскую империю, и был очень удивлен, когда узнал о решении Николая.

Сегодняшние «белые патриоты» пытаются выставить царя и царское правительство этакими филантропами, которые решили поддержать бедных сербов просто так, из любви к братьям-славянам, безо всяких корыстных мыслей. Но это не так. Царь, министры, правые политики, провластные газеты Российской империи не скрывали: Россия решила помочь Сербии в борьбе с Австрией в надежде урвать у Австрии часть ее территорий, а именно – Галицию (нынешнюю Западную Украину), которая входила тогда в состав империи Габсбургов. Когда же в войну на стороне Центральных держав вступила Турция, появилась новая мечта – захватить Стамбул и проливы Босфор и Дарданеллы, соединяющие Средиземное море с Черным.

Вот за эти приобретения – Галицию и Стамбул с Проливами (последние Британия России всерьез не собиралась отдавать, что видно по рассекреченной дипломатической переписке) царь и министры отправили проливать свою кровь миллионы простых русских мужиков, одетых в серые шинели. И вот поэтому Ленин решил, что это империалистическая война, поддержать которую социалистам и марксистам нет никакой возможности.

Желал ли Ленин поражения России и бед российским народам, как утверждают его клеветники? Конечно, нет! Ленин выдвинул лозунг превращения всеевропейской империалистической войны во всеевропейскую гражданскую, то есть в революцию – и в России, и в Германии с их союзниками. То есть Ленин желал освобождения народа России, как и народа Германии, от власти их помещиков и капиталистов, которые гнали простых россиян и немцев на бойню ради своих прибылей. И разве позиция Ленина – не позиция патриота русского народа?

Что же касается войн оборонительных, то здесь Ленин открыто признавал их справедливость и необходимость участвовать в них. И будущее показало, что слово с делом у него не расходилось.

В 1917 году в России произошла революция, приведшая к возникновению Российской Советской республики, а в 1918 против этой республики началась интервенция 14 империалистических держав, и Ленин призывает народ и партию к защите социалистического Отчества, которое оказалось в смертельной опасности.

И в этом не было никакого противоречия по сравнению с позицией Ленина в 1914 году. Свободная, революционная Россия вела теперь оборонительную войну, противостояла иностранным агрессорам, и коммунисты превратились теперь в искренних и ярых патриотов. Ленин писал об этом так: «Когда во время империалистической войны солдаты умирали из-за обогащения царя и помещиков, то мы прямо и открыто говорили, что защита отечества в империалистической войне есть предательство, есть защита русского царя, который должен получить Дарданеллы, Константинополь и т.д. Но … когда мы пошли на революцию против империалистической войны … тогда мы говорим, что мы защищаем не право грабить чужие народы, а мы защищаем свою пролетарскую революцию и будем её защищать до конца. Ту Россию, которая освободилась, которая за два года выстрадала свою советскую революцию, эту Россию мы будем защищать до последней капли крови!».

А 21 декабря 1920 года, когда уже было ясно, что рабочие и крестьяне Страны Советов победили, Ленин удовлетворено констатирует еще раз: «Патриотизм человека, который будет лучше три года голодать, чем отдать Россию иностранцам, это – настоящий патриотизм, без которого мы три года не продержались бы. Без этого патриотизма мы не добились бы защиты Советской республики».

Таков завет, который оставил нам, россиянам вождь Октябрьской революции, первый руководитель Российской республики, РСФСР Владимир Ильич Ленин (что нынешняя РФ может быть названа «РФ имени В.И. Ленина» – очевидно, ведь наше государство повторяет границы РСФСР). Завет этот состоит в том, чтобы различать лукавые словеса о патриотизме буржуазных пропагандистов и настоящий истинный патриотизм…

***
Но этим, конечно, ленинское понимание патриотизма не исчерпывалось. Наши противники нам напомнят о «Брестском мире», на заключении которого так настаивал Ленин и который вопиюще противоречил патриотическим чувствам русских и россиян. Напомню, что по Брестскому миру, подписанному представителями Совнаркома 3 марта 1918 года, Россия после 4 лет войны фактически признавала себя побежденной стороной. Она соглашалась выплатить Германии контрибуцию в размере 3 миллиардов золотых рублей, а также уступала территорию площадью около 790 квадратных километров, на которой проживало 56 миллионов человек – около трети населения бывшей Российской империи. Кстати, по Брестскому миру Россия теряла все приобретения, которая она получила во время «советско-украинской войны», то есть войны между Российской советской республикой и петлюровской буржуазной Украиной (УНР), начавшейся в декабре 1917-го. А в ходе нее Красная армия заняла всю левобережную Украину и даже в январе 1918 взяла Киев. Войска УНР были оттеснены на Волынь. Брестский мир всю территорию Украины (включая часть юга России) передал УНР, и вскоре петлюровцы при помощи немцев и австрийцев вернулись в Киев.

Сказать, что Брестский мир вызвал возмущение внутри России – значит, ничего не сказать. Причем не только среди буржуазных врагов советского правительства, но и среди членов самого этого правительства. Левые эсеры прямо назвали его предательским и летом 1918 подняли несколько восстаний и убили немецкого посла Мирбаха. С ними солидаризовались даже некоторые большевики («левые коммунисты» во главе с Н.А. Бухариным). Ленину пришлось поставить на кон свой партийный авторитет – он пригрозил выйти из ЦК, если руководство партии не поддержит его в вопросе «Брестского мира».

