— Давайте для начала попробуем дать краткое определение справедливости. Справедливость — что это такое?

— Интуитивно мы все понимаем, что такое справедливость, но как определить её? По этому поводу многие века ломаются копья и идут жаркие споры. Разумеется, это не случайно.

Я бы сказал так: справедливость — это социальная скрепа, примиряющая человека с другими людьми, превращающая дальних в ближних. Чем шире круг ближних, тем более справедливо общество. Справедливость — это силовое поле общежития, без которого социум неминуемо распался бы на независимые (если не враждебные) атомы. Завет Божий: «Возлюби ближнего своего!» — часто бывает непосилен для нашего падшего состояния, но через справедливость он заменяется более лёгким принципом: «Не обижай ближнего своего!» Хотя бы не обижай, коли возлюбить не получается.

Справедливость нам заповедана в Евангелиях и известна как «золотое правило нравственности»: «Итак, во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними, ибо в этом закон и пророки» (Мф. 7,12). Вслед за русским философом В.С.Соловьевым можно сказать, что справедливость — это «деятельное выражение человеколюбия».

Из последнего определения вытекает интересное следствие: чем больше любви к ближнему в обществе, тем более справедливо общество.

— В последнее время в православной среде часто можно услышать мнение, будто справедливость не христианское понятие. Как вы думаете, откуда взялось это гонение на справедливость?

— Рискну предположить, что это сравнительно недавний и чисто российский концепт, возникший на почве т.н. «православного антисоветизма». Советский строй поставил во главу угла социальную справедливость: классики марксизма-ленинизма видели корень несправедливости общественного устройства в существовании частной собственности на средства производства, порождающей эксплуатацию большинства населения меньшинством. Реванш капитализма и реабилитация частной собственности в постсоветском сознании не были возможны без дискредитации ценностной базы социализма. Дискредитировать же советский, социалистический образ жизни нельзя без осквернения его главной «святыни» — социальной справедливости. А опорочить любую ценность в глазах христиан можно только одним способом — объявить её «языческой» (а ещё лучше — «сатанинской»), противопоставить важнейшей христианской ценности — любви.

Убедить в этом советского человека, вкусившего прелесть справедливого социального устройства, было возможно только через шельмование справедливости, которое происходило по всем фронтам. Либералы сводили справедливость к индивидуальному или узкокорпоративному «эквивалентному обмену» (который в капиталистической экономике нарушается сплошь и рядом), отрицая общественный аспект справедливости. Антисоветчики от православия шли ещё дальше, в принципе отказывая справедливости в праве на место в пантеоне христианских добродетелей.

Через диффамацию справедливости людей приучали (и даже принуждали) к «новой нормальности» — жизни в несправедливом обществе, где социальное неравенство — само собой разумеющееся и даже «естественное» состояние. В православии нет протестантской апологии богатства («Накопление богатств угодно Богу» — проповедовал Жан Кальвин), однако в православной среде наряду с сочувствием к бедности достаточно распространено снисходительное потворство богатству и любостяжанию. Это порази­тельное «двоемыслие» — результат изгнания справедливости из христианского «морального кодекса».

— Справедливость и любовь часто противопоставляют друг другу. Справедливо ли это?

— Противопоставление справедливости и любви — прямое следствие упомянутого гонения на справедливость в постсоветском обществе. Жизни по справедливости противопоставляется жизнь в любви — без объяснений, возможна ли любовь без справедливости.

Способны ли мы по мановению волшебной палочки построить общество Любви и зажить в нём припеваючи? В своём нынешнем духовном состоянии — вряд ли. Мы слишком эгоистичны, слишком привязаны к своим грехам и вещам — при всём нашем благочестии мы сгорели бы в обществе любви от стыда, от огня Божественной Любви, выжигающей любое, самое микроскопическое пятнышко эгоизма. Мы не можем, мы не приспособлены жить в обществе Любви — мы слишком немощны и эгоистичны для этого. И на степень этой немощи нам указывает справедливость.

Мы желаем жить в Боге, жить духовной жизнью, но насколько мы готовы к ней? Жизнь в монастыре показывает, насколько это трудная задача: поначалу уныние обуревает каждого насельника. Наше маленькое заскорузлое сердечко не способно удержать в себе любовь Бога — его надо «умягчить» душевной жизнью, жизнью для людей и среди людей. Бог заповедал человеку жить по справедливости, раз человек не умеет жить по Любви. Справедливость — это минимальное, но необходимое требование Бога к человеку. Справедливость во Христе через милосердие и человеколюбие научает человека жить в любви и сострадании, усмирять свой эгоизм.

Справедливость не только не должна противопоставляться любви, справедливость неотделима от любви, это одно из проявлений любви к ближнему. Справедливость — это, если угодно, школа любви. Справедливость можно представить как винтовую лестницу со всё более крутым подъёмом по мере восхождения по ступенькам всё более праведного общества («справедливость», «праведность», «правда»; не случайно же эти слова — однокоренные, правда ведь?).

На начальных ступенях общество почти горизонтально, почти не живёт духовной жизнью. В этом случае любовь (как духовное, горнее чувство) и справедливость (как дольняя, социальная правда) и в самом деле практически «перпендикулярны» друг другу, действуя в разных плоскостях — духовного и душевного. На верхних же ступенях общество настолько погружено в духовную жизнь, настолько вертикально, что справедливость уже не перпендикулярна любви, их векторы сонаправлены, подпитывают и усиливают друг друга. Любовь и Правда идут рука об руку.

— «Справедливость без любви страшна, но любовь без справедливости невозможна». Пожалуйста, поясните эту фразу.

— Что любовь без справедливости невозможна, мы постарались выяснить выше. Любовь к ближнему подразумевает стремление к наибольшему для него благу. Подлинная любовь к тому, кто оказался злодеем, означает понимание, что благо для злодея доступно в единственном случае: в случае искупления им своего злодейства. Если злодей совершил обман, блуд, предательство — он должен признаться, раскаяться, искупить. Всего этого требуют любовь, стремящаяся к наибольшему благу для человека, и… справедливость.

Справедливость без любви — это воздающая справедливость, карма индуистов, «мойра» древних греков, закон древних римлян. Такая языческая справедливость мстительна, как Зевс, беспощадна, как индуистская богиня Кали. Она устанавливает казарменный порядок (орднунг), воздавая каждому строго по его заслугам или месту в социальной иерархии. Жутким воплощением такой «справедливости» был нацистский конц­лагерь с древнеримским принципом справедливости на воротах: «Каждому своё». Социальный рейтинг в цифровой «экосистеме» под управлением ИИ не менее страшная перспектива, в которую загоняет человечество либеральный Запад.

Православие через спасение открывает тонкую диалектику между справедливостью и любовью. С одной стороны, справедливость для христианина — это главное условие человеческого спасения: никто не может быть спасён, если это не будет справедливым в высшем смысле. С другой стороны, справедливость — это не только требование наказания виновного, но и безусловная готовность к прощению кающегося. Это значит, что спасён будет каждый, имеющий подлинную чистосердечность раскаяния и по-настоящему искупающий свою вину. Сама возможность спасения, само спасение свидетельствует о любви.

Справедливость без любви беспощадно отказала бы в спасении обоим разбойникам, распятым рядом с Христом. Любовь без справедливости слепо спасла бы обоих разбойников. Но только любовь в союзе со справедливостью милосердно и зорко спасает того, кто хочет спасения, кто раскаянием очистил сердце от зла.

Любовь — это надмирная константа, залог спасения и жизни вечной, справедливость — это дольняя переменная, подчинённая задаче сохранения и приумножения общественного блага. Чем в обществе значимее приоритет общественного блага над личным, тем справедливее общественное устройство, а если общественным благом ставится задача спасения членов общества — справедливость смыкается с любовью.

— Многие считают, что любовь к ближнему вполне можно проявлять и при капитализме…

— Капитализм с полным правом можно считать обществом «страшной справедливости», справедливости без любви, когда торжествует правило: «Закон суров, но это закон». Однако и на камнях растут деревья. Человек, особенно русский православный человек, не может жить без любви, не может не видеть кругом Христа, не может не привносить в мир любовь Христа, облагораживать и одушевлять Ею всё, с чем он соприкасается.

При самом диком капитализме в обществе всегда существуют подлинно альтруистические побуждения: милостыня, благотворительность, волонтёрство. Эти ростки любви к ближнему и отличают капитализм от ада. Но, конечно, было бы в высшей степени нелепо уповать на то, что эти робкие ростки любви победят чертополох греха. Разве способна ложка мёда исправить бочку дёгтя?

— Существуют ли какие-либо переходные ступени между обществом, построенным на принципах справедливости, и обществом, стоящим на любви?

— Современная социология утверждает, что всякое общество держится на «общественном договоре», т.е. на справедливости. Несправедливое общест-во — это иго, которое держится на насилии, чаще всего внешнем, и рушится при малейшей возможности. Более или менее устойчивое общество держится на культурном согласии, какие бы дикие формы это согласие порой ни принимало. Например, капитализм — это не только насилие, но и согласие на насилие со стороны эксплуатируемых масс. Нередко бедные хотят лишь стать богатыми, а вовсе не упразднить социальное неравенство, принимая сам факт сегрегации общества на богатых и бедных естественным и «справедливым». А если большинство населения составляет средний класс, то его представителю, бюргеру, общество потребления вообще представляется воплощением справедливости.

Общество, стоящее на любви, — это первоапостольская община, вожделенный социальный идеал христиан. Достижим ли этот идеал? Православные социалисты считают, что достижим, но для нашего нынешнего падшего состояния общество Любви представляется столь же высоким и недоступным, как узнику подземелья — свет Божий.

Метафора спирали даёт нам указание, как виток за витком, этаж за этажом можно достичь общества Любви. Нулевая, исходная ступень — это капитализм, воплощающий ветхозаветный принцип эквивалентного обмена «око за око» («ты мне — я тебе»). Этот уклад порождает такое количество несправедливости, зла и греха, что даже удивительно, как христианин может сочетать жизнь в таком обществе (по сути, служение мамоне) со служением Христу.

Следующей ступенью является социализм советского типа, воплотивший в жизнь несравненно более справедливый принцип «каждому по труду». Этот принцип дан нам в заповеди апостола Павла: «…если кто не хочет трудиться, тот и не ешь» (2Фес. 3,10). Существование праздного класса, равно как и нетрудовые доходы, на этой стадии нелегитимны, в обществе провозглашается этика служения. Но с точки зрения христианства принцип «каждому по труду» не вполне отвечает этике бескорыстного служения — он даже порицаем как проявление корысти (наёмного служения): «Истинно говорю вам: они уже получают награду свою» (Мф. 6,2).

Ещё более высокой ступенью справедливости является общинный принцип «каждому поровну». В Евангелии этот принцип раскрыт в притче о работниках в винограднике (Мф. 20,1—16): по динарию получили все — и работавшие с раннего утра, и пришедшие с одиннадцатого часа. Многие поспешат назвать этот принцип «уравниловкой». Однако это подлинная справедливость бескорыстного служения: работник отдаёт, сколько способен, а берёт ровно столько, сколько все его окружающие. Потому что все они — члены одной общины, братья, среди которых зазорно брать сверх общей меры.

Четвертой, самой высшей ступенью справедливости является принцип: «…всё у них было общее -…> и каждому давалось, в чем кто имел нужду» (Деян. 4,32—35), — воплощённый в укладе апостольских общин. В этом укладе справедливость уже невозможно отделить от любви к человеку, а любовь к человеку — от любви к Богу. Справедливость этого типа обращается в праведность. Собственно, и люди здесь уже мало отличимы друг от друга — это «одна душа» (по слову святителя Иоанна Златоуста), единая соборная личность, между которыми исчезли все эгоистические перегородки.

«В чём кто имел нужду» — это чрезвычайно строгое требование к образу жизни, прямо противоположное образу жизни, культивируемому обществом потребления; это практически монастырская строгость (и печальная история Анании и Сапфиры из «Деяний святых апостолов» призвана подчеркнуть эту строгость). Довольствоваться лишь самым необходимым и не иметь ничего сверх того — кто из нас способен на такое самоограничение, почти аскезу? Поразительная мудрость апостолов состояла в установлении глубокой связи между обществом Любви и жизнью в скромности, граничащей с бедностью. Не только богатому юноше не попасть в Царство Божие (преддверием к которому и является апостольская община), но и мелкому буржуа с домиком у моря и «свечным заводиком» сделать это крайне трудно: ничто так не пестует эгоизм и чувство собственной важности, как собственность.

Спираль справедливости иллюстрирует изменение общности социума от радикального индивидуализма при капитализме к полному единству в обществе Любви через возрастание общежительности и укрощение собственнических страстей, через упразднение раздробленного ветхого человечества и собирание Нового человека.

В процессе собирания человечества справедливость выступает мерой близости людей, устанавливая ровно такие отношения, какие соответствуют дистанции между ними. Сначала люди отделены друг от друга собственностью. Но по мере устранения вещей, как паразитного звена в человеческих отношениях, по мере возрастания отдавания перед присвоением будет возрастать любовь в обществе, справедливым будет считаться всё более общежительное, братское общество. «Общение имуществ» созидает общество Любви.

ИСТОЧНИК

I. Достоевский чутко уловил нерв русского человека: тема справедливости, тема построения справедливого общества не только не теряет актуальности, но по-прежнему является камнем преткновения между разными лагерями русского общества. Справедливость – выражение любви? Справедливость – антипод любви? Справедливость – главный закон мироздания? Справедливости нет и не может быть? Самое удивительное в проблеме справедливости – это необычайный разброс мнений по ее поводу, вплоть до полярных крайностей. Такой разброс говорит, во-первых, о многосмысленности термина «справедливость», а во-вторых, о сложности описания справедливого общества без риска создать очередную утопию (или антиутопию). В-третьих, но для нас в главных, для православного человека важно постоянно соотносить социологическую проблематику с богословской рамкой: мы жаждем не просто справедливого общества, но отвечающего заповедям Христа и учению святых отцов.

Проблему справедливости в социально-богословском аспекте давно и пристально исследует известный идеолог православного социализма и постоянный автор РНЛ Н.В. Сомин, что изрядно облегчает нашу задачу. В развитие темы обратим внимание на некоторые обстоятельства, могущие примирить некоторые крайности и облегчить понимание ряда распространенных затруднений.

Сомневаться в справедливости христианину не приходится, она нам заповедана в Евангелиях и известна как «золотое правило нравственности»: «И так во всём, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними, ибо в этом закон и пророки» (Мф. 7:12). Религиозный философ В.С. Соловьев в своем фундаментальном труде «Оправдание добра» из этого правила строит систематическое учение о справедливости: «два правила альтруизма – отрицательное и положительное: 1) не делай другому ничего такого, чего себе не хочешь от других, и 2) делай другому все то, чего сам хотел бы от других. Короче и проще: эти два правила, соединяемые обыкновенно вместе, выражаются так: никого не обижай и всем, насколько можешь, помогай. Первое, отрицательное, правило называется, в частности, правилом справедливости, второе – милосердия. Но такое различие не совсем точно. И в основе второго правила лежит также справедливость: если я желаю, чтобы другие помогали мне в нужде, то справедливо, чтобы и я им помогал. С другой стороны, если я не хочу никого обижать, то ведь это потому, что я в других признаю такие же живущие и страдающие существа, как я сам; но в таком случае я, конечно, буду стараться по возможности избавлять эти существа от страдания: я их не обижаю, потому что их жалею, но если я их жалею, то я буду и помогать им. Милосердие предполагает справедливость, а справедливость требует милосердия, это только различные стороны, различные способы проявления одного и того же» (В.С. Соловьев «Оправдание добра», Институт Русской цивилизации, с. 180-181).

Справедливость у Соловьева – деятельное выражение человеколюбия; у философа «справедливость» и «человеколюбие» если не полные синонимы, то слова-спутники: «Добродетельно-щедрый человек есть тот, который из справедливости или человеколюбия делится своим имуществом с другими» (Там же, с. 214). Справедливость – социальная скрепа, примиряющего «я» с «другим», делающего из «дальнего» (с которым вообще можно не взаимодействовать) «ближнего» (который подобен «я», на которого переносится эмпатия). Чем шире круг «ближних», тем более справедливо общество. Справедливость – это силовое поле общежития, без которого социум неминуемо распался бы на независимые (если не враждебные) атомы. Сильный критерий ближнего: «Возлюби ближнего своего!» – слишком сильный для нашего падшего состояния через справедливость заменяется более слабым критерием: «Не обижай ближнего своего!». Хотя бы не обижай, коли возлюбить не получается.

II. Н.В. Сомин в статье «Почему важна справедливость» рассматривает систему координат, где ось абсцисс – справедливость, а ось ординат – любовь. Справедливость – это «горизонтальная» добродетель, проявляющаяся в отношениях между людьми, тогда как любовь – «вертикальная» добродетель, открывающаяся в отношениях человека с Богом (или с образом Божиим в другом человеке).

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

Известный проповедник иерей Константин Корепанов, цитируя слова преподобного Исаака Сирина, проводит разделение личности на «человека душевного» и «человека духовного»: «Если ты, чадо, достигнешь чистоты сердца, производимой верою в безмолвии от людей, и позабудешь знание мира сего, так что не будешь и ощущать его, то внезапно обретется пред тобою духовное ведение, без разыскания о нем. Поставь, говорят, столп, и возливай на него елей, и найдешь сокровище в недре своем. Если же ты опутан сетью душевного ведения, то не неуместно мне сказать, что удобнее тебе освободиться от железных уз, нежели от этой сети; и всегда будешь недалек от сетей прелести, и никогда не уразумеешь, как возыметь дерзновение пред Господом и упование на Него, на всякий же час будешь ходить по острию меча и никоим образом не возможешь быть без печали». Духовное (любовь к Богу) и душевное (любовь к человеку) – это две разные, практически независимые координаты.

На первый взгляд, точка зрения Соловьева-Корепанова-Сомина подтверждает распространенное в православной среде мнение, что справедливость «перпендикулярна» любви и не ведет к спасению, а стало быть, бесполезна для благочестивого подвижника. Более того, справедливость может принести духовный вред человеку, отвлекая его от богоугодных занятий на «человеческое, слишком человеческое». Отсюда один шаг до противопоставления справедливости и любви – что и было сделано в неплохой в общем книжке «Справедливость vs Любовь» Вардана Багдасаряна и архимандрита Сильвестра (Лукашенко).

Сторонники противопоставления справедливости любви, с одной стороны, сближают справедливость с законом (что характерно для западноцентричного сознания, где справедливость и правосудие обозначаются одним словом «justice»), а с другой стороны, уповают на расхожий тезис «спастись можно при любом строе». В подтверждение своей правоты уранополиты (так назовем сторонников подобной позиции вслед за Н.В. Соминым) особенно любят ссылаться на Священное Писание: «Присмотритесь к полевым лилиям, как они растут. Они не трудятся и не прядут. Но говорю вам, что даже Соломон во всей своей славе не одевался так, как одна из них. Если же полевую траву, которая сегодня есть, а завтра будет брошена в печь, Бог так наряжает, то тем более не оденет ли вас, маловеры? Итак, не беспокойтесь и не говорите: «Что нам есть?», или «Что нам пить?», или «Во что нам одеться?» Ибо всего этого с беспокойством ищут язычники. Ибо ваш небесный Отец знает, что вы нуждаетесь во всём этом» (Мф. 6:28-32) – неизменно при этом объявляя жажду справедливости «языческой». Неужели уранополиты правы, и справедливость только мешает христианину спастись?

III. Однако, и Вл. Соловьев, и о. Константин, и Николай Сомин в один голос обличают этот тезис, показывая не только его ущербность, но и пагубность делу спасения. Справедливость без любви страшна – это верно, но любовь без справедливости невозможна.

Владимиром Соловьевым в значительной мере и была заложена традиция противопоставления западной юридической псевдосправедливости и русской подлинной духовной справедливости. Соловьев противопоставляет отрицательную справедливость справедливости положительной. Отрицательная справедливость – это справедливость юридическая, подразумевающая формальное равенство индивидуумов в свободе. Положительная справедливость и есть справедливость подлинная, которая через отношения между людьми раскрывается как «восстановленное Добро», или «объективная форма любви». А на сравнение христиан с лилиями философ не без резкости (видимо, уже в то время сей довод был изрядно затаскан) парировал: «Для подражания лилиям нужно иметь их чистоту и для подражания птицам небесным нужно иметь высоту их полета. А при недостатке того или другого житейская беззаботность может уподобить нас не лилиям и птицам небесным, а разве лишь тому животному, которое в своей беззаботности о будущем не только подкапывает корни благодетельного дуба, но при случае вместо желудей пожирает и свои собственные порождения» («Оправдание добра», с. 507).

