Вопрос о справедливости веками занимает умы человечества. Но как решить его проще и нагляднее всего? Парадоксально, но легче всего это сделать с точки зрения самой религии, обратившись к логике верующих.

Верующие говорят, что Бог создал землю для всех людей. Но в таком случае земля, согласно воле Бога, должна быть общей собственностью всех жителей земли. Никто в отдельности не может сказать о ней: «Я создал землю, этот участок земли принадлежит мне». В этом справедливость Бога.

Но, с другой стороны, люди сами допускают частную собственность на землю и тем самым нарушают справедливость Бога. Ибо частная собственность на землю исключает возможность беспрепятственного доступа к земле; доступ к участку земли, который находится в частной собственности частного лица, разрешается лишь в том случае, если нуждающийся в этом участке земли согласится определённое количество времени даром работать на частного собственника этого участка земли или платить ему известную сумму денег.

Главный принцип частной собственности на землю заключается именно в том, чтобы земельный участок приносил доход; в противном случае частная собственность на землю теряет всякий смысл. И в этом несправедливость частной собственности на землю.

Далее, верующие говорят, что Бог велел всем людям «есть свой хлеб в поте лица своего», то есть трудиться. И в этом требовании тоже видится справедливость Бога. А между тем в нашей реальности существуют люди, которые не просто вкушают свой хлеб без всякого пота, а вообще не трудятся, и, тем не менее, живут себе припеваючи. Как такое возможно?

Дело в том, что люди трудятся не голыми руками, а при помощи орудий труда, которые сами же изготовляют. Но орудия труда отделены от человека, существуют как внешняя вещь, которая может стать частной собственностью всякого человека. Орудия труда, без которых невозможна человеческая жизнь, становится, таким образом, частной собственностью частного лица.

Но частная собственность на орудия труда одних предполагает отсутствие собственности на орудия труда у других, что делает возможной эксплуатацию последних собственниками орудий труда. Говоря другими словами, частная собственность на орудия труда даёт возможность частным собственникам орудия труда сложить с себя и переложить на лишённых собственности на орудия труда священную обязательность труда. И в этом несправедливость частной собственности на орудия труда.

Короче говоря, решение вопроса о справедливости дано самим Богом. А именно: поскольку несправедливость связана с частной собственностью на землю и орудия труда, постольку для ликвидации несправедливости и утверждения справедливости необходимо ликвидировать частную собственность на землю и орудия труда, обобществить их, превратить в общественное достояние, что невозможно без устранения политической власти капитала.

Источник: «РУСО»

Человечество вышло на высший, сакральный уровень противостояния. Смена эпох означает смену идеологем. Сакральная война — это борьба за смыслы, новую реальность, картину мира, схватка за окончательную победу. В сакральной войне большое значение имеет политическая организация — общественно-политический строй.

Причина всех войн — разделение мира и социальная несправедливость. Капитализм, с точки зрения ОТС (общей теории систем) децентрализованное общество. Социализм — объединительное общество, в основе которого социальная справедливость. Социализм выигрывает в организованности и мотивации масс.

Капитализм побеждает войной и разрухой, социализм — миром и созиданием. Капитализм абсолютизирует индивидуализм и свободу. Ценности социализма — единство и общность. Объединить расколотый мир, решить глобальные проблемы современности может только идея всеобщности, понимание уязвимости и хрупкости жизни, причастности всех к единой судьбе человечества. Раздор, рознь и неприязнь друг к другу — наши общие враги.

В противостоянии мировых систем социализм более мобилен за счет государственного регулирования и централизованного управления. Капитализм тратит колоссальные ресурсы на конкуренцию (потери на трение). Социализм способен создавать мегапроекты, что дает ему стратегическое преимущество в будущем. При социализме выигрывает не сила и деньги, а идея и воля к победе.

Социализм апеллирует к смыслам, а смыслы преобразуют и формируют материальный мир. Гибельному капитализму социализм способен предложить глобальный, антиэнтропийный проект, гасящий хаос.

Антиэнтропийные функции социализма:

1. Плановое хозяйство и управление социумом гасят хаотичные колебания спроса, концентрируют энергию на главных направлениях.
2. Сумма воль, направленных на общий интерес, сглаживает разброс целей и ограничивает частные противодействия, что снижает энтропию борьбы.
3. Общедоступность социальных благ повышает суммарный КПД, поскольку граждане не тратят энергию на поиск «места под солнцем».
4. Наличие внутренних источников развития, адаптивность и вариативность общественно-политической системы позволяют направлять энтропию (убывание социальной энергии) на созидание.
5. Направленность на удовлетворение общих потребностей, снижает социальную напряженность и гасит общественные колебания (снижает энтропию).
6. Сокращение посреднической цепочки между производителями и потребителями увеличивает объем самого продукта и эффективность производства. Это позволяет экономить социальную энергию.
7. Устойчивость к внешним толчкам и внутренним колебаниям удерживает оболочку общественной защиты (энтропийное сдерживание).

Социализм — универсальная мировоззренческая система, вековая мечта человечества о справедливом мироустройстве. Он объединил в себе различные течения общественной мысли. В России социализм соединил марксизм с русской традицией общинности и взаимовыручки. Именно социализм стал толчком русской модернизации и великих исторических побед.

Социализм ближе всего к русскому мироощущению и православию, духовным основам национальной жизни.

Социализму противостоит либеральный мир, который сегодня смещается в сторону технофашизма, гибридной системы управления, где высшая ценность не человек, а машина, формирующая алгоритмы по проекту неведомого заказчика (глобального архитектора). Цель технофашизма — тотальный контроль над человеком и миром.

Элита технофашизма — техножрецы, вооруженные инженерной идеологией, маскирующейся под политическую нейтральность. Технофашизм — антипод классовой структуры общества, маскирующийся под политическую нейтральность. Все человечество эволюционирует именно в этом направлении. Россия тоже следует тренду, поскольку погружена в общую техносреду.

Альтернативой технофашизму должен стать гуманистический проект будущего. Но на пути стоит потребительский капитализм, охраняемый мощными военными средствами, идеологией сильного, международными транснациональными структурами и международным правом. Переломить ситуацию может охранительная философия, идея всеобщего спасения.

Состояние мира показывает, что линейный (горизонтальный) прогресс исчерпал себя и завел человечество в тупик. Нужен выход на вертикальный уровень, понимание духовно-материального единства мира, где первичным является не отношение человека к вещи, а человека к человеку. Мера всех вещей не человек, а социум. Не обладание вещью, а одухотворение ее значения.

Современная наука (квантовая физика, нейробиология, психосоматика) и передовые философские школы пришли к выводу о том, что материя и дух — это не две отдельные субстанции, а два состояния Единого информационно-энергетического поля. Они различаются только частотой и плотностью.

Сознание – активный участник творения материи. Мир — единое поле материи и духа. Но единство в политике не означает межклассового братства. Пока существует собственность, будет существовать классовая природа государства. Примирить может только общенародная собственность на средства производства. Классы исчезнут, если будет изменена природа вещей.

Принцип единства мира вооружает социализм новой методологией и дает теории социализма огромное преимущество. Для этого методология социализма должна освободиться от материалистического детерминизма (первичности материи) и впитать в себя «инородные» сущности, последние достижения науки и техники.

Социализм, в силу своей природы, ближе всего к доктрине всеобщего спасения. Он должен предложить миру свое понимание новой реальности, сохранив при этом константы: общенародную собственность, общественный труд как источник благосостояния, коллективизм, примат духовного над материальным, справедливое распределение благ, народовластие. Главное — преодоление отчуждения человека от труда, собственности и власти.

Возникает вопрос: а в чем тогда новизна современного социализма? Она в гибридности, гибкости и вариативности социализма. Социализм может успешно сочетать плановую экономику с рынком, государственную стратегию с самоорганизацией, технологии с моральными стимулами.

Социальная кибернетика социализма позволяет реализовать всеобщее через гибкие механизмы, через энтузиазм и творчество масс. Это сочетание методов живого планирования снизу вверх и стратегического управления сверху вниз. В демократическом государстве должно быть право вето народа власти, право отзыва депутатов всех уровней, прямая подотчетность власти народу, введение института общественных слушаний по важнейшим вопросам государственной жизни.

Кроме того, социализм — универсальное учение, он впитал в себя западный рационализм и восточный идеализм, разум и веру, общее и особенное. Поэтому социализм морально устойчив и духовно непоколебим.

Но, несмотря на гуманистические начала, переход страны и мира к социализму будет радикальным и болезненным. Человечество погрязло в эгоизме и гедонизме. Ему нужен катарсис — интеллектуальная и духовно-нравственная перетряска, откровение, «взгляд из ада».

В запущенной стране недостатки сами по себе не исчезнут. Честный и реалистичный подход, политическая практика показывают, что без насилия и очищения нам не обойтись. Насилие исходит не только от воли людей, но и от самой реальности. Чтобы развернуть инерцию, нужны сверхусилия и мощные рычаги давления.

В мире существует всего две безусловные мотивации — любовь и страх. Любовь — понятие личностное и сакральное. Она вряд ли может стать всеобщей политической категорией. А общий страх, «холодный ужас», может сплотить даже противников, перезагрузить конкурентную систему. Страх ломает инерцию, стереотипы, сомнения и нерешительность, оставляет бинарный выбор: вместе спастись или вместе умереть.

Единственной целью насилия (принуждения) должно быть обеспечение устойчивости государства и защита национальных интересов. А устойчивость государства зависит от морального состояния нации, которое в России оставляет желать лучшего. Моральное очищение страны необходимо как инструмент выживания. Причем, моральное очищение должно начинаться с верхов: «рыба гниет с головы».

Уровни очищения:

1. Ментальный уровень — осознание и принятие новой реальности.
2. Гносеологический (смысловой) уровень — очищение смыслов.
3. Идеологический уровень — освобождение от либеральных догм.
4. Нравственный уровень — возвращение к национальным корням и русской духовности.
5. Структурный уровень — формирование «гвардии защиты», современной опричнины.
6. Исторический уровень — очищение исторической памяти от ложных смыслов и наветов.
7. Культурологический уровень — очищение от западной ереси, освобождение от коллективного бессознательного, навязанного «цивилизованной» Европой и собственных симулякров.

В механизме очищения, по всей видимости, без «хирургических методов» не обойтись. Владельцы средств производства и прикормленная ими элита добровольно не сдадут свои позиции и привилегии, не выйдут из «зоны комфорта». Поэтому пульсирующий архетип русской истории востребует методов, аналогичных большевизму и его «духовной сестре» опричнине. Тугие узлы истории не развязываются, а разрубаются.

Чтобы думать о будущем, надо извлечь уроки из прошлого. Советский потребительский социализм дал почву для буржуазного перерождения и начал подрыва социализма изнутри. В результате теоретического застоя и нарастания догматизма, социализм проиграл идеологическую конкуренцию Западу, успешно спекулирующему на проблемах социализма.

В России, с ее гипертрофированной властью и ручным управлением, субъективные факторы могут оказаться важнее, чем объективные обстоятельства. Воля лидера в России первична. Примеры тому: Петр I, Ленин, Сталин. Антикоммунизм Горбачева и Ельцина разрушил СССР. Но «хроническая болезнь» субъективизма продолжается. Момент эволюционной перезагрузки России, похоже, упущен.

Напряженность нарастает, а проблемы не решаются. В России формируется переходный, предреволюционный период. Уходящий капитализм бросает последние резервы, а зреющий социализм до конца не оформился. Переходный период никогда не бывает линейным и ровным. Он связан со сменой идеологемы, элит, психологии масс, ломкой привычных ценностей. Скорость переходного периода зависит от быстроты победы нового и силы сопротивления старого.

Надо также понимать, что победа социализма в России бросит вызов мировому капиталу. Это потребует временного перехода к автаркии, внутреннему сжатию. Россия — самодостаточная страна, цивилизация должна сконцентрироваться на собственном развитии. У нас высокий научно-технический, культурный и человеческий потенциал, позволяющий совершить рывок.

Социализм с его комплексным подходом и плановым ведением хозяйства — главный инструмент и организатор прорывного развития. Разрыв с устоями в переходный период неизбежен. В любом случае строительная площадка социализма должна быть освобождена от завалов и препятствий, порожденных капитализмом.

Россия — альтернатива существующему миропорядку, экспансионистскому Западу и технологическому Китаю. Поэтому должна занять противоположное направление — стать духовным центром притяжения, где она будет иметь конкурентное преимущество. У России нет своей выгоды, кроме защиты мира и жизни на Земле. Единственное условие — внутренняя честность и следование провозглашенным правилам. При капитализме это невозможно, и мы опять возвращаемся к социализму.

Международный авторитет и дальнейшее развитие Россия может завоевать только на почве социализма. Для этого наша страна должна пройти путь очищения, «врач» должен «исцелиться сам».

Возможные варианты социализма в России:

1. Соборный социализм. Основан на русской национальной традиции и христианских ценностях. Здесь слово «социализм» деполитизируется и становится общенациональной идеей. Власть становится Государственным собором и сливается с народом. Слабость этой идеи в политической конструкции государственности. Государство — это аппарат принуждения к порядку и праву. Соборность — морально-этическая, но не политическая категория. Не каждый готов жить по Правде. А мораль без властной силы не удержится. Когда система трещит по швам, нет времени для выращивания такой ненасильственной модели.

К тому же, соборная экономика сложно сочетается с плановым хозяйством и стратегическим управлением. Соборный социализм может прорастать только снизу. Выходом могло бы стать введение соборных принципов в политическую систему с жестким юридическим закреплением и централизованным государственным обеспечением.

2. Социализм с «русским лицом». Это не советский идеологизированный строй и не сакральная православная монархия. В таком обществе базисом является национальная культура, русские коды, духовность и общинность. Экономика, смешанная с доминантой общественного, ведением артельных и кооперативных форм хозяйствования. Земля находится в наследственном владении общин.

В национальной политике каждый народ имеет право на свою общинность. В денежно-финансовой сфере каждая крупная трудовая единица имеет свой общинный банк. В политической системе господствует народное самоуправление. Социализм с «русским лицом» близок к соборному социализму и имеет те же проблемы — долгое вызревание на фоне ускоряющейся турбулентности.

3. Духоцентричный социализм. Идеал будущего. Н. Бердяев положительной особенностью социализма считал регулирование социального целого, перевод общества от стихии к устойчивой социальной самоорганизации. Но упрекал социализм в частном насилии, игнорировании духовных начал.

Мысли Н. Бердяева близки идее духоцентричного социализма. Духоцентричный социализм во многом сглаживает противоречия, но для тожества этой идеи потребуется глубокая трансформация всей политической системы, философии жизни, смена ценностных ориентиров. Эта идея скорее желательная концепция, чем реалистичный политический проект, во всяком случае, в обозримом будущем.

4. Технократический (кибернетический) социализм. Исходит из необходимости научного управления обществом. Считает проектный подход важнейшим условием научно-технического прогресса. Преимущества такого варианта в сокращении бюрократического аппарата за счет цифровизации государственного управления, обуздании рыночной стихии, сокращении субъективизма и волюнтаризма в принятии управленческих решений. Тем более что в России традиционно сильна инженерно-математическая школа.

Но капиталистическая структура производства, погоня за прибылью и сырьевая направленность экономики не позволяют эффективно внедрить кибернетические модели управления. Сегодня создается угроза перехода в сторону технотронного детерминизма, свертывания социальной среды и роли человеческого фактора. Технологическая эффективность не может быть выше идеологии, задающей цели национального развития. Опасность представляет «эффект черного ящика», непонятно, что внутри и что (кто) за ним стоит.

В чистом виде технократический социализм в России невозможен, но его отдельные элементы уже работают. Крупные госкорпорации (Ростех, Росатом) используют IT-решения, цифровые платформы, алгоритмические механизмы планирования. Для полноценной технологизации в общественных интересах необходима смена собственности и всей политической (антибуржуазной) культуры.

5. Консервативно-динамический социализм. Идею динамического консерватизма, близкую к социализму, продвигает Изборский клуб. Основной тезис: Россия должна догнать себя, достичь уровня внутренней зрелости, восстановить собственную идентичность. Динамизм заключается в том, чтобы обойти «болевые точки», совершить «красно-белый» синтез русской истории. Признать равнозначность дореволюционной и Советской России, соединить национальный консерватизм с советским великим преобразовательным проектом, наполнив его современным содержанием. Идея вполне здравая, заслуживает внимания и интеграции в общий проект обновленного социализма.

6. Необольшевистский социализм. Возможен, если действующая система власти начнет резко ухудшаться. Радикализация и хаотизация общества потребует испытанных, проверенных временем, механизмов чрезвычайного управления, чтобы удержать страну от распада. Такой революционный сдвиг потребует смены политической и экономической парадигмы, очищения от капиталистического наследия.

Цивилизации, построенные на песке гордыни и эгоизма, деморализуются и рушатся. Чтобы удержать падение, нужны жесткие средства и методы, таковы алгоритмы и закономерности истории. Приближается время, когда придется перестраиваться на ходу, действовать «без наркоза», ломая действующий порядок. Мир опять перешел в период революционного сжатия и максимального напряжения. Россия должна ответить на этот вызов.

В. Катасонов подходит к большевизму через призму экономической истории и геополитики, анализирует финансово-хозяйственные последствия революции. Положительно оценивает сталинский период, подготовивший мощный промышленный фундамент для дальнейшего развития России, но считает цену достижений неоправданно жестокой, необоснованной и однобокой.

В. Багдасарян рассматривает большевизм как «русский проект» и «цивилизационный ответ», а не как разрыв с русской историей. Признает большевиков «восстановителями русской цивилизации», спасателями России от вассальной зависимости.

С. Кургинян видит в большевизме «Красный проект модернизации», сохранивший имперский код русской истории. СССР он считает «красной редакцией» русского цивилизационного проекта. В то же время С. Кургинян критикует большевизм за «избыточный атеизм» и «неудавшийся мессианский прорыв», который сломал историю, но спас Россию.

Е. Спицын характеризует большевизм как закономерный и объективный ответ на исторический вызов. Революционный метод считает прагматичным и неизбежным.

И. Братищев ратует за чистоту социализма, дает классическое понимание этого учения. Считает социализм продолжением логики и закономерностей мирового исторического процесса. А советскую цивилизацию считает пиком достижений, вершиной развития русской истории. Обосновывает неизбежность социализма, как самого передового и справедливого общественно-политического строя.

Введение властью элементов мобилизационного госкапитализма большого эффекта не дает. Частная собственность ограничивает мобилизационные механизмы. Вероятность мобилизационного социализма будет нарастать по мере ухудшения дел в стране и изоляции России. Риск полного коллапса ускорит этот процесс.