Считается, что причиной гражданской войны в России стал «красный террор», объявленный в сентябре 1918 года в ответ на убийство Урицкого. Но его убийца – правый эсер Каннегисер был сторонником «войны с Германией «до победного конца». И он был выразителем распространенных настроений. Многие бывшие офицеры, чиновники, мелкие буржуа, вспомнив бред агентов Временного правительства о том, что якобы «Ленин – немецкий шпион» стали его повторять и повсюду разносить. Им казалось это логичным: мол, только немецкий шпион может отдать немцам, даже без попыток сопротивления, треть российских земель! Мы не должны забывать, что белое деникинское движение (так называемая «добровольческая армия»), которое стало формироваться на юге России с конца 1917-го, вобрало в себя огромное количество офицеров и унтер-офицеров, возмущенных Брестским миром. Идеологи «добровольчества» объявили большевиков «проводниками немецких интересов», призывали к продолжению войны с Германией в союзе с Антантой. В основе их пропаганды был лозунг о российском патриотизме, возвращению земель, которые Россия утеряла в результате Брестского мира и завершению войны в поверженном Берлине.

Строго говоря, белые и были патриотами – в узком смысле этого слова, подразумевающим обычный, буржуазный патриотизм. С точки зрения этого буржуазного патриотизма Ленин, согласившийся на раздел российских земель был никем иным, как «космополитом», «предателем Родины», «агентом Запада». Правда ли это? Конечно, нет! Мы уже доказывали, что Ленин тоже был патриотом, что он тоже любил свою Родину, что он искренне и глубоко любил Россию, русский народ, русскую культуру.

Именно поэтому решение о Брестском мире далось Леину так нелегко. Именно поэтому он прямо называл этот мир «похабным» и «несчастным». И, конечно, Ленин лучше «ура-патриотов» своего времени понимал состояние той страны, во главе которой он встал волею революционных судеб, и был уверен, что попытка вести «революционную войну» с Германией «до последнего красноармейца» (к чему призывали эсеры и «левые коммунисты», парадоксально солидаризируясь с белыми националистами) обречена на провал. Ленин так и писал: «Продолжая в таких условиях войну, мы необыкновенно усилим германский империализм, мир придется все равно заключать, но тогда мир будет худший, так как его будем заключать не мы».

Но все же было бы неверным утверждать, что Лениным двигали максимы буржуазного патриотизма, что для него главным было – сохранить границы российской государственности или даже раздвинуть эти границы, без учета того, будет ли эта государственность буржуазной или социалистической. Ленин не был патриотом в том смысле, в каком были патриотами Николай Второй, Александр Керенский или Антон Деникин.

Лениным двигала идея гораздо более масштабная, чем идея простого обычного буржуазного патриотизма, без интереса к судьбам всех других народов, а может, даже и за их счет. К этому обычному буржуазному патриотизму мы сегодня так привыкли, что у нас даже не кольнет совесть, когда мы слышим по радио его типичное «проявление»: «в Турции произошло землетрясение, погибли сотни людей, россиян среди погибших нет». Ленина же волновали судьбы всех людей, независимо от того, принадлежат ли к они к поданным российского государства или нет, Ленин мечтал о мире, где все государства станут социалистическими, где практически не будет границ между ними (как не было границ между Российской и Украинской республикой в социалистическом Советском Союзе).

Марксизм принадлежит к универсальным мировоззрениям, в рамках которых немыслима абсолютизация «обособленных Отчеств», интересов только какого-либо одного народа. Этим он похож на христианство. Мы, жители России, привыкли отождествлять христианство с политическими заявлениями представителей отдельной национальной, русской церкви. Но вообще-то христианство принадлежит к числу универсальных, всемирных религий. И вследствие этого оно может следовать требованиям отдельного национального патриотизма только до определенных границ. Это ярко было заметно в первые века христианства, когда разделение на национальные церкви еще только намечалось. Римские прокураторы отправляли на смерть первых христиан (тех самых, перед иконами которых молятся нынешние христиане) за то, что они, будучи римскими гражданами, были «недостаточно патриотами», ставили своего непонятного римлянам Бога выше интересов римского государства и народа.

Но то же касается и мировоззрения социалистического и коммунистического, приверженцем которого был Ленин. Вождь большевиков писал: «Патриотизм – одно из наиболее глубоких чувств, закреплённых веками и тысячелетиями обособленных отечеств. К числу особенно больших, можно сказать, исключительных трудностей нашей пролетарской революции принадлежало то обстоятельство, что ей пришлось пройти полосу самого резкого расхождения с патриотизмом, полосу Брестского мира. Горечь, озлобление, бешеное негодование, вызванные этим миром, понятны, и само собою разумеется, что мы, марксисты, могли ждать только от сознательного авангарда пролетариата понимания той истины, что мы приносим и должны принести величайшие национальные жертвы ради высшего интереса всемирной пролетарской революции».

Итак, по Ленину интересы социализма, интересы социалистической революции выше патриотизма, понятого как абсолютизация интересов своего «обособленного Отечества». Ленин бы, наверное, полностью согласился со словами русского философа 19 века, друга А.С. Пушкина П.Я. Чаадаева: «Прекрасная вещь – любовь к отечеству. Но есть еще нечто более прекрасное – это любовь к истине». Только Ленин добавил бы, что любовь к истине предполагает и любовь к ее социальному выражению – справедливости.

Значит ли это, что стремление к социализму, «к социальной истине» исключает патриотизм? Мы уже видели, что Владимир Ильич так не думал. Ленин признавал и пропагандировал патриотизм, но только когда патриотизм не был самоцелью, когда любовь к своей Родине была подчинена более высокой высшей ценности – освобождению трудящихся всего мира, делу социализма. Проще говоря, когда этот патриотизм превращался в патриотизм социалистический.

А он выражается не в поднятие флагов перед школами, не в выполнении всех требований начальства, а в осторожном и критическом отношении к софизмам буржуазной пропаганды, в обязательном умении разобраться, помогает ли объективно провозглашаемый ею «просто патриотизм» утверждению социализма?