Способны ли мы по мановению волшебной палочки построить общество Любви и зажить там припеваючи? Владимир Соловьев категоричен: в своем нынешнем духовном состоянии вряд ли. Мы слишком эгоистичны, слишком привязаны к своим грехам – мы сгорели бы в обществе любви от стыда при всем нашем благочестии от огня Божественной Любви, выжигающей любое, самое микроскопическое пятнышко эгоизма. Яркую картину встречи грешника с Господом живописует протодиакон Владимир Василик в статье «…ибо я мучаюсь в пламени сем»: «Что будет, если на Страшном суде он встанет лицом к лицу с Богом и любовь Господня засияет в нём со всей силой? Да его будет плющить и корчить от жара этой любви, потому что он её ненавидел и ненавидит, – он её предал, он от неё отрёкся. А как вы будете вести себя в присутствии человека, которого вы предали? Сам по себе его вид будет возбуждать в вас сильное чувство вины, вам захочется бежать от этого человека, теряя тапочки». Мы не можем, мы не приспособлены жить в обществе Любви – мы слишком немощны и эгоистичны для этого. И на степень этой немощи нам указывает справедливость. Справедливость нам нужна, как «благодетельный дуб», под тенью которого мы спасаемся от нестерпимо палящего солнца.

Священник Константин Корепанов различает душевную и духовную природы человека не для их противопоставления, а для их сопоставления: «Апостол Павел навсегда закрепил: сначала душевное, потом духовное. И никак перепрыгнуть нельзя. Подождите, Сергий Радонежский перепрыгнул же. Он же не читал романов, а сразу стал молиться. Но Сергий Радонежский был освящен в утробе матери. Он уже родился духовным. Это исключение из правила, как и в случае с Прохором Мошниным, например, будущим Серафимом Саровским. Это не общее правило для всех детей. Это исключительные люди, у них исключительная жизнь и исключительное служение, на которое они поставлены Богом. А как быть всем остальным? Им остается душевное. И мы должны развивать душу человека так же, как развиваем тело». Мы желаем жить духовной жизнью, жить в Боге, но насколько мы готовы к ней? Жизнь в монастыре показывает, насколько это трудная, подчас непосильная задача, где уныние поначалу обуревает каждого насельника. Наше маленькое заскорузлое сердечко не способно удержать в себе любовь Бога – его надо «умягчить» душевной жизнью, жизнью для людей и среди людей. Бог заповедал человеку жить по справедливости, раз человек не умеет жить по Любви. Справедливость – это минимальное, но необходимое требование Бога к человеку. Справедливость во Христе через милосердие и человеколюбие научает человека жить в любви и сострадании, усмирять свой эгоизм.

В одной из лекций по Псалтири о. Константин проводит важное сравнение: «Когда читаешь «Лествицу», понимаешь, что потому и нужна пустыня, и израильскому народу, и нам, когда человек учится быть послушным Богу, чтобы услаждаться только общением с Ним. И только тогда, когда он научился услаждаться общением с Ним, только тогда он делается способным действительно на то, чтобы войти в землю обетованную и получать те дары, которые там его ждут, которые ему вожделенны, которые ему радостны». В нас слишком много от ветхого человека, и нужно 40 лет водить нас по пустыне, чтобы ветхие мехи сошли. Общество справедливости должно стать таким «блужданием по пустыне», чтобы отряхнуть с себя ветхого человека. Подобно тому, как в человеке душа является сотериологической лествицей между плотью и духом, так и душевное является спасительной лествицей между материально-чувственным и духовным общественным устройством.

IV. Поистине четкий, математически выверенный «график» справедливости как лествицы Любви нам дает Николай Сомин в статье «Оправдание справедливости». Оказывается, что справедливость – это не состояние статического равновесия (как многие привыкли думать), а многостадийный динамический процесс. «Лествица, возводящая на небо» – только теперь не для отдельного человека, а для социума в целом. Н.В. Сомин показывает четыре «ступени» справедливости – причем относительная справедливость каждой признается Священным Писанием.

Нулевая, исходная ступень справедливости – это ветхозаветный принцип эквивалентного обмена «око за око» («ты мне – я тебе»). Ниже него – это распад общества и «война всех против всех». Именно на этой грани и существуют современные капиталистические общества (неизбежно, впрочем, сваливаясь в войны и кровопролитные конфликты). Нулевой уровень справедливости фиксирует состояние общества «как есть», постулируя его «справедливым» и объявляя несправедливым всякое нарушение принципа эквивалентного обмена. В такой модели частная собственность и в самом деле обретает ореол священной коровы – она перетекает от одного экономического агента другого через отношения обмена, эквивалентность (читай: справедливость) которого зафиксирована юридическим контрактом. Существование праздного класса, паразитирующего на обществе, с точки зрения «нулевой справедливости» вполне справедливо, если состояние паразита сколочено без нарушения уголовного кодекса. Этика на этой стадии, этика господства, служит оправданием узаконенной несправедливости.

Следующей ступенью справедливости является всем известный принцип «каждому по труду». Этот принцип дан нам в заповеди апостола Павла: «Если кто не хочет трудиться, тот и не ешь» (2Фес. 3:10). Этот принцип является базовой ценностью в социалистической общественно-экономической модели и в полной мере был реализован в СССР. Существование праздного класса, равно как и нетрудовые доходы, на этой стадии не легитимно, в обществе провозглашается этика служения (тягла). Но с точки зрения христианства принцип «каждому по труду» не вполне отвечает этике бескорыстного служения – он даже порицаем как проявление корысти (наемного служения): «Истинно говорю вам: они уже получают награду свою» (Мф. 6:2).

Более высокой ступенью справедливости является общинный принцип «каждому поровну». В Евангелие этот принцип раскрыт в притче о работниках в винограднике (Мф. 20:1-16): по динарию получили все – и работавшие с раннего утра, и пришедшие с одиннадцатого часа, вопреки, казалось бы, очевидной справедливости «по труду». У многих из нас, особенно выросших в СССР, этот принцип способен вызвать протест: мы не привыкли «уравниловку» считать справедливой формой вознаграждения. Однако это справедливость бескорыстного служения: работник отдает, сколько способен, а берет, сколько все его окружающие. Потому что все они – члены одной общины, братья, среди которых зазорно брать сверх общей меры. Этот принцип был реализован в России, в Православном Трудовом братстве Н.Н. Неплюева. Н.В. Сомин с восхищением описывает эту весьма высокую степень общности: «И учителя, и прачки там получали одинаково, хотя в миру оплата этих профессий различалась в десятки раз. Разумеется, жизнь по-братски очень непроста. Она требует от людей не на словах, а на деле присутствия таких христианских добродетелей, как смирение, терпение, и главное – подлинной, нелицемерной любви». Кто более способен – с того больший спрос при равном вознаграждении. Этот христианский принцип самоотдачи и жертвенности афористично сформулировал К.Г. Юнг: «Если Вы одаренный человек, это не значит, что Вы что-то получили. Это значит, что Вы можете что-то отдать». Жертва (а точнее, дар) становится важной формой творческой и духовной самореализации в обществе. Уклад этой ступени с полным основанием можно назвать «православным социализмом».

Наиболее высокой ступенью справедливости является принцип «имели все общее (…) и разделяли всем, смотря по нужде каждого» (Деян 4:45), воплощенный в укладе апостольских общин. В этом укладе справедливость уже невозможно отделить от любви к человеку, а любовь к человеку – от любви к Богу. Справедливость этого типа обращается в праведность. Собственно, и люди здесь уже мало отличимы друг от друга, как не отличимы инструменты в сыгранном симфоническом оркестре. Это «одна душа» (по слову святителя Иоанна Златоуста), единая «симфоническая личность» (Л.П. Карсавин), между которыми исчезли все эгоистические перегородки. И лишь по неоскудевающему потоку дара мы способны различить в этом ангельском хоре отдельные голоса.

«Смотря по нужде каждого» – это чрезвычайно строгое требование к образу жизни, прямо противоположное образу жизни, культивируемому обществом потребления; это практически монастырская строгость (и печальная история Анании и Сапфиры из «Деяний святых апостолов» призвана подчеркнуть эту строгость). Довольствоваться лишь самым необходимым и не иметь ничего сверх того – кто из нас способен на такое самоограничение, почти аскезу? Поразительная мудрость апостолов состояла в установлении глубокой связи между обществом Любви и жизнью в скромности, граничащей с бедностью. Не только богатому юноше не попасть в Царство Божие (преддверием к которому и является апостольская община), но даже мелкозажиточному буржуа с домиком у моря и «свечным заводиком» сделать это чрезвычайно трудно: ничто так не пестует эгоизм и чувство собственной важности как собственность.

Данное обстоятельство, кстати, хорошо понимали североамериканские индейцы. В ряде индейских племен с древнейших времен существовал особый ритуальный праздник – «потлач» («отдавать» на диалекте чинуки), церемония обмена дарами и демонстративного уничтожения «излишних» материальных ценностей. На первый взгляд, обычай кажется абсурдным: зачем уничтожать излишки, чтобы потом опять впасть в беспросветную бедность? Однако потлач не был бессмысленным, иначе он бы просто не укрепился в традиции на сотни лет. Он помогал индейцам перераспределять «прибавочный продукт» внутри общины, тем самым снижая конфликтность внутри племени – ведь мы из курса истмата знаем, что избыточный продут влечет социальное неравенство и ведет к разложению родовой общины. Кроме того, излишек товаров провоцирует потребительское поведение, соблазн скопидомства. Презрение к материальным ценностям было базовой ценностью индейцев. Индейцы поняли много веков назад то, что крепко забыли европейские колонизаторы.

Показательно, что в либеральной Канаде потлач долгое время был… уголовным преступлением! И понятно, почему: через «общение имуществ» индейцы сохранили устойчивость родовой общины. Поэтому для агрессивного либерализма было жизненно важно не просто маргинализировать потлач, загнав его в этнографическую нишу резерваций рядом с вигвамом и расфуфыренным вождем. Нет, надо было на корню ликвидировать «коммунистический» обычай, воспроизводящий традиционную индейскую общину и индейское общество Любви, чтобы у канадцев не было перед глазами даже малейшего намека на него.

V. Если мы, вдохновившись методическим приемом Н.В. Сомина, изобразим «график справедливости» в системе координат «душевное – духовное», то получим пучок прямых, с увеличивающимся углом подъема – от горизонтального для начального уровня до почти вертикального для высшего уровня.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

Справедливость – уже не независимая координата (как на первом рисунке), это мера возрастания Любви в обществе. Если мы попробуем соединить пучок прямых в одну непрерывную кривую (представив каждую прямую пучка касательной к графику), то получим спираль, винтовую линию с монотонно растущим углом подъема (заметим в скобках, что в теории машин и механизмов угол между винтовой линией и плоскостью, ортогональной оси винтовой линии, так и называется – угол подъема).

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

Справедливость и вправду предстает перед нами лествицей, винтовой лестницей со всё более крутым подъемом по мере восхождения. Человеку крайне сложно, почти невозможно спастись – победить плоть и впустить в себя Дух. Для этого не хватает порой жизни, праведной жизни. Тем более трудно спастись в масштабе социума – из царства плоти прыгнуть в царство Любви; для этого нужна лествица, длительная эпоха восхождения по ступенькам все более праведного общества. Справедливость подобна винтовой лестнице в храме, поднимающей идущего по ней на хоры и выше на звонницу, вровень с птицами небесными и ангелами. На начальных ступенях общество почти горизонтально, почти не живет духовной жизнью. На верхних же ступенях общество настолько погружено в духовную жизнь, настолько вертикально, что по нему уже невозможно идти «пешком». Это уже летящее общество, которое настолько угодно Богу, что Господь подхватывает его и несет в Свои обители: «Он простер руку с высоты и взял меня, и извлек меня из вод многих» (Пс. 17:17).

Если мы находимся в долине падшего человека, а общество Любви – высокий и недоступный пик, то взобраться на пик по кратчайшей прямой – удел самых отважных и опытных восходителей, по праву называемый узким путем. Покорить вершину народу, где не только мастера-альпинисты, но и немощные люди, можно только широким путем – долгим и извилистым серпантином, многими витками опоясывающим неприступную гору ровно с таким углом подъема, который по плечу большинству восходителей. Вот такой горный серпантин и есть маршрут Справедливости – долгий и извилистый, но надежный путь.

VI. Первые две фазы лествицы самодостаточны и не нуждаются в «гипотезе Бога» – награда находит героя на земле и при жизни. Общество в эти фазы вполне может быть светским, а то и откровенно атеистическим. Справедливость здесь выступает преимущественно как закон сохранения блага: как принцип эквивалентного обмена в «экономикс» либо как вознаграждение по труду в социалистической экономике светского типа. Мы привыкли считать, что капиталистические и социалистические общественные модели качественно отличаются друг от друга, и это справедливо.

Во-первых, альтруистическое поведение при капитализме заведомо проигрышно, оно убыточно и даже может привести к разорению, если только не отмерять его гомеопатическими дозами, смсками со словом «ДОБРО». Конечно, и в капиталистическим обществе существуют подлинно альтруистические побуждения: милостыня, благотворительность, волонтерство. Эти ростки любви к ближнему и отличают капитализм от ада, но в высшей степени нелепо уповать на них, как это делают апологеты «православного капитализма». Разве способна ложка меда исправить бочку дегтя?

Во-вторых (но, пожалуй, в главных), капитализм так коварно устроен, что в нем грех институциализирован посредством института частной собственности. Институционализированный, или общественный, грех увековечил себя в институтах, воспроизводящих бедность, зависть, злобу и равнодушие в промышленных масштабах. Мы можем быть сколь угодно милыми и добрыми людьми (мы же никого, как мы уверены, не эксплуатируем – мы просто очень профессиональные и потому высокооплачиваемые специалисты), но системная несправедливость, зашитая в банки, налоги, ЖКХ, органы опеки обижает миллионы соотечественников и без нас – точнее, при нашем молчаливом соучастии. В современной постиндустриальной модели со средним классом эксплуатация оформлена через ранжированное потребление. Она опосредована через «недокументированные возможности» перераспределения прибавочной стоимости, когда средний класс (весь или его верхушка) соучаствует в эксплуатации более бедных слоев, даже не подозревая об этом. Именно институционально закрепленные общественные отношения (посредством налоговой, банковской, судебной и т.п. систем), стоящие на страже института частной собственности, не дают выйти альтруистическим отношениям за пределы их нишевой циркуляции (волонтерские сообщества, благотворительные организации, церковные приходы и т.п.). Собственность не объединяет, а разъединяет людей – мы вешаем замки, строим заборы и шлагбаумы, чтобы защитить «свое» от посягательств «ближнего». Полноте, да ближние ли окружающие в таком обществе? Собственность становится самым неприступным забором, вещь заслоняет ближнего, отчуждает людей друг от друга.

Системный, а не спорадический альтруизм возможен лишь со снятием институциональных препон, т.е. при социализме. Величайшие подвиги жертвенности и героизма нам явили индустриализация, Великая Отечественная война и восстановления народного хозяйства с его высоким нравственным посылом: «Прежде думай о Родине, а потом о себе». Да, этот посыл был, скорее, гуманистический, душевный, а не богоустремленный, духовный. Но даже эта душевность была огромным шагом от индивидуалистического эгоизма к более гармоничным отношениям с ближним, необходимой ступенькой на пути к Богу: способны ли мы возлюбить Бога, не возлюбив ближнего как самого себя?

Увы, дух советского альтруизма, дух бескорыстного служения, лишенный надмирной подпитки, сравнительно быстро угас. Тлетворный душок мещанского эгоизма, корыстно требующего «справедливого» вознаграждения за любой чих со всё растущим презрением к моральным стимулам («пАчетная грамота» – кому не знаком этот затасканный перестроечный мем?), окончательно отравил духовную атмосферу позднесоветского общества, поставившего во главу угла построение «сытого» общества. Безусловно, советского общество было справедливым, но та ли эта справедливость, которой так жаждал герой Достоевского?

Фундаментальное изменение качества общественного устройства происходит с переходом на второй уровень – общество становится подлинно альтруистическим. На первых двух стадиях государство в каком-то смысле принуждает людей к альтруизму, через налоги взимая средства на создание общенациональной инфраструктуры, куцей и платной при капитализме и весьма развитой и бесплатной при социализме. Но по-настоящему альтруистическим общество становится тогда, когда добровольный и бескорыстный акт дарения становится преобладающим над актом присвоения. Внешнее принуждение сменяется актом внутреннего побуждения к альтруизму, свободным проявлением внутреннего этического императива, а эгоизм и корысть становятся порицаемы и нетерпимы. На этой ступени социальности, которую можно назвать общиной или братством, ближний становится столь же близким, как родной брат. Возможно ли утаить от брата что либо, хоть бы и нажитое непосильным трудом? Или мы поделимся с братом поровну, невзирая на разную лепту? Справедливость уже не перпендикулярна любви, их векторы сонаправлены и работают в синергии, подпитывая и взращивая друг друга.

В полной мере справедливость становится любовью в «обществе Любви» (которое можно назвать «православным коммунизмом»). В этом обществе Любовь достигает такого накала, которую можно сравнить разве что с любовью матери к ребенку или с любовью влюбленной пары, только очищенную от биологического инстинкта. Апостол Павел, вразумляя насельников коринфской христианской общины, воспевает гимн подлинно христианской Любви, долженствующей быть между членами общинами: «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит. Любовь никогда не перестаёт, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится» (1Кор. 13:4-8).

Общества Любви, к счастью, существуют всегда, но обычно они спрятаны за толстыми монастырскими стенами. А еще они всегда возникают на фронте среди со-ратников, братьев по оружию, живущих в одной землянке, укрывающихся одним бушлатом, вкушающих из одного котелка. Это единение, сопряженное ежедневным ратным подвигом. порождает то удивительное чувство, которое описывается в Евангелии: «Нет больше той любви, аще кто положит душу свою за други своя» (Ин. 15:18). Об этой Любви, как об «асабийи», говорит арабский философ и политик Ибн Хальдун, о нем вдохновенно говорит Тарас Бульба: «Нет уз святее товарищества! Отец любит свое дитя, мать любит свое дитя, дитя любит отца и мать. Но это не то, братцы: любит и зверь свое дитя. Но породниться родством по душе, а не по крови, может один только человек. Бывали и в других землях товарищи, но таких, как в Русской земле, не было таких товарищей. Вам случалось не одному помногу пропадать на чужбине; видишь – и там люди! также божий человек, и разговоришься с ним, как с своим; а как дойдет до того, чтобы поведать сердечное слово, – видишь: нет, умные люди, да не те; такие же люди, да не те! Нет, братцы, так любить, как русская душа, – любить не то чтобы умом или чем другим, а всем, чем дал Бог, что ни есть в тебе». А разве не поразительно, с каким желанием воины после госпиталя рвутся не на родину, где ждут не дождутся близкие и друзья, а в родное подразделение?

Возможно ли общество Любви – не пределах монастырской общины или штурмового батальона, а в масштабах такой большой страны, как Россия? Не только возможно, но таковое однажды было воплощено в СССР, во время Великой Отечественной войны и в некоторое время после войны. Перед общей бедой, под гнетом неимоверных страданий и лишений народы СССР сплотились в единую историческую общность, жившую одной заветной целью – Победой. Целью настолько желанной, настолько высокой и благородной, что ради нее не щадили ни сил, ни жизней ни на фронте, ни в тылу. Общество в самом буквальном смысле стало «одной душой», и только благодаря этому оно выстояло и победило. Почему мы так любим послевоенные фильмы? Потому что в них запечатлено «христианство без Христа», одухотворенные, чистые и красивые лица, излучающие любовь, открытость и готовность прийти на помощь. Разве не таковым и должно быть общество Любви? К сожалению, этот чудесный момент не был своевременно и должным образом отрефлексирован – после смерти Сталина и развенчания «культа личности», после урбанизации 50-60-х годов советское общество стало стремительно индивидуализироваться и омещаниваться. Но дух Победы сохранился в народной памяти. По сути, в 90-е этот дух стал едва ли не единственной скрепой, удержавшей Россию от окончательного распада и сползания в историческое небытие.

Господь попустил новую долгую и кровопролитную войну в России – не в последнюю очередь для того, чтобы через общую беду мы сплотились и озаботились построением общества Любви. Ведь по-другому, кроме как через войну, мы сплачиваться не умеем…

VII. Может показаться, что общество дара не справедливо, в нем дарящий человек всегда пострадавший. В самом деле, если справедливость – «равновесие» и «закон сохранения блага», то как дарящий будет восполнять свои безвозмездно растрачиваемые ресурсы? Если он рассчитывает на ответный дар, то это уже не бескорыстный дар, а «эквивалентный обмен». А главное, надолго ли хватит у человека бескорыстного служения и не захочет ли он уйти «в отставку»? Этот вопрос не был решен при советском социализме, но он разрешим в православном социализме.