Уже сегодня власть использует «гибридную модель» (политику тихой мобилизации ресурсов), сочетающую госкапитализм с жёстким административным давлением и ужесточением госрегулирования. Россия с ускорением движется к мобилизационной модели. Времени на плавные конституционные изменения не останется. Если речь пойдет о выживании нации, другого, кроме мобилизационного, выбора не будет. В пессимистичном сценарии возможен полный переход к военно-мобилизационной модели.

Форма обновленного социализма определяется в ходе обсуждения и политических изменений в стране. Но, учитывая экстремальные обстоятельства, за основу, скорее всего, будет взята испытанная советская модель с учетом исторических ошибок и требований времени. Точкой перехода окажутся не стратегические приоритеты (будет не до этого), а состояние и устойчивость государства.

Кризисы, как известно, порождают новое мышление. А новым может быть и совершенствование старого, другая интерпретация, расширение горизонтов старого. У социализма в этом смысле, безусловные перспективы. Изменения начинаются с идеи. «Теория становится материальной силой, как только она овладевает массами» (В.И. Ленин). Общественное сознание россиян движется в направлении социализма.

Капитализм — лучший «учитель» социализма. От противного, он подсказывает социализму, чего делать не следует. Противоречия капитализма преодолимы социализмом, а рыночные механизмы и достижения капитализма можно использовать в общенациональных целях. Китайская интерпретация социализма это доказала. Капиталистический инструментарий, как прикладной механизм, может быть полезен социализму.

За реанимацией социалистической идеи в России последуют институциональные изменения, переориентация всех общественных отношений, смена морально-психологической атмосферы.

Социализм может и должен представить стране и миру новую формулу миропорядка, спасительную альтернативу глобализму. Только социализм способен прекратить ограбление России и мира, стать поворотной точкой выхода из всеобщего коллапса. Образ будущего России — обновленный социализм.

Только такая Россия может стать полностью суверенной и недосягаемой для Запада. Нам надо формировать свой миропорядок, обнуляющий намерения противника. Энергетику борьбы и общественной солидарности наша страна будет брать из своего исторического прошлого, национального характера и веры в лучшее будущее.

П.И. САТЛЕЙКИН, к.ю.н., полковник милиции в отставке, ветеран боевых действий, член ЦС РУСО

Источник: «РУСО»

Юрий Преображенский

О СОЦИАЛИЗМЕ, КОММУНИЗМЕ и ХРИСТИАНСТВЕ

1. ИСТОРИЧЕСКИЙ ЭКСКУРС

В соответствии с открытым К. Марксом законом смены общественно-экономических формаций (ОЭФ) – так называемой «пятичленкой Маркса» (первобытно-общинный строй, рабовладение, феодализм, капитализм и коммунизм с начальной стадией – социализмом), в XVIII-м веке на смену отжившему свой век феодализму, закономерно пришёл капитализм, что было, несомненно, необходимым положительным этапом эволюции мира. Капиталистическая система высвободила огромный потенциал производительных сил людей и дала мощный импульс научно-техническому прогрессу, изменившему коренным образом весь способ и образ существования людей, прежде всего в материальной сфере бытия. Но неизбежным результатом утверждения этого строя явилось резкое расслоение человечества на богатое эксплуатирующее меньшинство и бедное эксплуатируемое большинство и непримиримые антагонистические противоречия между ними.

В результате этого в недрах эксплуатируемого класса – пролетариата зародилась, а точнее, возродилась жившая в умах людей на протяжении столетий идея справедливого коллективистского мироустройства – коммунизма.

Вначале эта идея была обнародована в форме утопического социализма выдающимися мыслителями Т. Мором (16-й век), Т. Кампанеллой (17-й век), Ш. Фурье и А. Сен-Симоном (19-й век). Эти мыслители, видя пороки пришедшей (закономерно!) на смену феодализму капиталистической формации, нарисовали в своём воображении и вынесли на суд человечества картину идеального мироустройства – справедливого мира без войн и насилия, где царят добро, равенство и братство всех людей на Земле. Эта идея претерпела революционный переворот в 19-м веке, когда К. Маркс и Ф. Энгельс превратили социализм из утопии в науку, доказав, что этот строй является закономерным результатом исторического развития общества. Первым практическим воплощением идей социализма явилась Парижская Коммуна – первое правительство рабочего класса, просуществовавшее всего лишь 72 дня (с 18 марта по 28 мая 1871 г.) и жестоко подавленное буржуазией.

Социалистический опыт был повторен в более масштабном варианте в октябре 1917 г. в России В.И. Лениным. Им был открыт социалистический этап российской истории, продлившийся 74 года и имевший как положительные, так и негативные стороны.

На протяжении XX-го века в мире существовали две формы социализма: национал-социализм (или нацизм) в гитлеровской Германии и советский социализм в первом в мире социалистическом государстве – СССР. Однако обе эти формы оказались нежизнеспособными: первая – по причине своей бесчеловечной фашистской природы, вторая – по двум причинам:

1) внутренней – атеистической, богоборческой природе советского социализма и немощности власти, и
2) внешней – чётко спланированной акции бескровного разрушения Советского Союза и его стержня – КПСС зарубежными врагами России с помощью «пятой колонны» российских либералов-демократов.

Сегодня в мире сосуществуют два «последних» (в смысле стадий эволюционной «спирали») ОЭ строя, или две мировые силы: капитализм и социализм.

Казалось бы, капитализм торжествует сейчас в общепланетарном масштабе: экономика большинства стран земного шара построена по капиталистическому принципу, функционирует эффективно, и мировой системе капитализма вроде бы ничто не угрожает. Но это впечатление обманчиво: на самом деле капитализм подвержен смертельной болезни, которая неизбежно приведет его к гибели. И эта болезнь лежит в самой жизненно важной сфере – сфере Духа. Капитализм неизлечимо болен и обречён духовно. Эта обреченность вытекает из антигуманной, антиприродной сущности данного строя, поскольку он основан не на принципах разума, гуманизма и духовности, а на власти Золотого Тельца – денег, ссудного процента. А какое общество придёт на смену капитализму?

Можно сказать, что мир сейчас подошёл к исторической «развилке». Перед ним – три дороги.

Первая ведёт к предсказанному в Апокалипсисе (Откровении) Иоанна Богослова катастрофическому событию – решающей схватке смертельно непримиримых сил Добра и зла на планете. Это событие названо в Откровении Армагеддоном. Таким событием может быть либо Большая мировая война, либо иное катастрофическое явление глобального масштаба, типа всеобщей «цифровизации» сознания людей. Будем надеяться, что у людей хватит здравого смысла, чтобы избежать таких катастрофических исходов.

Вторая дорога ведёт в общество так называемого трансгуманизма. Этот путь вполне реален, о чём свидетельствуют наблюдаемые нами тенденции мирового развития. (Краткости ради я не буду развивать здесь эту тему).

И третья дорога – это путь, указанный Марксом в открытом им законе смены ОЭФ, о котором было сказано выше и который до сих пор выполняется неукоснительно. Это – путь в Новый социализм.

Итак, можно образно сказать, что современный мир подходит к развилке между катастрофой, трансгуманизмом и Новым социализмом. Последнему пути мировой эволюции посвящён следующий, ключевой раздел работы.

2. ГРЯДУЩЕЕ ОБЩЕСТВО НОВОГО ТИПА: ДУХОВНЫЙ СОЦИАЛИЗМ

Очевидно, основным отличием Общества Будущего как от предшествующих ему ОЭФ – рабовладельческой, феодальной и капиталистической, так и от двух вышеупомянутых нежизнеспособных типов социалистического общества – будет его духовная основа, являющаяся непременным условием развития Природы. Основным вектором здесь является переход от превалирующей идеи разрушения и паразитирования к идее созидания, преобладания Любви над Ненавистью, Мира над враждебностью, Гармонии над Хаосом, Света над Тьмой.

Закономерность и неизбежность утверждения Нового общества на планете логически вытекают из законов эволюции природы и общества, одним из которых является вышеупомянутая «пятичленка Маркса». По этому закону, на новом эволюционном витке, в который вступит человечество в историческом будущем, вновь должен будет утвердиться общинный строй, но не первобытный, а духовный. Коротко говоря, если в первобытно-общинном строе господствовало равенство людей в бедности, то при новом – духовном строе – будет господствовать равенство людей в богатстве – как материальном, так и, что особенно важно, – духовном.

Руководствуясь этой идеей, в середине 90-х годов прошлого столетия группа исследователей Всероссийской общественной организации «Духовное Движение России» (ДДР), возглавляемой лётчиком-космонавтом, дважды Героем Советского Союза В.В. Аксёновым, предложила вниманию мирового сообщества контуры мироустройства Общества 3-го тысячелетия, которое было названо ими ДУХОВНЫМ СОЦИАЛИЗМОМ (ДС). Этот общественный строй фактически идентичен обществу «Христианского Социализма», идея которого была предложена выдающимся русским философом Н.А. Бердяевым, и обществу «Православного Социализма», поднятому на щит современными российскими деятелями С. Кургиняном, А. Прохановым и, наиболее аргументированно, А. Молотковым [1]. Последний автор утверждает, что «большая Идея русской цивилизации нового века может звучать не иначе, как «ПРАВОСЛАВНЫЙ СОЦИАЛИЗМ» … Именно на «отвергнутом камне» советского прошлого может быть заложена новая ступень русской цивилизации… Социализм как экономическая система… ни в малой степени не противоречит христианству и православию, равно как и другим традиционным религиям России».

Каким же видится нам общество Духовного Социализма? Очевидно, оно не может быть исключительно религиозным. Но оно не может быть и исключительно коммунистическим в его исходном марксистском варианте. Оно должно взять главное качество от обеих мировоззренческих категорий: от религии – ее духовность и от традиционной идеи коммунизма – общинность, социальность. Основное содержание идеологии Духовного Социализма может выражать фундаментальная триада:

ДУХОВНОСТЬ – отражает Истину Божественного Творения Мира. Обладание духом, которое часто называют совестью, понимаемой как обладание истинной, СОВМЕСТНОЙ (с Богом) ВЕСТЬЮ, составляет духовность человека, его предназначение, предначертание служить миру, Вселенной.

ОБЩИННОСТЬ – сохраняя и формируя индивидуальную совесть и самооценку в глубине человеческой личности, её индивидуальные качества, основываясь на осознании равенства всех людей перед Богом, она предполагает возможность не социального равенства индивидуумов, но общественного равноправия, в самом порядке устроения жизни основанного на общинной собственности на средства производства, общинных фондах потребления, общинном контроле, и т.д. Глубокая вера в общинность лежит в основе соборности.

СОБОРНОСТЬ – связана с необходимым объединением всех индивидуумов в одно целое, где образуется особая форма социального партнерства при принятии управленческих решений. Она предполагает собрание (собор) всех членов общины или их делегатов для принятия решений, связанных с различными проблемами её жизнедеятельности.

Что касается экономической формулы ДС, то, по аналогии с известными формулами социализма и коммунизма, её можно сформулировать, например, следующим образом: «От каждого – по возможностям, каждому – по заслугам». (В целях экономии места я не буду здесь расшифровывать эту формулировку).

В условиях материального богатства, которое наступит в Новом обществе, главной целью людей будут духовное развитие и творчество. По мнению автора, рано или поздно Духовный Социализм восторжествует в глобальном масштабе как безальтернативный ОЭ строй. Но в каждом регионе, в каждом цивилизационном (национально-этническом и конфессиональном) анклаве этот строй будет, естественно, иметь свою специфику, своё «лицо».

Так, в китайском анклаве такой формой будет «социализм с китайской спецификой» (по определению учёного-китаеведа А.П. Девятова) – общество Метафизики Датун – «причудливого сочетания мистики даосов с вероучением буддизма и культом предков конфуцианства» ([2]).

В российском цивилизационном анклаве такой формой будет общество Православного, или Христианского Социализма – государственного устройства, наиболее полно отвечающего российскому менталитету, генетике государствообразующей русской нации, историческим корням России.

Ясно, что путь человечества в грядущее Общество Духовного Социализма будет долгим и трудным. Но это общество будет строиться не путём кровопролитных революций и классовой борьбы, а путём духовной трансформации индивидов, через всестороннее расширение сознания людей.

Здесь возникает естественный вопрос: КТО на Земле может указать Человечеству путь в это Новое Общество, а затем и начать его строительство? Очевидно, это не могут сделать ни агрессивный, бездуховный Запад, ни экзальтированный, экстремистский Восток. Это способна (и должна!) сделать РОССИЯ, идущая по своему особому, Исповедимому Пути. Этому посвящён следующий раздел:

3. РОССИЯ – «КОЛЫБЕЛЬ» и СТРОИТЕЛЬ ОСНОВ ДУХОВНОГО СОЦИАЛИЗМА: ВОЗМОЖНОСТИ и ПЕРСПЕКТИВЫ

Идя по своему Пути, именно Россия исторически явилась родоначальницей идеи Духовного Социализма как страна с духовно-общинными «генетическими» корнями, как «место наивысшей концентрации духа» на Земле и как уникальное евро-азиатское пространство, на котором сосуществуют и развиваются различные духовные культуры. К этому следует добавить, что вышеперечисленные отличительные черты ДС присущи прежде всего русскому (в широком понимании этого слова) менталитету, что позволяет предположить, что в России это Новое общество будет иметь преимущественно русское «лицо». Это не означает, конечно, что идеология и принципиальные черты Нового общества не могут включать в себя элементы других мировых религий (помимо Православия), учений и мировоззрений, т. е. положительный духовный опыт всего человечества, но при одном непременном условии – если они не подрывают основ национальной русской традиции и духовности, о которых говорилось выше.

В соответствии с вышесказанным, идейными истоками теории грядущего общества являются русская культура и духовность, уходящие своими корнями прежде всего в православное христианство – основу духовной жизни и могущества российского государства на протяжении более чем тысячелетнего исторического периода, а также и в древние русские национальные и религиозные традиции – русское ведичество. Ближе к нашему времени, на рубеже 19-20-го веков, русская культура и духовность ярко воплотились в многочисленных трудах русских философов-космистов: Н.Ф. Фёдорова, Н.А. Бердяева, С.Н. Булгакова и других.

Но готова ли Россия начать работу по строительству общества ДС уже сейчас? Ясно, что нет. Она сама переживает тяжёлый, критический момент своей истории. В системе российской власти пока ещё не до полностью искоренена либеральная элита, проводящая антинародный социально-экономический курс. <…>. Однако массовое сознание российского народа начинает всё больше сдвигаться в сторону патриотизма и русской общинной идеи, в сторону социализма. Поэтому даже в переживаемое сегодня трудное время Россия обладает потенциалом закладки основ Нового общества, хотя бы в теоретическом плане.

В настоящее время потенциал строительства Нового социализма естественно, сосредоточен лишь в узком слое людей, обладающих современными знаниями и патриотично настроенных, совестливых и «страдающих» о судьбах страны и ищущих пути к её возрождению, т. е. христиан в истинном понимании этого слова. <…> Но пока продолжим анализ аспектов Духовного Социализма (ДС). И здесь уместно рассмотреть вопрос о том, каким будет…

4. ПЕРЕХОД в ОБЩЕСТВО ДУХОВНОГО СОЦИАЛИЗМА из 2025 ГОДА (текущие задачи)

Общество ДС будет, очевидно, строиться в России не сразу, а поэтапно. Эти этапы приблизительно следующие:
1) прекращение разрушительных процессов во всех сферах общественной жизни России и прежде всего – в духовной, поскольку, не остановив разрушения, нельзя начать созидание;
2) «излечение» российского «организма» (т. е. удаление «либеральной опухоли») с помощью «лекарства», которым может быть простое, действенное и доходчивое Слово Истины. Под последним я имею в виду доносимое до людей правильное представление о современном мире и России и об их желаемом Будущем. Работа в этом направлении была начата, как было сказано выше, в 90-х годах активом организации «Духовное Движение России» (ДДР);
3) закладка комплексных основ ДС в России: экономических, политических, культурных и духовных преобразований в обществе.

При построении общества Нового Социализма в глобальном масштабе первостепенная задача будет состоять в искоренении «язв» мировой цивилизации:
а) в преодолении конфронтации человеческого сообщества путем одухотворения основных общественных «институтов»: власти, политики, культуры и искусства, образования и воспитания на новых социалистических принципах;
б) в гармонизации жизни человеческого сообщества на принципах равенства прав человека независимо от его национальности, расы, религиозных и политических убеждений и т.д.;
в) в борьбе с национализмом и экстремизмом;
г) во всеобщем и полном разоружении и прекращении войн;
д) в искоренении преступности принудительными, воспитательными и экономическими мерами;
е) в ликвидации системы всемирного, тотального электронного контроля и управления людьми;
ж) в духовно-нравственном просвещении личности;
з) в прекращении разрушающего воздействия на человека «массовой культуры» и СМИ;
и) как следствие предыдущего, в преодолении духовного кризиса в сознании отдельного человека и в массовом сознании, в подъеме морали и нравственности людей;
к) в решении экологических проблем; и т. д.

Возвращаясь в день сегодняшний, уместно поговорить об идейной платформе, на которой должно произойти объединение Общественно-Патриотических Сил России (ОПСР). В качестве таковой логично представить две концепции:
1) образ России Будущего, и
2) идеологию патриотизма, берущую начало в Русской Идее. Первый фактор не нуждается в комментариях, а для разъяснения второго обратимся к работе автора [3], подготовленной по просьбе руководителя Общественного Совета Гражданского Общества (ОСГО) В.В. Обрежи.

Опуская детали, дам краткое определение понятия «патриот». Это, очевидно, тот человек, кто, во-первых, действительно (не на словах, а на деле) любит свою страну и свой народ,
во-вторых, ставит их интересы выше собственных или, по крайней мере, наравне с ними, и,
в-третьих, готов действовать на благо страны и народа. Исходя из этого, определим понятие «Народно-патриотические силы» (НПС) следующим образом: НПС – это народ, ведомый патриотами.

Патриотов в современной России много; может быть, они даже составляют большинство народа. Но, к сожалению, НПС России (НПСР) сейчас крайне разнородны и разобщены. Они включают людей разного возраста, разного достатка и разного уровня культуры и духовности. И поэтому они отличаются пестротой взглядов и представлений о том, что требуется России в существующих условиях. Молодые, обеспеченные и образованные хотят одного, пожилые, бедные и малокультурные – другого (не буду конкретизировать, чего именно).