При этом история России ХХ века показала, что именно социалистический патриотизм гораздо лучше служит патриотическим целям, позволяет добиться державной безопасности и мощи. Как я уже писал в начале статьи, под лозунгами социалистического патриотизма молодая советская Россия отразила интервенцию 14 иностранных государств, покончила с позорными уступками Брестского мира, вновь собрала народы бывшей империи в великий и могучий Советский Союз.

А белые, встав под знамена буржуазного патриотизма, закончили как настоящие национал-предатели, готовые ради поражения над ненавистными большевиками отдать иностранцам территории, ресурсы родной страны, превратить ее в протекторат Антанты. По сути, Деникин и Врангель сами сделали именно то, в чем они упрекали Ленина в 1918 году. И, думаю, это не случайно. Иначе и быть не могло. Ведь у них, в отличие от Ленина, ничего за душой, кроме проповеди национального эгоизма, не было. Их патриотизм не был фундирован в великой идее.

Это к 1920 году поняли даже самые проницательные из среды белых. И они, не будучи коммунистами, а оставаясь «просто патриотами», стали, подобно Брусилову или Устрялову, призывать своих соратников переходить на сторону Красной армии, ибо это она, а не «белое воинство», борясь с интервентами, защищала «матушку-Русь»… Ленин написал об этом как всегда метко и точно: «Русским патриотам, ничего не желавшим знать, кроме непосредственных (и по-старому понимаемых) выгод своего отечества, факты мировой истории показали, что превращение нашей, русской, революции в социалистическую было не авантюрой, а необходимостью, ибо иного выбора не оказалось: англо-французский и американский империализм неизбежно задушит независимость и свободу России, если не победит всемирная социалистическая революция, всемирный большевизм».

Такова сила патриотизма, соединенного со святой идеей справедливого, лучшего общества.

Ленин, конечно, только задал направление развития социалистического патриотизма. Развитие это было сложным. Ему пришлось преодолеть левацкие перегибы 1920-х годов, когда подвергалась остракизму дореволюционная российская культура и история ради узко понятой «пролетарской культуры». Социалистический патриотизм стал полнокровным в 1930-е, со сталинским национальным поворотом, и именно он помог одолеть нам нашествие «коричневого Евросоюза» во главе с Гитлером. Но это – тема отдельной статьи, которая может дополнить уже сделанные выводы.

Рустем ВАХИТОВ

Поздно вечером 21 февраля (на азиатской части территории России была уже ночь 22-го) президент РФ выступил с телеобращением к гражданам. В нем глава государства сделал то, что от него ждали с 2014 года – признал народные республики Донбасса.

8 долгих лет Кремль колебался, взвешивал аргументы и контраргументы… А все это время в Донбассе, увы, стреляли… Если бы признание произошло раньше, с дружескими визитами в Москву приезжал бы в роли главы ДНР живой и невредимый Александр Захарченко. На параде победы в Москве стояли бы в первых рядах зрителей, а может, и шли бы в колоннах армий республик Донбасса живые «Моторола» и «Гиви».

Впрочем, лучше поздно чем никогда – могли бы вздохнуть патриоты. Но, к сожалению, обращение было приправлено ложкой густого антикоммунистического дегтя.

Безусловно, советники президента рассчитывали, что рейтинг лидера, как и в 2014 году, после присоединения Крыма, сразу пойдет вверх, тем более что он сильно пострадал от пенсионной реформы в 2018 году. Но зачем все это надо было приправлять очередными наветами на Владимира Ильича Ленина и большевиков? Разумных объяснений этому нет. Ведь фигуры Ленина и Сталина становятся все более популярными в российском обществе (и огромная «заслуга» в этом – экономического либерального «блока» руководства России). В 2021 году «Левада-центр» провел очередной опрос о «пятерке выдающихся российских политиков» по мнению граждан нашей страны. Владимира Путина назвали во главе этой пятерки 15% опрошенных, Владимира Ленина – 30%, а Иосифа Сталина – почти 40%.

Далее, очень странно это выглядело в присутствии глав ДНР и на глазах миллионов жителей Донбасса. Дело в том, что еще 4 февраля 2015 года парламент ДНР провозгласил свое государство преемником Донецко-Криворожской республики, существовавшей в Донбассе в 1918-1919 годах. ДКСР имела в своем названии эпитет «советская» и возглавлял ее большевик Артем – член той партии, вождем которой был Владимир Ильич Ленин. Резко критиковать Ленина и большевиков в присутствии главы государства-преемника советской и большевистской республики – думаю, не самый удачный ход…

И, наконец, напомним, что проект о признании ДНР и ЛНР внесла в Госдуму фракция КПРФ. Естественно, обыватель рассуждения президента о Ленине воспринял как критику и современной Компартии. А ведь по самому своему статусу глава государства стоит над межпартийной борьбой, и сам президент неоднократно об этом говорил.

Нельзя не сказать несколько слов и о содержании этой критики. Я уже много писал об этом, в том числе в программной статьей «Подложил ли Ленин под Россию бомбу?», которая выходила и на страницах «Советской России», и в сборнике статей авторов народной газеты, поэтому тут просто повторю свои аргументы. Повторение часто тоже нужно и важно.

Начну с обвинения, что это якобы Ленин виноват в развале СССР в 1991 году. Владимир Ильич Ленин умер 21 января 1924 года. По этой простой причине он никак не мог поставить свою подпись под документом о роспуске СССР, завизированным в декабре 1991 года в Беловежской Пуще. Все мы прекрасно знаем, кто поставил под этим документом подпись с российской стороны. Это был Борис Николаевич Ельцин. Пора бы уж наконец признать это на официальном уровне и не замалчивать черную роль в истории этого субъекта, в честь которого в современной России возводятся памятники и «центры». Это необходимо сделать, если мы действительно искренне сожалеем о распаде Советского Союза.