Дело в том, что земное царство вовсе не замкнутое в себе общество. Оно открыто влиянию как высших, так и низших сил. Когда мы отбираем, мы причиняем страдание, т.е. поступаем на службу инфернальным силам. Когда мы дарим, мы дарим одновременно и радость. Что мы при этом испытываем? Благодать Святого Духа, которая посещает всякого бескорыстно дарящего. Воздающая справедливость корректирует несправедливость в земных делах. Когда мы отбираем, обижаем, заставляем страдать – мы сами себя лишаем чего-то гораздо более важного: Господь с сокрушением и разочарованием отворачивается от нас. А если мы щедро и бескорыстно отдаем всё, что имеем – тогда на нас обязательно снизойдет Благодать Святого Духа, воздавая нам за нашу щедрость сверх всякой меры. Разумеется, это не происходит автоматически – иначе в акте «бескорыстного дарения» присутствовала бы корысть. Благодать – это дар, акт спонтанной любви Бога, и таким же актом спонтанной любви должен стать наш дар ближнему.

Вот в этом акте и заключено фундаментальное различие двух низших ступеней (безблагодатных) от двух высших (благодатных). Переход от первой стадии (социализм) ко второй (православный социализм) – это поистине революционная трансформация не столько социальных, сколько нравственных устоев (социальная трансформация – прерогатива перехода от нулевой ступени, капитализма, к первой, социализму); это метанойя, преображение Савла в Павла. Это точка перехода от общества присвоения (потребления) к обществу дара. Можно сказать, что низшие общества безблагодатны, высшие — благодатны. Разумеется, «Дух дышит, где хочет» и может нисходить в самые, казалось бы, прóклятые места, но резонно назвать безблагодатным общество, которое не нуждается в Благодати (и даже не очень нуждается в «гипотезе Бога»).

На низших ступенях, особенно на нулевой, справедливость – языческая, она перпендикулярна или почти перпендикулярна Любви, но по мере увеличения угла подъема справедливость всё более «христианизируется», все более сонаправлена Любви. сливаясь с ней на высшей стадии. Уместно сравнить справедливость с крестом. Крест был орудием казни язычников, символом старого дохристианского мира – на кресте был распят сам Иисус. Но кровь Христа освятила величайшее из зол, превратив орудие казни в священную реликвию, знак Вечной Жизни. Православный христианин стремится освятить землю, снять с нее проклятие первородного греха и сделать жилищем Святого Духа. В масштабах социума таким «крестом» и выступает справедливость, не давая оступиться и сбиться с пути, особенно на крутых участках подъема.

VIII. Мы не ошибемся, если назовем справедливость школой укрощения эгоизма. Чтобы освободиться от уз эгоизма (а только таких принимают в общество Любви), мы должны шаг за шагом научиться жить во всё возрастающей гармонии с ближним, всё более тесными узами братства единясь с ним. Пустынножительство – крайне опасный путь стяжания Бога, на который благословляют только самых смиренных монахов, многие годы подвизавшихся в монастыре. Нам, мирянам, этот путь недоступен. Зато нам открыт другой путь – спасаться всем миром, шаг за шагом строя такое альтруистическое общество, которое отвечает как нашей главной цели – спасению, так и нашей готовности ему соответствовать. Мы не можем построить более альтруистическое общество, чем мы сами из себя представляем. А значит, мы должны пройти каждый класс. Абрахам Маслоу придумал пирамиду потребностей, согласно которой высокие потребности возникают по мере удовлетворения более низких. Не останавливаясь на критике этой заведомо эгоистической концепции, мы предлагаем пирамиду (или, как мы договорились, спираль) самоотдачи, каждый более высокий виток которой – наше растущее стремление отдавать, ничего не требуя взамен.

Социалистов часто упрекают в том, что они строят общество бедных, игнорируя интересы богатых вплоть до их полного истребления как класса. «Православный социализм – общество бедных и для бедных» – это верно, как верно и то, что оно в неменьшей степени служит интересу богатых – интересу их спасения. В притче о Христе и богатом юноше юноша искал спасения, но не мог отказаться от имения своего. Христос поставил жесткое условие, которое богатому юноше оказалось непосильным: «Он же, смутившись от сего слова, отошел с печалью, потому что у него было большое имение» (Мк. 10:22).

А ведь большинство из нас – вот такие богатые и не очень богатые юноши, мечтающие о спасении, но не способные пожертвовать «имением своим». Мы цепляемся за наши приобретения и достижения, за наш достаток, комфорт и положение, нам страшно оказаться без средств к существованию, обязательного условия выживания в суровом капиталистическом мире. А страшно нам потому, что мы не слишком полагаемся на ближнего своего – собственно, и ближних-то за высокими заборами и не видно. И поэтому мы «опечалены», но с разной долей успешности изгоняем из сердца печаль придумыванием оправданий и утешающих нас интерпретаций. Одним из самых распространенных утешений является притча о бабе и луковке из романа Достоевского «Братья Карамазовы»: мол, и одно малое доброе дело в жизни (подаренная нищенке луковка) дает шанс на спасение. А еще притча о благоразумном разбойнике, первым вошедшим в рай. Благоразумный разбойник вошел в рай, верно, – но не потому, что был разбойником, а потому что раскаялся в своем грехе. Христос не советует богатому юноше: пожертвуй, сколько не жалко (хоть бы и луковкой откупись), и тебе зачтется плюсом в карму. Нет, Христос суров и категоричен: «если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твоё и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах» (Мф. 19:21). Или стяжай сокровища на земле – или на Небе. Свт. Иоанн Златоуст, комментируя притчу, прямо указывает на сребролюбие как корень зла: «Отсюда видно, как велика власть богатства. Хотя бы мы в остальных отношениях и были добродетельны, богатство истребляет все эти добродетели. Вот почему и Павел справедливо назвал его корнем всех зол: “корень всех зол есть сребролюбие”, говорит он». Кстати, луковка не спасла бабу-грешницу, как ни старался ангел…

Спираль православного социализма и призвана отучить юношу от пагубной страсти обладания богатством. Она создает среду, в которой расстаться с собственностью, привязывающую юношу к земному крепче морских канатов, становится все легче и легче. При социализме иметь имение обременительно, при православном социализме это зазорно, в обществе Любви это решительно невозможно (без риска последовать печальной участи Анании и Сапфиры). Православный социализм – не только винтовая лестница, но и перила, надежная опора всякому неопытному юноше, очарованному блеском злата.

В ЕС одно время была популярна модель «Европа разных скоростей». Можно сказать, что православный социализм в расширительном смысле – это социализм разных скоростей (вернее, углов подъема). Если в обществе немало «богатых юношей», то их никто истреблять не будет – пусть сами, добровольно и постепенно, откажутся от собственности. А пока они не найдут в себе таких сил, пускай занимаются мелким бизнесом, канализируя «ядерную энергию» предпринимательства в «мирный атом», в безопасные для социума и общественной морали формы. Общество в своем восхождении может растянуться по серпантину на несколько витков, где авангард уже пробует жить обществом Любви вне монастырских стен, а арьергард всё еще топчется на нулевом, капиталистическом витке. Важно то, что в таком обществе, несмотря на сосуществование разных укладов, один общественный идеал, одна мораль, воспитывающая людей в одной, православной системе ценностей.

IX. В социологическом аспекте спираль справедливости представляет собой изменение общности социума от радикального индивидуализма при капитализме к полному единству в обществе Любви через возрастающую коммунальность (общежительность). При капитализме человек человеку никто, агент деловой коммуникации, заказчик или поставщик услуги (или того хуже – конкурент). Справедливость чаще всего выступает как личная справедливость – обитателю капитализма интересно его личное преуспеяние и преуспеяние его ближайшего окружения, круга людей, с которыми он относительно прочно взаимодействует. Забота о «дальних» если и присутствует, то носит характер не слишком обременительного сентимента, который чаще всего выступает в форме милостыни. Подавая милостыню, мы ничего не желаем знать о «ближнем» – мы и так догадываемся, что наш пятак не изменит его печальную судьбу. А даже если бы и изменил – на его место на паперти придет десяток других обездоленных. В обществе мамоны регулятором отношений выступает капитал (собственность), устанавливающий железное правило: «бедные беднеют – богатые богатеют».

В обществе светского социализма человек человеку товарищ, общество сплочено узами дружбы, взаимовыручки и солидарности. Общество уже представляет собой единое общество, а не «множество мужчин и женщин» (как по-своему точно характеризовала либеральное общество Маргарет Тэтчер), где осуществлен мушкетерский лозунг «один за всех и все за одного». Советское общество 60-х – 70-х годов давало яркое и зримое воплощение этой социальной модели, эталона «социальной справедливости» в масштабе страны. «Дальних» уже практически не было, но и с «ближним» была определенная дистанция – заменой любви было уважение.

В обществе православного социализма человек человеку брат в полном смысле слова, общество уже во многом общество любви, а «ближний» становится ближним без кавычек. Всё общество – одна большая и дружная семья, где в братских отношениях всё больше любви и всё меньше расчетливого эгоизма.

Но лишь когда узы братства становятся настолько прочными и тесными, что общество становится «одной душой», тогда справедливость упраздняется, уступая место любви. Подлинное торжество любви наступает в обществе Любви. Строго говоря, это уже не общество, а единый организм – одна целостная Личность («симфоническая личность» Карсавина). Мы привыкли понимать характеристику «одна душа» в отношении Иерусалимской общины как красивую метафору, но что если это не метафора, а констатация факта рождения Новозаветного человека, в соборном братстве преодолевшего трагическую разделенность человечества на особи? В этом единстве уже теряется само понятия «ближнего»: ближний настолько близок, что это продолжение моего собственного «я». А еще точнее, никакого «я» больше не существует, эгоизму нет места для своего самозванного диктата.

X. Многих мыслителей, которые задавались вопросом о православном устроении социума, смущал один вопрос: почему есть православная антропология, но нет православной социологии? Почему Христос не указал, в каком «-изме» надобно жить благочестивому христианину? В этой «методологической лакуне» уранополиты поспешили усмотреть апологию собственной асоциальности, чуть ли не заповедь небрежения к социальной жизни («негоже лилиям прясть», правда ведь?). А между тем Христос и апостолы заповедали своим последователям и «социологию», и идеал социального устройства христиан.

Идеал всем вроде бы, давно известен – это Иерусалимская община, где воплощено общество Любви. Весь фокус в том, что общество Любви – это… один человек! Новый человек, живущий по законам новой, православной антропологии. Для социологии в этом «обществе» просто нет места для приложения своих инструментов. Больше нет социальных групп, социальных институтов, социальных отношений – есть один человек, Новый человек. Социология нужна как переход от ветхого человечества к Новозаветному человеку через сборку раздробленного человечества в одну симфоническую личность. Эта сборка сперва неуклюжая, механическая, где человек – винтик бездушного Левиафана. Но по мере возрастания человеколюбия в отношениях людей сборка становится всё более тонкой и деликатной, а «винтики» – всё более подогнанными и согласованными, всё более нуждающимися друг в дружке. Так механизм превращается в организм.

В процессе собирания человечества справедливость выступает мерой близости людей, устанавливая ровно такие отношения, какие соответствуют дистанции между ними. Если люди отделены друг от друга вещью, если вещь выступает «квантом» социального взаимодействия, если в каждой «транзакции» акт присвоения преобладает над актом отдавания, то члены такого общества резонно будут считать «справедливым» для себя капитализм или, например, мелкобуржуазный социализм (моделей которого в последнее время не счесть). Но по мере устранения вещей, как паразитного звена в человеческих отношениях, по мере возрастания отдавания перед присвоением будет возрастать любовь в обществе, справедливым будет считаться все более общежительное, братское общество. «Общение имуществ» разрушает монастырские стены, в которые социум заточил «общество Любви» подальше от своих глаз – общество само становится обществом Любви, исполняя заветную мечту преподобного Сергия Радонежского.

***

«Мы все превосходно научились теоретизировать и спекулировать на самые разные темы, – скажет иной читатель. – Но какое отношение имеет ваш «православный социализм» к жажде справедливости русского человека, о которой говорит Достоевский в эпиграфе? Может, он имел в виду что-то совершенно другое!»

К счастью для всех нас, в своем «политическом завещании», в последнем (за январь 1881 года) выпуске «Дневника писателя», Ф.М. Достоевский дает недвусмысленное указание на фундаментальную близость, практически тождественность, русской справедливости и русского (т.е. православного) социализма: «…я про наш русский “социализм” теперь говорю (и это обратно противоположное церкви слово беру именно для разъяснения моей мысли, как ни показалось бы это странным), цель и исход которого всенародная и вселенская церковь, осуществленная на земле, поскольку земля может вместить ее. Я говорю про неустанную жажду в народе русском, всегда в нем присущую, великого, всеобщего, всенародного, всебратского единения во имя Христово. (…) Не в коммунизме, не в механических формах заключается социализм народа русского: он верит, что спасется лишь в конце концов всесветным единением во имя Христово. Вот наш русский социализм!».

Нам нечего добавить к словам великого гения.

 Андрей КОСТЕРИН

Советский и российский математик В.И. Арнольд рассматривал свой знаменитый задачник «Математический тривиум» как корпус «не каких-либо трудных задач, а тех простых вопросов, которые составляют строго необходимый минимум» (в скобках заметим, что собранные в сборнике задачи были отнюдь не простыми). Следуя выдающемуся примеру, мы назвали нашу попытку максимально доступного изложения основ евразийства «евразийским тривиумом», подчеркивая, что это minimum minimorum, «пролегомены» к такому достаточно сложному и многообразному феномену, как евразийство.

I. Базовые постулаты

Евразийство, как социальную философию и политическую идеологию, можно свести к четырем фундаментальным методологическим принципам:

1. Историософский принцип – традиционализм.
2. Геософский принцип – цивилизационный подход.
3. Геополитический принцип – геополитический подход.
4. Культурно-исторический принцип – археомодерн.

Традиционалистский подход к мировой истории, отрицая исторический универсализм, утверждает, что история не представляет единый и непрерывный процесс. История разбита на три парадигмально разные эпохи-эпистемы: Премодерн (Традиция), Модерн и Постмодерн. В эпоху Традиции человеческое сознание и бытие, сама структура внешнего мира формируются в контексте религии, религия выступает в качестве главного социального регулятора: этика, право, политика, экономика, культура – все сферы человеческой деятельности прямо или опосредованно подчинены религии. Модерн, зародившийся в Западной Европе в XVI–XVIII вв., с точки зрения традиционализма явился прямым отрицанием Традиции. Модерн предъявил секулярно-антропоцентрическую парадигму, последовательно элиминировав религию из всех сфер общественной жизни и вознеся на пьедестал квадриумвират науки, экономики, права и идеологии. Модерн – это парадигма прогресса, заменившего традицию; это претензия на безграничную власть Фауста над природой. Наконец, Постмодерн – это кризис и исчерпание энергии Модерна, отрицание Модерна и продолжение отрицания Традиции через упразднение любых нормативных рамок. Если Модерн отрицал только религию, то Постмодерн разрушает все, к чему прикасается. Наука становится постнаукой, общество – постобществом, а человек – постчеловеком. Постмодерн – это триумф однажды выпущенного на свободу греха, приход Мефистофеля к Фаусту за окончательным расчетом.

Традиционализм ставит вопрос о правомерности научно-технического прогресса в ущерб нравственному совершенствованию (спасению) человека и социума в целом. Традиционализм утверждает, что переход от Традиции к Модену был не исторически закономерным шагом, а фатальной ошибкой, коллективным грехом человечества. Поэтому, пока не поздно, пока до конца не уничтожены традиционные институты (церковь, этика, семья, традиционная культура), надо вернуться к традиционным основаниям, насколько это возможно. Традиционализм не останавливается на констатации диагноза, но и предъявляет способ возвращения – консервативная революция.

С традиционализмом тесно связан телеологический, эсхатологический принцип, который постулирует конец истории. Либеральной телеологии (глобализация) и модернистской телеологии (теория прогресса) традиционализм противопоставляет религиозную эсхатологию. Для России таковой является православная эсхатология, согласно которой рано или поздно наступят Последние времена, воцарится антихрист, разразится Армагеддон (последняя битва добра со злом) и, наконец, произойдет Второе Пришествие Христа. Однако, антихрист сможет воцариться только тогда, когда в мире не останется Удерживающего от беззаконий (Катехон). И сегодня Катехон – это православная цивилизация с центром в Третьем Риме, в Москве.

В такой картине определяются два главных субъекта истории — Церковь Восточная (Филадельфийская) и Церковь Западная (Лаодикийская). Диалектика их противостояния вскрывает тайную траекторию религиозного содержания истории. С Западной церковью вопрос ясен – это мозаика западных конфессий, в авангарде которых стоит англосаксонский протестантский фундаментализм. А вот с Восточной церковью вопрос открыт: станет ли Русская православная церковь Филадельфийской не есть наперед установленный факт, но является ее главной исторической миссией.

Цивилизационный подход отрицает единообразие культурно-исторических типов (цивилизаций). Географическое пространство в огромной степени влияет на культуру и национальную историю народов. Каждый народ, развиваясь в определенной географической среде, вырабатывает свою национальную, этическую, правовую, языковую, обрядовую, хозяйственную и политическую формы. «Место», где происходит «развитие» народа или государства, в значительной степени предопределяет траекторию и смысл этого «развития» – вплоть до того, что они становятся неотделимыми. В этом заключается смысл важнейшего евразийского концепта «месторазвитие». Нельзя отрывать историю от пространственных условий, и анализ цивилизации должен проходить не только по временной оси, но и по пространственной. Универсальной модели развития не существует, многообразие ландшафтов Земли порождает многообразие культур, каждая из которых имеет свои циклы, свою логику. Никакое месторазвитие не имеет права претендовать на то, чтобы быть эталоном для остальных. Каждый народ имеет свою модель развития, свое «время», свою «рациональность» и должен быть понят и оценен исходя из внутренних оригинальных критериев.

На основании того, что общность духовной, исторической, культурной, ментальной и символической традиции, как правило, обусловлена религиозной общностью, евразийцы конкретизируют и ограничивают число цивилизаций «ядерными» религиями. Субъектом цивилизации является аутентично экзистирующий народ. Довольно громоздкую формулировку «аутентично экзистирующий народ» следует понимать не как совокупность этносов и наций, населяющих определенную территорию, но как его духовное ядро, как мысль Бога о нем. Для краткости можно было бы употребить термин Хайдеггера «дазайн», если бы это не требовало дополнительных разъяснений. Аутентично экзистирующий народ – это носитель сакральности, индуцированной «ядерной» религией; это культурно-историческая общность судьбы, носитель определенной миссии, определенного языка, определенной идеи.

Цивилизационный подход, исповедуя равноправие цивилизаций в международных отношениях, тем самым заявляет не только о возможности, но и о необходимости многополярного мира, где каждая цивилизация являет собой уникальный полюс.

Геополитический подход. Цивилизации на мировой арене выступают главными акторами геополитической борьбы. Но несмотря на многообразие и различие цивилизаций в культурно-историческом аспекте, все они сводятся к двум базовым геополитическим моделям: цивилизация Моря и цивилизация Суши, а между ними находится промежуточная цивилизация Берега.

Цивилизация Моря (талассократия) тяготеет к освоению только береговой зоны, воздерживаясь от проникновения в глубь суши; утверждает динамичность и подвижность в качестве высших социальных ценностей; содействует инновациям и технологическим открытиям; развивает торговые формы общества, капитализм; способствует развитию обмена и автономизации финансовой сферы.

Цивилизация Суши (теллурократия) простирается в глубь континента и берет свое начало в удаленных от берегов землях; формирует жесткие, иерархические общества мужского, воинского типа на основе строгого подчинения, идеалов доблести, чести, преданности и верности; способствует созданию стабильных, но ригидных социально-политических образований, не склонных к экономическому и технологическому развитию; благоприятствует становлению империй с высоким уровнем сакрализации центральной власти и военизацией широких слоев населения; сдерживает культурный обмен и инновации консервативными и традиционалистскими установками в культуре.

Геополитический подход постулирует грандиозное по значимости заключение – о двойственности цивилизаций, о неминуемом противостоянии теллурократии и талассократии не только в стратегическом и прагматическом ключе, но и с точки зрения фундаментального различия и непримиримого противоречия в глубинных ценностных, культурных и даже метафизических ориентирах. Представление о метафизическом противостоянии цивилизаций дает концепция В.Ю. Катасонова об авелевой и каинитской цивилизациях как двух центральных цивилизационных архетипах.

Этот цивилизационный дуализм – «Суша против Моря» и «Море против Суши» – стал константой мировой истории. Цивилизация Моря наиболее ярко представлена главными англосаксонскими странами, США и Великобританией; цивилизацию Суши олицетворяет Россия-Евразия. Два геополитических полюса – атлантистский Запад и континентальная Евразия – ведут планетарную дуэль. Атлантизм стремится решительным броском Drang nach Osten завоевать Евразию и закрепить свой выигрыш в однополярном мире, мире глобализма. Противоположный полюс хочет восстановить баланс, возродиться в новой форме, с учетом печального опыта поражения. И возродившись, он создаст иной мир – многополярный, а не однополярный. В этом геополитическая миссия евразийства.