Но для того, чтобы НПСР стали действенной силой и были способны действительно преобразить Россию, они должны консолидироваться и мобилизоваться. А для этого нужен некий общий стержень, или единая идеологическая основа. Какая? В годы испытаний, подобных ВОВ, таким стержнем была, конечно, идея защиты Отечества от порабощения фашизмом, а после войны – идея восстановления разрушенной страны. Позднее люди стали объединяться вокруг идеи великих строек коммунизма и покорения космоса. Этому объединению способствовала «холодная война» и противостояние с США. А что же может объединить людей сейчас, в мирное и относительно «неголодное» время? Мы считаем, что первое, что их может объединить, – это непримиримость к разрушительным процессам в обществе и борьба за их прекращение. Вторая «составляющая» мобилизующей идеологии – это обретение народом некоего идеала, образа России Будущего, и руководящей Национальной Идеи – базы идеологии. Такая идея может быть сформулирована, к примеру, следующим образом:

Национальной идеей России – современной Русской Идеей – является возврат к ее главному принципу – ПЛАНУ жизни по Божественным законам и, как следствие этого, возрождение Государства Российского в качестве сильной, независимой многонациональной державы на основе традиционной культуры и традиционных, исторических православно-христианских ценностей русского народа и духовно-нравственных ценностей других народов России и, в результате этого, – возвращение России ее исторической роли Спасителя, Объединителя, Первопроходца и Духовного лидера человечества.

И в заключение работы – ещё одна мысль. На мой взгляд, наступает время, когда необходимо не только формировать Образ Будущего России (ОБР) в нашем воображении, но и начинать его конструировать практически. Это привело автора данной работы к идее разработки концепции Института Конструирования Общества Будущего (сокращённо – ИКОБ) (я опущу рассмотрение этого вопроса в данной статье).

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Читатель может упрекнуть автора в утопизме и фантастичности высказанных идей. Но любая утопия, если она плодотворна, необходима человечеству как маяк, указывающий ему путь в Будущее, без которого оно будет деградировать, а возможно даже и самоуничтожаться. В существующей ситуации хаоса и неопределённости в современном мире, когда великая идея Православного Христианства ещё не завоевала умы большинства людей на Земле ввиду господства у них атеистического мировоззрения, высокая идея коммунизма в его истинном, исходном варианте, восходящем к идеям утопического социализма, должна утвердиться как противовес больному, обречённому на гибель капитализму – последнему несправедливому строю на планете (см. выше). Альтернативы этому, т. е. сохранение капитализма «на веки вечные» – не существует. В этом смысле Духовный социализм как «временная замена» Православия имеет полное право на существование, и, более того, необходимо всячески ускорять приход на планету этого строя, о чём подробно говорилось выше.

ЛИТЕРАТУРА

1.  А. Молотков. Миссия России. Православие и социализм в XXI веке, «Русский остров», Санкт-Петербург, 2008 г.

2.  А.А. Девятов. Неофициальная история предконечных времён, М. «Жигульский», 2018.

3.   Ю.В. Преображенский. Что такое идеология и её значение в консолидации и мобилизации народно-патриотических сил России, М, 2010.Манифест Духовного Социализма. М., 1998 г.

4.   Ю.В. Преображенский. Программа построения Нового Социалистического Общества в России. Основные концептуальные принципы, М, 2004.

5.   Ю.А. Крючков. Доктрина перспективного развития России в соответствии с общественным идеалом Духовного Коммунизма, М., 1998.

6.   Ю.А. Крючков. Манифест Духовного Коммунизма, М., 2005.

*****

P.S. Наш анализ был бы неполным, если бы мы не рассмотрели ещё один важный вопрос – о дискутируемой в современном обществе кажущейся несовместимости коммунизма с христианством. Эту тему я вынес в ПРИЛОЖЕНЕ 1.

ПРИЛОЖЕНИЕ 1. О СОВМЕСТИМОСТИ КОММУНИЗМА и ХРИСТИАНСТВА

Не вдаваясь в детали кажущейся противоречивости учений христианства и коммунизма, следует сказать, что такой противоречивости не существует в принципе, поскольку оба учения исходят из одной и той же «идеи изначального морального равенства людей» (определение А.С. Ципко).

К этому добавлю, что основные качества, роднящие истинного христианина и истинного коммуниста, одни и те же. Это: человеколюбие, сострадание, милосердие, доброта, нестяжание, самоограничение.

Со временем, в силу закона эволюции (от низшего – к высшему), высоконравственных людей на Земле будет становиться всё больше, пока их не станет абсолютное большинство на планете. И тогда великие христианское и коммунистическое учения сольются, и на Земле возникнет единое справедливое «человечье общежитие» (по В. Маяковскому). Это произойдёт, конечно, нескоро – возможно, через сотни лет, но произойдёт непременно по Высшему Закону Мироздания. Сейчас же эта идея должна светить нам как маяк, указывающий людям путь в светлое будущее. В подтверждение вышесказанного приведу высказывание великого мыслителя Ф.М. Достоевского, заимствованное из брошюры:
«И христианство, и социализм (низшая стадия коммунизма. – Ю.П.), считал Достоевский, вышли из одного истока (не случайно чуть ли не все социалисты так или иначе, даже и отрицая религию, всё-таки соотносят свои теории с учением Христа – из страстной веры в возможность и необходимость гармонического человеческого общежития, устроенного на началах братского единения, «золотого века», «рая» на земле. Но христианство полагает достигнуть такого братства через внутреннее духовное совершенствование каждого вне зависимости от социально-исторических условий жизни… Социалисты же – в этом, считал он, и суть их расхождения и вечного исторического спора между ними – рассчитывают исправить мир за счёт социальной перестройки самого этого внешнего, переделки, которая должна привести и к возрождению внутреннего человека… Христианство стоит на духе, социализм на разуме, но вот в разум-то, в чистый разум, отвергающий религиозные основы, Достоевский не желал верить, поскольку, как писал он, религия есть форма нравственности, форма совести, а разум без нравственной, освобождённой от контроля совести – ужас… «Я знаю, надо мной посмеются, и всё-таки последнее моё слово в главном споре между христианством и социализмом, будет таков: им необходимо соединиться во имя идеи русского социализма… В духовной свободе и равенстве – идея русского социализма, или, как он его называл ещё, – «Христианского Социализма». (Ю. Селезнев «Перед судом совести»)

Ту же идею (христианского социализма) другой великий наш соотечественник Л.Н. Толстой выразил в следующей афористической форме: «Одинаково ошибается и не исполняет своего назначения тот, кто стремится к улучшению жизни людской и установлению Царства Божия, не устанавливая его в себе, как и тот, кто стремится к такому личному самосовершенствованию, которое не имеет целью установление Царства Божия вне себя».

 Источник

Хотя словосочетание «христианский социализм» для многих (и христиан, и социалистов) кажется оксюмороном, несложно показать, что социализм — не столько ересь, сколько мейнстрим от Нового Завета до опубликованного в марте 2020 года Константинопольским патриархатом документа «За жизнь мира. На пути к социальному этосу Православной Церкви». Так или иначе, каждый из нас может просто обратиться к соответствующим историческим исследованиям, а мы займемся сущностным вопросом о взаимоотношении христианства и социализма.

Буржуазная сущность воинствующего атеизма

Ленин, гений практического, а не догматического понимания марксизма, учил[1], что «борьба с религией» есть вид мелкобуржуазного радикализма, буржуазный материализм, абсолютное непонимание марксизма. Враг — капитализм. Пролетарское движение вообще и пролетарская партия в частности должна включать в себя христиан (вплоть до священников). Бороться с религией — значит сражаться с надстройкой, идеологией, то есть не с первоисточником проблемы.

Дело в том, что религия, согласно марксизму, есть идеология классового общества. Она объективно порождается им. Следовательно «борясь» с религией, вы не боретесь с классовым обществом. Единственное, что вы делаете — отпугиваете верующих от марксизма. Вопрос о религии — типичный вторичный вопрос, один из тех, которые выставляет буржуазия, чтобы пролетариат отвлекался от главного вопроса — вопроса о собственности. Сводить религию к невежеству — «буржуазно-ограниченное культурничество»[1]. Нет, учит Ленин, только при победе над классовым обществом, при создании общества бесклассового — при общем участии атеистов и верующих — только там исчезнут объективные условия порождения религии и всякой идеологии. Религия и идеология вообще представляют собой не только «ложное сознание», но нечто необходимое для функционирования классового общества, всегда ему присущее. Пока есть неравенство и угнетение, будет религия, когда настанет общество бесклассовое — религия, как и всякая идеология вообще — исчезнет (такова логика Ленина).

Итак, в ленинском понимании, религиозные вопросы вторичны, первична сама пролетарская борьба. И с этим непременно надо согласится, чтобы не ссорится по по пустякам, отвлекающим от сути дела — ликвидации капитализма. Это должно помочь нам продолжить размышление о религии как идеологии того или иного общественного уклада.

Марксизм, анархизм, либерализм, национализм и пр. — все это учения, рожденные в капиталистическую эпоху, что совсем не означает, что они все суть идеологические составляющие «надстройки»  капитализма, что они все совпадают по содержанию. Очевидно, что это совсем не так. Таким же образом дело обстоит и с религией. Есть много разных религий. Не существует «религии вообще». И надо смотреть какой социальной средой они порождены, чьи классовые интересы транслируют.

Идеология есть воображаемое решение социальных проблем, и религия тут — «проверенное средство». Но ведь и наоборот: революционный проект тоже «воображаемый». Все дело в том, что он предполагает в реальности решить социальные проблемы. А религия в своей сути есть несогласие с данностью, есть воображаемое пространство альтернативы миру. Тем самым религия — не только первомодель идеологии, но и первомодель революционных проектов, или во всяком случае всякий революционный проект изначально размещается в «религиозном пространстве» (несогласии с данностью, постулировании альтернативы ей). Например: реальность такова, что люди не свободны, не равны и не братья друг другу. Идеал свободы-равенства-братства таким образом размещается не в реальности, а в воображаемом, «религиозном» пространстве (например, в христианстве). Но это не значит, что эгалитарные ценности — непременно идеология, это означает, что материализовать этот идеал возможно только — очевидным образом — уже имея его, «веруя» вопреки данности.

Христианство как надстройка социализма

Христианство в общем и целом опирается на два источника: Священное Писание и Священное Предание. Независимо от того, «верим» мы этим текстам или нет, они суть историко-культурные факты. Какова их социальная природа?

Новозаветные тексты порождены низовым движением социалистических общин первохристиан. Святоотеческие тексты (в частности — догматика Церкви) порождены социалистическими общинами монахов. «Экономический базис» источников христианского вероучения — социализм. И чтобы не происходило дальше с христианством, само его вероучение «социалистично», что каждый из нас может легко доказать, если обратится к Новому Завету и святоотеческим текстам. «Собственность это кража», «здесь и сейчас следует обобществить экономику», «все деньги и собственность должны быть общими», «если бы мы выгнали всех чиновников и богачей, оставив лишь трудящихся — жили бы прекрасно», «все обобществить — решить все социальные проблемы» — это и многое другое вплоть до критики кризисов перепроизводства можно найти в учении Святых Отцов[2]. Сама христианская теология такова, что два её важнейших догмата никак нельзя приспособить к обслуживанию классового общества. Возьмем к примеру Бога как Троицу и Бога как Распятого. В первом случае, это «коммунизм» (Три Лица, совместно владеющие общей Божественной природой), а во втором, «воплощенный-материализованный» Бог — казненный властями, низовой активист, несущий весть о Боге-коммунизме. Эти два догмата «забываются», когда христианство начинает обслуживать интересы господ: оно подменяется «естественной религией» Бога-Господина, тем, кого христиане называли Князем мира сего, Сатаной.

Да, радикализм христианства исторически снижался, исчезал, обращался в свою противоположность: так же, как и радикализм марксизма снижался в социал-демократии, исчезал в КПСС, обращался в свою противоположность в КПРФ (РПЦ для православных христиан — то же самое, что КПРФ для марксистов). Но тексты Маркса с нами, так же как и тексты Нового Завета и Святых Отцов. Они ждут своего прочтения в нужной, сродной им среде — в движение низов за бесклассовое общество: там они реактуализируются.

Материализм как надстройка капитализма

Материализм бывает разный. Скажем, многие возводят его к библейскому идоло- бого-борчеству: богов нет, реальность такая, как мы ее видим, в богов не верьте, идолов уничтожьте. Марксистский материализм антиметафизичен. Та или иная метафизика, то есть картина мира в целом, учение о сущем вообще — материалистическое, идеалистическое не важно — есть функция от способа производства. Марксизм вскрывает классовую природу метафизических систем. Например, очевидно, что материализм как метафизика есть функция от капитализма, буржуазное отношение к бытию: нет ничего святого, все можно посчитать, все есть только деньги и товары, все есть только голый интерес. Говоря иначе, бытие есть только и исключительно вещество, математически подсчитанное (товары и деньги). «Буржуазия, повсюду, где она достигла господства, не оставила между людьми никакой другой связи, кроме голого интереса, бессердечного «чистогана». В ледяной воде эгоистического расчета потопила она священный трепет религиозного экстаза», как гласит Манифест Коммунистической партии. Атеизм и материализм — идеологии буржуазной эпохи, сумевшей обескровить религиозность. Исторические религии пришли к «мерзости запустения» (посмотрите на Православие, чтобы далеко не ходить), новые религиозные движения поражают своей убогостью (сайентологи, мормоны, неопятидестяники и т. д.).

Марксизм, по хорошему, будучи антиметафизическим материализмом вообще не должен играть в эти метафизические игры «каково бытие в целом» (нет науки о бытии в целом). Вспомните, как Маркс в «Святом семействе» и «Немецкой идеологии» называет своих оппонентов «теологами», хотя все они были «радикальными» атеистами-материалистами (Ленин тут шел за Марксом, как и всегда). Марксизм занимается социальными вопросами, в частности — классовой природой той или иной метафизики. Например, материализм есть метафизика капитализма. Или — христианство есть метафизика социалистических коммун. А если первый тезис верен, то логично предположить, что при социализме метафизика будет другая или ее не будет вовсе. Может это будет грядущее свободное христианство, вернувшееся к истинам Нового Завета и Святых Отцов.

Иначе говоря, материалистический пафос марксизма чрезвычайно важен, он помогает нам не закрывать глаза на реальность, не предаваться фантазиям. Но есть у него (точнее: в тех или иных изводах марксизма, но не в его сути) один минус. Маркс учит, что классовое общество отчуждает человечность человека, делает его вещью, товаром, машиной. Марксизм в конечном итоге борется за возвращение человечности, за «царство свободы». Настаивая на этом, мы рискуем впасть в утопизм, а забывая — лишиться «экзистенциального» преимущества марксизма. Если марксизм борется только за те или иные социальные, экономические, политические вещи, то это прекрасно, но этого «экзистенциально» не хватает для радикальной борьбы. Обозначенных целей при всем материалистическом пафосе марксизм достигает только в горизонте грядущего царства свободы возвращенной человечности. Именно это и есть та эсхатологическая, апокалиптическая, хилиастическая черта марксизма, на которую столь часто указывают. Она — бессознательное желание движущее марксизмом, она вовлекает людей в борьбу, дает им цели, смыслы, мечту. Без этого марксизм превращается в дохлую социал-демократию, обреченную сначала на реформизм, затем — на предательство.

Фромм, выдающийся фрейдомарксист, утверждал[3], что «Бог» есть имя особого психологического опыта свободы, полноты человеческого, которое лежит в основе и Библии, и марксизма. Ради этого опыта люди борются за социализм — опыта бесклассового общества, Бога. И вот поэтому мы можем сказать: и христианство, и марксизм есть «надстройка» освободительного движения. Ими движет одно желание, они рождены одной реальностью: движением отчужденных от своей человечности людей, борющихся за ее возвращение.

Чтобы наши слова не казались слишком общими, обратимся к великому экономисту Кейнсу[4]. Он считал, что большевизм может победить капитализм именно как религия. Религиозная сила большевизма лежала, по Кейнсу, в социально-экономической практике. Очевидно, что на уровне теории большевизм религиозен не был, мысль Кейнса представляет особый интерес в свете того, что большинство современных религий «религиозны» в теории, а на практике — «материалистичны», а большевизм наоборот. Капитализм знает только одну мотивацию: «Любовь к Деньгам». Такая ситуация расчеловечивает человека, лишает его смыслов, целей, мечты, подсекает его экзистенциальное измерение. А большевизм как социально-экономическая практика строил общество, мотивирующее людей иначе, строил общество не денежными, а гуманистическими стимулами (и проблема репрессий, диктатуры большевиков отчасти объясняется тем, что им не до конца удалось выстроить эти связи). В этом-то религиозная сила коммунизма по Кейнсу. Нужна религия на практике, то есть, добавлю от себя, построение социализированной экономики.

«Православная Россия» как иллюзия

Теперь вернемся к реальности. Современная Россия находится в шизофренической ситуации: на деле подавляющее большинство россиян атеисты, агностики, или говоря прямо, на религиозные вопросы им плевать. Воцерковленных христиан — в рамках статистической погрешности, при чем «воцерковленность» их зачастую — чистое язычество. 65% (что ведь и само по себе не «подавляющее большинство») россиян утверждают, что они «православные», при этом многие из них попросту не верят в Бога, а Великий Пост соблюдают только 3%.Выходит, что «православность» россиян — идеологическая иллюзия. Про сущность веры воцерковленных христиан, конечно, трудно говорить, но уже общим местом считается критика их «язычества», их особой религии «священных» действий-правил-веществ, «чистого-нечистого», своих-чужих, религия ненависти, обособления, обожествления мирских реалий (храма, России, вообще «своего»), а не вера Нового Завета, прямо все это отвергающего[6]. Общеизвестный факт: большинство прибылей РПЦ (наряду с «помощью» государства и спонсоров, коммерческих проектов РПЦ) исходят от «захожан», де факто «атеистов», или как раз «язычников», приходящих в храм купить тот или иной обряд, сущности которого они не понимают. Это все равно, что купить у «шамана» «магическое действие»[7].

Но такая ситуация выгодна РПЦ как корпоративной структуре: «язычники» ходят в храмы за «религиозными услугами» разного рода, а работники корпорации их им с выгодой сбывают. При этом часто забывают, если РПЦ — корпорации (а это так) — то у нее есть свой пролетариат. Большинство её работников служат в скотских условиях, а все барыши достаются епископату. Христианам же («потребителям») тут что-то сделать сложно, ибо они абсолютно отрезаны от какого-либо влияния на принятие решений, с одной стороны, а с другой, корпорация ориентируется на запросы «язычников», кои не нуждаются в переменах.

При этом, на уровне государственной идеологии Православие занимает непомерно большое место в сравнении с тем мизером, кое оно реально занимает в обществе (путинизм понятным образом воспроизводит идеологию любой правой диктатуры: религия, традиции, семья, нация и пр.) Что тут могут сделать христианские социалисты? С одной стороны — ничего: реальное, а не телевизионное христианство маловлиятельно, и следовательно выхлоп от «полевения» Православия будет небольшой. С другой: раз государство активно использует Православие в своих целях, то левому движению, наверное, стоили бы отвечать на это не «буржуазным материализмом», а скорее аргументированным доказательством того, что Православие по своей природе так использоваться не может, что оно само — «левое». Нескольких цитат из Святых Отцов тут вполне бы хватило. И это, пожалуй, все, чем мог бы пригодится христианский социализм левому движению в России. Левацкая «борьба с религией» играет на руку властям, выставляющих оппозицию «безбожниками». Пропаганда материализма отпугивает тех, на кого она якобы рассчитана. По факту левацкий материализм — междусобойчик левых, где они могут психологически возвыситься над нелепостями «веры». Левые здесь попадают в ловушку, о которой предупреждал Ленин: буржуазия заставляет активистов «бороться с религией» — с которой из-за ее реальной слабости бороться бессмысленно — и отвлекаться от реальных проблем.