Некоторые уточняют, что Ленин заложил юридическую базу для распада СССР, дав союзным республикам право на выход. Однако в политике что-то решают не бумаги, а силы и блоки, отношения между людьми и социальными группами. Очевидно, что даже если бы в Конституции СССР был прописан строжайший запрет на выход республик из состава Союза, то это ничуть не остановило бы Бориса Ельцина и его подельщиков по беловежскому преступлению. Кстати, беловежские соглашения не были ратифицированы Советом депутатов СССР, как того требовал закон. Тогдашней президент СССР М.С. Горбачев имел все юридические основания проигнорировать их и более того – отдать Ельцина под суд. Он этого не сделал, потому что он был болтуном и тряпкой, лишившимся всякой поддержки народа. А будь он человеком решительным и жестким, да еще и опиравшимся на определенные социальные слои, ему никакие бумажки не были б нужны…

Ленин, кстати, это понимал. Президент правильно сказал, что юридические формулировки, предложенные Лениным, имели смысл политических деклараций. Фактически страной все равно руководила партия.

Нельзя утверждать и что Лениным двигало лишь властолюбие и никаких рациональных причин для ленинского конфедеративного проекта СССР якобы не было. В декабре 1922 года Ленин, будучи уже тяжело больным, вряд ли рассчитывал править долго. Но у него была идея и мечта о том, чтобы возникшее с таким трудом и страданиями государство рабочих и крестьян существовало подольше.

Не надо забывать: на выборах в Учредительное собрание на всех территориях бывшей империи, где компактно проживало нерусское население, победили националисты. На той же территории Украины на выборах в Учредительное собрание России победили украинские левые эсеры и украинские социал-демократы (из 129 депутатов от «украинских партий» было 89). Что неудивительно: в южных губерниях село было украинским, а города – русскими, а сельчан было намного больше, и именно они голосовали за «своих».

У победивших в 1917 украинских националистов, кстати, тоже были свои представления об «исторических землях Украины». И они не совпадали с нынешними российскими представлениями об «исторических землях России». Ленину в годы гражданской войны в поисках союзников на южных окраинах бывшей империи пришлось выбирать между петлюровцами и украинскими коммунистами (напомню, сторонники «единой, неделимой России» тогда воевали на деньги Антанты рука об руку с иностранными интервентами против собственного народа).

Когда красные победили, украинские коммунисты тоже предъявили определенные требования тогдашнему «федеральному центру». И если бы Ленин объявил им, что они получат лишь автономию как башкиры или татары внутри РСФСР, то советское государство распалось бы, еще даже юридически не оформившись… Не будем забывать, что именно на Украине гражданская война была наиболее ожесточенной. Красная армия два раза брала Киев и два раза вынуждена была отступить. Киев стал «красным» только с третьего раза, когда в 1920 году оттуда выбили поляков. И с польской территории постоянно велась пропаганда в духе: «придут русские и снова украинцев загонят в унитарную империю», так что Ленину и большевикам нужно было как-то отвечать и на эти обвинения…

Ленин исходил не из властолюбия, не из утопических мечтаний, а из тогдашней наличной политической реальности. Как и президент Путин в конце 90-х, когда он остановил кавказскую войну, заключив договор с Ахмадом Кадыровым, не послушав своих «ястребов», которые мечтали «еще побомбить Кавказ». Ленину пришлось действовать в условиях не просто парада, а шабаша суверенитетов. И, в отличие от Ельцина, Ленин не разрушил оставшееся, а наоборот, собрал под новым названием и новым флагом почти все территории бывшего российского государства. И тут мы подошли еще к одному нюансу.

Президент, конечно, прав, когда обвиняет украинских националистов в том, что они проявляют черную неблагодарность к Ленину. Не было среди великороссов (как Ленин сам себя называл) и среди правителей России человека более дружественно настроенного к украинскому народу. Ленин признавал право украинского народа создать свое государство, если украинцы этого пожелают. Он писал до революции: «Суждено ли Украине составить самостоятельное государство, это зависит от 1000 факторов, не известных заранее. И, не пытаясь “гадать” попусту, мы твердо стоим на том, что несомненно: право Украины на такое государство. Мы уважаем это право…». Однако, в отличие от националистов, для которых строительство национальных государств – «идея фикс», Ленин, конечно, считал, что гораздо лучше рабочим и крестьянам – украинцам, объединившись с трудящимися других народов, совместно строить социализм.

Именно поэтому Ленин и большевики, придя к власти в 1917 году, стали создавать социалистическое Отечество, а когда на них ополчилась буржуазия всех стран Запада и собственная, российская буржуазия, стали бороться за это социалистическое Отчество, оказавшееся в опасности, превратившись в самых яростных оборонцев. И им удалось собрать великую державу, к немалому удивлению своих противников из стана белых, которые поначалу воспринимали большевиков как «национал-предателей», и «немецких ставленников».

Николай Васильевич Устрялов, бывший идеолог правительства Колчака в Омске, писал в 1920 году из харбинского «далека»: «Нам естественно казалось, что национальный флаг и «Коль славен» более подобают стилю возрожденной страны, нежели красное знамя и «Интернационал». Но вышло иное. Над Зимним Дворцом, вновь обретшим гордый облик подлинно великодержавного величия, дерзко развивается красное знамя, а над Спасскими Воротами, по-прежнему являющими собою глубочайшую исторически-национальную святость, древние куранты играют «Интернационал»…».