Археомодерн. Традиционалистский, цивилизационный и геополитический подходы позволяют объяснить такой не вполне очевидный феномен как археомодерн, без понимания которого нельзя понять евразийство. Западная цивилизация выработала особую систему принципов и ценностей, которую она отождествила с системой универсальной. Эта романо-германская система (которая сегодня больше ассоциируется с англосаксонской цивилизацией) стала навязываться остальным народам и культурам силой и хитростью. Духовная и материальная колонизация Западом всего остального человечества является негативным явлением, который мы называем археомодерном («романо-германское иго» в терминах классиков евразийства).

Суть археомодерна, что в одном и том же обществе со времени Петра I сложилась двухуровневая модель интерпретации практически всех явлений и принципов – в политике, культуре, быту и т.д. Ядро народа остается довольно архаичным и продолжает жить в условиях традиционного общества, а официально государство является современным, по сути западническим. Так, наша экономика, организация политической жизни и правящий слой представляют собой вполне либеральные западноевропейские системы Модерна. Но функционирует все это совершенно не так, как в странах современного Запада, поскольку перетолковывается традиционным, по сути, обществом на свой лад. Это и образует археомодерн, систему, где внешне всё вполне по-модернистски, а внутренне – глубоко архаично.

Археомодерн – это болезнь, своего рода социальная шизофрения. Одно и то же общество осознает себя диаметрально противоположным образом. Внешне и сверху – это современная либеральная демократия западного образца, изнутри и снизу – это мировая держава с волей к возрождению Империи, с сакральным Верховным Правителем во главе, с традиционными ценностями и с консервативной психологией, отвергающей «прогрессивные» либеральные установки как извращения и сатанизм.

С точки зрения властей решение проблемы археомодерна может лежать лишь в «модернизации», «прогрессе» и интеграции России в глобальный Запад. Но жесткое, хоть и пассивное и плохо отрефлексированное сопротивление «модернизации» снизу порождает в элите представление о том, что «не тот народ достался». Поэтому археомодерн – это непрекращающиеся культуртрегерские попытки переформатировать народное сознание по западным лекалам, в народе резонно воспринимаемое как «иго».

Россия оказалась в положении археомодерна не через прямую колонизацию, как большинство стран Азии, Африки и Латинской Америки, но через культурную колонизацию. Поэтому Россия потенциально сохранила шанс осуществить консервативную революцию в пользу Традиции, отбросить западническую цивилизационную модель и восстановить процесс аутентичного экзистирования России в истории.

Теология освобождения. Вышеперечисленные постулаты формируют вполне определенную политическую философию, способную предъявить целостную и непротиворечивую картину мира, движущие силы истории, ее главных акторов, а также место и миссию России в истории. Миссия России заключается в освобождении – страны, живущих в ней народов и мира в целом – от западной гегемонии, атлантистского колониального ига. Это освобождение должно быть тотальным, охватывать все уровни человеческого (и даже надчеловеческого) бытия. Победа лишь тогда является полной и окончательной, когда у врага нет ни одной лазейки, ни одной «серой зоны», где бы он мог собраться для реванша и нового Drang nach Osten.

У этой великой освободительной войны несколько фронтов, причем духовный фронт не менее важен, чем фронт внутри страны и даже внутри каждого из нас. Обретение аутентичного экзистирования – это фундаментальная трансформация самых внутренних основ социального бытия; это метанойя, обращение «Савла в Павла» внутри каждого из нас. Всё, абсолютно всё должно быть подвергнуто радикальной ревизии по самому строгому счету. Мы берем с собой в будущее только то, без чего нам не построить Царство Небесное – Подлинное; всё же остальное – ложное, наносное, дурное – без сожаления оставляем в прошлом.

Такой целостный и радикальный подход – это даже не философия освобождения, это теология освобождения, причем более глубокая и радикальная чем католическая теология освобождения стран Латинской Америки. Такой ответ, вообще говоря, не обязательно вытекает из четырех постулатов – это фактически пятый постулат, фундаментально переосмысляющий мировую «геометрию», подобно тому, как пятая аксиома Лобачевского кардинально изменила «привычную» геометрию Евлида. Этот постулат, собственно говоря, и является альфой и омегой евразийства.

Более того, только этот постулат и является критериальным признаком евразийства (Четвертой политической теорией). Евразийство можно помыслить без традиционализма; евразийцы могут исповедовать разные религии и, соответственно, придерживаться разных эсхатологий; существуют евразийские течения, отказывающиеся от ракурса классической геополитики; евразийству есть место на континентах, отличных от Евразии, – и всё это будет евразийство! Евразиец Рустем Вахитов однажды не без сожаления сформулировал «парадокс исчезновения евразийства», сетуя на размывание «евразийской догмы», сформулированной отцами-основателями евразийства. Однако евразийство не было бы евразийством, если бы было сугубо эксклюзивной концепцией, отметающей всё, что не было вписано основоположниками в «золотой канон». Евразийство – принципиально инклюзивное учение, оно собирает под свои знамена всех, кто встал на борьбу с либерализмом, атлантизмом, капитализмом, сатанизмом независимо от политических или религиозных пристрастий. Евразийство – это философия-приглашение: «Кто не с врагом – тот за нас нами!» В такой постановке нет «парадокса исчезновения евразийства», но есть категорический императив обретения евразийства.

Вместе с тем, евразийство обладает своей собственной строгой концептуальной рамкой, перечисленные постулаты являются его структурообразующим базисом – скелетом, без которого евразийство рискует превратиться в аморфный нарратив «за всё хорошее против всего плохого». Чем больше постулатов евразиец принимает, тем ближе к ядру учения он находится. Чем меньше постулатов евразиец принимает, тем дольше от ядра он находится. Евразийство можно сравнить с кометой, где «ядерное евразийство» – ядро кометы, «периферийное евразийство» – хвост кометы, а «пятый постулат» – это орбита кометы, куда направляются и ядро кометы, и ее хвост.

II. Базовые оппозиции

Планетарная дуэль между Западом и Россией-Евразией («Великий спор» по В.С. Соловьеву) породила концептуальный дуализм в форме оппозиций, которые отчасти уже перечислены выше (и мы не будем на них останавливаться). Р.Р. Вахитов в монографии «Евразийство: Логос. Эйдос. Символ. Миф» предложил структурировать евразийство через категории-оппозиции, и мы воспользуемся этим весьма плодотворным методом. Перечислим основные оппозиции, позволяющие наполнить содержанием евразийский базис:

– механистичное – органичное;
– богоугодное – богопротивное;
– личное – безличное;
– идеократия – прагматизм;
– традиция – прогресс;
– цивилизация – глобализация;
– имперскость – империализм;
– капитализм – антикапитализм.

Не все перечисленные оппозиции одинаково значимы и независимы (некоторые оппозиции являются следствиями базовых оппозиций, проекциями на определенную сферу деятельности), но в погоне за лаконичностью изложения мы опускаем эти тонкости.

Механическое – органическое. Западная и евразийская цивилизации объединяется в единую общность на принципиально различных основаниях. Западные союзы – механические институты, формальная множественность частей («царство количества по Генону); само западное общество, нация, – множество индивидуумов, объединенных по формальному признаку («общественный договор»). Евразия, напротив, являет образец органического, внутреннего единства, спаянного неведомыми «скрепами». На Западе всем заправляет процедура, в России все еще сильно влияние таинства. Цельность и органичность обуславливают такую степень единства, которое недостижимо для Европы или других месторазвитий, которая нам кажется естественной данностью, но которая пугает и возмущает западного человека. Все западные союзы удерживаются гегемонией метрополии над колониями и подвержены распаду на обособленные национальные государства, Евразия распадается лишь под натиском внешних сил, причем каждый такой распад воспринимается как «геополитическая катастрофа», и рано или поздно распавшиеся части вновь собираются в единое целое, в уникальную империю без метрополии.

Богоугодное – богопротивное. Единство, соответствующее Божественному промыслу, есть положительное, богоугодное единство. Таково единство многонародной цивилизации, культурно-географического мира или культурно-исторической зоны. Ему противостоит отрицательное, богопротивное единство, противоречащее Божественному замыслу и построенное на человеческих греховных интересах (попытка создания общечеловеческих или распространяющихся за пределы месторазвития культур или империй), новое строительство Вавилонской башни. Отказ от Бога в эпоху Модерна в пользу провозглашенного поклонения гуманизму и прогрессу на деле оказался поклонением мамоне, повлекшим отказ и от поиска истины, и от самого человека.

Личное – безличное. В либеральном обществе реально лишь индивидуальное и частное, а общее – иллюзорно. Индивидуализм западного общества обезличивает человека, превращая его в анонимного агента отношений обмена. Евразийство, настаивая на примате общего над частным, утверждает о существовании соборной, симфонической личности, выходящей далеко за пределы отдельного индивида. Личность есть цельность, и поэтому она не сводима к простой сумме индивидов, входящих в данный народ. В полном соответствии с православным идеалом апостольской общины («у множества же уверовавших было одно сердце и одна душа. И никто ничего из имения своего не называл своим, но всё у них было общее») восстановление, собирание народа России-Евразии в единую симфоническую личность составляет антропологический (и социологический) идеал евразийства.

Идеократия – прагматизм. Согласно социологической концепции П.А. Сорокина Общество за свою эволюцию переживает три фазы: идеационную, идеальную и чувственную. В идеационной модели преобладает принцип религиозной веры, аскетизма, героизма, пренебрежения материальным. В идеалистической модели доминирует рассудок, рациональное сознание, высшие идеалы уравновешиваются с материальными интересами, процветают науки. Чувственная модель главное значение придает телесной, материальной, прагматической стороне вещей. Принцип наслаждения (культ потребления) преобладает надо всем остальным. Западная цивилизация окончательно опустилась в чувственную фазу, тогда как для России-Евразии этот принцип цивилизационно чужд, а идеократическая модель наиболее полно отвечает ее общественному идеалу. Идеократия прямо противоположна прагматико-коммерческому подходу. Евразийское государство должно строиться, отправляясь от изначального духовного импульса, сверху вниз, вся его структура должна созидаться в согласии с априорной Идеей, и во главе этой структуры должен стоять особый класс «духовных вождей».

Имперскость – империализм. Две цивилизации, Запад и Евразия, реализуют два полярно различных типа империи. В геополитическом плане Запад утверждает модель владычества метрополии над колониями, модель угнетения центром периферии путем ее «модернизации», постоянную экспансию вовне, захват ресурсов и территорий – модель чистой экстернальности. Одновременно Запад воплощает экстенсивный тип хозяйствования, черпающий силу и ресурсу извне. Евразия утверждает модель союза без колоний, когда центр включает периферию в себя, подтягивает ее до своего уровня. Евразийская модель – это чистая интернальность, обращение внутрь. Запад – это эксклюзивная модель культурной, экономической и политической гегемонии, когда в колониях подавляется всё самобытное и суверенное, но при этом колониям никогда не стать метрополией; напротив, отставание периферии от центра всё более усугубляется. Россия-Евразия – это инклюзивная модель, приглашение соседей в общий дом на равноправных началах, которые при этом не теряют своей культуры, традиции и определенной автономии. Одновременно Россия-Евразия воплощает интенсивный тип хозяйствования, не только обходящаяся своими силами, но и щедро делящаяся ими с периферией.

Два типа империи дают две модели государственности. Западный империализм – это плоская модель «гражданского общества» с фасадной либеральной демократией и теневой олигархией. Это модель, где «общественное благо» раздроблено на индивидуальные блага. Идеалом евразийской государственности является иерархическая модель государства «тягла», обращенная вверх и подчиненная надмирному общественному идеалу, Идее-правительнице. Западный империализм устанавливает иерархию господства – евразийская имперскость провозглашает иерархию служения. Среди евразийцев нет единого мнения относительно конкретной модели государственного управления – будет ли это монархией, народовластием (демотией, продолжением Земского собора или советской власти) или синтезом обеих систем (народной монархией), – но в любом случае это будет самодержавие, уникальный и проверенный временем тип русской власти, принципиально несовместимый с олигархией.

Капитализм – антикапитализм. Западная цивилизация, отказавшись от запрета на ссудный процент, имманентно связана с такой социальной системой как капитализм. Можно даже сказать, что везде, где возникает капитализм, он возникает не сам по себе, но по флагом модернизации насаждается незваными миссионерами с Запада. Евразийцы едины в критике капитализма и в утверждении антикапиталистического способа хозяйствования, однако единой экономической модели нет. Левые евразийцы предлагают социалистическую модель, тогда как правые евразийцы вслед за славянофилами апеллируют к патриархальной общине и к самодержавному царству доромановского периода. Однако, в этих подходах, как ни парадоксально, нет особых противоречий – еще П.А. Флоренский указывал на параллелизм социализма и средневековья (раннего феодализма). Общепримиряющей моделью мог бы стать православный социализм (который А.Г. Дугин называет «социализмом справа»).

III. Базовые концепты

Ряд евразийских концептов нами уже затронут: Традиция, консервативная революция, аутентичное экзистирование, археомодерн, цивилизация, месторазвитие, симфоническая личность, демотия. Поэтому остановимся на еще не упомянутых концептах, которые важны для понимания феномена евразийства.

Радикальный субъект – это актор Новой метафизики, ее полюс. Радикальный субъект – это субъект, освобожденный от суггестивного давления парадигм; это субъект, рассматривающий парадигмы со стороны, и благодаря этому осознающий их именно как парадигмы, а не как нечто само собой разумеющееся.

Любая парадигма, при взгляде изнутри ее не сознается как парадигма, а сознается как нечто непреложное, очевидное, само собой разумеющееся. Для человека Традиции, например христианина, другие религии – это ересь, хотя более-менее понятная, Модерн – это начало конца, а Постмодерн – это уже, собственно, всё, ад. Для модерниста любая религия Премодерна – это мракобесие, дикость и глупость, и, наконец, для Постмодерна мракобесие и дикость и Премодерн, и Модерн. Практически каждый человек, рожденный и росший в парадигме, закрепощен ею, поэтому все общество в целом видит в разные эпохи мир по-своему и не может понять другого взгляда на него. Исключение составляют переломные моменты (например, между Премодерном и Модерном – эпоха Возрождения), в одном из которых, между Модерном и Постмодерном, мы сейчас находимся. В этот момент и рождается Радикальный субъект.

Радикальный субъект видит, что любая парадигма не есть истина в последней инстанции. Он может выбрать себе парадигму, но выбор его будет свободным. Аутентичное экзистирование – это свободный и осознанный выбор своей подлинной (а не навязанной или выдуманной) парадигмы, и этот выбор может совершить лишь радикальный субъект.

Евразийский отбор. Россия-Евразия как выражение лесостепной империи континентального масштаба требует особой модели управления на основании особого «отбора». Этот «евразийский отбор» осуществляется на основании особой этики, соответствующей ландшафтным условиям. Это этика коллективной ответственности, бескорыстия, взаимопомощи, аскетизма, воли, выносливости, беспрекословного подчинения начальству. Только такие качества могут обеспечить сохранение контроля над обширными слабозаселенными землями евразийской лесостепной зоны. Правящий класс Евразии формировался на основе коллективизма, аскетизма, воинских добродетелей, строгой иерархии. Формализация этих принципов легла в основу Ясы Чингисхана. Позже основные мотивы «евразийского отбора» воплотились в политическом устройстве Московской Руси. При любых идеологических фасадах реальный механизм управления Россией-Евразией естественно тяготеет к логике «евразийского отбора».

Туранский фактор. Россия сложилась как самостоятельная цивилизация при столкновении собственно славянского начала с туранским. Наследие монголо-татарского периода было тем важнейшим элементом русской истории, который превратил несколько периферийных раздробленных восточнославянских княжеств в остов мировой империи. Те сектора Киевской Руси, которые подпали в XIII веке под европейское влияние, постепенно растворились в нем, утратив политическую и культурную самостоятельность. Те земли, которые вошли в состав Орды, позже стали ядром континентальной империи. Татары сохранили духовную самобытность Древней Руси, которая воскресла в Московском Царстве и вступила в «наследие Чингисхана». Евразийцы переосмыслили туранский фактор в положительном ключе, распознав в диалектике русско-татарских отношений живой исток евразийской государственности.

Четвертая политическая теория (4ПТ) – политическая идеология, порожденная евразийством, но не тождественная ему. 4ПТ – это «интегральное евразийство»; идеология, очищенная от евразийства в узком, понимании, с привязкой к географическому контексту, приложимая к любым континентам, народам и традициям, учитывающая их культурно-исторический контекст. 4ПТ – это глобальный проект для мира, приглашение всем другим цивилизациям к равноправному соучастию. 4ПТ предлагает выйти за пределы политического Модерна и соединить будущее с традицией, с возвратом к традиции, интерпретированной как вечное, а не как прошлое. Защита вечности через одновременное обращение к Премодерну и пост-Постмодерну – в этом смысл 4ПТ.

Субъект 4ПТ – это народ как экзистенциальное мыслящее единство, это «народная душа». Народ – понятие духовное, историческое и одновременно внеисторическое, включающее в себя мертвых, живых и еще нерожденных. Народу как «плоти» еще предстоит обрести «душу», чтобы стать подлинным субъектом 4ПТ, предстоит собраться в единую симфоническую личность и стать радикальным субъектом, аутентично экзистирующим и осознающим свою историческую миссию.

IV. Базовые мифы

Евразийство – принципиально не секулярное учение; оно, хоть и не является религией, имманентно с ней связано, т.е. обладает содержательным метафизическим базисом. Метафизический аспект едва ли поддается строгой концептуализации, но его можно отчасти реконструировать через мифы, явно или неявно проявляющиеся в евразийском нарративе. Прежде всего, это библейские сюжеты (притчи): о Вавилонской башне, об исходе иудеев из египетского плена, о блудном сыне, о Катехоне.

Строительство Вавилонской башни воспроизводится на протяжении всей эпохи Модерна, достигнув своей кульминации в нынешнюю эпоху глобализации. Н.С. Трубецкой видел в Вавилонской башне символ общечеловеческой, безбожной, материалистической цивилизации, которую стремится создать модернистский Запад путем нивелировки всех остальных культур. Господь рано или поздно разрушит башню (она уже накренилась и начала заваливаться), но человечеству важно оказаться не в числе горе-строителей, но быть рукой Господа, разрушающей эту башню.

Египетский плен – это археомодерн, то есть период, начавшийся с западнических реформ Петра, когда правящий слой России отрекся от национальных традиций и стал перенимать и насаждать западные институты, культуру и ценности. В результате элиты и вообще образованные классы превратились в «египтян». Сорокалетнее блуждание евреев в пустыне – это период медленного, мучительного и непоследовательного осознания романо-германского ига и его изживания.

Притча о блудном сыне – это обольщение России европейским соблазном, забвение собственного пути, отречение от своих корней («отца»), долгие попытки встроиться в чужую цивилизацию и, наконец, избавление от чар европоцентризма. Возвращение блудного сына домой еще не состоялось, но блудный сын уже на пороге отчего дома. Тема «возвращения» – это целый комплекс мифов, куда вслед за Р.Р. Вахитовым можно причислить миф о потере имени и обретении его, миф о спящей царевне, миф о йоге Мациедранате – повествующие о забвении имени (истинной личности) и последующем ее осознании.

Катехон («удерживающий теперь») – богословское и религиозно-политическое понятие, основанное на христианской эсхатологии. Это исторический субъект, имеющий миссию препятствовать окончательному торжеству зла в истории, приходу антихриста и отдалить конец света. Загадочная фраза ап. Павла «Ибо тайна беззакония уже в действии, только не свершится до тех пор, пока не будет взят от среды удерживающий теперь» (Фес. 2:7) в евразийском ключе трактуется как переход от традиционного общества к обществу посттрадиционному, но именно наличие Катехона не дает приходу антихриста совершиться. После падения Византии и возникновения доктрины «Москва – Третий Рим» Россия приняла на себя ответственность за сохранение православной веры и мирного, законного порядка в своих границах. В этом и заключается роль России как Катехона.

Средневековая легенда о докторе Фаустусе является одним из базовых мифов евразийства. Согласно легенде, ученый-чернокнижник доктор Фаустус заключает договор с дьяволом, чтобы получить господство над людьми и природой. Заполучив таким образом власть, Фауст начинает использовать её для удовлетворения своих собственных чувственных и интеллектуальных потребностей и для реализации честолюбивого проекта, который должен был принести счастье миллионам людей. Аутентичная легенда (в отличие от знаменитой трагедии Гете) повествует о бесславном конце чернокнижника, о крушении его проектов и попадании пропащей души в ад. В позднем средневековье люди еще были духовно зрячи и понимали цену сделки с дьяволом. Гениальный Гете этого уже не понимал, он не осознавал всей глубины духовной катастрофы Модерна – и реабилитировал Фауста (и Модерн в целом). Фауст – это вся Европейская цивилизация, продавшая душу в обмен на покорение природы и власть над людьми. Недаром Европу называют «фаустовой цивилизацией» самые разные исследователи – О. Шпенглер. И.И. Сикорский, В.Ю. Катасонов…

В корпус евразийских мифов органично вплетены славянофильские мифологемы о Святой Руси, о граде Китеже, о Беловодье.