А вот христианству социализм нужен. Действительно, не очень понятно зачем бороться с религией, если атеизм — господствующее мировоззрение уже несколько веков. Капитализм уничтожил христианство, он не дает никакого места подлинному христианскому отношению к людям, обществу и т. д. Он превратил Церковь в корпорацию. Христианам жизненно необходимо сломить капитализм, чтобы  реализация истинной Церкви стала возможна. Хотя вслед многим христианским мыслителям (Соловьеву, Лосеву и др.,) можно считать капитализм — подобно марксистам, при всей критике, признавая его позитивную роль — особым этапом христианской истории. Средневековье было эпохой формулирования христианской программы. Капитализм выполняет негативную функцию разрушения языческого мира своими атеизмом, материализмом, уничтожением сословий и пр. Социализм будет позитивным этапом строительства христианского общества. Но при всей необходимости капитализма как этапа истории, он для христиан — как и для марксистов — должен быть преодолен.

Нравственной, даже «догматической» обязанностью христиан является борьба с капитализмом, борьба за «добродетельное», то есть справедливое социалистическое общество. Это просто веление вероучения христиан. Не на уровне символов, а на деле. Христианам не нужны Библия и иконы в государственных учреждениях, им нужны библейские принципы в государственном устройстве, им нужно, чтобы общество стало живой иконой Троицы. Неверующие социалисты, наверное, должны лучше подумать об экзистенциальном (антропологическом, психологическом, «религиозном») измерении социализма, держа в голове мысль о том, что материализм — капиталистическая идеология. Но христиане обязаны быть социалистами.

Владимир Шалларь

[1]Ленин В. И. Социализм и религия [Электронный ресурс] URL: https://bit.ly/3hI044r

Ленин В. И. Об отношении рабочей партии к религии [Электронный ресурс] URL: https://bit.ly/2AExT65

[2]Шалларь В. Политэкономия святых отцов [Электронный ресурс] URL:  https://bit.ly/2YJutqE

[3]«Вы будете как боги», «Догмат о Христе», «Здоровое общество», «Психоанализ и религия», «Человек для себя» — на самом деле чуть не в каждой своей работе.

[4]Кейнс Дж. Беглый взгляд на Советскую Россию [Электронный ресурс] URL: https://bit.ly/30SRQRd

[5] Опрос Левада-Центра 2020 года. [Электронный ресурс]. URL: https://bit.ly/37Ee1vP

[6] См. например подборку статей на православном ресурсе, где эта тема часто поднимается [Электронный ресурс] URL: https://bit.ly/2N98J1U

[7] Кураев А. В. Откуда у церкви деньги [Электронный ресурс] URL: https://bit.ly/2Y9sEEe

Источник

Виталий Лейбин

Казус Малофеева: денацификация ядеркой

 Раз, и все…

Идея тактического ядерного удара по Украине становится в России почти респектабельной, по крайней мере вышла из сферы маргинальной политологии и пьяного кухонного бреда. Так, в частности, эту идею в своей колонке провозгласил крупный предприниматель, один из ключевых спонсоров «русской весны», владелец телеканала «Царьград» Константин Малофеев. Есть ли что-то, что способно еще остановить российскую политическую полемику на краю бездны?

Тяжелые фантазии

Идет шоу на «Первом канале». Один из участников дискуссии, известный журналист (известный также тем, что вдохновенно и запойно выпивает), заходит в студию с опозданием и, не разобравшись в теме разговора, начинает сходу вещать о том, что любые темы — ерунда, потому что неизбежна ядерная война с Америкой. Эта история произошла, как рассказывали тогда с юмором ее свидетели, еще до 2014 года, то есть в относительно мирное время. Нормы на ТВ были еще вегетарианские, и большой продюсер отчитал этого журналиста в перерыве: «Ты вообще думаешь, что говоришь? Какая-то ответственность за свои слова должна быть? Нас смотрят в том числе сотни тысяч бабушек-пенсионерок. Ты вообще понимаешь, что ты своими словами спровоцировал массу сердечных приступов?» На что тот резонно ответил: «А нечего в студию федерального канала звать алкоголика!»

Сейчас агрессивная истерика и моральная паника — новая норма. Нередки и фантазии в духе американских блокбастеров про конец света. Константин Малофеев на сайте телеканала «Царьград» пишет:

«За 72 часа до ядерного удара по Западной Украине Россия предупреждает население. Времени на эвакуацию достаточно. Удар мощностью 20-25 килотонн вызывает критические разрушения и панику по всей Украине. Война заканчивается за месяц. По всей Украине проходит денацификация».

Текст Малофеева заканчивается словами: «Войну пора заканчивать». И с этим тезисом трудно не согласиться. По крайней мере, есть общая позиция для начала разговора.

Коммуникация вместо войны

Это — не шутка. Несмотря на то, что позиция Малофеева выглядит с моей точки зрения как злое безумие, я считаю, что надо разговаривать. Коммуникация противоположна войне. Как в вестернах — пока герои говорят, они не стреляют. Только если мы разговариваем с теми, с кем не согласны (даже если считаем их позицию за пределами добра и зла), мы всерьез за мир.

Кроме того, позиция Малофеева отражает эмоции и настроения некоторой части публики, и поэтому нельзя отмахнуться от этих настроений, если мы хотим усилить позиции в пользу мира в российском обществе. Как пишет автор одного из патриотических каналов заблокированного телеграма: «Давно я не испытывал столь сильного желания вслух согласиться с Константином Малофеевым». Такая позиция реально существует, и она больше не вполне маргинальна, то есть от нее нельзя отмахнуться как от морока.

С точки зрения техники миротворческих коммуникаций, бесперспективно ограничивать разговор рациональной аргументацией. В периоды эмоционального и ценностного накала логические аргументы работают плохо. Следует начать с понимания эмоциональных, ценностных, человеческих оснований — снизить уровень страха и ненависти. Можно возмущаться позицией человека, но стоит увидеть в нем человека, а не монстра.

Для понимания позиции Малофеева и других сторонников удара «ядеркой» полезно увидеть, что люди нередко пребывают в разных модальностях, в некоторых из которых они все еще адекватные люди, которые заботятся о родных и жертвуют церкви, а в другой работают как машина Судного дня, как будто в мире некоторой игры или условности.

Разделенные сознания

В фильме Стэнли Кубрика «Доктор Стрейнджлав, или Как я научился не волноваться и полюбил атомную бомбу» (1963 года, сейчас он не выглядит комедийным), генерал Бак Терджидсон в зале для важных совещаний предлагает «разделаться с СССР», воодушевленно предполагая, что первый удар американцев уничтожит девяносто процентов советских ракет, а оставшиеся убьют «лишь десять, двадцать миллионов». И из того же зала по телефону он разговаривает с симпатичной любовницей-секретаршей и обещает скоро вернуться к ней. Как будто в нем живут два человека, и их миры логически не соприкасаются, как будто мир «на работе», на войне кажется виртуальным, понарошечным. А ведь именно в нем произойдет то, что сделает невозможным его возвращение в постель к любимой.

Переключение между мирами-действительностями происходит, например, между человеком в индивидуальном качестве и человеком коллективным, человеком в разных социальных ролях. Правила мышления и игры, принятые на работе, сильно отличаются от того, что он может думать и чувствовать вне. Мне приходилось беседовать со знакомыми на позициях внутри медиа и административной системы, которые в частных беседах ясно отдавали себе отчет в том, что войну начинать не стоило и идет она не так, как хотелось бы руководству, но внутри социальной роли поддерживают бравурный дискурс. Если судить по частным беседам, то создается впечатление, что украинская война почти никому в России не по нраву. Но внутри роли все выполняют свою работу, и никто не решается сказать что-то неприятное начальству. Здесь лучший способ говорить — когда люди выходят из роли.

В Донбассе я видел однажды, как хороший мужик у разбитого миной дома витийствовал и угрожал невидимым врагам, пока его жена не вернула к реальности: «Чего разбушевался как Фантомас? А бери давай вещи и вывозим детей, а то опять прилетит».

Выход из роли в военное время затруднен эмоциями (лояльности к своим и страха и ненависти к врагам). Эти эмоции на войне всегда имеют основания, но всегда еще и иррациональны, потому что усиливают одну часть реальности и скрывают от внимания другую. В колонке Константина Малофеева перечисляются (вместе реальные факты и некоторые идеализированные подозрения или обобщения), показывающие, что враги — вообще за пределами человечности. Когда люди говорят тексты, означающие, что враги — это предельное зло, а свои подвержены смертельной угрозе, — это говорит не человек, а массовая эмоция. В начале любой войны люди видят зверства стороны врагов и уже нечувствительны к никаким зверствам со стороны своих — они уже эмоционально выбрали сторону и не верят или оправдывают своих в любом случае и не очеловечивают других.

Люди толпы

Невозможно говорить с массовой эмоцией как с индивидуальным человеком. Можно только попытаться снизить эмоциональный накал и в результате этого постепенно перейти в другой регистр — на уровень личных ценностей или на уровень индивидуальных интересов в зависимости от того, какая траектория оказывается ближе. Спасать детей вместо того, чтобы ненавидеть — это на уровень интересов. Не добивать врага, а перевязать его — на уровне ценностей, все люди.

Массовые военные эмоции — вещь в определенных случаях полезная, это важное эволюционное приобретение. Подобно инстинктам агрессии и избегания, они работают тогда, когда рационально мыслить некогда — сообществу в предельной беде. Но иногда полезно и подумать.

Выход из коллективной военной эмоции сложен — он воспринимается сообществом как предательство. Но если мы общаемся с управленцами, с людьми, принимающими решение в период войны, то главное знание, которое им может реально помочь, — умение дистанцироваться от коллективных эмоций, в частности тезис о том, что верить своей пропаганде опаснее, чем чужой.

Что могло породить эмоциональную прямолинейность текста Константина Малофеева, каким образом его текстом говорит массовая эмоция? Есть две возможности. Первая — он искренне чувствует именно это, его «мы» в ситуации экзистенциальной угрозы, и нет других способов спастись. Вторая — он видит себя манипулятором массовых эмоций.

Первая возможность. Искренние эмоции масс

Может быть и то и другое, и некоторая смесь. Мы брали у Малофеева интервью в 2015 году, и мне показалось, что его взгляды органично вытекают из его биографии — травма 1993 года, ощущение униженной и растоптанной страны, его бизнес-карьера во многом подчинена более амбициозной цели, чем богатство, — роли спасителя Отечества.

Отсюда может вытекать ощущение катастрофы от плохой и не оконченной победой войны. Все возможные цели военной операции на Украине не то что не достигнуты, а достигнут обратный эффект: вместо защиты русскоязычных граждан — их ускоренное уничтожение по обе стороны линии фронта, вместо денацификации — усиление числа сторонников националистической идеологии, вместо безопасности России — беспрецедентная со времен Второй мировой уязвимость. Причем обычными средствами радикально улучшить ситуацию, скорее всего, невозможно.

Для людей, которые видят смысл своей жизни в борьбе за Россию и за русских, это — катастрофа. Отсюда в текст Малофеева пролез логичный вывод: «Войну пора заканчивать». Но эмоции не позволяют увидеть конец войны кроме как в форме разгромной победы, потраченные жизни и ресурсы не дают мыслить иначе, то есть не дают мыслить.

Отступление. А что если рационально?

Ощущение катастрофы иррационально. При проверочном вопросе: «А что самое плохое может произойти при заключении мира прямо сейчас?» — можно говорить только о рисках возобновления войны в будущем. То есть самое плохое в этом сценарии — это будет, как сейчас. В реальности и риски уменьшатся, потому что при сколько-нибудь длительном перемирии должна будет произойти частичная демобилизация, и сторонам, особенно более пострадавшей (относительно населения погибших и искалеченных военных) Украине, будет все сложнее снова развернуть машину мобилизации.

Зато при ядерной эскалации риски ухудшения велики — вплоть до уничтожения мира в ядерной войне. Со стороны (с точки зрения рационального рассуждения) это выглядит как случай, про который популярные коучи говорят: «Первое, что нужно сделать, обнаружив себя в яме, — это перестать копать (а не копать еще сильнее)».

Ядерная эскалация — негодный способ закончить войну, это «копать еще сильнее, копать до конца». Все проблемы просто многократно усилятся. Это и внешняя угроза ударов возмездия, и симметричная эскалация в виде поставок украинской стороне оружия (России придется, не дай Бог конечно, либо стерпеть грязную или ядерную бомбу со стороны неизвестных комбатантов, как сейчас терпит удары вглубь страны, либо ответить по странам НАТО, закончив историю мира). Да и с точки зрения российского населения и нейтральных стран в споре за большее зло российские власти смогут наконец убедительно выиграть у украинских и американских в случае применения ядерного оружия. Про это неприятно даже писать — но это же на поле, так сказать, гипотетической игры — иллюстрация того, что логическая часть колонки Малофеева, мягко говоря, страдает.

Малофеев в качестве аналогии приводит применение США ядерного оружия против Японии в 1945 году. Пример, конечно, негодный. Мало того что влияние на ход войны ядерного удара не бесспорно определяющее, но к тому же ни у кого другого не было аналогичного оружия, у Японии не было более сильных союзников и так далее.

Но эти рациональные аргументы на людей, пораженных массовыми эмоциями, не действуют: воспаленный страхом и ненавистью разум не логичен и не должен быть логичным. Если речь бы шла о частном человеке, можно было бы просто сменить тему на более приближенную к его реальной жизни. А в случае лиц, принимающих решения, я бы давал им диагностический инструмент.

Если человек находится в бинарном мире (то есть всерьез считает, что враги — это абсолютное зло, а наши — абсолютное добро), то он — не управленец, а объект манипуляции, часть массы. Те, кто управляют ситуацией, в значительной мере свободны от массовых эмоций и своей пропаганды. То есть можно попытаться взять собеседника на слабо — вызвать рефлексию за счет уязвленной гордости. А с теми, кто смог выйти из эмоций, можно уже обсуждать рационально плюсы и минусы разных решений.

Вторая возможность. Манипулятор

Вторая возможность: автор сам манипулятор военными эмоциями. То есть в содержание колонки автор не верит или верит не до конца, текст прикрывает какие-то другие цели, например, консолидирует недовольство итогами конфликта перед лицом возможного перемирия как ресурс для дальнейшей борьбы за власть. Или еще более прозаично: помогает российской дипломатии использовать гипотетическую ядерную эскалацию как инструмент ускорения переговоров о перемирии. Но и этот вариант не безобидный, ведь нормализация разговоров о применении ядерного оружия, делает его более вероятным.

В любом случае эта вторая вероятность не исключает первую и не освобождает от нее. И здесь основная проблема позиции политика в общественной коммуникации — он одновременно и «часть народа», разделяет его эмоции, и манипулятор этими эмоциями. Эти роли противоречат друг другу — разделять эмоции значит быть своим с точки зрения коллектива, но для этого надо пожертвовать прагматикой и логикой. Часто поэтому политики нередко думают, что являются манипуляторами, но отчасти манипулируют и собой.

В интервью 2015 года Константин Малофеев говорил: «Но ведь кроме планов и заговоров есть еще и логика истории! Священники перед началом Великого поста говорят, что надо оставить место Богу в своей жизни. И в истории надо оставить место Богу». То есть он понимал эту проблему — всерьез верующий человек не может думать про себя, что он «вершит историю». Тем более понятно, что войнами управлять невозможно, они всегда идут не так, как задумано. Но, увы, опыт общения с политиками и бизнесменами говорит, что нередко они полагают себя людьми, далеко выдающимися из массы и любимцами судьбы, «имеющими право», а не «тварями дрожащими». Ставить себя выше остального народа, беспредельная гордость — вот крючок, за который их хватают дьявол или конкуренты. В любом случае играть с апокалипсисом даже в целях манипуляции — беспримерная гордыня.

Обе опасности — быть частью эмоций толпы и потерять здравый смысл в гордости — угрожают в первую очередь самому автору. Выход — в настоящие ценности и рациональные интересы.

Общие основания

А что, если отбросить негодную форму и само дьявольское предложение начать ядерную войну и найти в предполагаемом собеседнике истинные ценности и добрую волю, которые все-таки есть в сердце любого человека? В тезисах колонки Малофеева и его единомышленников можно увидеть настоящее. Настоящим является, безусловно, патриотическая эмоция — страх за родину, желание не допустить ее поражения и краха. В колонке также упоминаются жители Украины, которые, как предполагается, выйдут с места предполагаемого ядерного удара.

Забавно, что представители «партии войны», ратующие за войну до победного, напрочь забывают свой же тезис о том, что война-то идет не с Украиной, а с «коллективным Западом». Никакая победа на Украине не закончит это противостояние. Эмоции делают «партию войны» торопыгами, они пытаются закончить всемирный конфликт, который только разгорается (а с ним и историю мира). Между тем, шансы остаться в выигрыше у тех, у кого более длинное дыхание.

Как и текущая война, ее, и надеюсь гипотетическая, ядерная эскалация продолжит основной ее парадокс — это война, в общем-то, против себя, если смотреть со стороны широкого полотна Третьей мировой – бывший СССР в упоении уничтожает сам себя, находясь в иллюзии, что воюет с НАТО.

А что если не торопиться, а неуклонно добиваться самых важных целей, не убивая своих же людей по обе стороны линии фронта?

Есть украинские граждане, которые предположительно не любят украинских националистов и о которых как бы беспокоится автор колонки. Некоторые из них и сейчас без всякого ядерного удара хотели бы въехать в Россию, но не могут — их практически не пускают в Шереметьево, проверки дикие, большинство разворачивают в Европу, подчас разделяя семьи. Здесь влияние патриотических бизнесменов бы пригодилось. Да и в России бывших украинских граждан немало, многие из них нуждаются в помощи, в том числе жители Мариуполя и других городов Донбасса. Эта помощь нужна уже сейчас, для того чтобы начать ее оказывать, не надо никого бомбить.

В конце концов можно показать образец внятного управления без бесстыдных откатов и мародерства хотя бы на тех территориях, что уже удалось присоединить.

Есть и другие важные направления для содержательной помощи, например наука и технологии (следующий шаг мировой драмы будет связан, вероятно, с пугающим дальнейшим внедрением ИИ в военную робототехнику). А в России наука и технологии все еще финансируются хуже, чем у большинства конкурентов.