Петр Николаевич Савицкий, бывший замминистра в белых правительствах Колчака и Врангеля писал в 1921 году в болгарской эмиграции: «я всегда отвергал и отвергаю … не только коммунизм, но и всякий социализм… И все-таки я склонен связывать будущее России с будущим Советской власти… Политическая годность большевиков резко контрастирует с неспособностью их соперников… большевики к настоящему моменту, к середине 1921 г., действительно «собрали» Россию. «Невоссоединенными» остались не более 1/10 территории и 1/5 населения бывшей Империи».

Это были настоящие патриоты России, которые из любви к Родине и благодарности к ее спасителям способны переступить через свои политические пристрастия и стереотипы. Настоящий патриот должен поклониться Владимиру Ильичу Ленину за то, что он, стоя во главе советской России, победил 14 государств-интервентов, набросившихся на нашу Родину, когда ее трясло в междоусобице. Ведь победи восхваляемый сейчас Деникин, этот слабый и «политически негодный» белый вождь (как признавал лично его знавший Савицкий), без сомнений, уже тогда, в 1921-м, в белой Москве сидели бы марионетки Антанты…

Этот настоящий, высокий надпартийный патриотизм Устрялова и Савицкого, уверен, должен быть образцом и для современных политиков.

***
Во время недавней Карабахской войны я написал заметку «Второй закон евразийской геополитики». Смысл ее был следующий: есть Первый закон евразийской геополитики, открытый Г.В. Вернадским и П.Н. Савицким. Согласно ему, история срединной Евразии (примерно территория России и СССР) характеризуется тем, что в ней чередуются периоды существования больших государств (державы скифов и гуннов, Золотая Орда, Московское царство, Российская империя, СССР) и периоды распада, когда возникают системы относительно маленьких, враждующих государств (последние такие периоды – эпоха гражданской войны 1918-1921 и наша современность).

Я же в этой заметке предположил, что есть еще и Второй закон евразийской геополитики. Он гласит: в периоды распада (а мы пребываем в таковом с 1991 г.) «размораживаются» конфликты, которые были в предыдущий период. Я имел в виду тогда армяно-азербайджанский конфликт в Карабахе в 1918-1920 гг.

Последние события на территории Украины полностью подтверждают эту мою гипотезу. Спецоперация армии РФ, начавшаяся 24 февраля, имела свой аналог 100 лет назад, после распада Российской империи. Только про это в России все забыли, кроме специалистов-историков. А в 1917-1918 гг. имел место конфликт между Советской Россией (РСФСР) и буржуазно-националистическим украинским государством (Украинской Народной Республикой), которое возникло в Киеве после падения царизма. Расскажу о нем подробнее.

УНР, возглавляемая националистами Грушевским и Винниченко, формально провозглашала желание войти как субъект федерации в Российскую республику, которую должно было организовать Учредительное собрание (напомню, что большевики пришли к власти в ноябре 1917 с лозунгом ускорения созыва Учредительного Собрания). Но фактически, по словам Грушевского, федерация была для УНР шагом к полной независимости. 16 декабря 1917 года Ленин направил Центральной Раде Украины ультиматум Совнаркома, требуя пропустить Красную армию через территорию УНР для борьбы с белыми. Рада отказалась. 17 декабря в Донбассе (Никитовка, ныне – станция города Горловка в ДНР) большевиками было создано Центральное бюро Военно-революционных комитетов Донбасса. Донбасс заявил об отделении от Украинской республики.

Красный Донбасс стал плацдармом для продвижения Российской Красной армии на юго-восток Украины. 22 декабря она заняла Харьков. При поддержке местных народных масс, которые симпатизировали большевикам, был проведен Всеукраинский съезд Советов и 25 декабря провозглашена Украинская народная республика Советов (УНРС) со столицей в Харькове. УНРС выразила желание войти в РСФСР на федеративных началах. Была создана Красная Гвардия Украины и «Червонное казачество». Советская Украина провозгласила ничтожными все постановления буржуазной УНР. По мере продвижения уже объединенных двух Красных армии (России и Украины) по юго-востоку Украины, там возникали советские республики – ССР Тавриды, Одесская СР и т.д.

17 января Советская Украина официально объявила войну Центральной Раде (УНР). Был объявлен поход на Полтаву, а потом на Киев совместно с Российской Красной армией. 29 января вспыхнуло пробольшевистское восстание в Киеве, но оно было подавлено буржуазными националистами. 8 февраля Красная армия (главком – Муравьев) взяла Киев и туда переехало правительство Советской Украины. Армия УНР отступила на Волынь.

Однако 9 февраля 1918 года правительство УНР заключило мир с Германией и ее союзниками в Брест-Литовске («украинский Брестский мир»). Германия, Австрия, Турция, Болгария признали суверенитет УНР, а УНР объявила себя союзницей «Центральных держав» и обязалась в обмен на военную помощь поставить Австрии и Германии 1 миллион тонн зерна. Уже 13 февраля кайзер отдал приказ о возобновлении военных действий на восточном фронте. Германские и австро-венгерские войска вошли на территорию Украины и ликвидировали на ней Советскую власть. 3 марта 1918 года Советская Россия, истерзанная войной и нуждавшаяся в «передышке», подписала с Германией и Центральными державами мирный договор («Брестский мир»). По нему РСФСР признавала УНР. На этом кончилась «советско-украинская война».

Потом было установление прогерманского режима Скоропадского, его скорое падение (согласно фамилии!) из-за революции в Германии, образование Украинской Директории во главе с Виниченко и Петлюрой, образование в Курске Украинского Советского правительства в изгнании, новое создание Украинской красной армии, новый «украинский фронт». Петлюровцы оказались меж двух огней, борясь и с красными, и с деникинцами, которые вообще были против нацавтономий и сторонниками воссоздания южнорусских губерний. Союз с поляками не спас украинских националистов, и в 1920 году на долгие 70 лет на Украине установилась Советская власть.