Святая Русь – это метонимия, смысловое перенесение Святой земли на Русь, придание России сакрального смысла. В формуле «Святая Русь» скрещивается нескрещиваемое: скрещивается святость с русскостью. Не какое-то частичное пересечение, но абсолютное совпадение – парадоксальная (и на первый взгляд, святотатская) мысль о том, что наша земля свята. Отождествляется и соединяется мирное и надмирное, метафизическое и конкретное, имеющее географические и исторические очертания, имеющее этнического носителя. Этот миф, пусть и с оговорками, принят церковным сознанием – Россия свята тем, находится под Покровом, особым покровительством Пресвятой Богородицы. Россия – чертог Царицы Небесной, на территории Большой России (СССР) находятся три удела Богородицы (Иверия, Киево-Печерская лавра, Серафимо-Дивеевский монастырь) из четырех.

Сказания о Китеже-граде повествуют, что за чистоту души и благую веру в Господа во время нашествия Батыя целый город был скрыт в водах озера Светлояр, где он пребывает незримым, являясь только праведникам. Легенда рассказывает о чуде, которое было попущено в качестве надежды на то, что испытание татаро-монгольским нашествием и разорением будет преодолено. Легенда является одной из вариаций из комплекса мифов о возращении. Подлинная Россия сокрыта в спасительной глубине, пока на русской земле иго внешнего врага и разорение.

В старообрядческой легенде о Беловодье Беловодье – чудесная страна свободы, без бедных и богатых, без крепостного права и преступников, оплот веры православной, в котором живут одни лишь праведники. Страна Белых Вод была открыта только для добродетельных людей, и находилась на Севере, «в Поморье, от реки великой Обь до устья Беловодной реки». Это также одна из версий мифа о возвращении.

В грандиозном проекте Ноомахия, культурно-историческом и метафизическом одновременно, А.Г. Дугин предлагает рассматривать мировую историю, включая все аспекты и сферы человеческой деятельности, как единый процесс столкновения трех логосов («война умов») – Аполлона, Диониса и Кибелы. Ноомахия демонстрирует, как ноологические структуры оформляются в культурные комплексы философии, метафизики, мифов, обрядов и т. д. в контексте больших пространств и эпох или в контексте более узких границ. Ноомахия описывает, как на основании базовых экзистенциальных структур строятся конкретные исторические (горизонтальные) Логосы той или иной культуры, отражая всякий раз особую и оригинальную комбинацию элементов трех вертикальных Логосов.

 Сто лет назад 21 января 1924 года ушел из жизни Владимир Ильич Ленин (Ульянов), выдающийся политический деятель, руководитель России в один из ее переломных и судьбоносных моментов. Тысячи копий сломано по вопросу, благую или зловещую роль сыграл он в русской истории, но этому холивару по-прежнему не видно конца.

Про Ленина писать легко и сложно одновременно. Легко – потому что всякий живший в СССР знает его биографию и основные труды назубок. Сложно – потому что Ленин сразу же, буквально на следующий день после смерти, превратился в грандиозный миф. Писать о Ленине всё равно, что писать о Микуле Селяниновиче, – что ни напиши, получается былина.

Сакрализация Ленина произошла на следующий день поле его смерти. Ленин стал называться не иначе как «вождь мирового пролетариата». Вождь – это не просто лидер, председатель или какой-нибудь президент; вождь ведет свое «племя» сквозь буреломы истории, обладает непререкаемым авторитетом и сакральной властью подобно Моисею. Ленина с полным правом могли бы называть «царь-батюшка», если бы слово «царь» не было табуировано новой идеологией. Собственно, народное прозвище Ленина «Владимир Красное Солнышко» весьма точно отражало роль Ленина в общественном сознании: Ленин стал новым «крестителем» Руси, он перекрестил Россию в новую, коммунистическую религию.

Мавзолей Ленина как памятник-усыпальница с саркофагом был сооружен через неделю на Красной площади, уже служившей роль некрополя павших героев Октябрьской революции и открыт для посещений. Ленин стал «красным святым», нетленные мощи которого были культом истинно религиозного поклонения. Памятники Ленина, возводимые повсеместно, также носили почти религиозное значение – они украшали центральные площади, стояли перед государственными учреждениями. Перед памятниками вождя проходили важнейшие инициации – пионеры, комсомольцы, воины и партработники давали присягу на верность делу партии и Ленина. Бюсты Ленина стояли в «красном уголке» или «ленинской комнате» любого учреждения, портреты Ленина писали тщательно отобранные «иконописцы».

Традиционное государство не может существовать без сакрального, сакральное освещает путь и освящает путников, идущих по этому пути. Сакральное задает вертикальную координату в социальной топике традиционного государства, указывает, куда надо стремиться и какие головокружительные высоты надо покорить. Это ведь только государство Модерна, особенно либеральное, – плоское, не имеет целей, поднимающихся над горизонтом материального попечения.

Был ли СССР государством Модерна или традиционалистским государством? Тут мы сталкиваемся с удивительным парадоксом, могущим вызвать затруднения у многих исследователей. СССР при Ленине был ни тем, ни другим – это был еще нерасцветший бутон, о цвете цветка, а тем более о вкусе плода которого было рано загадывать. СССР, особенно в восходящую фазу Сталина, был и тем, и другим – это было и государство Модерна с мощной индустриальной базой, и вполне себе традиционалистская Империя, исполненная тайных религиозных и метафизических смыслов.

В чем же заключалась Красная религия? Это была своеобразная «теология освобождения», призванная освободить угнетенные слои (прежде всего, пролетариат и крестьянство) от оков рабства и угнетения, установить на земле коммунизм, мыслившийся сначала в исключительно духовном ключе – как царство свободы и справедливости. Именно так был переведен и перетолкован русским сознанием марксизм. Новую религию можно сравнить с Титаномахией, легендарным восстанием титанов и героев против олимпийских богов, против того несправедливого мироустройства, которое воцарилось на земле под их властью. Коммунизм как новая религия был своеобразной Реформацией, а точнее, Контрреформацией, вновь налагающей суровый запрет на ссудный процент. РПЦ романовской эпохи слишком подчинилась князю мира сего, слишком благоволила греху любостяжания и с этим надо было что-то делать, ради очищения и уврачевания самого же Православия…

Ленина часто называют «западником», часто отождествляют его с Троцким и противопоставляют «славянофилу» Сталину. Что в этом больше – добросовестного непонимания или сознательного оговора? Да, Ленин был западником – но не в большей степени, чем западником был Петр I. Ленин, как и Петр I , принял Россию в положении, когда ее можно было брать голыми руками и железной рукой восстановил империю, по факту сделал Россию снова великой. Ленин, как и Петр I, использовал западные инструменты модернизации (а знаем ли мы незападные инструменты модернизации? и разве Столыпин не был таким же «западником», как и Ленин?), при этом фундаментально их русифицировав, а не бездумно переложив английский плуг на русскую почву. Сама интервенция 1918-1921 годов показала, что Ленин сломал планы Антанты относительно России. Россия при Ленине стала врагом Запада, самой явной угрозой его существованию со времен Ивана Грозного (Петр I никогда не доходил до такого градуса конфронтации, будучи цивилизационно близким протестантской Европе).

Ленин вслед за Марксом мечтал о победе Мировой революции, но хотел ли он бросить Россию, как вязанку хвороста, в костер мирового пожара? Уже давно разоблачен этот неуклюжий фейк (автором фразы «Роль хвороста, разжигающего западный костер, роль пушечного мяса западной пролетарской революции – вот роль России и ее народов» является одиозный персонаж Сергей Дмитриевский, бывший то белым, то красным, то сталинистом, то… гитлеристом). Ленин еще в 1915 г., задолго до Октябрьской революции, в статье «О лозунге Соединенных Штатов Европы» выдвигает немарксистский тезис о возможности победы социализма в одной, отдельно взятой стране. Тезис, безоговорочно принятый Сталиным и ставший официальной доктриной государства после XIV съезда ВКП(б) в 1925 году и поражения троцкистско-зиновьевской оппозиции. Отчаянные и решительные попытки воссобрать Россию после «парада суверенитетов» 1917 года и Гражданской войны свидетельствовали, что Ленин не «подкладывал атомную бомбу под Россию» (еще одно расхожее обвинение либералов, оправдывающих учиненный ими развал СССР событиями почти столетней давности).

История обошлась с Лениным еще более жестоко, чем с его верным последователем Сталиным. Сталин, огнем и мечом, серпом и молотом воплотивший в жизнь планы «кремлевского мечтателя», давно перестал быть главной мишенью шельмования. Сталинизм реабилитирован в патриотическом лагере, а Сталин прочно занял место выдающихся правителей России наравне с Иваном Грозным и Петром I. Ленин же по-прежнему остается едва ли не самым поругаемым правителем России (уступая это «почетное» место разве что Хрущеву и Горбачеву).

Справедливо ли это? И не опасно ли это для самой России?

Снос сакральности вообще всегда чреват если не смутой, то серьезными передрягами. Раскол XVII века привел к череде гражданских войн в России (восстание Степана Разина, стрелецкий бунт). Свержение династии Романовых в феврале 1917 года привела к смуте. Десакрализация Сталина при Хрущеве и Брежневе поставила крест на СССР.

Ленин на протяжении 70 лет был самым сакральным символом России-СССР, ее Катехоном – Удерживающим страну от чумы либерализма и фашизма. «Ленинопад», безумная мода постсоветского времени, оказалась совсем не безобидным явлением. «Ленинопад» в постсоветских республиках привел их к русофобии, а Украину вообще вверг в бездну нацизма, из которой ей уже не выбраться самостоятельно. «Ленинопад» в России 90-х сопровождался смутой, триумфом беззакония, поставил Россию на грань гражданской войны и гибели. Чудом уцелевший памятник Ленину на Калужской (Октябрьской) площади и Мавзолей, который суеверно побоялись снести либералы, возможно, оказались теми соломинками, спасшими народ от падения в эпоху почти полной утраты сакральных смыслов и символов, пока новая сакральность еще не обосновалась в сердцах россиян.

Что-то важное, что-то очень ценное и глубоко русское заключено в мифе «Ленин», раз он имеет такое важное, почти решающее значение для России и мира. Мы даже можем угадать, что заключено в этом мифе – императив социальной справедливости. Пожалуй, ни один народ в мире не захвачен этой тягой так страстно, как русский народ. Мы способны вытерпеть холод и глад, самые суровые испытания и страшные страдания. Но мы не способны долго мириться с несправедливостью. А Ленин, как и Сталин, – это русский код справедливости, ее синоним.

Герман Садулаев написал в своем телеграм-канале: «Памятники Ленину – наш оберег. Покуда стоят памятники – живет Россия. Фашисты на той же Украине первым делом сносят памятники Ленину, а потом Пушкину. Боятся. Когда мы освобождаем территории, мы восстанавливаем Ленина. Россия вернёт свою силу и власть, когда 9 мая перестанут стыдливо драпировать мавзолей. Мы – русские. Мы – Ленин».

В СССР был чрезвычайно популярен лозунг «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить!». И через 100 лет после смерти он продолжает жить, будоража умы и занимая отнюдь не последнее место в общественном сознании. И наверное, будет жить всегда, как один из пророков грядущего века справедливости, которой нам так не хватает.

Многих из нас удивляет и даже приводит в замешательство та огромная, почти непреодолимая дистанция между ветхозаветным и новозаветным представлением о должном устройстве человеческого общества. Ветхий Завет учреждает царство Закона, Новый Завет провозглашает царство Любви. Но можно ли из наскучившего царства Закона одним чудесным прыжком очутиться в желанном царстве Любви? И если да, то как?

В этом нет особой тайны, а апостолы своими великими деяниями показали не только возможность, но и осуществимость этого грандиозного предприятия посредством создания первохристианских общин.

Но что потом пошло не так, почему общины, лишенные чуткого руководства апостолов, быстро сошли на нет? Какую важную тайну унесли с собой апостолы, оставив нас в том же сокрушенном состоянии – под властью Закона, земного кесаря, а не Царя Небесного?

Когда человек только-только приобщается к Церкви, на него чудесным образом спускается благодать Божия, с которой легко и радостно переносить как житейские невзгоды, так и ежедневный молитвенный подвиг. Но очень скоро благодать оставляет неофита, становясь заветной целью и редкой гостьей в душе, плодом кропотливого духовного усердия. Благодать надо заслужить, душе надо стать достойной обителью Святого Духа. И потому последователи Христовы, взыскуя и скорбя об утерянной благодати, медленными шажками, не без остановок и падений поднимаются по лествице Иакова в Царство Небесное.

Так не может ли история с апостольскими общинами быть точно такой же милостью новообращенному человечеству, чтобы оно, имея заветный образ благодатного общежития в памяти, упорно и последовательно воплощало его в жизнь? И как неофиту не дано в одночасье превратиться в святого, так и социуму не дано перескочить из царства Закона в царство Любви.

Допустим, скажет читатель, что всё так и есть. Но где та лествица Иакова, по которой, изживая грехи и дурные нравы, восходило бы христианское общество?

Заметим, что Христос имел силу всех уверовавших в него приглашать в Царство Небесное, разом прощая все грехи. И только когда Христос и апостолы оставили землю, христиане осознали, какой это тяжкий подвиг – стяжать Царство Небесное. Появившееся в VI веке сочинение «Лествица или Скрижали духовные» преп. Иоанна Лествичника указало на целых 30 ступеней, которые надо пройти подвижнику. Если человеку определен такой многотрудный и долгий путь к Богу, то почему у социума нет такой лествицы? Почему многие из нас пребывают в беспечной уверенности (или в опасной прелести?), что достаточно «захотеть» («вообразить», как пел Джон Леннон в своей прекраснодушной песне «Imagine») его членам возлюбить ближнего своего, то общество как по мановению волшебной палочки станет обществом Любви?

А между тем такая лествица есть, причем известна с давних времен. Это ясы Чингисхана, этический свод законов, под которым жила Золотая Орда, включая удельную Русь. Этика Чингисхана буквально выстраивает лестницу восхождения от царства Закона к царству Любви: «Справедливость выше Закона, Милосердие выше Справедливости, Любовь выше Милосердия». Социум прежде, чем в нем восторжествует царство Любви, должен научиться жить в царствах Справедливости и Милосердия, научится жить в согласии и заботах о ближнем.

Общество любви всем нам дано через семью, неслучайно в Святом Евангелии так много аналогий с семьей. Человеку надо лишь «малое», видеть ближнего не только среди ближайших родственников, но также среди соседей, земляков, соотечественников и – кто знает? – среди всех представителей рода человеческого как одной семьи Адама и Евы. Отношения в семье проникнуты заботой друг о друге, и дарение, отдача от себя в пользу другого – естественное состояние. Члены семьи постоянно обмениваются подарками, и узы становятся только крепче. Есть еще один пример общества любви, в последнее время вошедший в нашу жизнь – воинское братство. Там любовь к соратнику достигает той наивысшей стадии, когда без раздумий отдаешь жизнь за други своя. И единожды испытавший это упоительное чувство воинского братства вновь и вновь хочет испытать его – поэтому раненые так стремятся вернуться на фронт в «родное» подразделение. Там их сердце, среди боевых товарищей, живых и павших. «Нет уз святее товарищества!» – восклицал гоголевский Тарас Бульба, описывая именно это состояние братской любви.

Общество милосердия нам дано через общину. Любви не всех уже не хватает, но без заботы и попечения не останется никто. Община живет в согласии друг другом, участвуя в общем деле, ожидая от каждого деятельного соучастия в меру сил и воздавая каждому по нужде.

Общество справедливости можно представить через рабочий коллектив или колхоз. Отношения по-прежнему родственные и коммунальные, но уже более регламентированы. Люди не всегда знают друг друга, о любви уже речь не идет. Общество строится на принципах «сохранения энергии»: кто больше отдал, тому больше и воздается; от каждого по способностям – каждому по труду.

Общество закона – это, скорее, не человеческое общество и даже не стадо овец, а стая хищников. Каждый сам за себя; можно всё, разве что нельзя есть друг друга и отбирать добычу (хотя и это разрешается в исключительных случаях).

В фантастике чрезвычайно популярен жанр про «попаданцев», когда герой попадает в прошлое, будущее, на другую планету, в параллельный мир или в мир художественного произведения. Такой прием помогаем выпукло и с неожиданного ракурса осветить эпоху, куда попал герой, так и испытать взгляды героя на прочность. Самым ярким таким примером является сериал «Гостья из будущего», и мы воспользуемся этим приемом, помещая обитателя общества Любви (назовем его Агнец) во все более низшие общества нашей классификации затем, чтобы оценить готовность этих обществ жить по законам любви.

Эпизод 1. Если в приходской общине окажется Агнец – он, хоть и будет выделяться из массы, быстро завоюет всеобщую любовь и уважение. Каждому захочется последовать такому благочестивому примеру, каждый увидит в нем Божью искру, каждый будет учиться у него подвигу бескорыстной самоотдачи.

Эпизод 2. Если Агнец попадает в колхоз или бригаду коммунистического труда, он заставит товарищей испытать сильное чувство неловкости и прослывет хоть и добрым малым, но большим чудаком. Он не пропадет, о нем будут заботиться и ставить в пример, но реально его примеру вряд ли последуют. Он ведь, отдавая больше, чем ему воздается, в каком-то смысле будет нарушителем принципа справедливости.

Эпизод 3. Наконец, с попавшим в общество закона Агнцем случится беда как с агнцем, попавшим в волчью стаю. Может, и не сожрут, но оберут до нитки и бросят на произвол судьбы, плотоядно приговаривая: «Без лоха жизнь плоха!»

Наш незамысловатый прием позволяет определить степень дистанции обществ от идеала, а главное, оценить масштаб катастрофы, в которую ввергнуло себя человечество, однажды согласившись жить по закону – самому низшему, самому формальному и самому внешнему способу социального устроения.

Что же представляют (или могут представлять) описанные царства с социологической точки зрения?

Царство Закона – это до боли знакомый нам капитализм. Капитализм мало заботится о духовном попечении своих обитателей – последние лишь средство для воспроизводства капитала, главного и единственного идола. Капитал стоит между людьми, люди на всё смотрят через призму ценника. В идеальном смысле это плоское общество, где не существует общего благо, а существует индивидуальное благо – рост личного богатства и уровня потребления. Поэтому закон – единственное средство управления таким социумом, чтобы оно не разорвало друг друга в клочья или не стало адом окончательно.

Светский социализм является более высокой ступенькой социальной организации. Закон уступает место этике, которая становится главным регулятором человеческих отношений. В обществе появляется общественный идеал – общественное благо, соответствие которому упорядочивает членов общества сообразно их вкладу. Общественное признание дает не собственность, а трудовые или боевые заслуги. Часто индивидуальное признание не важно по сравнению с признанием достижений коллектива, в котором работаешь. Справедливость в таком обществе является высшей ценностью и одновременно краеугольным камнем. Как только справедливость будет попрана, такое общество моментально ввернется в более низшую стадию – общество закона. Но это общество также по большому счету плоское, его цель – материальное благосостояние, равнодоступное для всех членов общества.

Общество милосердия олицетворяет православный социализм. Это уже не плоское общество, в нем появляется вертикальная координата, ставящая надмирную цель – спасение. Жизнь в таком обществе подобно жизни в православном приходе подчинена задаче прийти к Богу, прийти сообща, соборно, поддерживая и подсказывая друг другу. Общество подобно единой пастве, ведомой опытным пастырем. Регулятором здесь служит не столько этика, сколько религия, все меньше являясь фактором внешнего принуждения и все больше становясь внутренней потребностью.

Оппоненты, а порой и сами сторонники православного социализма нередка сближают уклады «светский (читай – советский) социализм» и «православный социализм» до степени их полной неразличимости, представляя эпитет «православный» чем-то вроде модного бантика. Поэтому еще раз укажем на фундаментальное различие этих укладов в духовной части, несмотря на то что в экономической части они действительно могут быть чрезвычайно похожими. Но светский социализм не идет дальше экономики, для него экономика и есть цель. Тогда ка православный социализм ставит перед собой куда более далекие и возвышенные цели, для него экономика лишь инструмент устройства человеческого общежития в режиме наибольшего благоприятствования его сотериологическим задачам. Православный социализм – это благодатный уклад, тогда как светский социализм безблагодатен. Может, поэтому, русскому человеку, соскучившемуся по благодати, однажды настолько обрыдли мелкобуржуазные цели позднесоветского уклада, что он тоскливо махнул рукой, когда его стали разбирать по винтикам?