Церковь в войну низводится до племенной (национальной) идеологической организации и теряет себя как всемирная Церковь, как думают некоторые верующие. А что может быть важнее сбережения народа, научного прогресса и веры с точки зрения благожелательного патриота?

И все это можно и даже лучше можно улучшать без того, чтобы разбомбить еще один украинский город. И эта повестка не разъединяет разные партии внутри страны и не низводит автора в идеологи группы злобных диванных воинов, которые требуют продолжения военного шоу до максимально страшного конца.

Редакционный комментарий

Идея «закончить войну Хиросимой» сегодня высказывается все более часто. Тем не менее западная пресса, в отличие от того, что наблюдалось осенью 2022 года, хранит по этому поводу полное спокойствие: о риске ядерной эскалации сегодня мало кто говорит всерьез. Тем не менее эту идею часто можно услышать в ходе вполне открытых дискуссий в России, как в прессе, так и на телевидении. Особую остроту этим призывам придают аналогичные заявления украинских общественных деятелей, которые обещают накрыть Москву серией баллистических ракет. Мы попросили нашего постоянного автора, публициста Виталия Лейбина прокомментировать очередное обращение к теме «украинской Хиросимы» одного из явных лидеров партии «войны до победного конца» Константина Малофеева. Бизнесмен и владелец сайта «Царьград» призвал приблизить этот конец тем же самым способом, каким американцы завершили Вторую мировую войну.

Источник

Статья 2

  «Мёртвая вода» эпохи нэпа

Тот Ленин, который в высшей степени актуален сегодня, писали мы в первой статье, опубликованной в предыдущем номере журнала, начинается с утверждения: «Мы вынуждены признать коренную перемену всей точки зрения нашей на социализм» [Ленин, т. 45: 376] (6 января 1923 года, статья «О кооперации»). Именно здесь, в этом тезисе, — был главный итог его размышлений, анализирующих практику Октября и первых лет послеоктябрьского развития. И Ленин сам приступил к этому «коренному» пересмотру, положив начало новой теории общественного развития, новой концепции общественного строя, идущего на смену капитализму. Это были поистине грандиозные идеи, переворачивающие все прежние представления социалистов. Это был, действительно, «коренной» пересмотр всех прежних представлений о будущем строе, о социализме и о путях к нему. И эти идеи, подчёркивали мы, должны вернуться к нам сегодня. В них ключ к пониманию противоречий современной социальной реальности, к ответам на драматические вызовы нашего времени.

В чём же ценность завещаний Владимира Ильича? Что мы могли бы взять у него сегодня? Что им было недорешено? Где он ошибался? И какие коррективы и дополнения следует внести в его теоретико-политическое Завещание?

В первой нашей статье шла речь о животворных идеях («живой воде») ленинского наследия, во многом связанных с его теорией новой экономической политики.

Разработанная Лениным концепция нэпа была, можно сказать, «живой водой» для умиравшей экономики страны. Нэп, действительно, оживил её. Но в нэповской «реке» текла не только «живая», но и «мёртвая» вода, существенно снижавшая качество и живительную силу воды «живой». Об этой «мёртвой воде» ленинских идей эпохи нэпа и пойдёт, главным образом, разговор в этой, второй нашей, статье.

Ленин не смог (или не успел?) избавить нэповское течение от этой «Мёртвой воды». О чём идёт речь?

Дело в том, что нэп был плюралистической экономической демократией (пространством соревнования, сотрудничества и соперничества разных укладов и экономических тенденций). Но эта нэповская демократия всё время натыкалась на недемократические политические стены. Политическая система страны в эпоху нэпа оставалась практически неизменной со времён военного коммунизма: «диктатура пролетариата», однопартийность, приоритет революционной целесообразности по отношению к праву, жёсткий централизм. Экономическая демократия не могла нормально функционировать и реализовывать свой социальный потенциал в условиях политической диктатуры.

Великий политический диагностик, Ленин хорошо различал симптомы этой социальной болезни. «Наш аппарат», писал он, «ровно никуда не годится, нужна «переделка нашего аппарата» [Ленин, т. 45: 376]. Он весь пропитан бюрократизмом, «комчванством», он оторван от масс. «Коммунисты стали бюрократами» [Ленин, т. 54: 180].

В обыденном сознании «бюрократизм» обычно не рассматривается, как какое-то масштабное и очень опасное социальное зло. Ну, это – волокита, культ бумажки (за которой не прослеживается человек). В действительности бюрократизм – это особый тип политического режима. Антинародного. Бюрократизм – это неподконтрольность власти чиновников народу. Мотивы и характер их деятельности тщательно скрывается от граждан. « Всеобщий дух бюрократии, писал Маркс, — есть тайна, таинство… соблюдение этого таинства обеспечивается в её собственной среде иерархией организаций, а по отношению к внешнему миру – её замкнутым, корпоративным характером» [Маркс, т.1: 272]. Бюрократу абсолютно безразлично народное мнение. Он знает: не от народного мнения зависит его жизнь и карьера, а от благосклонности его начальника. Отсюда – высокомерие, пренебрежительность по отношению к нижестоящим и угодничество, лизоблюдство по отношению к стоящим выше. Российское чиновничество, однажды заметил знаменитый народнический публицист Михайловский, подобно лестнице: если смотреть на неё снизу вверх — восходящая лестница господ, если смотреть на неё сверху вниз – нисходящая лестница лакеев. Барин и холуй одновременно!

Бюрократизм – это система беспрекословного подчинения высшему политическому Авторитету. «Авторитет есть… принцип её (бюрократии – Г.В.) знания и обоготворение авторитета есть её образ мыслей» [Маркс, т.1: 243]. Бюрократизм – это система, замешанная на политическом насилии, произволе и волюнтаризме. «Бюрократия хочет всё сотворить…она возводит волю в cause prima(в первопричину). Для бюрократа мир – просто объект его деятельности» [Маркс, т.1: 243]. И отсюда – грозное ленинское пророчество относительно опасности бюрократизма: «Если что нас погубит, то это» [Ленин, т. 54: 180] , потому что «самый худший у нас внутренний враг – бюрократ», и «от этого врага мы должны очиститься» [Ленин, т. 45: 15].

Ленин видел эту зловещую цепочку становления авторитарно-бюрократической системы: диктатура пролетариата перерастает (в силу малочисленности и деклассированности российского пролетариата) в диктатуру партии, та, в свою очередь, — в диктатуру ЦК, диктатура ЦК – в диктатуру Политбюро, и, наконец, на вершине этой диктаторской вертикали — непререкаемый Авторитет, вождь-диктатор. Конечно, эта цепочка не будет чересчур зловещей, если таким Авторитетом будет человек интеллигентный, не сгораемый честолюбием, не упивающийся своей огромной властью, умеющий ею цивилизованно, в интересах общества, пользоваться. Ну, например, такой, как Ленин, Луначарский, Чичерин. А если это будет человек вроде Берии, Ежова, Вышинского, Сталина, наконец?..

Нельзя, чтобы судьба страны и населяющих её людей столь капитально, столь абсолютно зависела от психических особенностей и интеллектуально склада руководящей личности. Это для общества чревато страшными бедами.

Ленин, повторяю, видел эту чрезвычайно опасную, душащую инициативу масс, социальную болезнь – бюрократизм (которая сродни раковой опухоли). И самоотверженно искал от неё эффективных лекарств. «Я советовал бы очень предпринять …ряд перемен в нашем политическом строе, — взволнованно писал он в «Письме» к ХII съезду партии. – Мне хочется поделиться с вами теми соображениями, которые я считаю наиболее важными» [Ленин, т. 45: 343]

К чему сводился этот предлагаемый Лениным «ряд перемен» (о которых он написал не только в «Письме к съезду», но и в статьях «Как нам реорганизовать Рабкрин» и «Лучше меньше, да лучше»)?
1.  Реорганизовать Рабкрин (рабоче-крестьянскую инспекцию, орган государственного контроля) – в целях «улучшения» работы госаппарата. Это — против бюрократизации госаппарата.
2.  Увеличить число членов ЦКК (Центральная контрольная комиссия, орган партийного контроля). Против бюрократизации партийного аппарата. Рабкрин, объединённый с ЦКК, должен стать органом, не допускающим сосредоточение власти в партии и государстве в одних руках.
3.  Увеличить число членов ЦК партии. Фактор большей устойчивости, снижающий возможность раскола.
4.  Сместить Сталина с поста Генерального секретаря ЦК.

Насколько эффективными оказались эти предложения? Что показала практика?

О реорганизации Рабкрина (РКИ). Разговор об этом начинается пафосно: «Вот о каких высоких задачах мечтаю я…» [Ленин, т. 45: 406].

Редко, очень редко окрашивает Ленин свои мысли в такие эмоционально насыщенные тона. Видимо, побуждают к этому и «высота» задач, и опасность ситуации: нужно приложить все силы, чтобы спасти страну от бюрократического спрута, удушающего общество, спасти как можно скорее, иначе — гибель.

О каких же «высоких задачах» мечтает Владимир Ильич?

«Я планирую, — пишет он, — …слияние авторитетнейшей партийной верхушки с «рядовым» наркоматом» [Ленин, т. 45: 406]. «Авторитетнейшая партийная верхушка» — это ЦКК (Центральная контрольная комиссия партии). «Рядовой» наркомат – это Рабкрин (Рабоче-крестьянская инспекция).

В чём смысл такого «слияния» и что ждёт от него Ленин?

Ленин видит в этом слиянии важный инструмент дебюрократизации, демократизации государственной и партийной системы. Ведь, бюрократизм, как мы уже писали, это – власть, неподконтрольная народу. Значит, если желать преодолеть бюрократизм, надо поставить власть (и в государстве, и в партии) под контроль – такова основная ленинская идея. Что нужно для этого сделать?

Во-первых, объединить («слить») два контрольных органа: партийный (ЦКК) и государственный (Рабкрин). Рабкин, контролируя работу госаппарата, будет иметь возможность опереться на авторитет и полномочия высшего партийного органа – ЦКК, а ЦКК обретёт дополнительную силу, опираясь на стоящие за Рабкрином массы рабочих и крестьян.

И, во-вторых, организационно, кадрово укрепить обе контрольные структуры: увеличить число членов ЦКК , а разбухший аппарат Рабкрина свести до 300-400 служащих. В эту новую структуру должны войти «лучшие элементы, которые есть в нашем социальном строе, а именно: передовые рабочие, во-первых, и, во-вторых элементы действительно просвещённые, за которых можно ручаться, что они ни слова не возьмут на веру, ни слова не скажут против совести», которые бы «не побоялись признаться ни в какой трудности и не побоялись никакой борьбы для достижения серьёзной поставленной цели» [Ленин, т. 45: 391-392].

Вот так. Собрать несколько сотен таких замечательных людей и наделить их высокими контрольными функциями! И будут они контролировать и ЦК партии и Политбюро: будут «присутствовать на Политбюро и проверять все документы, …практически участвовать в контроле и улучшении нашего госаппарата, начиная с высших государственных учреждений и кончая нижними местными и т.д.» [Ленин, т. 45: 386]. В результате в нашем ЦК уменьшится влияние чисто личных и случайных обстоятельств и тем самым понизится опасность раскола» [Ленин, т. 45: 387].

Члены этой новой организации «должны составить сплочённую группу, которая, «не взирая на лица», должна будет следить за тем, чтобы ничей авторитет, ни генсека (вот: и Сталина возьмут под контроль! – Г.В.), ни кого-либо из других членов ЦК (наркома Троцкого, руководителя питерских коммунистов Зиновьева и московских – Каменева! – Г.В.) не мог помешать им сделать запрос, проверить документы и вообще добиться безусловной осведомлённости и строжайшей правильности дел» [Ленин, т. 45: 387]. Увы, красивая утопия в стиле Фурье!

Кто будет подбирать несколько сотен этих прекрасных контролёров высшей власти? «Служащих Рабкрина мы (кто это «мы»? – по-видимому руководители партии – Г.В.) должны подбирать совершенно особо и не иначе, как на основании строжайшего испытания (кто их будет «испытывать»? – ну, конечно, высшее партийное руководство, кто же ещё! – Г.В.)… Рабочие, которых мы привлекаем в качестве членов ЦКК, должны быть безупречны, как коммунисты (кто это будет определять? – по-видимому, высшие партийные инстанции, которые потом и будут контролироваться подобранными ими людьми – Г.В.)» [Ленин, т. 45: 393].

Ну, и что показала практика? Ну, подобрали высшие партийные руководители (во главе с генсеком Сталиным) несколько сотен людей для новой организации (положив им, по совету Ленина, высокие оклады – в целях их «независимости»), поставили во главе верного сталинского оруженосца — Куйбышева (того самого, кто высказал предложение напечатать статью Ленина в одном экземпляре «Правды» — пытался самого Ленина цензуре подвергнуть!). И начала эта новая организация «контролировать». Кого? Сталина (тщательно подбиравшего её членов)? Предохранила она Политбюро от раскола? Да, нет, катастрофически этот раскол ускорила, став дубинкой в руках формировавшего её Сталина. С её помощью товарищ Сталин хорошо «проконтролировал» своих соперников из Политбюро – Троцкого (исключил из партии и вышвырнул из страны), Зиновьева и Каменева (исключил из партии, арестовал, а после нашёл предлог, чтобы расстрелять)… А ХII съезд, к которому с такой надеждой обращался Ленин, вопрос о Рабкрине даже не внёс в повестку дня и никаких намеченных Лениным полномочий ЦКК не предоставил (и не стал ЦКК органом, равноправным ЦК). Вот и вся история с реорганизацией Рабкрина и ЦКК. Не об этом «мечтал» Владимир Ильич!..

Хотя нельзя тут не обратить внимание на любопытную особенность ленинских мыслей относительно реорганизации Рабкрина-ЦКК: в них туманно, едва-едва, но просвечивает идея создания как бы второго центра власти, ограничивающего всевластие и всемогущество первого центра (ЦК, Политбюро) и получающего право контроля над ним (некий намёк на двухпартийность). Так, может, и стоило получше, поосновательнее прописать эту идею и довести её до логического конца в теории и до реализации её на практике?

И, может, потянула бы эта идея за собой другие, ещё более радикальные?

И, может, пришёл бы тогда Владимир Ильич к констатации того, что вообще «диктатура пролетариата» (которой, хотя и менее уверенно, но всё же держался он до последних дней) не может быть политической системой нового, основанного на нэпе, социалистического общества. Ведь нэп усиливал многообразие и разнообразие интересов социальных сил в обществе. И задача, следовательно, была – находить эффективные способы согласования интересов этих различных социальных слоёв, групп, классов. А это возможно, только если эти различные социальные силы будут иметь своих политических представителей, политические организации, формулирующие и защищающие эти интересы. Придётся, как следует, продумать и механизмы согласования интересов, способы реализации согласованных ими программ действия. Это могут быть только демократические механизмы и способы. «Диктатура» таких механизмов не имеет. В ней доминирует «механизм подавления» — всех, кто не согласен с навязываемой обществу «генеральной линии» правящей партии.

Значит? Значит, следовало бы, по-видимому, «коренным образом» пересмотреть «всю точку зрения» не только на экономическую систему социализма, но и на «диктатуру пролетариата», на всю политическую систему, сложившуюся в период «военного коммунизма». Нужна была, иначе говоря, по аналогии с Новой Экономической Политикой (НЭП) Новая Политическая Политика (НПП)! А не просто «ряд изменений» в политическом строе. «Новая политическая политика», которая совершенно исключала бы слова: «Диктатура», «революционная целесообразность» и которая была бы теорией Новой Демократии и Правового Государства. Я представляю, насколько сложно было в тех, драматических, условиях 20-х годов придти к мысли о необходимости Демократии (вместо Диктатуры), насколько сложно было разработать концепцию Демократии применительно к российским условиям той поры и тем более воплотить её в жизнь. И всё же следовало бы, наверное, поискать приемлемых демократических форм, испробовать разные варианты, пусть иногда и рискованные.

Почему бы, в рамках Новой политической политики, не дать, например, возможность вернуться из эмиграции и появиться на политической арене страны конкурирующим с большевиками другим социалистическим партиям – меньшевикам и эсерам? Боялись, что их деятельность, их критика большевистской стратегии поколеблет советскую власть? Но, ведь, не побоялись же дать простор (пусть с определёнными ограничениями) капитализму (оппоненту для большевиков более опасному, чем оппозиционные социалистические партии). А чего же так бояться социалистов других направлений? Ну, ограничили бы их возможности, как смогли ограничить капитализм. Ввели бы какие-то «правила игры». Исключили бы из этого возможного союза те фракции этих партий, которые стояли на почве вооружённой борьбы с Советской властью. Нелогично: не бояться капитализма и бояться социалистических партий, выступающих за мирную, демократическую конкуренцию и принимающих идеи нэпа.

Да, и знаменитый «философский пароход», в условиях Новой политической политики, можно было бы не снаряжать. Зачем выталкивать из страны несколько сотен талантливых, всемирно известных представителей русской интеллигенции? Многие из них были критически настроены к советской власти и большевикам? А капиталисты, которых допустили к сотрудничеству в условиях нэпа – они, что, были менее критичны? Но ведь допустили же. И устами большевистского вождя провозгласили: учиться у них хозяйствованию. А у той, отправленной за рубеж, интеллигенции нечему было поучиться? Провозгласили необходимость «культурной революции» — и цвет русской культуры выбросили за рубеж…

Может быть, стоило прислушаться к советам Розы Люксембург:

- «Историческая задача пролетариата, когда он приходит к власти, — создать вместо буржуазной демократии социалистическую демократию, а не упразднить всякую демократию» [Люксембург, 1991: 331];
- «Совершенно очевиден, неоспорим тот факт, что без свободной, неограниченной прессы, без беспрепятственной жизни союзов и собраний совершенно немыслимо именно господство широких народных масс» [Люксембург, 1991: 326-327];
- «Свобода лишь для сторонников правительства, лишь для членов одной партии — сколь бы многочисленными они ни были — это не свобода. Свобода всегда есть свобода для инакомыслящих. Не из-за фанатизма «справедливости», а потому, что от этой сути зависит все оживляющее, исцеляющее и очищающее действие политической свободы; оно прекращается, если «свобода» становится привилегией» [Люксембург, 1991: 331].

Ещё раз: экономическая демократия нэпа нуждалась в помощи политической демократии. Фундаментальная экономическая реформа нэпа нуждалась в дополнении её фундаментальной же политической реформой. Предложенный Лениным «ряд политических изменений», шедших в общем и в целом в направлении демократизации общественного строя, эту фундаментальную задачу, однако, не решал.

Мы уже писали о провале идеи реорганизации Рабкрина и ЦКК как средства борьбы с бюрократической системой…
Также не привело к ожидаемому результату и другое ленинское предложение – об увеличении числа членов ЦК, как средства ограничения всевластия партийной верхушки, избежания раскола и условия «обучения цекистской работе» более широкого круга партийцев.