Внимательный читатель, конечно, обнаружил явные сходства между этими событиями 1917-1918 гг. и спецоперацией ВС РФ, начатой 24 февраля 2022.

Во-первых, и тут и там Российская республика противостоит Украинской националистической республике, прогермански и прозападно ориентированной и рассчитывающей на помощь Запада. Только сто лет назад во главе Российской республики был Владимир Ленин, которого теперь почему-то обвиняют в «создании националистической Украины», тогда как под руководством Ленина националистическая, петлюровская Украина была разбита, причем 2 раза…

Во-вторых, и тогда, и сейчас наступление началось с Донбасса (в первом случае точка пересборки – Горловка, во втором – Донецк). Донбасс, видимо, очень важный, ключевой регион для геополитических отношений России (Великороссии) и Украины.

В-третьих, Красная армия зимой 1917-1918, так же как и ВС РФ зимой-весной 2022, блокирует юго-восток, начиная с Харькова и до Одессы и Крыма и стремится создать там промосковское правительство (в первом случае – правительство Советской Украины, во втором, вероятно, нечто вроде Новороссии). За этим следует поход на Киев. Кроме того, есть явна параллель между Красной армией Украины и военными формированиями ЛНР и ДНР (как и преемственность между ДНР и Криворожско-Донецкой советской республикой).

В-четвертых, Зеленский, как и Винниченко, и Петлюра, обращается за военной помощью к Европе. Если эта помощь будет оказана, возможно, во главе националистической Украины окажется даже кто-нибудь вроде Скоропадского…

А вот дальше начинаются кардинальные отличия.

Первое – Ленин признавал существование украинского народа и его право на государственность (пусть и в федеративном союзе с Россией). А сегодняшние официальные пропагандисты порой любят порассуждать о том, что украинцы – это только «южные русские» и что «украинская государственность искусственна». Все это ставит Россию в стесненное положение. Ленин всегда мог сказать (и говорил), что советская Россия не ведет войну с Украиной, она ведет войну вместе с советской Украиной, вместе с украинским народом, против украинских буржуазных националистов, за свободную социалистическую Украину. Попытки говорить нечто подобное (в терминах современной политики) на фоне заявлений, что «украинцев нет» выглядят блекло.

Второе (оно вытекает из первого) – Лениным двигала наднациональная идея, которая объединяла украинцев и русских, была привлекательна для трудящихся масс обоих народов. Риторику, навевающая мысли о русской националистической ирреденте, никак не может быть популярной на Украине и сто лет назад уже погубило деникинцев.

В-третьих, Ленин не ждал 8 лет, чтоб из Донбасса двинуться на восток и на Киев.

Наконец, в-четвертых, ноябрьская революция в Германии, не оставившая шансов украинским националистам, была не совсем случайной. Существенный вклад в ее победу внесло международное рабочее движение, частью которого были и большевики во главе с Лениным. В 2014–2020 гг. мы видели, как определенные круги элиты РФ пытались организовать в Европе своеобразный «пропутинский правый Интернационал». Судя по пропаганде на федеральных телеканалах, оказывалась всяческая помощь Марин Ле Пен, «Альтернативе для Германии» и т.д. Однако они не смогли повлиять на политический курс Европы, а Марин Ле Пен на днях так и вовсе осудила спецоперацию РФ. Аналога «ноябрьской революции», сорвавшей надежды петлюровцев, в Евросоюзе не будет.

Итак, многое в истории повторяется, хотя бы потому что основные геополитические факторы прежние. Какие из этого делать выводы – решать нам.

Рустем ВАХИТОВ

В новой статье «Интеллигенция и мещанство, или два лика русского разночинства» левоевразийского философа, колумниста «Советской России» Рустема Вахитова предложена довольно остроумная точка зрения на историю России последних 150 лет. По свежести идей и оригинальности суждений статья напомнила замечательную, хоть и несколько разухабистую книгу донецкого писателя-фантаста и публициста Вадима Кирпичева «Зеркало для России» (где русская история представлена как футбольный «матч века» геополитических сборных «Империя» и «Русь»). Короткое эссе профессионального философа Вахитова получилось куда глубже экстравагантной беллетристики профессионального математика Кирпичева, поэтому давайте остановимся на главных идеях статьи уфимского евразийца Рустема Вахитова (сокращенно «Р. В.»).

Р. В.: «Разночинство между тем сыграло огромную роль в политической истории и XIX века, и века ХХ-го. Собственно, оно определило судьбы всех русских революций – несостоявшейся народнически-социалистической 1860-70-х гг., полусостоявшейся 1905 года и, наконец, состоявшихся большевистской 1917 и либерально-буржуазной 1980-х-90-х».

«Локомотивом истории» и движущими силами социальных потрясений «первой волны» (конец XIX – начало XX века) и «второй волны» (конец XX века) являются разночинцы, продукт разложения традиционного сословного общества. Разночинство оформилось в «опасный класс», который общество не смогло абсорбировать и который в итоге уничтожил породившее его общество. Проблема «лишних людей» была своевременно отрефлексирована как в русской литературе XIX века, так и в послеоттепельной литературе и особенно кинематографе «морального беспокойства», – и в обоих случаях «мастера культуры», за редким исключением, приняли сторону разночинцев (как «униженных и оскорбленных»).