Мы не решимся описывать, как устроено царство Любви, конечная цель блудного сына и нашего маленького социологического путешествия. Мы способны лишь повторить восторженные слова преп. Иоанна Златоуста: «Когда апостолы начали сеять слово благочестия, тотчас обратились три тысячи, а потом пять тысяч человек, и у всех их было одно сердце и одна душа. А причиною такого согласия, скрепляющею любовь их и столько душ соединяющею в одно, было презрение богатства. И никто ничего из имения своего не называл своим, но всё у них было общее. Когда был исторгнут корень зол, – разумею сребролюбие, – то превзошли все блага и они тесно были соединены друг с другом, так как ничто не разделяло их. Это жесткое и произведшее бесчисленные войны во вселенной выражение: мое и твое, было изгнано из той святой церкви, и они жили на земле, как ангелы на небе: ни бедные не завидовали богатым, потому что не было богатых, ни богатые не презирали бедных, потому что не было бедных, но всё у них было общее; и никто ничего из имения своего не называл своим». Нам чрезвычайно трудно, почти невозможно понять ту степень согласия и единства людей, когда и душа общая, и сердце общее. Но высота и непостижимость идеала только укрепляет нас на пути следования ему, не так ли?

Так ли важна ступень светского социализма на предъявленной лествице? Для России она не только не важна, но и излишня. Мы уже были на этой ступеньки и убедились, как она неустойчива и шатка, если долго топтаться на ней. Мы можем взять советский опыт, достижения и социальные практики с собой без непосредственной реставрации СССР 2.0. Потому что теперь, испытав всю тяжесть постсоветского падения, мы знаем, куда нам надо идти.

Статья Николая Сомина «“Блаженны нищие” и “горе вам богатые”» на сайте РНЛ вызвала ожидаемо много комментариев и споров. Наше внимание привлекло возражение публициста и культуролога Андрея Карпова, которое нередко встречается в подобного рода дискуссиях (сам А.В. Карпов успел три раза в одном обсуждении повторить свой вопрос, подчеркивая его значение), поэтому давайте обстоятельно его разберем.

Итак, Андрей Карпов спрашивает Н.В. Сомина и его сторонников: «Если вы считаете, что нищета вас приблизит к Небу, то почему вы не пребываете в нищете? А если вы страшитесь нищеты, то почему вы – среди ее проповедников?».

Действительно, станьте нищими, покажите нам своим подвигом благочестивый пример, а потом уже убеждайте нас последовать за вами. А мы еще посмотрим, следовать ли за вами или в супермаркет…

I

Предположим, что некто послушался совета и решился стать «нищим». Как мы себе это представляем? Ну, наверное, нищий в нашем понимании – это Иван Росток, герой замечательного фильма Эдуарда Боякова «Русский крест» по поэме Николая Мельникова. Идет такой нищий по Руси, кормится подаянием, спит, где придется, и собирает деньги на храм. А из всей его «собственности» – большой и тяжелый крест…

Но в жизни, скорее всего, пример получится не столь поэтическим и жизнеутверждающим. Императив нищенства в нашем капиталистическом сегодня – это радикальный дауншифтинг, требование отсутствия жилья и работы, требование асоциального поведения. Такой нищий – это «бомж», в известной степени социальный паразит, являющийся обузой для близких и «тревожным контингентом» для органов правопорядка. Такая нищета, скорее, являет собой пример безответственной позиции, особенно если потенциальный нищий имеет близких, нуждающихся в заботе и попечении.

Действительно ли Христос требовал от богатого юноши стать нищим, продав имение свое? Давайте прочтем заповедь полностью: «если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твоё и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи и следуй за Мною» (Мф 19:21).

Христос вовсе не требует от юноши стать нищим (как почему-то многие комментаторы истолковывают этот фрагмент) – Христос призывает юношу к куда более радикальному шагу, «приходи и следуй за Мною». Христос приглашает юношу стать членом нового общества, где нет ни нищих, ни богатых, где «у множества же уверовавших было одно сердце и одна душа; и никто ничего из имения своего не называл своим, но всё у них было общее» (Деян 4:32).

Отсутствие собственности – это не входной билет в клуб «профессиональных нищих»; это пропуск в мир, где собственность не нужна как таковая, где ценность мешка золота не больше стоимости груды камней. Общеизвестно, что собственность – это не набор вещей или сумма денег, собственность – это общественное отношение. В мире ветхом собственность является важным регулятором социальных отношений, а социум иерархизируется по критерию наличия/отсутствия собственности. Но в новом мире, в подлинно христианском обществе никакая вещь не может быть мерою человека и хоть как-то влиять на человеческие отношения. И единственный способ освободиться от власти вещей и денег над человеком – оставить их в ветхом мире.

Почему нищему обетовано блаженство? В том числе и потому, что он уже почти получил пропуск в новый мир, в Царство Небесное, самим фактом отсутствия у него собственности, кандалами приковывающей человека к материальному миру. Ему только и осталось, что освободиться от собственности (вернее, от грез о собственности) в помыслах: «не жил богато, нечего и привыкать». Богатому же, при всем его благочестии и усердии, открыт лишь лаз шириной в угольное ушко – или протискивайся как хочешь, или оставь за порогом всё, что нажито «непосильным трудом».

II

Нам скажут, обращаясь к фрагменту «и будешь иметь сокровище на небесах», что Христос обещает блаженство на Небесах, но отнюдь не на грешной земле. Что стяжание Царства Небесного на земле – это хилиастическая ересь, что земное общество – юдоль печали и скорбей, так что нечего и рыпаться в сторону улучшения этого мира. Надо прожить жизнь, рекомендуют уранополиты от христианства, как партизан в тылу врага, постаравшись в одно лицо накопить побольше добродетелей и не слишком запятнать себя грехами. А что до остального мира, человечества, страны? Сама, сама…

К вящему изумлению уранополитов апостолы вовсе так не считали. Напротив, они энергично, почти революционно принялись трансформировать и реформировать общество, которое им предстояло христианизировать. Деяния апостолов описывают, как растет Христова церковь, как оформляется практически коммунистический общежительный уклад первохристианских общин, с каким энтузиазмом новообращенные складывают к ногам апостола то, что еще вчера они считали ценным…

Николай Сомин резонно связывает заповедь «блаженны нищие…» с фрагментом из Деяний апостолов воедино. В самом деле, не была ли жизнь первохристиан в общинах тем самым «блаженством нищих», которого они удостоились еще в земной жизни?

Была, утверждает Иоанн Златоуст, восхищенный жизнью иерусалимских первохристиан и сокрушенный современным ему положением дел: «Когда апостолы начали сеять слово благочестия, тотчас обратились три тысячи, а потом пять тысяч человек, и у всех их было одно сердце и одна душа. А причиною такого согласия, скрепляющею любовь их и столько душ соединяющею в одно, было презрение богатства. И никто ничего из имения своего не называл своим, но всё у них было общее. Когда был исторгнут корень зол, – разумею сребролюбие, – то превзошли все блага и они тесно были соединены друг с другом, так как ничто не разделяло их. Это жесткое и произведшее бесчисленные войны во вселенной выражение: мое и твое, было изгнано из той святой церкви, и они жили на земле, как ангелы на небе: ни бедные не завидовали богатым, потому что не было богатых, ни богатые не презирали бедных, потому что не было бедных, но всё у них было общее; и никто ничего из имения своего не называл своим; не так было тогда, как бывает ныне».

Что же произошло, почему подлинно христианское общество не только не случилось, но ему приходится вести арьергардные бои с практически повсеместно победившим капитализмом?

III

На этот вопрос в статье Н.В. Сомина также находится ответ. Страшная духовная катастрофа произошла с зарождавшимся христианским обществом Византии, когда религия стала государственной. Катастрофа, разумеется, была не в том, что религия стала государственной, а в том, что христианство приспособилась к языческому государству, поклонявшемуся мамоне. Неофиты из элиты, манкировав заповедь, данную богатому юноше, разрушили едва складывающийся христианский уклад. Богатство перестало быть серьезным препятствием к следованию по пути Христа и апостолов. Об этом сокрушались и это обличали великие отцы-каппадокийцы, но их голос – хотя был услышан и даже бережно сохранен в чине Священного Предания – оказался парадоксальным образом вынесен за скобки социально-нравственного учения Церкви.

Чтобы выжить и сохранить Христово учение в первозданной чистоте, церковь была вынуждена вновь уйти в катакомбы – катакомбы монастырей и пустынножителей. Канонически и догматически единая церковь раскололась на две «параллельные вселенные», мало сопрягающиеся друг с другом. Общежительный уклад первых христиан оказался заточен в монастырские стены, а мир стал жить «как при царе Горохе», будто и не было слова Христова. Окончательно же мир погряз в язычестве с наступлением Модерна и приходом капитализма. С капитализмом пришел и особый буржуазный стиль – деньги стали единой мерой и единственной ценностью.

Самое любопытное, что история быстрого превращения православной религии из катакомбной в почти государственную повторилась на наших глазах, в 90-х годах в России. РПЦ, во-многом подпавшая под влияние РПЦЗ, снисходительно, слишком снисходительно смотрела на приход капитализма, рост социального неравенства, утверждение культа мамоны. Церковь согласилась быть «отделенной от государства», либерального (т.е., по сути, языческого) государства, согласилась быть одним из институтов, мало влияющим на социальную жизнь мирян.

IV

 Заповедь блаженства нищих вновь и вновь напоминает нам, что возможен (а для христианина единственно возможен) иной тип человеческого общежития, отличный от языческого культа материального. Это уклад, где собственность не имеет никакого значения. Точнее, собственность вредна и опасна, потому что является соблазном, отвращающим собственника от Бога. При капитализме собственность опасна втройне, поскольку она стала капиталом – обособленным самодовлеющим и самовоспроизводящимся институтом, загнавшим человека в тотальное рабство. Да, от него еще можно спрятаться в монастырях или братствах-коммунах, но последние бессильны сколь-нибудь значимо повлиять на мир наживы и чистогана.

Если капитализм тотален, то и ответ ему должен быть столь же тотальным. Просто раздать имение и пойти путем Христовым благородно, но уже недостаточно. Нужно демонтировать институциональную базу капитализма, воспроизводящую буржуазные социальные отношения. И разумеется, нужно отринуть идейную базу капитализма, перестав, наконец, поклоняться мамоне.

Вряд ли сейчас возможен христианский коммунизм по типу апостольских общин – мы слишком низко пали, чтобы смочь взмыть высоко в небо. Но мы можем приподняться на костылях православного социализма, чтобы если не все тело, то хотя бы взгляд оторвать от земли и обратить к Небу.

Источник

Новая статья признанного идеолога православного социализма Николая Владимировича Сомина обращается к важному, но не слишком разработанному аспекту – социально-антропологическому феномену «совка» как строителя и гражданина православно-социалистического общества. Если православный социализм – это дом, который мы собираемся возвести, то совок – это глина, тот строительный материал, из которого мы возводим дом. Совок – это кирпич, на котором сын человеческий начертал город Иерусалим (Иез 4:1).

Поэтому перед строительством нового общества следует озаботиться вопросом: а достойны ли мы этого общества? Крепок ли будет дом из кирпичей, замешанных на человеческой глине? Выдержит ли он удары стихии и незаметное подтачивание подземных вод? Будет ли согревать в стужу и охлаждать в зной? А главное, поселится ли в нем Дух Святой, что «дышит, где хочет» (Ин. 3:8)?

Прежде всего, Николай Сомин вслед за советским и российским философом А.А. Зиновьевым реабилитирует само слово «совок», превращая пейоративный эпитет в строгий социологический термин. В философском романе «Русская трагедия» Зиновьев определяет совков как социальную общность людей, «которые ностальгируют по советскому периоду, остаются приверженными советской (коммунистической) идеологии и не принимают результаты антикоммунистического переворота горбачевско-ельцинских лет». Совок – это посмертное существование советского человека, когда советское общество, его общество, скоропостижно преставилось, а в постсоветском обществе, чужом обществе, он не видит (а главное, не хочет видеть) своего места.

«Всякое приобретение – потеря, а всякая потеря – приобретение», утверждает английская пословица. Совок, потеряв свое общество, став бомжом и неприкаянным скитальцем в мире наживы и чистогана, умерев для нового мира, приобрел важное качество, которое прозорливо подмечает автор. Он словно бы поднялся над посюсторонней суетой, ему стало невыносимо тесно и душно в плоском, пошлом и безблагодатном царстве мамоны – он обрел посмертный дар прикоснуться к потустороннему горнему миру. Прикоснуться не для того, чтобы покинуть дольний мир без оглядки и сожаления – но для того, чтобы надмирный мир, Царство Небесное, осветил и освятил грешную землю.

Как это может быть? Николай Сомин отвечает и на этот трудный вопрос, не столько в разбираемой статье, сколько в корпусе своих предыдущих работ. Господь среди слуг Своих, а значит, там и только там, где положен предел мамонизму, господству в социальной жизни людей денег и богатства. Подобно тому как человек есть подобие Бога, социум должен быть подобием Царства Божия, «коммунизм является образом и подобием Царства Небесного на грешной земле», фиксирует Николай Владимирович важный тезис в более ранней статье «О социализме и Царстве Божием». Царствоподобие социума реализуется через осуществление заповеди любви к ближнему, т.е. через отвержение сребролюбия, отца греха и корня всякого зла, ибо ничто так не отдаляет ближних друг от друга как корысть.

Н. В. Сомин допускает небольшую неточность, утверждая, что «лишь однажды (в 1917) в России случился прорыв фронта мамонизма». Конечно, это не так, человечество всю свою христианскую историю настойчиво пыталось построить Царство Божие на земле. Впрочем, автор сам тут же поправляется: «А что касается истории, то там социализм и христианство идут рука об руку – именно коммунизм устроили в Иерусалимской общине все 12 апостолов – верных учеников и продолжателей дела Христова. И нашим «истинно верующим» хорошо бы понять, что Сам Спаситель предложил коммунизм как способ социальной жизни христиан. И далее все коммунистические движения (Томас Мор, Гуситы, Мюнцер, Кампанелла, государство иезуитов в Парагвае, Сен-Симон, Ламмене и пр.) были христианскими. И только последнее движение – марксизм – имело явно богоборческий характер, но, к несчастью, именно оно занесло социализм на Русь».

Советский социализм был одной из многих попыток – в чем-то блестящей (последовательность и системность в установлении пределов мамонизму), в чем-то заведомо обреченной на провал (игнорирование сакрального мира).

О. Павел Флоренский в противовес марксистской линейной схеме смены общественных формаций утверждает их параллелизм, находя фундаментальную общность между рабовладением и капитализмом, между Средневековьем (не путать с феодализмом, который по большей части был этапом длительного разложения Средневековья) и социализмом. Для Флоренского социальный идеал однажды был воплощен в России – это XIV век, время преп. Сергия Радонежского: «Преподобный Сергий – начало и Данте русского средневековья. <…> Преподобный Сергий – русский Данте, совместивший все стороны культуры, всю полноту русской жизни, а не теоретический мыслитель, писатель» (Флоренский П.А. «Культурно-историческое место и предпосылки христианского миропонимания»). А в работе «Троице-Сергиева Лавра и Россия» Флоренский доводит свой тезис до афористической отточенности: «Идея Пресвятой Троицы для преподобного Сергия, была, в порядке общественного строительства, заповедью общежития. «Там не говорят: это мое, это – твое; оттуда изгнаны слова сии, служащие причиною бесчисленного множества распрей», – писал в свое время св. Иоанн Златоуст о современных ему общежительных монастырях. Общежительство знаменует всегда духовный подъем: таковым было начало христианства. Начало Киевской Руси также было ознаменовано введением общежития, центр какового возникает в Киево-Печерской лавре вскоре после крещения Руси; и начало Руси Московской, опять-таки приобщившейся новому духовному созерцанию, отмечено введением в центре Руси Московской общежития, по совету и с благословения умирающей Византии. Идея общежития, как совместного жития в полной любви, единомыслии и экономическом единстве, назовется ли она по-гречески киновией, или по-латыни – коммунизмом, всегда столь близкая русской душе и сияющая в ней, как вожделеннейшая заповедь жизни, была водружена и воплощена в Троице-Сергиевой лавре преподобным Сергием и распространялась отсюда, от Дома Троицы, как центра колонизации и территориальной, и хозяйственной, и художественной, и просветительной, и, наконец, моральной».

История России дала нам две блестящие попытки построения близкого к христианскому идеалу общежительного строя – попытки столь же грандиозные по замыслу, сколь и однобокие по воплощению. Попытка монахов-подвижников толком так и не вышла за пределы монастырской ограды в дольний мир, а попытка совков так и не открыла свои очи миру горнему. И будучи однобокими, обе попытки закономерно не увенчались успехом. Закономерно, а не в результате трагической случайности или злобного заговора.

К сожалению, в своей оде совку Николай Сомин не находит места для вынесения ему приговора. Тогда как вина совка безмерна. Если могильщиком капитализма был пролетариат, то могильщиком советского социализма стал… сам совок!

Совок, главный герой романа «Русская трагедия» Александра Зиновьева, делает страшное признание: «Я принадлежал к числу таких, с совкового молчаливого согласия которых был разрушен Советский Союз и советский социальный строй в России и других частях бывшего Советского Союза. До сегодняшнего дня я боялся признаться себе в этом, разделяя и выдумывая сам всяческие оправдания тому, что произошло у нас в горбачевско-ельцинские годы». И размышляя о причинах гибели Советского Союза, Зиновьев от имени главного героя честно и мужественно выносит приговор самому себе: «Как и почему это произошло?! Кто в этом повинен?! Ты сам и повинен в этом. Как ты реагировал на горбачевскую перестройку? Ты приветствовал ее. Как ты реагировал на ельцинскую «революцию» в августе 1991 года? Ты приветствовал ее. Как ты реагировал на расстрел Верховного Совета в октябре 1993 года? Ты одобрил его. Вот ты и получил то, что тебе и следовало получить за свою глупость, легкомысленность, если не сказать нечто большее о твоем поведении, – за предательство и в лучшем случае за попустительство предательству».

Либералы набили оскомину принуждением совка к покаянию. Но если задуматься, совку на самом деле есть в чем покаяться и подобно Мартину Лютеру воскликнуть: «Mea culpa!». Совок накосячил дважды – в первый раз, когда самонадеянно отвернулся от Бога, и во второй раз, когда вместо того, чтобы исправить допущенную ошибку в строительстве общего дома еще на этапе проектирования, бросил стройку совсем. Теперь совок сам должен исправить ошибки, потому что кроме него это не сделает никто. Только совок бережно хранит в памяти социализм как величайшую драгоценность, и только он верит в успех этого почти безнадежного предприятия. Это и будет его истинным покаянием.

Статью Николай Сомин заканчивает следующим тезисом: «Можно кратко сказать, что православный социализм состоится, когда совок восстановит социализм, а Церковь – откажется от поддержки мамонизма». Это хорошо, но этого недостаточно. Озабочен ли совок построением действительно православного социализма или лишь тщетно надеется «восстановить» «СССР 2.0»? Православный социализм состоится, когда будут два встречных движения – Церкви к социализму и совка в лоно Церкви.

Источник

«Нравится вам это или нет, но мировое правительство будет создано. Если человечество не согласится добровольно – придется заставить его силой»

Джеймс Варбург (1950)

С давних пор существуют две крайние точки зрения относительно движущих сил истории. Первая состоит в том, что история подчиняется строгим объективным законам, мало зависящим от воль царей, президентов, а тем более, простых смертных. Единственное, что могут люди – это познать законы с тем, чтобы, постигая смыслы и улавливая тенденции, помогать истории наиболее эффективным и безболезненным способом вершить свое дело. Наиболее последовательно эта точка зрения была воплощена в историческом материализме.

Другая крайность рассматривает историю как заговор. При таком, конспирологическом подходе история предстает непрерывным потоком интриг, сепаратных переговоров, закулисных сделок, покушений и переворотов. «Оседлать тигра» истории для конспиролога – это создавать свои тайные общества и разоблачать неприятельские, плести свои интриги и пресекать чужие.

Обе точки зрения по-своему релевантны. Несомненно, история имеет законы и смысл, познать которые необходимо, чтобы действовать с ее помощью, а не вопреки ей. Один из главных персонажей нашего повествования Аллен Даллес утверждал, что «человека легко запутать фактами, но если он понимает тенденции, его уже не обманешь» [1].

Но также несомненно, что заговоры и тайные общества играют большую роль в исторических пертурбациях. Тайные ложи и заговоры свергали могущественные династии и делали революции в самых, казалось бы, процветающих обществах, разворачивали исторический курс на 180 градусов, отбрасывая лидеров в безнадежные аутсайдеры. История не столько шахматы, сколько бридж, не только наука, но и искусство перехитрить противника, скрывая главные козыри до самого последнего момента. Впрочем, когда речь идет о тактической победе, или когда история находится в точке бифуркации (т. е. когда малое воздействие на систему способно привести к непредсказуемым последствиям) – тогда игра превращается в покер, где главная задача – обмануть соперника. Именно в эти моменты вероломные конспирологические инструменты выступают на первый план.