Ну, выполнили завет Владимира Ильича. Увеличили количество членов ЦК. И что с «расколом»? Да, этим только ужесточили и ускорили его. Подбирал-то новых членов Центрального Комитета секретариат ЦК. А генеральным секретарём был товарищ Сталин. Всем были обязаны ему новые члены ЦК. И этот, расширенный, состав ЦК, вместо того, чтобы, по-ленински, обеспечивать коллективность руководства и предотвращать раскол, быстро и жёстко, по-сталински, разобрался с соперниками Иосифа Виссарионовича. И с успехом прошёл у Сталина курс «обучения цекистской работе»: научился орать с места, затыкая рот неугодным Сталину ораторов (в том числе вдове Ленина, Надежде Константиновне Крупской, посмевшей робко перечить новому вождю).

Ну, и, наконец, — о предложении сместить с поста генсека Иосифа Сталина – человека, который «сосредоточил в своих руках необъятную власть» и который, по мнению Ленина, вряд ли сумеет «достаточно осторожно пользоваться этой властью» [Ленин, т. 45: 345].

Снова Ленин загодя чувствует возможную опасность для общества, исходящую от этого человека. Но давайте поосновательнее вчитаемся в его «Письмо к съезду» и последим за аргументацией Ленина, касающейся необходимости отстранения Сталина от высокого поста, — насколько она убедительна.

Ленин делает акцент на грубости Сталина: «Сталин слишком груб… Это обстоятельство может показаться ничтожной мелочью, но с точки зрения предохранения от раскола… это не мелочь, или это такая мелочь, которая может получить решающее значение» [Ленин, т. 45: 346].

Замечания эти, конечно, важны. Но здесь всё же нет главного: не показано, в какие чудовищные последствия может вылиться это соединение «необъятной власти» и то, что Ленин деликатно назвал «грубостью». Здесь нет ясно и чётко выраженного предостережения партии и народа по поводу этого политика.

Более того, Ленин называет Сталина (наряду с Троцким) «выдающимся вождём современного ЦК» [Ленин, т. 45: 346]. Но «выдающийся вождь» — «груб», поэтому сместите его с поста генсека. На чашах весов – две характеристики, данных Лениным Сталину: на одной – «выдающийся вождь», на другой – «грубость». Ну, разве какая-то там «грубость» может перевесить чашу с «выдающимся вождём»? И кто, скажите, не бывал «груб» в то сложное и «грубое» время? Да, и сам Владимир Ильич пишет, «грубость» — это «недостаток, вполне терпимый в среде и в общении между нами, коммунистами» [Ленин, т. 45: 346].

Дальше – больше. Ленин предлагает на место генсека назначить другого человека, который отличался бы «от тов. Сталина только одним (! – Г.В.) перевесом, именно более терпим, более лоялен, более вежлив и более внимателен к товарищам, меньше капризности и т.д.» [Ленин, т. 45: 346].

Начинаем искать такого человека среди руководителей партии. Зиновьев и Каменев? Но в том же письме Ленин счёл нужным напомнить, что «не является случайностью» «октябрьский эпизод» этих двух вождей (когда они выступили против восстания, сообщили об этом в открытой печати, выдав секретное решение ЦК»). Струсили. Предали. Все же помнят, что сам Ленин назвал их штрейкбрехерами, которых больше «товарищами» не считает, и потребовал исключения их из партии. А Сталин-то, хоть и был не слишком заметен в Октябрьские дни, но всё же не струсил, не предал. Куда же Зиновьеву с Каменевым соперничать со Сталиным?

Бухарин? Да, по ленинской характеристике, «самый выдающийся» «из молодых», «ценнейший и крупнейший теоретик», «любимец всей партии». И тут же: «но его теоретические воззрения очень с большим сомнением могут быть отнесены к вполне марксистским, ибо в нём есть нечто схоластическое (он никогда не учился и, думаю, никогда не понимал вполне диалектики)» [Ленин, т. 45: 345]. Ну, и куда же ему, «не вполне марксисту», человеку, не вполне понимавшему диалектику, соревноваться с генсеком (который всего лишь «груб»)?

Наконец, Лев Давидович Троцкий. Может он? Да, «выдающихся способностей» человек, и «пожалуй, самый способный человек в настоящем ЦК» [Ленин, т. 45: 345]. Но тут же, как бы между прочим, Ленин напоминает о прошлом «небольшевизме» Троцкого (что, впрочем, смягчает он свою констатацию, не надо ставить ему «в вину лично»). Ну, хорошо в вину ставить не будем. Но всё же зачем-то упомянул Ленин это обстоятельство. А Сталин был большевиком всегда, неколебимым и твёрдым. Нет, и Троцкий, стало быть, ему не соперник.

В общем, как это ни больно признавать (ибо, конечно, Ленин и Сталин — антиподы и в политическом, и человеческом плане), но, объективно, своим «Письмом к съезду» Владимир Ильич не только не дезавуировал Сталина, но, скорее поднял его над всеми другими вождями (субъективно, думаю, этого не желая). И вот то, что Ленин слишком поздно разглядел громадную опасность для народа и дела социализма, исходящую от Сталина, то, что он не нашёл весомых, убедительных аргументов в пользу его смещения с одного из самых высоких постов в партии – за это Владимир Ильич несёт серьёзную историческую ответственность.

Тем более случались поводы, когда обладающий непререкаемым авторитетом Ленин мог в одночасье сместить Сталина. Ну, хотя бы за его позицию в вопросах так называемой «автономизации», за поддержку поведения Орджоникидзе в так называемом «грузинском инциденте». «Если дело дошло до того, — писал Ленин, — что Орджоникидзе мог зарваться до применения физического насилия (к полемизировавшим с ним грузинским коммунистам — Г.В.)…, то можно представить, в какое болото мы слетели. Видимо, вся эта затея «автономизации» в корне была неверна и несвоевременна» [Ленин, т. 45: 356], «я думаю, тут сыграли роковую роль торопливость и администраторское увлечение Сталина, а также его озлобление против пресловутого «социал-национализма». Озлобление вообще играет в политике обычно самую худую роль» [Ленин, т. 45: 357]. И далее, особенно остро и резко – с прозрачными намёками на Сталина и Орджоникидзе: «Тот грузин, который пренебрежительно относится к этой стороне дела, пренебрежительно швыряется обвинением в национал-социализме (тогда как он сам является настоящим и истинным не только «социал-националом», но и грубым русским держимордой) тот грузин, в сущности, нарушает интересы пролетарской классовой солидарности…» [Ленин, т. 45: 360]. Ну, и почему же такого «грузина» терпеть на высоком руководящем посту?

Или другой эпизод, о котором рассказано в записках Марии Ильиничны Ульяновой: «…узнав о болезни Мартова, В.И. просил Сталина послать ему денег. «Чтобы я стал тратить деньги на врага рабочего дела! Ищите себе для этого другого секретаря», — сказал ему Ст(алин). В.И. был очень расстроен этим, очень рассержен на Ст(алина)». «Расстроен», «рассержен»? А почему бы не выполнить хамское и наглое предложение товарища Сталина – взять, да и поискать вместо него другого секретаря? Если бы можно было хоть немного, но переиграть историю…

В общем предложенные Лениным «перемены в нашем политическом строе» результата не дали. Строй не изменили, не предотвратили нашу страну от вползания в тоталитарную сталинскую казарму.

Ещё раз: нужен был не просто «ряд изменений» в политическом строе. Нужна была, по аналогии с Новой Экономической Политикой (НЭП), Новая Политическая Политика (НПП), которая совершенно исключала бы слова: «диктатура», «революционная целесообразность» и которая была бы теорией Новой Демократии и Правового Государства. И снова – Роза Люксембург: «Единственный путь к возрождению: школа самой общественной жизни, неограниченная широчайшая демократия (курсив мой – Г.В.)» [Люксембург, 1991: 330];

Сопутствовавшая демократическому нэпу авторитарная политическая система и была той «мёртвой водой», от которой нужно уберечь программу и стратегию современного социализма.

X   X   X

Эта, усваивавшая уроки прошлого, стратегия (для России), по-видимому, должна сегодня выглядеть так:

Общественная собственность + частная
Социализм + капитализм (исключая олигархат)
План + рынок
Национальная экономика + зарубежные Концессии
+ Кооперация
+ Широкая политическая Демократия

То есть: НЭП + НПП

И несколько важных добавлений к этому. Современная социально-преобразовательная стратегия невозможна без решения вопроса о роли нравственности в революционном (или шире – в политическом) процессе. Ленинские установки на сей счёт были подчас весьма неудачны, или, скажем мягче, весьма неосторожны. Они как раз из разряда той «мёртвой воды», от которой мы хотели бы уберечь теорию современного социализма. Критический анализ этих установок тем более необходим, что именно их (предельно, впрочем, огрубляя и доводя до абсурда) брала на вооружение сталинская команда.

Приступая к критическому анализу этих ленинских установок, я хотел бы сказать несколько слов о своеобразии этой критики.

Сейчас развелось много мудрецов, которые, надев домашний халат и комнатные тапочки, удобно устроившись у мягко светящей настольной лампы, начинают «вершить историю», повелевая давно ушедшими в небытие классами и политическими партиями, просвещая политических лидеров далёкого прошлого, вынося им оценки за поведение, а то и привлекая чуть ли не к юридическому суду. И кажутся они себе в эти моменты значительными политическими персонами, чуть ли не всемирно-исторического масштаба, запросто встающими «на равных», в один ряд, с Марксом, Энгельсом, Лениным, Чернышевским. Да даже не «на равных», а выше, значительно выше их, вечно «ошибавшихся», вечно говоривших и делавших что-то «не то».

Я хотел бы избежать такой интонации. Я бы хотел не поучать великих деятелей прошлого, а учиться у них, учиться на их достижениях и ошибках (выявляемых ходом истории). Я хотел бы относиться к «ошибкам» Владимира Ильича примерно так, как он сам относился, например, к «ошибкам» бесконечно ценимой им Розы Люксембург. «Мы, — писал он в своих знаменитых «Заметках публициста», — ответим на это (на попытки некоторых политиков скомпрометировать Розу отдельными её ошибками – Г.В.) двумя строками из одной хорошей русской басни: орлам случается и ниже кур спускаться, но курам никогда, как орлы, не подняться. Роза Люксембург… несмотря на эти свои ошибки, она была и остается орлом; и не только память о ней будет всегда ценна для коммунистов всего мира, но ее биография и полное собрание ее сочинений… будут полезнейшим уроком для воспитания многих поколений коммунистов всего мира» [Ленин, т. 44: 421-422].

Жалки современные «куры», кудахтающие о «фундаментальных провалах» ленинской стратегии, не способные подняться до орлиного полёта ленинской мысли. Я же всего лишь констатирую, что, в силу разных причин, «орлиный полёт» Владимира Ильича иногда вдруг снижался и давал сбои. Вот об этих «иногда», о некоторых неудачных, неосторожных (способных обернуться большой бедой) его формулировках я и хочу сказать здесь несколько слов.

Итак, какие же «неудачные» формулировки Ленина имею я в виду?

Первая: в «марксизме… нет ни грана этики» [Ленин, т. 1: 440-441]. Вообще-то это сказал Зомбарт. Но Ленин принял и решительно поддержал этот тезис. Сталинцам очень нравилась такая, освящённая Лениным, установка. Никаких этически сдерживающих политическое действие факторов не существует, во имя намеченных целей «всё позволено» — так они трактовали ленинскую мысль, так они вершили свои дела на практике. Это было, конечно, страшное упрощение, огрубление ленинской мысли, доведение её до абсолютного макиавеллизма. У Ленина она имеет другой подтекст, а именно: только нравственная проповедь не способна поколебать (а тем более устранить) буржуазный, антинародный режим. Нужна организованная политическая борьба угнетённых и эксплуатируемых классов – в ней главный залог успеха. Но сформулирована эта, в принципе верная, мысль очень неудачно, что и облегчало сталинцам трактовать её в макиавеллистском смысле, приспосабливая её к своему диктаторскому, тоталитарному режиму.

В таких принципиальных, важных формулировках не должно быть никаких двусмысленностей, должна быть совершенно исключена возможность их интерпретации в макиавеллистско-сталинском духе. Должно быть ясно подчёркнуто, что марксизм – есть учение не за границами этики, а, напротив, — сама Этика, что марксизм, в сути своей, учение этическое, нравственное. Именно на это указывает сформулированная Марксом и Энгельсом в «Манифесте коммунистической партии» главная цель социалистического общества: всестороннее и универсальное развитие «прекрасной индивидуальности», «свободное развитие каждого есть условие развития всех». Об этом – Маркс в Манифесте первого Интернационала: «добиваться того, чтобы простые законы нравственности и справедливости, которыми должны руководствоваться в своих взаимоотношениях частные лица, стали высшими законами и в отношениях между народами». [Маркс, т. 16: 11]. Наконец, совершенно недвусмысленное определение Марксом сути своего учения: «Реальный гуманизм»! [Маркс, т. 2: 7,139,146].

И другой ленинский тезис: «Нравственность это то, что служит разрушению старого эксплуататорского общества и объединению всех трудящихся вокруг пролетариата, созидающего новое общество» [Ленин, т. 41: 311]. Или, как обычно, в краткой форме излагают суть этой ленинской мысли: «Нравственно всё то, что служит созиданию «нового общества» (коммунизму, социализму…)».

Заметим, во-первых, что здесь Ленин признаёт-таки существование нравственности в марксизме (вот вам и «ни грамма этики»!). И при этом совершенно справедливо указывает, что нравственность эта должна быть связана с созиданием «нового» (социалистического) общества. Но вот характер этой связи формулируется Лениным неудачно («неосторожно») – что позволяет интерпретировать его в макиавеллистско-сталинистком духе: «Всё, что приближает нас к желанной цели (коммунизму, социализму, как мы их понимаем) – всё допустимо, всё позволено, всё нравственно (цель оправдывает любые средства!)».

Надо бы поменять местами части этой формулы. И тогда она примет такой вид: «Всё, что нравственно, — служит будущему «совершенному», «новому» строю («коммунизму», «социализму»). То есть не приближением к «совершенному» строю (на разные лады понимаемому) оценивать нравственность действий, а нравственностью оценивать — к «совершенному» ли строю движемся или в какую-то другую сторону. Ещё раз: «Всё, что нравственно, то служит «социализму» (понимаемому как демократическое и гуманное «новое общество»). Не нравственность подчинять социализму, а социализм — нравственности!

«Неудачность», «неосторожность» формулировок я также связываю с тем, что в них политиком не всегда учитывается уровень политической (да и общей) культуры людей, к которым он обращается с тем или иным лозунгом. Опасно в неразвитое политическое сознание вносить идеи и лозунги, которые это сознание не способно адекватно интерпретировать, которые допускают возможность их превратного толкования. К сожалению, таковы ленинские формулировки, касающиеся соотношения марксизма и демократии, политики и морали, нравственности и социализма.

К такого рода неудачным формулировкам я бы отнёс и ленинское определение новой революционной государственности («диктатуры пролетариата»): «власть, опирающаяся непосредственно на насилие, не связанная никакими законами» (т. 37, с. 245), исходящая в своей деятельности из «революционной целесообразности». Такое определение в сознании угнетённых (и в силу этого радикально, революционно настроенных, но политически «тёмных») людей, которых было немало в народных низах, однозначно будет истолковано, как оправдание полного и абсолютного произвола: если «никаких законов» нет, значит «всё позволено» и можно делать всё, что будет нами сочтено «революционной целесообразностью».

Тут – с учётом неразвитого сознания значительной части революционной массы – нужна другая формулировка содержания и задач «новой государственности». Да, новая государственность не может опираться на прежние законы. Она, действительно, не связана никакими законами … прежней государственности. Но у неё должны быть свои, новые, законы, в рамках которых она и будет действовать. Да, поскольку новая государственность пробивает себе дорогу с помощью революционного насилия, то она не может не применять насильственные методы («непосредственное насилие»!). Но у этого насилия тоже должны быть свои нормы, принципы, пределы, ограничения — дабы оно не превратилось в абсолютный произвол. И эти принципы, нормы, пределы, ограничения должна установить новая, революционная государственность. Да, эти принципы будут ставить во главу угла «революционную целесообразность. Но содержание этой «целесообразности» тоже должно определяться не произвольными решениями того или другого политика (которые могут быть эмоциональными, субъективными, наносящими вред революционным преобразованиям), а тщательно продуманными, взвешенными, демократически обсуждёнными решениями институтов этой самой «новой государственности». И, следовательно, нужно искать формулировки и лозунги, которые отражали бы всю сложность задач, стоящих перед революционным народом. Иначе добрые намерения обернутся Большой Бедой.

Итожим: ленинские определения соотношения нравственности и революции, политики и морали, содержания «новой государственности» следует отнести к тому, что мы назвали «мёртвой водой», и потому они не могут и не должны входить в состав современных социально-преобразовательных теорий.

И ещё одна струя «мёртвой воды» в большевизме: обожествление партии и её решений.

Вы только посмотрите, что говорят и пишут виднейшие соратники Ленина, которых Владимир Ильич прочил в «наследники». Это же невозможно читать!

Лев Давидович Троцкий (в мае 1924 года, на ХIII съезде партии): «Партия в последнем счёте всегда права, потому что партия есть единственный исторический инструмент, данный пролетариату… Я знаю, что быть правым против партии нельзя Правым можно быть только с партией и через партию, ибо других путей для реализации правоты история не создала» [XIII съезд, 1963: 158]. Вот так готовился править Лев Давидович. Товарищ Сталин подписался бы тут под каждым словом!

Николай Иванович Бухарин («ценнейший и крупнейший, теоретик партии», по известной характеристике Ленина): «Дискуссия недопустима потому, что она расшатывает самую основу диктатуры пролетариата, единство нашей партии и её господствующее положение в стране, что она льёт воду на мельницу групп и группировочек, жаждущих политической демократии» [Геллер, Некрич, 1995: 217]. (О, какое страшное преступление – «жажда демократии»!). Джугашвили, готовя впоследствии кровавую расправу над Бухариным, хорошо воспользовался этими сентенциями «крупнейшего теоретика».

Лев Борисович Каменев (дублируя Троцкого): «Целиком и полностью подчиниться партии. Мы избираем этот путь, ибо глубоко уверены, что правильная ленинская политика может восторжествовать только в нашей партии и только через неё, а не вне партии, вопреки ей» [Геллер, Некрич, 1995: 202].

И соглашаясь с ними, практик, «выдающийся менеджер» Сталин ставил борьбу с инакомыслящими «группировочками» внутри партии на почву практической политики, переходя от слов к делу: «Да, мы их арестовываем и будем арестовывать… Говорят, что история нашей партии не знает таких примеров. Это неправда. А группа Мясникова? А группа «рабочей правды»? Кому не известно, что члены этих групп арестовывались при прямой поддержке со стороны Зиновьева, Троцкого и Каменева?» [Геллер, Некрич, 1995: 203]. Известно, конечно, известно, очень хорошо известно!