Р. В.: «Советское общество, перейдя от ленинско-троцкистской революционной вольницы к суровому сталинскому «новому средневековью», тоже обрело сословные черты, хотя его служебно-учетные группы (партноменклатура, совслужащие, рабочие, колхозники) сословиями не именовались. Однако родиться в семье русского пролетария в СССР означало совершено иную стартовую позицию, чем, например, в семье еврейского дантиста и уж тем более немецко-русского бывшего дворянина… Запись в графе паспорта и анкеты определяла судьбу человека с самого начала его жизненного пути, а это – главнейший признак сословного общества».

Это очень важный тезис, до сих пор недостаточно четко отрефлексированный на социологическом языке: советское общество, несмотря на его официальную марксистскую самопрезентацию, было квазитрадиционным и квазисословным. Оно, по крайней мере в сталинский период, было вертикальным, иерархичным, со вполне четкими критериями меритократической селекции в советскую «аристократию». С той, однако, существенной (и намеренно игнорируемой либералами) разницей, что советская аристократия (сталинская номенклатура) была не столько элитой господства, сколько элитой служения.

Указанное обстоятельство объединяет судьбу СССР и Российской Империи – могильщиками обеих империй стали «разночинцы».

Р. В.: «Меньшая, но наиболее заметная в силу политической и общественной активности часть разночинцев составила интеллигенцию. Это были не интеллектуалы на государевой службе <…>, а именно интеллигенты в специфическом смысле. <…> Но бо́льшую часть разночинцев составляли вовсе не интеллигенты, а мещане. <…> Вообще отношения мещанства и интеллигенции – это отношения двух злейших врагов, что видно хотя бы по произведениям русской литературы. Интеллигенты презирали мещан и считали их полуживотными, мещане презирали интеллигентов и считали их выспренними дураками»

Разночинцы не представляют собой ни единый, спаянный общими интересами класс, ни аморфную люмпенизированную массу. Они, в свою очередь, делятся на два жестко конкурирующих и даже враждующих лагеря – интеллигенцию и мещанство. Из популяционной биологии известно, что самая острая конкуренция – не межвидовая, а внутривидовая, которая выплеснется наружу, едва исчезнут внешние «сдержки и противовесы» (как два кота, которые до поры до времени могут уживаться в одной комнате лишь при наличии хозяина). И эта же «внутривидовая» конкуренция, начавшаяся в петербургских салонах, а закончившаяся на полях Гражданской войны, поляризовала разночинцев по партиям, формируя в них «классовое самосознание».

Р. В.: «Если интеллигенты, выйдя из народа (в социологическом смысле, то есть из низших, податных сословий), жалели его, горели желанием ему помочь, пусть по своему, по рецептам, высчитанным из немецких и французских радикальных книжек, то мещане презирали тех, кто остался на ступень ниже их, и они пуще смерти боялись возращения в соломенные избы, городские подвалы и меблированные комнатенки. <…> Гипертрофированный морализм русской интеллигенции был обратно пропорционален полнейшему и бесстыдному имморализму ее социального сводного брата – мещанства».

Наличие двух полюсов, имеющих принципиально противоположные «заряды»: «неба» (стяжание идеального блага) и «хлебов» (алкание материальных благ) – задает этическую ориентацию подрывных интенций разночинства. От того, кто одержит победу во «внутривидовой» схватке – интеллигенция или мещанство, – зависел характер будущей революции – восходящий, синергийный или нисходящий, энтропийный («прогрессивный» или «реакционный», если прибегнуть к марксистскому языку).

Р. В.: «И попутчиком взбунтовавшегося народа, тактическим союзником, хоть и непонятным, и чуждым, стала революционная интеллигенция, которую после левоэсеровского мятежа большей частью вобрала в себя ВКП (б) <…> Интересно, что те, кто оказались по ту сторону октябрьских баррикад, «белые» – в значительной массе были мещанами и опирались на мещанство. Победа большевиков стала торжеством и революционной интеллигенции, и народа (интеллигенты-революционеры получили власть, а крестьяне – помещичьи земли и продналог). Слишком малочисленно было дореволюционное мещанство (заимевшее, уже кстати, и своих интеллектуалов – контр-интеллигенцию), чтобы победить».

В «первую волну» гегемонию захватила интеллигенция (институциализировавшая себя в виде ВКП(б)), что предопределило, в целом, идеационный характер «пролетарской» революции октября 1917 года: религиозный накал, доминация идеальных смыслов, осмеяние мещанства. Хотя в феврале сперва одержала победу мещанство. Гражданская война – это, главным образом, «восстание мещан», до глубины души фрустрированных тем, что у них из-под носа уплывает вожделенная мечта: «свечной заводик» да «блюдечко с голубой каемочкой». Ликвидация «мещанского разгула НЭПа» и разгром троцкистско-бухаринского блока в конце 20-х – начале 30-х годов – это афтершоки холивара «интеллигенция vs мещанство» (главный редактор «Правды», большевик-ленинец Н. И. Бухарин в 1925 г. выступил с откровенно мелкобуржуазным лозунгом: «Обогащайтесь!», фактически возглавив мещанскую «партию»).

Р. В.: «Но сталинский режим железной пятой наступил на грудь уже новому, советскому мещанству. Возродилось своеобразное крепостное право, города почистили от нежелательного, нетрудового элемента, в деревнях воссоздали специфические общины – колхозы, такой же фискальный орган государства. И, значит, воссоздали народ – в указанном мною смысле. Дохнуло политическим морозом николаевского царствования, новым самодержавием и новой жандармерией. Коллективный Бенкендорф – теперь в форме НВКД и в пенсне — встал над страной. Но дохнуло и духом народности и в школьные учебники вернулись Пушкин и Толстой, проклинаемые мелкобуржуазными критиками 20-х как певцы крепостничества».