Западу удалось совместить обе крайности, создав поистине чудо-оружие – «фабрики мыслей» (think tanks). С одной стороны, это мощные исследовательские и аналитические центры («университеты без студентов», как их называли перед Второй мировой войной). С другой стороны, чем более закрытыми и законспирированными были эти «фабрики», тем более эффективной оказывалась их деятельность. Удивительная эффективность «фабрик мыслей» объясняется умелым сочетанием как исследовательской, разведывательной и подрывной деятельности, так и хитроумной сетевой организации, скрывающей подлинный цели и истинных бенефициаров. «Фабрики мыслей» самым тесным образом, как грибница, переплетены с политическим классом (истеблишментом), спецслужбами, финансовыми и промышленными элитами, организуя сложное взаимодействие между разными, подчас остро конкурирующими группами. «Фабрики мыслей» – это мозг и руки того, что сейчас принято называть «глубинным государством» [2].

Они – суть мощная идеологическая и политическая скрепа западного (прежде всего, американского) истеблишмента, его костяк и интеллектуальный потенциал. По мнению Н. А. Нарочницкой «эти мощные генераторы идеологии создают тонким и опосредованным образом мировоззренческие аксиомы для посвященных и стереотипы для профанов, их широкая международная активность подменяет и дополняет работу американской дипломатии и идеологической разведки. Наконец, именно они и составляют кровеносную систему связи между элитами, по которой циркулирует “истинное знание”, в то время как СМИ виртуозно отождествляют интересы США с морально-этическими канонами универсума и обрабатывают многомиллионный “демос”, наивно уверенный в своей мнимой “кратии”» [3].

Смысл деятельности «фабрик мысли»: пропаганда, создание и внедрение идеологии, выработка и контроль общественного и политического дискурса, индоктринация, формирование общественного мнения и его изучение, разработка государственной политики по широкому кругу вопросов (аутсорсинг и в рамках лоббизма), сбор и анализ данных, аналитика и публицистика, издание книг и СМИ, обслуживание интересов заказчика, кузница кадров, хорошо оплачиваемое пристанище для отставных политиков, военных и чиновников. Фабрики мысли находятся наверху информационной пирамиды, через них происходит реальное управление.

В работе Владимира Маслова «Фабрики мысли как неотъемлемая часть западного сверхобщества» [4] приводятся уникальные данные о «фабриках мыслей», которые удалось рассекретить по ряду косвенных данных. Перечень содержит 155 организаций, раскрывает их штат и бюджет. Среди них мы видим такие хорошо известные и влиятельные организации, как Фонд Карнеги, Институт Гувера, Институт мировых ресурсов, Heritage Foundation, RAND Corporation, Human Rights Watch, Freedom House и др.

Среди них на скромном 12-м месте расположился Совет по международным отношениям (Council on Foreign Relations) (СМО), один из самых могущественных инструментов американской геополитики, который и является предметом нашего анализа.

Когда Карл Поланьи ввел в оборот понятие «пагубного интеллектуального превосходства» [5] вождей Третьего рейха над своими противниками в качестве одной из главных причин начального успеха Гитлера, он имел в виду не столько знание, сколько вероломство, направленное на разрушение существующего миропорядка. Ровно то же обстоятельство, зловещее интеллектуальное превосходство западных элит, сыграло немаловажную роль в победе либерализма в борьбе за мировую гегемонию. А наиболее эффективными инструментами достижения «зловещего интеллектуального превосходства» служили и служат до сих пор «фабрики мысли» – и не в последнюю очередь, Совет по международным отношениям.

Становление СМО

В первой четверти ХХ века Американская Идея, циркулировавшая в общественном сознании в форме синкретического сплава манифеста Джона О’Салливана Manifest Destiny («Явное предначертание») и изоляционистской доктрины Монро, претерпевает существенное изменение. США оказались втянутыми в Первую мировую войну. После заключения Версальского мира, США начинают переосмысливать свое место в мире. Если раньше Manifest Destiny проявлялся в стратегическом проекте добиться независимости американцев от европейских держав и установить контроль над странами Центральной и Латинской Америки (собственно «доктрина Монро»), то теперь США почувствовали, что готовы распространить свои интересы и свои ценности и за пределы американского континента – соучастие в победе над Германией открывало для этого историческую перспективу. К тому же прежняя морская империя Англия на глазах теряла влияние над колониями, оставляя существенный вакуум власти и влияния. Американская экономика переживала, напротив, бурный подъем, и США принялись постепенно перекупать английские колонии, устанавливая в них под видом независимости и демократии свой экономический и политический контроль. Так родилась доктрина Вильсона, сменившая доктрину Монро. Отныне территорией, предначертанной для установления американского стратегического контроля и распространения американских ценностей (демократии, прав человека, свободного предпринимательства), становился весь мир [6].

С момента своего учреждения в 1921 году Совет по международным отношениям задумывался в качестве наиболее влиятельного аналитического центра по выработке стратегических решений в области международных отношений. Преддверием к созданию Совета можно считать учрежденную по решению американского президента Вудро Вильсона в 1917 году исследовательскую группу The Inquiry («Расследование»), состоявшую из 150 ученых, которые были мобилизованы в 1917 г. близким советником Вудро Вильсона «полковником» Манделом Хаусом и журналистом Уолтером Липпманном, занимавшем пост заместителя министра обороны США, для разработки нового видения глобальной роли США в послевоенном мире. Предприятие финансировалось крупными американскими банкирами (в частности, Рокфеллерами, Уорбургами и Морганами). Непосредственным плодом этой работы стали «Четырнадцать пунктов Вильсона», в которых была изложена новая американская стратегия в отношении мира после окончания Первой мировой войны и которые во многом были реакцией на ленинский Декрет о мире.

Группа The Inquiry впоследствии стала центром институционализации всей англосаксонской и, шире, западной геополитической традиции, ставящей во главу угла «цивилизацию Моря» и перспективу ее планетарного доминирования. С самого момента своего появления СМО стремится быть интеллектуальным центром глобальной политики, своеобразным закоперщиком «мирового правительства», понимаемого как инстанция глобального контроля от лица геополитического субъекта «цивилизации Моря». Геопо­литика отныне будет преимущественно развиваться в рамках этой организации и связанных с ней научных, политических и разведывательных структур [7].

В конце Первой мировой войны Вильсон направляется в Европу, чтобы лично участвовать в мирной конференции в Версале. Его сопровождают пять личных помощников, среди которых присутствует и полковник Хаус, и 23 члена группы The Inquiry. Американская делегация навязывает партнерам свою методику работы: они запрещают обсуждать мирные соглашения до тех пор, пока страны не определят, каким будет этот мир. Она также делится своими планами по созданию мира, открытого коммерции без таможенных ограничений и правил. По сути, эти планы отражают то, что впоследствии будет названо глобализацией. Она также выступает за создание Лиги Наций, целью которой было бы предотвращение войн. Этот проект был во многом исправлен европейцами, и в, конечном итоге, отклонен Конгрессом США, который тем самым высказал свое неодобрение Вильсону [8].

Параллельно британская и американская делегации решают создать за рамками Мирной конференции Академию, которая объединила бы оба государства. Ее цель заключалась бы в институциализации деятельности The Inquiry, что способствовало бы разработке и продвижению совместной атлантической стратегии в области внешней политики. В конечном итоге, этот англо-американский институт по международным отношениям разделился на два независимых отдела, один из которых расположился в Нью-Йорке, другой – в Лондоне. Американский отдел – Совет по международным отношениям – организует Элиу Рут, госсекретарь при Теодоре Рузвельте (санкционировавший вторжения США на Кубу, в Гондурас и Доминиканскую республику и, несмотря на это, получивший Нобелевскую премию мира). Одновременно англичане создают свой Королевский институт международных отношений (Royal Institute for International Affairs – RIIA), больше известный как Chatham House («Чатем хаус») по своему расположению в старинном лондонском особняке. В рамках проекта также был создан третий центр мирового управления – отдел Тихоокеанских исследований, базировавшийся в Европе, однако он не получил большого развития.

Правила функционирования СМО и Chatham House такие же, как во всех исследовательских учреждениях: участникам предлагается работать над заданными целями за пределами организации и под вымышленными именами. Ядром новых организаций становится комплот видных банкиров, промышленных магнатов, видных политиков, генералов, адвокатов, ученых и журналистов. В числе первых членов СМО были Давид Рокфеллер, Джон Пьерпонт Морган, его уполномоченный представитель, миллионер Джон Вильям Дэвис (первый президент Совета), Герберт Гувер (президент США), Аверелл Гарриман (посол США в СССР), Джон Фостер Даллес (госсекретарь при президенте Эйзенхауэре), Ален Даллес (первый руководитель ЦРУ, президент СМО в 1946‑1950 гг.), адвокат Пол Крават, Пол Варбург (основатель ФРС), банкиры Генри П. Дэвисон, Мортимер Шифф, Томас Ламонт, Рассел Лефингвел [9]. Состав основателей и первых функционеров Chatham House не менее солиден: Лайонел Кёртис, британский государственный деятель Роберт Сесил (лауреат Нобелевской премии мира 1937 г.), бывший министр иностранных дел Эдвард Грей, бывший премьер Артур Бальфур, лорд Лотиан, экономист Джон Майнард Кейнс, профессор Оксфорда Альфред Циммерман, историк Арнольд Тойнби [10]. Спонсировали СМО семья Морганов, Джон Рокфеллер, Бернард Барух, Яков Шифф, Отто Канн, Пол Варбург.

Интересно, что в первое время в СМО и Chatham House могли работать только мужчины, являющиеся гражданами США и Великобритании. Характер этих двух организаций складывался в Великобритании, обращенной к своей империи, и в Соединенных Штатах, склонных к изоляционизму, по-разному. Эти различия красноречиво проявляются в названиях выпускаемых ими журналов: Foreign Affairs (дословно: «Иностранные отношения») принадлежал СМО, а International Affairs («Международные отношения») – Chatham House.

В 1921 г. должность руководителя СМО занял американский ученый, президент Американского географического общества Исайя Боумен, ставший одним из главных идеологов программы Вудро Вильсона. Боумен сформулировал концепцию «нового мира», в которой описывал баланс национальных интересов различных государств, предпочтительный для того, чтобы США постепенно смогли прийти к мировому господству. Боумен заложил геополитическую стратегию развития СМО на последующие десятилетия: постепенный путь к созданию «мирового правительства» в интересах евро-американского сообщества путем осознанного и целенаправленного участия США в глобальных процессах, где бы они ни происходили.

В 1922 году Эдвин Фрэнсис Гэй, бывший декан Гарвардской школы бизнеса и директор Совета по судоходству во время войны, возглавил усилия Совета по международным отношениям по изданию журнала, который стал бы «авторитетным» источником по внешней политике. Он собрал 125 тыс. долларов у состоятельных членов совета и с сентября 1922 года основал выпуск журнала Foreign Affairs, который за несколько лет завоевал репутацию «самого авторитетного американского обзора, посвященного международным отношениям» [11].

С момента основания СМО с Советом начинает сотрудничать видный английский геополитик Хэлфорд Маккиндер, присутствовавший в составе британской делегации при заключении Версальского договора. Маккиндер напрямую сталкивается с Вильсоном и его идеологическими сторонниками при подготовке Версальского договора и однозначно интерпретирует доктрину Вильсона как претензию США на исполнение функции «мирового могущества» в планетарном масштабе. Он легко распознает за «идеализмом» знакомый ему не понаслышке англосаксонский империализм, активным сторонником которого он являлся и сам. И именно в этот момент происходит слияние двух направлений – британского и североамериканского – в одну общую геополитическую традицию, которую принято называть «англосаксонской» или «атлантистской». Взгляды А. Мэхэна, разработки американских ученых в сфере «политической географии» и планетарная стратегия американской доминации в духе Вудро Вильсона смыкаются с имперской британской геополитикой Х. Макиндера и отныне образуют общий тренд. Позднее свои программные тексты Маккиндер будет публиковать в Foreign Affairs, печатном органе СМО. Свою последнюю программную статью «Круглая планета и победа сил мира», где Х. Маккиндер изложил свой взгляд на политическое устройство мира после Второй мировой войны, он опубликует именно в этом журнале [12].

Несмотря на наличие трех формально автономных центров управления (СМО, Chatham House и отдел Тихоокеанских исследований), эти центры тесно сотрудничали и, более того, были глубоко интегрированы в единую структуру т.н. «глубинного государства». «Глубинное государство» берет свои истоки от «Круглого стола» лорда Альфреда Милнера, британского тайного общества, озаботившегося созданием «мирового правительства» под патронажем Ротшильдов. По сути, Chatham House явился продолжением «Круглого стола». После смерти лорда Милнера в 1925 году упоминания о «Круглом столе» стали редкими, чаще стали говорить о Королевском институте. Достаточно сказать, что секретарем Милнера был Лайонел Кертис, один из учредителей Chatham House. Одновременно с этим «Круглый стол» был тесно связан в США с семействами Шиффов, Варбургов, Гуггенхаймов, Рокфеллеров и Карнеги. Некоторые историки прямо указывают, что СМО был основан в 1921 году обществом «Круглого Стола», представляя его переиздание на американской почве [13].

Краткая история успеха

С конца 1930-х годов Фонд Форда и Фонд Рокфеллера начали вносить значительные суммы в Совет по международным отношениям. В 1938 году они создали различные комитеты по международным отношениям по всей стране, финансируемыми за счет гранта Фонда Карнеги. Эти местные комитеты оказывали влияние на местных лидеров и формировали общественное мнение для обеспечения поддержки политики Совета по международным отношениям, а также выступали в качестве «полезных постов для слушания», с помощью которых Совет по международным отношениям и правительство США могли «ощущать настроение страны».

С 1939 года СМО приобретает авторитет и влияние в правительстве и госдепе США, когда учредил строго конфиденциальные «Исследования по войне и миру» (War and Peace Studies), финансируемые Фондом Рокфеллера. Тайна, окружающая эту группу, была такова, что члены Совета, которые не участвовали в ее обсуждениях, совершенно не знали о существовании исследовательской комиссии. СМО был разделен на четыре функциональные тематические группы: экономические и финансовые, безопасность и вооружения, территориальные и политические. Группу безопасности и вооружений возглавил Аллен Даллес, который впоследствии стал ключевой фигурой в предшественнике ЦРУ – Управлении стратегических служб, основанном агентом британской разведки МИ-6 Уильямом Донованом.

Исследование [11] указывает, что из 502 правительственных чиновников, опрошенных с 1945 года по 1972 год, более половины были членами Совета по международным отношениям. Во времена администрации Дуайта Эйзенхауэра 40% высокопоставленных чиновников внешней политики США были членами СМО, при Гарри Трумэне 42% высших постов были заняты членами СМО. Во время администрации Джона Кеннеди это число возросло до 51%, а при администрации Линдона Джонсона достигло 57%.

В анонимном докладе «Источники советского поведения» (вообще, анонимность или публикация материалов под псевдонимами являлись характерной чертой СМО и Chatham House, скрывающих истинных авторов), опубликованном в журнале Foreign Affairs в 1947 году, член исследовательской группы Совета по международным отношениям Джордж Кеннан ввел термин «сдерживание» (containment). Эссе окажет большое влияние на внешнюю политику США для семи будущих президентских администраций. Гарри Трумэн поручает Кеннану разработку «Закона о национальной безопасности» (National Security Act), послуживший основой целой системы секретных служб государства (Комитет начальников штабов, ЦРУ, Совет национальной безопасности). На руководящие должности этих спецслужб приходят люди из СМО: Аллен Даллес, Дин Ачесон, Чарльз Боулен, Эверелл Харримэн, Роберт Лаветт и Джон Макклой. Как следствие, эти учреждения используют СМО для того, чтобы предупредить возвращение политики изоляционизма и мобилизовать элиту общества на поддержку плана Маршалла и НАТО. Из-за нового интереса к группе, членство после Второй мировой войны выросло до 1000 человек.

Дуайт Эйзенхауэр возглавлял исследовательскую группу СМО еще в бытность президентом Колумбийского университета. Став президентом США, Эйзенхауэр рекрутировал многих членов кабинета из числа СМО и сам его членом. Его основным назначением из СМО был госсекретарь Джон Даллес. В 1954 г. в ответ на испытание Советским Союзом атомной бомбы, Джон Даллес выступил с публичным обращением в Гарольд Пратт Хаус в Нью-Йорке (штаб-квартира СМО), где он объявил о новом направлении внешней политики Эйзенхауэра – переход от простой политики сдерживания к непрямому противостоянию. После этого Совет созвал в 1955 г. сессию «Ядерное оружие и внешняя политика» и выбрал преподавателя Гарвардского университета (и по совместительству кадрового разведчика) Генри Киссинджера его главой. Рабочая группа, возглавляемая Киссинджером, через год представила ядерную доктрину США.

После испытания Китаем атомной бомбы в 1964 году СМО начинает выступать за налаживание контактов («поддержание политики открытости») с новым членом «ядерного клуба). Ричард Никсон извещает о новом проекте в журнале Foreign Affairs. В 1971 году Киссинджер, советник по национальной безопасности (директор СМО в 1977‑1981 гг.), отправляется в тайную поездку в Пекин для обсуждения переговоров с китайскими лидерами (эта дипломатический маневр Киссинджера, позже неоднократно и с успехом примененный в переговорах на Ближнем Востоке, даже получит специальное название «челночная дипломатия»). Сам Никсон отправился в КНР в 1972 году, и дипломатические отношения были полностью нормализованы государственным секретарем Джеймса Картера Сайрусом Вэнсом, еще одним членом Совета.

Дэвид Рокфеллер в 1970 году становится президентом СМО. Он открывает доступ в Совет женщинам и набирает молодые кадры. Он также создает пост исполнительного директора, который доверяет Сайрусу Вайнсу, а также Международный консультативный совет, в котором Франция представлена Мишелем Рокаром, а Канада – Брианом Мюрон. Примерно в это же время Фонд Форда становится спонсором СМО, который нанимает молодых талантливых университетских преподавателей: Збигнева Бжезинского и Стэнли Хоффмана. Бжезинский (директор СМО в 1972‑1977 гг.), занявший в администрации Картера пост советника президента по национальной безопасности, открывает новую эру внешней политики США.

Импичмент Ричарда Никсона в 1974 году и приход к власти Джеймса Картера знаменуют тихий переворот во всей американской политической системе. Отныне самая могущественная держава сама является орудием транснационального спрута, «глубинного государства». На институциональном уровне произошло сосредоточение политической власти в руках СМО и его многочисленных структур – как тайных, так и фасадных. Паук, ткущий паутину глобализации по всему миру, оказался пойманным в свои же сети. Разумеется, Америка по-прежнему остается «центром силы» и главным полюсом, претендующим к монопольной доминации – но она уже не геополитический субъект, она кластер, платформа, точка приложения сил и интересов «глубинного государства». Теперь и в помине нет даже намека на изоляционизм – доктрина Монро выброшена как старая ветошь (вплоть до прихода Дональда Трампа в Белый дом). Отныне задачам глобализации подчинена не только внешняя, но и внутренняя политика. Собственно, последней уже нет: США для «глубинного государства» – «перевалочная база», «аэродром подскока» для захвата всего мира. И главной преграды на этом пути – СССР.

Список используемых источников

[1] Катасонов В. Ю. Климатгейт. Спецоперация «Великой перезагрузки». «Новая нефть» и «новое рабство». – Книжный мир, 2021. – С. 13.

[2] Костерин А. Глубинное государство: «Мировое правительство» существует? // Русская народная линия. – URL: https://ruskline.ru/news_rl/2020/12/10/glubinnoe_gosudarstvo_mirovoe_pravitelstvo_suwestvuet

[3] Нарочницкая Н. А. «Аналитические институты» – глаза, уши и мозг Америки // Наш современник. – URL: http://www.nash-sovremennik.ru/p.php?y=2004&n=3&id=2

[4] Маслов В. Фабрики мысли как неотъемлемая часть западного сверхобщества // Aftershock: Каким будет завтра. – URL: https://aftershock.news/?q=node/938638&full

[5] Поланьи К. Великая трансформация: Политические и экономические истоки нашего времени. – СПб.: Алетейя, 2018. – С. 41.

[6] Дугин А. Г. Война континентов. Современный мир в геополитической системе координат. – М.: Академический проект, 2015. – С. 48-54.

[7] Дугин А. Г. Геополитика. – М.: Академический проект, 2011. – С. 90-95.