Вставить бы товарищу Сталину в компанию этой троицы ещё Алексея Ивановича Рыкова с его самодовольно-победительной репликой по адресу инакомыслящих в заключительной речи на ХV съезде партии: «Я думаю, что нельзя ручаться за то, что население тюрем не придётся в ближайшее время несколько увеличить» [Геллер, Некрич, 1995: 202]. Какая изящная ирония! И, конечно, под «бурные аплодисменты». Бедный, несчастный, недальновидный, через десяток с небольшим лет расстрелянный за инакомыслие Алексей Иванович!..

Справедливости ради, следует сказать, что скоро, очень скоро эти товарищи (за исключением, разумеется, Сталина), поняли всю чудовищность этих своих высказываний и начали борьбу за демократическую атмосферу в партии, но поняли слишком поздно, когда исправить уже было ничего нельзя.

Ну, это всё же только «соратники» Ленина. У самого Владимира Ильича таких крайних высказываний не найдёте. Но всё же где-то близко к этому — позиция, занятая им на Х съезде по вопросу о «Единстве партии».

«О единстве партии» — так называлась резолюция Х съезда, активно защищавшаяся Лениным. В чём тут проблема?

Да, партия большевиков после Октябрьской революции была доминирующей политической структурой в России. Она завоевала право определять пути развития страны. Это бесспорный факт. Но как эффективно определять эти пути развития? Послеоктябрьская ситуация 20-х годов – трудная и сложная. Сам Ленин пишет о том, что многие старые теоретические концепции не работают и что «мы вынуждены признать коренную перемену всей точки зрения нашей на социализм». А что же именно нужно «переменить» и как «переменить»? Как определить в новых условиях перспективу развития? Тут, естественно, необходима напряжённая работа всех теоретических сил. В ходе этой работы, в ходе поиска эффективных решений неизбежно появление разных предложений, разных концепций. Неизбежны и дискуссии вокруг этих предложений и концепций. А как же иначе?

И вот именно в этот период, в этой ситуации «поиска» Х съезд принимает решение «О единстве партии». Речь там идёт о запрете фракций, ибо фракции подрывают-де единство и сплочённость партии. На самом же деле это решение подрывало жизненность партии. Во-первых, «фракциями» можно было объявить (что постоянно впоследствии, при Сталине, и случалось) любую коллективную поддержку предложений, противоречащих «официальной точке зрения» цековского, направляемого Сталиным, большинства. А во-вторых (и это главное), в тех условиях «запрет фракций» был на деле запретом на инакомыслие, на выдвижение и обоснование альтернативных точек зрения.

Заботились о «единстве». Но возникает вопрос: как и на чём это «единство» будет основано? На какой стратегии, на какой программе? Как вырабатывается стратегия, призванная обеспечить «единство»?

Реально это выглядело так. Узкий круг вождей (а, по сути, Ленин, когда он был во главе партии) разрабатывает эту стратегию и предлагает её партии. Ну, и что дальше? Поскольку дискуссии, другие точки зрения запрещены (как ведущие к созданию «фракций), то идеи приходящей сверху стратегии принимаются без особого обсуждения. Кто посмеет оспаривать предложения вождей, того (как «фракционера») вышибают из партии.

Нелепейшая ситуация! А что если в предложениях вождей есть ошибки, которые следует исправить? Ведь сам же Ленин криком кричал – при выработке нэповской стратегии: мы наделали массу серьёзных ошибок. И где же механизм их обнаружения, обсуждения и исправления? Х съезд сделал всё, чтобы такой механизм не сложился. И Ленин, увы, защищал это решение.

Вот так, ещё до прихода к власти сталинской команды, закладывались основы будущей Большой Беды. В стране – «диктатура пролетариата», всю её политику определяет целиком и полностью единственная в стране партия. Это означает (как признавали сами партийные вожди) «диктатуру партии». «Диктатура партии» (поскольку в ней многоголосие, инакомыслие запрещены) превращается в «диктатуру политбюро», та – в диктатуру группы доминирующих в ней вождей, группа выдвигает главного своего лидера — рождается режим единоличной диктатуры. Так формируется печальной памяти цепочка: диктатура пролетариата – диктатура партии – диктатура политбюро – диктатура господствующей в политбюро группы вождей – единоличная диктатура Вождя (пресловутый культ личности!)

Справедливости ради, следует заметить, что решение Х съезда о «Единстве» содержала некоторые оговорки и дополнения: возможность в непосредственном преддверии съездов проводить в узком партийном кругу нечто вроде «обсуждений» и «дискуссий», издавая некие дискуссионные листки. Да, и лидерство Ленина существенно отличалось от будущего сталинского культа. Ленин в большинстве случаев стремился и умел действовать убеждением, а не репрессиями. Он, критикуя ошибочные, по его мнению, позиции товарищей, постоянно подчёркивал значимость и заслуги критикуемых. Это была товарищеская критика.

Так, на ХI съезде РКП(б) Ленин в «Заключительном слове по политическому отчёту ЦК РКП(б)» в пух и прах раскритиковал позиции Ларина, Осинского и Преображенского. И тут же, сразу после разносной критики, замечает. О Ларине: «В его преданности и знании дела и тени нет ни у кого сомнения», «он человек очень способный и обладает большой фантазией»; «эта способность чрезвычайно ценна» [Ленин, т. 45: 125]. Об Осинском: «У Осинского сильная его сторона – с энергией и нажимом наступать на то дело, за которое он берётся. Надо сделать так, чтобы эта сильная сторона была так обставлена, чтобы его слабая сторона была урезана… Я думаю, что мы в ЦК приняли меры, чтобы сочетать его слабые стороны с сильными». [Ленин, т. 45: 123]. О Преображенском: «Он подходит ко всему с тем, что составляет его сильную сторону: он теоретик, устремлённый на определённые рамки, привычные и обычные, пропагандист, который занят разными мерами, направленными к тому, чтобы пропагандировать. Все знают и ценят эту сильную сторону…» [Ленин, т. 45: 121].

При Сталине – другой подход. Иное мнение? Нарушаешь «единство»? – Исключение из политбюро, из ЦК, из партии, далее (нередко) – тюрьма, лагерь — расстрел.

В общем, резолюция Х съезда производит тяжёлое впечатление. И всё же она содержала лишь возможность сталинизма, но не его неизбежность. Не исключено, проживи Ленин подольше, продолжи руководить партией, резолюция съезда была бы им смягчена, а потом и вовсе пересмотрена. Основанием для такого предположения может служить ленинская концепция нэпа, знаменовавшая отказ от экономической диктатуры и переход к экономической демократии.

Но как бы там ни было, резолюция эта была большой и несомненной ошибкой, закончившейся Большой Бедой – установившимся в 30-е годы диктаторским режимом.

Резолюция Х съезда «О единстве партии» была той «мёртвой водой», от которой современная социально-преобразовательная теория должна решительно оградить себя. Подобные резолюции не могут иметь место в программатике современного демократического социализма. Ни под каким видом!.

И, в заключение, — дополнение, диктуемое спецификой современного социального развития мира и России (как его составной части).

В чём суть этой «специфики», внесения каких дополнений в современную социально-преобразовательную теорию она требует?

Сегодня, в ХХI веке, человечество вступает в принципиально Новую Социальную Реальность. Оно — у черты перехода: от прежних форм социальной жизни к ее новым формам, от прежних форм мышления и идеологических парадигм к новым. Это переход: от истории локального развития стран и цивилизаций к их сложно-противоречивому взаимодействию в рамках глобализации; от ситуации миро-человеческого бессмертия к ситуации, когда человечество (после создания ядерного оружия) стало смертным (т.е. способным уничтожить самое себя); от «узко-социального» мышления к «ноосферному»; от антагонизма либеральной и социалистической идеологий к их сближению и конвергенции; от понимания прогресса как «развития материальных, производительных сил» человечества к пониманию прогресса как процесса снятия «отчуждения», как процесса «очеловечивания» мира и человека, как процесса освоения («присвоения») каждым индивидом всего богатства человеческой сущности. Речь, по сути, идет о рождении принципиально нового Субъекта мировой истории и о возникновении Нового Мира, в котором этому Субъекту предстоит действовать. Действовать, естественно, по-новому, формулируя Новые Цели и Новые Идеалы, определяя Новые Средства их достижения. И в силу этого на место прежних мировоззренческих установок должно придти Новое Мировоззрение, основной императив которого мы сформулировали бы так: «Очеловечивание Человека и Среды его обитания» — мировоззрение, отвечающее на вызовы социальной реальности ХХI и провозглашающее в качестве главной задачи «Очеловечивание», должно быть по праву названо Новым Гуманизмом или Неогуманизмом.

«Бессмертный» ранее Человек мог, не терзаясь особенно сомнениями, произносить: «революции – праздник угнетённых», «насилие – повивальная бабка истории», «пусть господствующие классы содрогаются перед Коммунистической революцией». Нынешний, «смертный», Человек остережётся, без ограничительных добавлений, бросать подобные лозунги, ибо «революционный праздник» может обернуться общечеловеческим пепелищем, а от иных «революций» могут «содрогнуться» не только «господствующие классы», но всё человечество. «Революции», как процесс коренных социальных преобразований, не уйдут в прошлое, но формы и характер их должны будут обрести более гуманные, более мирные формы.

И классовые интересы сохранятся, но борьба за их реализацию будет совмещаться с задачей учёта общечеловеческих, общемировых интересов и ценностей, подчинена им.

И «национальные интересы» стран и народов не исчезают, но они должны быть соподчинены с глобальными, общечеловеческими интересами.

И прежние идеологии (в первую очередь, наиболее значимые среди них – социализм и либерализм), не отбрасываются, не перечёркиваются, поскольку в них сохраняется некое живое содержание, целый ряд интенций, сыгравших серьёзную позитивную роль в истории человечества и способных ещё сыграть в будущем. Но они должны быть существенно преобразованы с учётом вызовов современного глобального развития и в преобразованном виде включены в корпус идей Новой Идеологии – идеологии Неогуманизма, этой мировоззренческой парадигмы ХХI века.

А её идеологический, социально-политической эквивалент, сочетающий демократически-социалистические ценности и императивы гуманизма может быть назван (употребим знаменитую формулу Маркса) Реальным Гуманизмом. <…>

«Реальный гуманизм» — это и есть современный социализм, устремлённый в Будущее!

X   X   X

А закончить этот сложный разговор о ленинском наследии я хотел бы цитатой из блистательной «Рукописи о русской революции» Розы Люксембург. В ней автор выступает с откровенной, острой (а порой просто резкой) критикой недемократических аспектов стратегии возглавляемых Лениным большевиков. Но вот финал: «Нельзя требовать от Ленина и его товарищей сверхчеловеческого, ожидать еще и того, чтобы они при таких обстоятельствах оказались бы способны сотворить чудо, создав самую прекрасную демократию, самую образцовую диктатуру пролетариата и процветающую социалистическую экономику. Своим решительным революционным поведением, своей образцовой энергией и своей нерушимой верностью интернациональному социализму они, право же, сделали достаточно из того, что было возможно сделать в столь дьявольски трудных условиях… Большевики показали, что они могут все, что только в состоянии сделать истинно революционная партия в границах исторических возможностей… Дело заключается в том, что надо отличать в политике большевиков существенное от несущественного, коренное от случайного… В этом отношении Ленин и Троцкий со своими друзьями были первыми, кто пошел впереди мирового пролетариата, показав ему пример; они до сих пор все еще единственные, кто мог бы воскликнуть вместе с Гуттеном: «Я отважился!» Вот что самое существенное и непреходящее в политике большевиков. В этом смысле им принадлежит бессмертная историческая заслуга: завоеванием политической власти и практической постановкой проблемы осуществления социализма они пошли впереди международного пролетариата и мощно продвинули вперед борьбу между капиталом и трудом во всем мире. В России проблема могла быть только поставлена. Она не могла быть решена в России, она может быть решена только интернационально. И в этом смысле будущее повсюду принадлежит «большевизму» [Люксембург, 1991: 332-333].

Подписываюсь под каждым словом! С одним добавлением: «большевизму», освобождённому от «мёртвой воды» и дополненному идеями, отражающими современную реальность. И тогда традиционный «большевизм» превратится в теорию современного демократического социализма. Или шире – в современную социально-преобразовательную теорию, которая может быть названа теорией «Реального гуманизма».

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1.  Буртин Юрий. Другой социализм. Альманах «Красные холмы». М., 1999.

Burtin Jurii. Drugoi sozialism. Almanah “Krasnii holmi”. M., 1999.

2.  Геллер Михаил, Некрич Александр. Утопия у власти. М.: Изд-во МИК, 1995

Geller Mihail, Nekrich Aleksandr. Utopija u vlasti. M.,: Isd-vo MIK, 1995

3.  Десятый съезд РКП(б). Стенографический отчёт. М., 1963.

Desjatii sjesd RKP (b). Stenograficheskii otchet. M., 1963.

4.  Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Тома: 41, 43, 44, 45, 54.

Lenin V.I. Polnoe sobranie sochinenii. Toma: 41, 43, 44, 45, 54.

5.  Люксембург Роза. Рукопись о русской революции // Роза Люксембург. О социализме и русской революции. М.: Политиздат, 1991.

Luxemburg Rosa. Rukopis o russkoi revoluzii // Rosa Luxemburg. O sozialisme i russkoi revoluzii. M., Politisdat, 1991/

6.  Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения. Тома: 1, 2, 4, 16.

Marx K. i Engels F. Sochinenija. Toma: 1, 2, 4, 16.

7.  XIII съезд РКП(б). Стенографический отчёт. М., 1963.

XIII sjesd RKP (b). Stenograficheskii otchet. M., 1963

Водолазов Григорий Григорьевич

доктор философских наук, профессор МГИМО,
вице-президент Академии политической науки

2020 г.

Источник

Владимир Тимаков

РУССКАЯ ОБЩИНА И СОВЕТСКИЙ ПРОЕКТ

(Одна из главных причин революции)

Ностальгируя о русской деревне, мы часто слышим, что традиционный сельский уклад разрушила революция. Эта формулировка повторяется так регулярно, что кажется неоспоримой истиной. Однако внимательное изучение вопроса подсказывает, что события, происходившие в русской деревне столетие назад, подчинялись совсем иной логике. Разрушение русского сельского уклада началось гораздо раньше, а массовое участие крестьян в революционном движении было вызвано не столько желанием разрушить, сколько желанием восстановить привычные социальные отношения.

«ОБЩЕСТВО ИЗБРАННЫХ И ОТВЕРЖЕННЫХ» И «ОБЩЕСТВО РАВНЫХ ВОЗМОЖНОСТЕЙ»

На протяжении веков базовым элементом русского социального уклада была сельская община. Вся земля, находившаяся в распоряжении общины, считалась коллективным достоянием, и периодически делилась поровну между всеми её членами, пропорционально числу душ или едоков. В этом, кстати, одно из принципиальных отличий Русской, и шире – Восточно-христианской цивилизации, от Западноевропейской.

На Западе преобладала частная собственность на землю, и семейные наделы чаще всего наследовались по принципу майората (старшинства), то есть целиком переходили старшему сыну. С принципом майората мы все знакомы с детства по сказке Шарля Перро. Там первенец получает в наследство от папаши прибыльную недвижимость (мельницу), а невезучие последыши довольствуются ослом и котом. Такой тип землевладения обеспечивал высокий уровень жизни для части общества (тем, кому повезло родиться первыми), а младшим не оставалось ничего, как сколачивать состояние с нуля, пополняя огромные армии искателей счастья.

В сказке Перро обделённый наследник завоёвывает, в конце концов, замок людоеда с прилагающимися сказочными богатствами. В жизни западноевропейские лишенцы завоёвывали, как правило, богатства других народов, десятками тысяч отправляясь в колониальные походы во все стороны света.

Совсем по-иному выглядело наследование в России и других странах к востоку от «линии Хайнала». («Линия Хайнала» — условная граница между Западной и Восточной Европой, устаовленная демографами). Здесь, как правило, дети не делились на счастливчиков и лишенцев,- вся земельная недвижимость регулярно делилась поровну между членами общины. Такой способ жизни нельзя назвать уравниловкой, ведь делились не конечные плоды труда, а исходные средства. Итоговый уровень жизни, в конце концов, зависел от трудовых усилий человека: насколько эффективно он сможет обработать свой надел, собрать и сохранить урожай. По большому счёту, именно традиционное русское общество можно назвать «обществом равных возможностей», в котором уровень жизни крестьянина не был предопределён ни благосостоянием родителей, ни порядковым номером рождения, а зависел исключительно от него самого. У общины не было любимчиков и париев,- каждый от рождения имел право на свою, равную с другими, долю земли.

«ДЕМОГРАФИЧЕСКИЙ ЛОКОМОТИВ» СХОДИТ С РЕЛЬСОВ

Таким образом, Запад и Восток христианского мира предложили две разные жизненные стратегии. Первая была нацелена на накопление максимального подушевого богатства, пусть даже и ценой множества сломанных «лишних» судеб, вторая – на выживание максимального числа людей, никто из которых не считался «лишним».

В результате на протяжении нескольких веков наблюдались отчётливые расхождения в развитии двух цивилизаций. Запад всё больше опережал Россию по части благосостояния, Россия демонстрировала более высокий прирост населения. Так, в восемнадцатом веке русские (великороссы) обогнали по численности итальянцев, в девятнадцатом – французов и немцев, став крупнейшим этносом на европейском континенте. (Для справки: во времена Ивана Грозного русских было вдвое меньше, чем немцев или итальянцев, втрое меньше, чем французов).

Умножение соотечественников ещё более ускорилось после отмены крепостного права: в некоторые годы Россия даже становилась абсолютным мировым лидером, опережая по масштабам естественного прироста таких гигантов, как Индия и Китай. Конечно, у демографического бума была и обратная сторона – аграрное перенаселение, чрезмерная земельная теснота, ведь старые сельскохозяйственные угодья приходилось делить на всё большее и большее число людей. Англичане, французы, голландцы своих «лишних людей» обеспечивали за счёт эксплуатации колоний, русским же приходилось рассчитывать только на себя самих.

К концу XIX века русское правительство встревожилось увеличивающимся отставанием от Западной Европы по уровню жизни и всерьёз озаботилось проблемой крестьянской бедности. Причиной отставания была объявлена уравнительная крестьянская община, не позволявшая развиваться крупным сельским предпринимателям. Если бы таковые концентрировали в своих руках большие земельные участки и внедряли на них современные технологии, Россия пошла бы вперёд и нагнала Запад,- решили в Петербурге. А для начала предложили прекратить постоянные переделы, ведущие к дроблению угодий, и закрепить существующие у крестьян участки в долгосрочное пользование.