После полной и окончательной победы революционной интеллигенции в лице сталинцев пришла пора «здорового консерватизма» – т. е. пора «зафиксировать прибыль». Возрождались институты традиционного, сословного общества – вплоть до эстетической «реконкисты»: сталинский ампир, офицерские погоны, борьба с модернизмом.

Р. В.: «Собственно, либеральная революция конца 80-х – начала 90-х и была революцией мещан. Где вы еще видели революционные массы, которые требовали не гражданских свобод (до которых, как потом показала практика, большинству и дела не было!), а побольше сортов колбасы в магазинах? Как назвать людей, которые увидев с экранов перестроечного ТВ продовольственное изобилие в Германии, решили, что значит, немцы все же выиграли войну? Будто их отцы и деды воевали за баночное пиво и сыр в упаковке, а не за национальное бытие свои народов, которым нацисты в своих планах не оставляли «жизненного пространства»?».

Во «вторую волну» реванш взяло мещанство, что также предопределило материально-чувственный характер «буржуазной контрреволюции» 1991 года (перестроечные «Огонек» и «Новый мир» взахлеб пели оды Бухарину, на все лады смакуя его слоган: «Обогащайтесь!»). Реабилитация мещанства началась с хрущевской оттепели, к середине 70-х завоевав «командные высоты» в советском кинематографе («Афоня», «По семейным обстоятельствам», «Ты мне – я тебе», «Старый Новый год», «Гараж»). Завоевать общественное сознание «важнейшему из искусств» оставалось делом времени.

В течение 90-х, смутного времени «холодной гражданской войны», интеллигенция была истреблена и загнана «под лавку», а мещанское миросозерцание (оказавшееся тождественным либеральному) было объявлено «единственно верным» и «национальной идеей». Постсоветский мещанин с потрохами купился на дешевый развод, что после приватизации каждый счастливый обладатель ваучера получит две «Волги» (на большее у мещанина и жлоба Чубайса не хватило фантазии, но и этой «морковки» оказалось достаточно). Одновременно телевизор стал агрессивно навязывать «нескромное обаяние буржуазии», буржуазный стиль жизни («Санта-Барбара», «Беверли-Хиллз 90210», «Коломбо») и тиражировать «американскую мечту» («Рабыня Изаура», «Просто Мария», «Красотка»).

Р. В.: «Где она – революционная и наивная интеллигенция? Она не просто оплевана, она осмеяна торжествующим мещанством».

Один из «прорабов» Великой французской революции Жорж Дантон перед казнью спохватился: «Революция пожирает своих детей». Научно-техническая интеллигенция, главный актор перестройки, был не просто оплеван и осмеян – он был безжалостно истреблен. Где все те тысячи и тысячи отраслевых НИИ, КБ и НПО, где трудились миллионы (!) ученых и инженеров? Под флагом «конверсии» институты были закрыты в 90-е, а их обитатели выброшены на улицу (А. А. Зиновьев достаточно ярко и социологически точно описал это поражение советской интеллигенции в социологическом романе «Русская трагедия»).

Р. В.: «После сложного десятилетия ломки старого и строительства нового государства, утвердился вполне мещанский режим, совместивший успешный гешефт и показной патриотизм».

«Просвещенный консерватизм», «здоровый консерватизм», «хороший либерализм» – начиная с 2001 года, наконец, пришла пора победившим мещанам «зафиксировать прибыль». В элите (и в стане придворных идеологов) появился запрос на реставрацию консервативных ценностей и сословных институтов. Но этот процесс блокировался как собственно запретом на любую идеологию, кроме либеральной, так и особенностями периферийного капитализма (так толком и не вышедшего из зоны криминальной фазы «первоначального накопления капитала»). Иерархическая сословность в современной России сложилась в форме т.н. «вертикали власти» – вырожденной, бюрократической силовигархии (если всерьез не иметь в виду фриков вроде царевича-самозванца Гоши и «цыганскую свадьбу» в Исаакиевском соборе).

До сих пор слышны призывы к строительству сословного «аристократического» общества (см., например, недавнюю статью на РНЛ Геннадия Матюшова «Коронавирус – биологическое оружие или эпидемия?»), что говорит, как о том, что таковое общество за 20 лет победившему мещанству построить так и не удалось, так и о том драматическом анахронизме, фундаментальном непонимании среди консервативной интеллигенции, что «окно возможностей» для построения «старорежимного» общества не просто закрывается, а быстро и наглухо заколачивается…

Р. В.: «Но проблема в том, что мещанство предполагает определенный, пусть даже средненький уровень потребления (мещанин готов совесть заложить вовсе не за кусок хлеба, а за кусок хлеба с маслицем). В странах же капиталистической периферии этот уровень встречается редко, потому что экономическая подкладка слишком тонка. Российская империя и СССР могли себе позволить большой класс мещанства, современная Россия, похоже, нет».

Победа мещанства в постсоветской России оказалась пирровой, поскольку «недолгое счастье среднего класса» (А. И. Фурсов) заканчивается на наших глазах – средний класс как социальная база мещанства стремительно исчезает. А это означает, что из «рожек и ножек» недосословного среднего класса появляются новые разночинцы (уже успевшие обзавестись суверенным названием «прекариат»). Они еще в соцсетях и блогах (салонах XXI века) и не вполне поляризовались на «новую интеллигенцию» (ратующую за православный социализм») и «новых мещан» (топящих за «безусловный базовый доход»), но уже само их появление – явный признак того, что Россия «беременна революцией».

Разночинная Россия напряженно всматривается в мутную рябь быстротекущих событий, но что проступит в отражении? Возвышающий лик «В белом венчике из роз – впереди – Исус Христос» или утробное «мурло мещанина»?

 (с) Андрей КОСТЕРИН, 11.12.2021