[8] Как Совет по международным отношениям определяет дипломатию США // Сеть Вольтер. – URL: https://www.voltairenet.org/article129239.html

[9] Совет по международным отношениям (СМО) // АнтиСионизм. – URL: http://antisionizm.info/Sovet-po-mezhdunarodnim-otnosheniyam-СМО-512.html

[10] Катасонов В. Ю. 100 лет назад возникла организация «открытого заговора» – Chatham House // Фонд стратегической культуры. – URL: https://www.fondsk.ru/news/2020/09/07/100-let-nazad-voznikla-organizacija-otkrytogo-zagovora-chatham-house-51783.html

[11] Аганин А. Что такое Совет по международным отношениям? // Завтра.Ру. – URL: https://zavtra.ru/blogs/chto_takoe_sovet_po_mezhdunarodnim_otnosheniyam

[12] Дугин А. Г. Англосаксонская геополитика. Истоки (Макиндер, Спикмен, СМО) // Катехон. – URL: https://katehon.com/ru/article/anglosaksonskaya-geopolitika-istoki-makinder-spikmen-СМО

[13] ван Хельзинг Й. Тайные общества и их могущество в ХХ веке // ЛитМир. – URL: https://www.litmir.me/br/?b=241068&p=1

(с) Андрей КОСТЕРИН

Мелькнув кометой лучезарной,
Пообещав нам Лукоморье,
Свечой взошла в чертог янтарный,
Звездою новой вспыхнув — Дарья!

Событие

Одним из ключевых понятий философии Хайдеггера является Событие (Ereignis), развертывание бытия как истинного бытия. Далеко не всякое событие является Событием, но только то, которое заставляет нас пробудиться, вынырнуть из потока, задуматься над происходящим и самыми проклятыми вопросами. Первым таким Событием в 2022 году стало «24 февраля», начало Специальной военной операции. Мир в одно мгновение стал Другим, что-то в нем необратимо изменилось. Словно бы спала пелена, и нам открылась долгожданная истина – настольно долгожданная, что многие из нас уже отчаялись ждать…

Вторым таким Событием, безусловно, явилась гибель Дарьи Дугиной, потрясшая всю страну и перенесенная многими, даже прежде не знакомыми с Дашей, как личную трагедию.

Почему случилось второе Событие? Было ли оно обязательным, или случилась какая-то нелепая чудовищная ошибка?

В пронзительном прощальном слове отец Даши Александр Дугин открыл нам страшную тайну гибели дочери: «Она погибла за народ, она погибла за Россию на фронте, и фронт этот здесь. Не только там – здесь, в каждом из нас». Великая война Добра и Зла, Света и Тьмы, России и Запада началась 24 февраля. Где мы, все мы, должны быть ее ратниками.

К сожалению, немногие это поняли. И поэтому произошло второе Событие. мученическая смерть Даши Дугиной.

Буквально пару месяцев назад ожидая товарища-евразийца Жара Волохвина во французской пекарне на Тверской (наверняка, это было излюбленное место Дарьи, так любившей Францию!), наугад открыл книжку «О русском национальном характере» Ксении Касьяновой и наткнулся на такое рассуждение:

«Самопожертвование – это для всех окружающих сигнал, призванный всколыхнуть чувства, привлечь внимание. Он говорит нам: “Несправедливость достигла невыносимых размеров!” Завидев на своем небе эту красную ракету и, может быть, другую и третью, культура должна спешно начать приводить в действие свои защитные механизмы. А что такое “защитные механизмы культуры”? – Это мы с вами и есть. Мы, люди в этой культуре живущие и знающие ее, должны срочно начать обдумывать эту ситуацию, волноваться, обсуждать и спорить, соображать, что же можно тут сделать. <…> Поэтому наряду с постепенным приведением в действие этих “защитных механизмов” каждый человек на своем частном поле должен мобилизоваться для противодействия несправедливости своими собственными подручными средствами. Для этого имеются свои ценностно-рациональные модели. Акт самопожертвования – это непосредственный удар по нашим чувствам, это потрясение, в результате которого все наши обычные будничные житейские заботы уходят на второй план, и на поверхность всплывают ценностно-рациональные формы действия. Каждый, в зависимости от конкретной ситуации, выбирает линию поведения, в зависимости от того, какие средства есть в его распоряжении. Каждый культурный человек знает эти модели, и эти средства, и эти ситуации. Важно, чтобы мы приготовились и настроились. Эту роль и выполняет в культуре вершинный акт самовыражения – самопожертвование».

Мы как-то незаметно даже для самих себя стали слишком беспечны, слишком бесчувственны, слишком безалаберны, слишком самонадеянны. Нет слов, слишком какими мы стали….

Поэтому и случилось второе Событие.

Вся страна в эти дни внезапно очнулась, переполошилась, сплотилась в переживании единого горя. Но насколько глубоко задела нас трагедия? Все мы ли – Тили Уленшпигели. гневно повторяющие «Пепел Клааса Даши стучит в мое сердце!»? Или мы вновь окунемся в мир комфорта и гедонизма? Что ж, тогда нас ждет третье, четвертое и т. д. Событие. До тех пор, пока война не коснется смертельной косой каждого из нас. Потому что эта война, которой мы бежим. как «гяур лукавый», тотальна. Враг у ворот – он уже в Подмосковье, в двух шагах от МКАД и в шаге от гламурной Рублевки. И чем дольше мы будем откладывать свою мобилизацию – тем в более страшных и невыносимых условиях нам придется в нее вступать.

Хочется верить, что нам будет достаточно будет одного этого горького урока. Смерть Дарьи болью отозвалась во всем мире. Иран, Турция, Китай. Бразилия… – кто только не выразил искренние слова сочувствия и солидарности! И, конечно, Франция, так горячо любимая Дарьей Франция. Орлеанская Дева, так полно воплотившись в Даше, вновь взывает: «Кто любит меня, за мной!».

Смерть, которую мы заслуживаем

Современный мир потребительства приучил нас бояться смерти. Мы ее эвфемизируем, оттягиваем, табуируем. И живем так, будто бы ее нет. А она есть – и приходит таким страшным и беспардонным образом. Внезапно и безвозвратно.

В Православии Смерть играет центральное значение. В Страстную неделю мы переживаем крестную смерть и Воскрешение Христа. Что нам говорит Православие о смеррти? Что смерть – Событие, что смерть никогда не случайна (хотя часто кажется таковой), что мы умираем именно такою смертью, которую заслужили.

Скончавшийся в эти скорбные дни митрополит Диоклийский Каллист (Уэр) так проповедует о смерти: «Смерть – это такое определенное, неотвратимое событие, к которому каждый человек должен приготовиться. И если я пытаюсь о нем забыть, скрыть от себя его неотвратимость, то остаюсь в проигрыше. Настоящая человечность неотделима от осмысления смерти, ведь только принимая реальность моего грядущего ухода, я могу в подлинном смысле слова стать живым».

Все ли мы готовы к смерти? Очевидно, далеко не все. Подавляющее большинство из нас в погоне за удовольствиями умирают от цирроза или передоза, от вируса, старости или несчастного случая. Мы умираем во грехе. От материальных, а не от духовных причин.

Смерть Дарьи поистине уникальна – это смерть, которую надо было еще заслужить. Она погибла не от болячки, не в автокатастрофе и даже не от шальной пули где-нибудь в Мариуполе, где Дарья как военкор была накануне). Она погибла в результате четко спланированной террористической акции одних из лучших мировых спецслужб (и речь не об Украине, как нетрудно догадаться). Мы сейчас не готовы вдаваться в подробности, была ли террористическая акция направлена против Дугина или против его дочери. Но то, что акция могла вполне могла быть направлена против самой Дарьи – в этом нет сомнений. Дарья Дугина давно была под санкциями и внесена в блеклист одиозного сайта «Миротворец». Остается только сожалеть, что Дарья и Александр Гельевич не были своевременно внесены в списки госзащиты, как Владимир Соловьев или Юри й Подоляка…

А. Г. Дугин рассказал о последнем желании своей дочери: «Папа, я чувствую себя воином, я чувствую себя героем, я хочу быть таким, я не хочу никакой иной судьбы, я хочу быть со своим народом, со своей страной, я хочу быть на стороне сил света, вот самое главное».

Кто из нас может похвастаться таким бескорыстным и твердым желанием, почти молитвой: «Я хочу умереть за Родину!»? Этих женщин мы перечислим по пальцам: Жанна д’Арк, Надежда Дурова, Василиса Кожина, Зоя Космодемьянская, Лиза Чайкина, Марина Раскова, Гуля Королева…

Не все наши молитвы доходят до Господа. Наверное, отчасти потому, что мы не слишком искренни в них. Или просим у Господа непозволительные вещи (деньги, например, или другие средства для собственного эгоистического вожделения). А в молитве Дарьи Он услышал настолько твердое и непреклонное бескорыстное желание, что не смог ему противиться. И исполнил его немедленно. Таким, как нам, смертным, кажется, нелепым и чудовищным образом.

Мы за ценой не постоим

Во французской пекарне мы все-таки встретились с Жаром. Жар нас с Дианой Ладогой с жаром приглашал на фестиваль евразийцев – сперва под Чеховым, а потом под Сергиевым Посадом. Но – не случилось. Не случилось познакомиться с Дашей. И это еще один урок, преподанный такой сконцентрированной жизнью Дарьи: ничего не надо откладывать на «Потом». «Потом», возможно, уже и не будет.

Какой еще урок мы способны извлечь из подвига Дарьи?

Последний, но очень важный. Стать героем. Прежде нам постоянно было недосуг. Или мы не очень сильно этого хотели (выбирая, по Салтыкову-Щедрину, между севрюгой и конституцией).

Как стать героем? На кого равняться? На Александра Невского? Илью Муромца?? Дмитрия Донского??? Нет, это заведомо непосильная задача. И мы заранее сдаемся.

А оказывается, стать героем теперь очень просто. То есть вообще не надо воображать себя героем в каких-то рыцарских доспехах. Надо просто сказать: «Я – Дарья!». И все получится!

Что получится? А всё – решительно всё. Получится Победа. И опять мы возвращаемся к прощальному слову Дугина: «И самая большая цена, которую приходится платить, может быть оправдана только высшим достижением, – Победой. Она жила во время Победы, и она погибла во время победы. Нашей русской Победы, нашей Истины, нашего Православия, нашей страны, нашей державы».

Я – Дарья! Хотя бы на мизинец…

(с) Андрей КОСТЕРИН, 26 августа 2022 г.

Православному философу Николаю Владимировичу Сомину – 75 лет!

24 марта с. г. идеологу православного социализма, постоянному автору «Русской народной линии», философу, богослову, социологу и математику Николаю Владимировичу Сомину исполнилось 75 лет!

Н. В. Сомин родился в 1947 г., окончил МИИТ (ныне МГУПС) по специальности «прикладная математика», к.ф.-м.н., ведущий научный сотрудник Института Проблем Информатики РАН. Окончил в 1998 г. Православный Свято-Тихоновский богословский институт (катехизаторский факультет), бакалавр теологии.

Широкую известность в патриотической среде Николаю Владимировичу принесли его публицистические и философско-социологические работы, посвященные осмыслению путей и способов социального устройства России в соответствии с заповедями Христа. Напряженные научные и духовные поиски очень быстро привели Сомина к убеждению, что такой социальный идеал существует и это – православный социализм.

Недюжинная работоспособность и истовая увлеченность Н. В. Сомина идеями православного социализма воплотились в довольно обширное творческая наследие, создав плодотворную базу («нарратив», как сейчас принято говорить) для дальнейших изысканий. Если попытаться классифицировать его труды, то можно выделить пять тесно связанных и переплетающихся друг с другом тем: 1) имущественное богословие, Новый Завет и святоотеческое Предание о богатстве и собственности; 2) христианская социология; 3) русская религиозно-философская социальная мысль; 4) православный социализм; 5) современное состояние российского общества и Церкви.

1. В своих историко-богословских работах Николай Сомин, опираясь на авторитет святых отцов, убедительно показывает, что раннее христианство подходило к этому вопросу бескомпромиссно, однозначно осуждая сребролюбие и рассматривая частную собственность как Божье попущение. Апостасия и обмирщение ряда церковных институтов (главным образом, связанных с экономической и хозяйственной деятельностью Церкви) привели к тому, что в христианской политике возобладало снисходительное (т. н. «умеренная доктрина»), а подчас апологетическое («протестантская этика») отношение к богатству и собственности. Искусная герменевтика Н. В. Сомина, апеллирующая к Иоанну Златоусту, Василию Великому, Григорию Богослову, Киприану Карфагенскому, Кассиану Римлянину, Симеону Новому Богослову и другим святым отцам, а также к выдающемуся русскому богослову В. И. Экземплярскому, возвращает нас к истинному, традиционалистскому («святоотеческому») отношению Церкви к собственности и богатству. Учение святого Иоанна Златоуста стоит особняком в этом ряду. Н. В. Сомин настолько восхищен глубиной, строгостью и стройностью взглядов Златоуста на богатство, бедность, собственность и милостыню, что посвящает их исследованию отдельную монографию «Обижать заставляет любостяжание», регулярно в своих статьях прибегает к мудрости великого святого.

2. Христианская социология, в отличие от кропотливо подуманной и детально разработанной христианской антропологии, является практически неизведанной областью (мы, разумеется, говорим о православном учении – католическая и протестантская социологии хорошо известны, но вряд ли нам подходят). Сомин вслед за своими товарищами – Феликсом Карелиным, Геннадием Шимановым и Александром Молотковым– смело вторгается в terra incognita, с присущей ему математической строгостью концептуализируя новый предмет и подходы к его изучению. В работе «Трансформация общества: очерк христианской социологии» он, словно бы развивая концепцию Питирима Сорокина, предлагает оригинальную модель социальной динамики: сотериологическое общество – мамоническое общество – христократическое общество. В отличие от социологического пессимизма Сорокина (описавшего деградацию общества от идеационного типа через идеальный к чувственному как универсальный закон) Сомин оставляет открытым вопросом о вариантах трансформации общества. Переход от начального (сотериологического) состояния к христологическому или мамоническому – это развилка, точка бифуркации, а не непреложная данность. Человечество может упасть (как оно сделало в эпоху Модерна), но может и подняться. Дальнейшее развитие и обобщение теория типов обществ и их трансформаций через призму христианской социологии получила в статье «О христианском понимании общественных формаций».

В статье «О социализме и Царстве Божием» Сомин обращает внимание на содержательное подобие между православной антропологией и православной социологией, делая из обнаруженного подобия глубокий и оригинальный вывод. Как телу человека не должно быть «автономным субъектом» (подобно животному), а должно подчиниться Духу Святому, как человек есть образ и подобие Божие, – точно также человеческому обществу (граду Земному) должно подчиниться, привести себя в соответствие Царству Божию. Николай Сомин называет такое соответствие царствоподобием: «царствоподобие … имеет в православной социологии такое же фундаментальное значение, как и тезис о богоподобии человека: «человек есть образ и подобие Божие» в православной антропологии. Тезис царствоподобия решает вопрос о добре и зле в социальных отношениях: Сам Бог желает, чтобы люди жили совместно в условиях общности имений. Златоуст об этом говорит так: “для нас предназначено скорее общее, чем отдельное, владение вещами, и оно более согласно с самой природой», т. е. согласуется с замыслом Божиим относительно всего мироздания”». Подобно тому, как человек – образ и подобие Божие, точно так же человеческое общество – образ и подобие Царства Божие. А значит, что общественный идеал через построение царства Божия на Земле – не хилиастическая утопия, а историческая миссия человечества (подобно тому, как личная сотериологическая миссия человека – открытие в себе Бога и предания себя Его воле).

В этом же ряду лежит развиваемое Н. В. Соминым понятие общественного греха (см. «Грех личный и грех общественный»). Общественный грех хуже любого личного греха хотя бы тем, что зачастую не только не считается грехом, но бывает институциализирован в производственных отношениях, индоктринирован в господствующую этику (или даже в религию – как, например, в протестантство, где снят запрет на ростовщичество). Борьба с общественным грехом невозможна без приведения общественных институтов (прежде всего, общественной морали) в соответствие с евангельской этикой – таков посыл Сомина.

Важной социологической новацией Н. В. Сомина представляется описание таких социальных феноменов как уранополитизм и капиталофилия (см. статью «Уранополитизм и капиталофилия»). Уранополитизм, уповая на личное спасение христианина, исповедует социальный эскапизм, отказ от любых социальных методов устроения мира. С уранополитизмом тесно связана капиталофилия, приверженность капиталистическому укладу как наиболее приемлемому с точки зрения независимости и асоциальности. Именно уранополитизмом и капиталофилия в стане священнослужителей делают последних стойкими противниками любых антикапиталистических настроений.

3. Николай Владимирович в своем творчестве отдал дань глубокому изучению русской религиозной, философской и социологической мысли. А. С. Хомяков, В. С. Соловьев, К. Н. Леонтьев, Л. А. Тихомиров, Н. Н. Неплюев, С. Н. Булгаков, И. А. Ильин – вот далеко неполный список философов и общественных деятелей, на труды и опыт которых обращает внимание Сомин. Что обезоруживает, так это чрезвычайно трепетное отношение к идеям философов. Николай Владимирович доносит до читателя свое понимание рецензируемых текстов, предоставляя окончательные оценки делать читателю. Понимание – вот на что в герменевтическом диалоге с читателем рассчитывает Н. В. Сомин. И мы, перечитывая тексты философов, в оптике Николая Владимировича многие места прочитываем заново…

4. Православный социализм – это альфа и омега социального учения Николая Сомина. Стало трюизмом вспоминать про три источника и три составных части, но теория православного социализма в изводе Сомина – строгое логическое следствие вышеизложенных трех постулатов в почти математической постановке. Святоотеческое Предание, концепция христианской социологии, русская религиозно-социальная мысль с практически математической необходимостью приводят к выводу, который закономерно делает Н. В. Сомин: «Православный социализм – не фантазия и не противоречие в определении, а реальность, отвечающая чаяниям русского народа» («России нужен православный социализм»).

Львиная часть публикаций Сомина (и прежде всего, сборник «Православный социализм как русская идея») посвящена раскрытию идей православного социализма, осмыслению методов его реализации и пропаганде новой идеологии. Бремя первооткрывателя всегда лежит на нём, и эту горькую чашу – неприятия, непонимания и осмеяния – пионер православного социализма испил до дна.

Нас, сторонников идей Сомина, порой охватывает недоумение: ну как же так? ведь всё так ясно сказано! всё так подробно описано! всё так логично выстроено! – как же можно не понять и не признать русскому и православному человеку этих, казалось бы, прописных истин? Но нет – «нет пророка в своем отечестве», а самые простые и нужные истины нами постигаются в самую последнюю очередь…

Пропаганде идей православного социализма Н. В. Сомин отдает все силы и посвятил последние 20 лет жизни. Здесь и авторский сайт, и многочисленные конференции, и круглые столы, и циклы лекций на самых разных площадках. Вода камень точит, и приверженцев идей православного социализма становится всё больше и больше.

5. Актуальная публицистика Н. В. Сомина также подчинена проблематике православного социализма. Почему в России победил мамонизм («Главный грех современного человечества»), почему церковь самоустранилась от решения социальных проблем и бичевания социальных грехов («Уранополитизм против православного социализма»), как преодолеть пропасть между «белыми» и «красными» («Как объединить патриотов?»), возможно ли справедливое общество («Почему важна справедливость») – вот далеко не полный перечень вопросов, которые ставит Сомин перед читателями и которые поставила перед Россией сама История.

В кратком очерке невозможно раскрыть все идеи юбиляра, да мы и не ставили перед собой такую задачу. Мы хотели лишь, пользуясь прекрасным поводом, беглым взглядом окинуть круг идей Сомина. Возможно, кто-то из читателей еще не знаком с его замечательными идеями, а кто-то знаком, но на самом поверхностном уровне. Между тем, Н. В. Сомин продолжает плодотворно трудиться: его последняя работа «Еще раз о двух богословиях» опубликована месяц назад!

***

 Авторы познакомились с идеями Н. В. Сомина примерно десять лет тому назад, и это было подобно эффекту «всё сходится, ура!». Словно бы сошелся годами собираемый пазл, а Кай, наконец, сложил слово «ВЕЧНОСТЬ». Всецело приняв идеи православного социализма, с тех пор мы пропагандировали и защищали их на РНЛ и других площадках.

А в 2018 году мы, наконец, собрались с духом и познакомились с Николаем Владимировичем «живьем». Н.В. оказался милейшим и обаятельнейшим человеком, и наши посиделки с тех пор стали регулярными. Три часа за чаем и беседой с мудрецом – что может быть прекрасней? Но когда дело касалось идей, защиты Православной веры и социалистических убеждений, добрый и милейший собеседник становился твердым и нерушимым как скала. А разве может быть по-другому? Чего стоят наша вера и наши идеи, если мы не в состоянии их отстаивать?

Николай Владимирович Сомин являет нам образец истинного и преданного служения Богу, Отечеству и идеалам, и наш святой долг – поведать об этом.

Хотим поздравить Николая Владимировича со славным юбилеем, пожелать ему доброго здоровья, многих лет жизни и выразить надежду, что и впредь его статьями будут вдохновляться и вразумляться православные патриоты нашей Великой Родины!

Многая лета, Николай Владимирович!