В 1893 году был принят закон «Об ограничении права земельных переделов». Согласно новому порядку, переделы можно было проводить не чаще, чем раз в двенадцать лет, и то – лишь при согласии двух третей общинников. Во что же это выливалось на практике? А на практике получилось так, что большинство людей, рождённых до 1893 года, получили свои наделы, а большинство тех, кто родился позже – нет. Представьте себе деревню, где до выхода нового закона последний передел случился, допустим, в 1890 году. Та семья, которая к 1890 году состояла из двух родителей и шестерых детей, получила восемь наделов. Та семья, которая отпраздновала свадьбу в 1890-м – два надела. По состоянию на девяностый год всё справедливо. Но что будет пятнадцать лет спустя?

За это время в первой семье из шестерых детей двое умерло, двое ушло (в город, или в армию, или переселилось на новые места), из оставшихся двух – дочь вышла замуж в соседнюю деревню, сын только что женился и привёл в дом невестку. В итоге на четверых членов семьи осталось восемь наделов: по два надела на душу.

А как изменится за это время состояние второй семьи? Там тоже родилось шестеро детей: но у них по-прежнему два надела на восьмерых. По четвертушке на душу. Они в восемь раз беднее своих удачливых соседей. Беспросветная нищета! Рожать продолжали по инерции, по традиции,- сколько Бог даст. Но на свет Божий появлялись уже не полноправные члены общины, рассчитывающие на свой кровный земельный пай, а отверженные, обделённые с детства «лишние люди».

Вы спросите: а почему же они не организовали новый передел? Ведь двенадцать лет уже миновало, с этого момента закон позволяет перераспределить общинную землю по справедливости? Да поди-ка, попробуй! Ведь для этого надо набрать две трети голосов. А у нашего обделённого хозяина всего один голос: дети-то его ещё несовершеннолетние. Зато у крепкого землевладельца минимум два голоса: первый – его собственный и второй – его, оставшегося на деревне, сына. (А может быть, и все четыре,- если в момент голосования вернутся ушедшие в город сыновья. Они, хотя и имеют уже городские заработки, всё ещё приписаны к крестьянскому сословию и сохраняют право голоса на сельском сходе).

Так что новый передел, скорее всего, не состоится,- кто же по доброй воле согласится расстаться с землицей, обильно политой солёным потом за минувшие двенадцать лет, ради соседских голодранцев? Тем более, что из-за демографического бума земли на каждую душу придётся меньше, чем раньше. Нет, удачливые владельцы за землю держались крепко: никаких переделов! Значит, вторая семья в нашем модельном примере обречена на беспросветную нужду. А на дворе 1905 год.

«ПЕХОТА РЕВОЛЮЦИИ» ИЛИ ОТКУДА ВЗЯЛАСЬ КЛАССОВАЯ НЕНАВИСТЬ?

В начале ХХ века наблюдается стремительное имущественное расслоение русской деревни. Из школьного курса истории помнится: 15 % составлял зажиточный класс («кулаки»), 20 % — середняки и почти две трети – босоногая беднота. В наши дни принято считать, что главной причиной этого расслоения были личные качества крестьян: работящие и непьющие выбивались в люди, а пьяницы и бездельники опускались на дно. Но это примитивная и ангажированная трактовка проблемы. Главная причина расслоения была, конечно, не в лени и трудолюбии, а в отмирании передельной общины.

Происходил слом вековых русских представлений о мироустройстве и справедливости. Русская культура,- на своём самом низовом, народном, понятийном уровне,- никогда не признавала существования «лишних людей». Исстари русские люди выживали всеми миром и бедовали всем миром. Все были дети Божьи, все – братья и сёстры, все от рождения имели равное право на лучшую долю. Земля-кормилица существовала для всех – это воспринималось как данность, неоспоримая истина, закон природы, веление Творца.

И вдруг,- одним повезло родиться до передела, а другим нет. Одни получили землю, другие её лишены. Одни приглашены на праздник жизни, а перед другими закрываются ворота. В точном согласии с этикой радикального протестантизма: одни с рождения присуждены к спасению, другие с рождения приговорены к проклятию. Русский народ такую этику принять не мог. Год за годом накапливалась лавина гнева.

Для современного человека важно пояснить: обделённые семьи испытывали не только моральные страдания и физические лишения. Земля была в прямом смысле вопросом жизни и смерти. Хроническое недоедание бедноты вело к частым болезням с летальным исходом, особенно среди детей. Для того времени в принципе характерна высокая детская смертность, но у бедных слоёв населения она просто зашкаливала.

Мы часто задаёмся риторическим вопросом: откуда взялась классовая ненависть при раскулачивании? Как могли люди, всю жизнь прожившие бок о бок, отнимать у своих односельчан всё нажитое и высылать их на Печору или в Пермский край, да ещё вместе с малыми детьми?! Как могли голосовать за это на деревенских собраниях? Сегодня бытует одно объяснение: чёрная зависть – к тем, кто лучше работал.

Зависть, конечно, тоже внесла свою лепту в страшные события двадцатого века. Революция – это такой ураган, в котором сплетаются все ветры времени. Но нельзя забывать, что за десятилетия до революции зажиточные крестьяне многих деревень тоже принимали роковые для односельчан решения – голосовали на сельских сходах против передела земли. И обрекали тем самым соседских детей на полуголодное существование, грозившее смертью.

Чтобы понять чувства людей той эпохи, представьте, что сегодня по чьей-то злой воле умер Ваш ребёнок. Например, врач отказал ему в операции и разместил на этом месте в стационаре свою вполне жизнеспособную родственницу, — ей, видите ли, важно полежать под наблюдением, здоровье поправить. Сможете Вы простить это: и врачу, и его родственнице? Вряд ли. Долго будете помнить обиду? Наверное, всю жизнь. А ведь решение врача очень похоже на решение сытой семьи не делить землю с той, что живёт впроголодь. Так что же удивительного, что многие бедные крестьяне вспомнили старые обиды в годы раскулачивания: в своё время наша семья из-за Вас голодала, а теперь извольте, поголодайте Вы!

Логика, конечно, жестокая, не имеющая ничего общего с теми христианскими заповедями, на которых строилась русская этика. Но давайте не забывать, что традиционная национальная этика была подорвана ещё раньше, в момент отказа от земельных переделов, когда единое прежде сельское общество братьев и сестёр превратилось вдруг в общество избранных и отверженных.

Куда девались отверженные «лишние люди», на чью долю не досталось земельных наделов с рождения? Многие из тех, кто не умер от недоедания в детстве, повзрослев, старались найти работу в городах. Так, моя родня по отцовской линии в основном отправлялась шахтёрами на Донбасс. А прадед по материнской линии, чья семья бедовала посреди роскошных липецких чернозёмов (шутка ли – на семью с тринадцатью детьми один-единственный душевой земельный надел! Ничего странного, что восемь из тринадцати не дотянули до совершеннолетия),- этот прадед подрабатывал извозчиком в Раненбурге. Вот из таких, обделённых землёй людей, выплеснутых нищетой в города, и была сформирована пехота революции.

Задумаемся: те, кто родился в эпоху угасания передельной общины, в девяностые годы XIX века и позже, к 1917 году уже выросли и стали молодыми, сильными людьми. Именно это поколение было обделено законом 1893 года. Именно это поколение – обиженное, голодное, злое, из-за юного возраста радикальное и бесшабашное – оказалось лучшим топливом во всероссийском костре. Даже те, кто хорошо устроился и получал высокую зарплату на заводах, были сформированы своим голодным крестьянским детством и носили в душе пожизненный шрам от пережитой несправедливости.

Более консервативное старшее поколение,- те, кто успел получить свои наделы в восьмидесятых годах и на кого позднее рассчитывал Столыпин,- не могло противостоять напору молодых и в силу возраста, и в силу меньшей численности. Кроме того, по мере того, как их семьи превращались в многодетные, им тоже грозила люмпенизация. В выигрыше от разложения передельной общины оказались лишь старики,- те, кому к 1893 году было уже под сорок и у кого с тех пор не прибавлялось детей.

Есть закономерная символика в революционных датах нашей истории. В 1893 году принят закон, ограничивший возможность земельных переделов двенадцатилетним сроком,- и обе грозы, прогремевшие над Россией, случились как раз с двенадцатилетним шагом от этой базовой даты, – в 1905 и в 1917 годах. Историкам и социологам следовало бы обратить внимание на это, вряд ли случайное, совпадение.

СССР КАК ПРОДУКТ КРЕСТЬЯНСКОЙ ОБЩИНЫ

Советский проект привлёк крестьянское большинство не только возможностью нового передела земли. Он обещал создать общество, основанное на понятных и привычных для вековой русской этики социальных началах – общество равных возможностей. В нём не должно было быть деления на «избранных» и «лишних» людей, на тех, кто с рождения «присуждён к спасению» и тех, кто с рождения «обречён на проклятие». Кроме того, советский проект предложил быстрое решение проблемы аграрного перенаселения – в сжатые сроки создав огромное количество рабочих мест вне аграрного сектора, в городах. Нравится нам, сегодняшним людям, советский строй или нет, но необходимо признать, что в начале ХХ века в России не было другого общественного проекта, который планировал решить оба наболевших русских вопроса. Он обращался к традиционному крестьянскому представлению о справедливом мироустройстве и одновременно выдвигал программу индустриализации, чтобы трудоустроить избыток деревенской людской массы в городах. Столыпинская альтернатива, очевидно, не решала ни одной из этих проблем, закрепляя землю за «избранными» и не предлагая организованного трудоустройства «отверженным» (разве что переселение их на далёкие и не очень-то благодатные земли имперских окраин).

Подведём итог. Советский проект был во многом порождён логикой развития русской передельной общины, опираясь на её вековые этические принципы и отвечая на брошенные ей к началу ХХ века вызовы. По существу, весь СССР строился как гигантская община-семья, поднятая с уровня патриархального сельского сообщества до уровня индустриальной сверхдержавы.

Читатель может обоснованно возразить, что люди, закладывавшие теорию построения социализма в СССР, не имели никакого отношения к русскому крестьянству. Это верно. Но верно и то, что теоретики из политической эмиграции потерпели крах, сгорев дотла в разожжённом ими революционном костре. А строила новое общество та самая, вдохновлённая ими, «крестьянская пехота», навербованная в основном из «отверженных» при разложении передельной общины людей. Представления этого большинства, заложенные сельским общинным бытиём, в итоге оказались решающими.

Прошло уже почти тридцать лет с тех пор, как советский проект канул в лету, не выдержав испытания временем. Но большинство русских по-прежнему не признаёт справедливым общество, которое делится на «избранных» и «отверженных», и по-прежнему считает, что все люди, независимо от рождения, имеют равные права на богатства родной земли. Что сбережение людей важнее сбережения богатства. Что нельзя повышать уровень жизни одних за счёт унижения других. Социальное устройство, которое не учитывает эти, базовые ценности нашей цивилизации, не может оказаться прочным.

Источник

 — Давайте для начала попробуем дать краткое определение справедливости. Справедливость — что это такое?

— Интуитивно мы все понимаем, что такое справедливость, но как определить её? По этому поводу многие века ломаются копья и идут жаркие споры. Разумеется, это не случайно.

Я бы сказал так: справедливость — это социальная скрепа, примиряющая человека с другими людьми, превращающая дальних в ближних. Чем шире круг ближних, тем более справедливо общество. Справедливость — это силовое поле общежития, без которого социум неминуемо распался бы на независимые (если не враждебные) атомы. Завет Божий: «Возлюби ближнего своего!» — часто бывает непосилен для нашего падшего состояния, но через справедливость он заменяется более лёгким принципом: «Не обижай ближнего своего!» Хотя бы не обижай, коли возлюбить не получается.

Справедливость нам заповедана в Евангелиях и известна как «золотое правило нравственности»: «Итак, во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними, ибо в этом закон и пророки» (Мф. 7,12). Вслед за русским философом В.С.Соловьевым можно сказать, что справедливость — это «деятельное выражение человеколюбия».

Из последнего определения вытекает интересное следствие: чем больше любви к ближнему в обществе, тем более справедливо общество.

— В последнее время в православной среде часто можно услышать мнение, будто справедливость не христианское понятие. Как вы думаете, откуда взялось это гонение на справедливость?

— Рискну предположить, что это сравнительно недавний и чисто российский концепт, возникший на почве т.н. «православного антисоветизма». Советский строй поставил во главу угла социальную справедливость: классики марксизма-ленинизма видели корень несправедливости общественного устройства в существовании частной собственности на средства производства, порождающей эксплуатацию большинства населения меньшинством. Реванш капитализма и реабилитация частной собственности в постсоветском сознании не были возможны без дискредитации ценностной базы социализма. Дискредитировать же советский, социалистический образ жизни нельзя без осквернения его главной «святыни» — социальной справедливости. А опорочить любую ценность в глазах христиан можно только одним способом — объявить её «языческой» (а ещё лучше — «сатанинской»), противопоставить важнейшей христианской ценности — любви.

Убедить в этом советского человека, вкусившего прелесть справедливого социального устройства, было возможно только через шельмование справедливости, которое происходило по всем фронтам. Либералы сводили справедливость к индивидуальному или узкокорпоративному «эквивалентному обмену» (который в капиталистической экономике нарушается сплошь и рядом), отрицая общественный аспект справедливости. Антисоветчики от православия шли ещё дальше, в принципе отказывая справедливости в праве на место в пантеоне христианских добродетелей.

Через диффамацию справедливости людей приучали (и даже принуждали) к «новой нормальности» — жизни в несправедливом обществе, где социальное неравенство — само собой разумеющееся и даже «естественное» состояние. В православии нет протестантской апологии богатства («Накопление богатств угодно Богу» — проповедовал Жан Кальвин), однако в православной среде наряду с сочувствием к бедности достаточно распространено снисходительное потворство богатству и любостяжанию. Это порази­тельное «двоемыслие» — результат изгнания справедливости из христианского «морального кодекса».

— Справедливость и любовь часто противопоставляют друг другу. Справедливо ли это?

— Противопоставление справедливости и любви — прямое следствие упомянутого гонения на справедливость в постсоветском обществе. Жизни по справедливости противопоставляется жизнь в любви — без объяснений, возможна ли любовь без справедливости.

Способны ли мы по мановению волшебной палочки построить общество Любви и зажить в нём припеваючи? В своём нынешнем духовном состоянии — вряд ли. Мы слишком эгоистичны, слишком привязаны к своим грехам и вещам — при всём нашем благочестии мы сгорели бы в обществе любви от стыда, от огня Божественной Любви, выжигающей любое, самое микроскопическое пятнышко эгоизма. Мы не можем, мы не приспособлены жить в обществе Любви — мы слишком немощны и эгоистичны для этого. И на степень этой немощи нам указывает справедливость.

Мы желаем жить в Боге, жить духовной жизнью, но насколько мы готовы к ней? Жизнь в монастыре показывает, насколько это трудная задача: поначалу уныние обуревает каждого насельника. Наше маленькое заскорузлое сердечко не способно удержать в себе любовь Бога — его надо «умягчить» душевной жизнью, жизнью для людей и среди людей. Бог заповедал человеку жить по справедливости, раз человек не умеет жить по Любви. Справедливость — это минимальное, но необходимое требование Бога к человеку. Справедливость во Христе через милосердие и человеколюбие научает человека жить в любви и сострадании, усмирять свой эгоизм.

Справедливость не только не должна противопоставляться любви, справедливость неотделима от любви, это одно из проявлений любви к ближнему. Справедливость — это, если угодно, школа любви. Справедливость можно представить как винтовую лестницу со всё более крутым подъёмом по мере восхождения по ступенькам всё более праведного общества («справедливость», «праведность», «правда»; не случайно же эти слова — однокоренные, правда ведь?).

На начальных ступенях общество почти горизонтально, почти не живёт духовной жизнью. В этом случае любовь (как духовное, горнее чувство) и справедливость (как дольняя, социальная правда) и в самом деле практически «перпендикулярны» друг другу, действуя в разных плоскостях — духовного и душевного. На верхних же ступенях общество настолько погружено в духовную жизнь, настолько вертикально, что справедливость уже не перпендикулярна любви, их векторы сонаправлены, подпитывают и усиливают друг друга. Любовь и Правда идут рука об руку.

— «Справедливость без любви страшна, но любовь без справедливости невозможна». Пожалуйста, поясните эту фразу.

— Что любовь без справедливости невозможна, мы постарались выяснить выше. Любовь к ближнему подразумевает стремление к наибольшему для него благу. Подлинная любовь к тому, кто оказался злодеем, означает понимание, что благо для злодея доступно в единственном случае: в случае искупления им своего злодейства. Если злодей совершил обман, блуд, предательство — он должен признаться, раскаяться, искупить. Всего этого требуют любовь, стремящаяся к наибольшему благу для человека, и… справедливость.

Справедливость без любви — это воздающая справедливость, карма индуистов, «мойра» древних греков, закон древних римлян. Такая языческая справедливость мстительна, как Зевс, беспощадна, как индуистская богиня Кали. Она устанавливает казарменный порядок (орднунг), воздавая каждому строго по его заслугам или месту в социальной иерархии. Жутким воплощением такой «справедливости» был нацистский конц­лагерь с древнеримским принципом справедливости на воротах: «Каждому своё». Социальный рейтинг в цифровой «экосистеме» под управлением ИИ не менее страшная перспектива, в которую загоняет человечество либеральный Запад.

Православие через спасение открывает тонкую диалектику между справедливостью и любовью. С одной стороны, справедливость для христианина — это главное условие человеческого спасения: никто не может быть спасён, если это не будет справедливым в высшем смысле. С другой стороны, справедливость — это не только требование наказания виновного, но и безусловная готовность к прощению кающегося. Это значит, что спасён будет каждый, имеющий подлинную чистосердечность раскаяния и по-настоящему искупающий свою вину. Сама возможность спасения, само спасение свидетельствует о любви.

Справедливость без любви беспощадно отказала бы в спасении обоим разбойникам, распятым рядом с Христом. Любовь без справедливости слепо спасла бы обоих разбойников. Но только любовь в союзе со справедливостью милосердно и зорко спасает того, кто хочет спасения, кто раскаянием очистил сердце от зла.

Любовь — это надмирная константа, залог спасения и жизни вечной, справедливость — это дольняя переменная, подчинённая задаче сохранения и приумножения общественного блага. Чем в обществе значимее приоритет общественного блага над личным, тем справедливее общественное устройство, а если общественным благом ставится задача спасения членов общества — справедливость смыкается с любовью.

— Многие считают, что любовь к ближнему вполне можно проявлять и при капитализме…

— Капитализм с полным правом можно считать обществом «страшной справедливости», справедливости без любви, когда торжествует правило: «Закон суров, но это закон». Однако и на камнях растут деревья. Человек, особенно русский православный человек, не может жить без любви, не может не видеть кругом Христа, не может не привносить в мир любовь Христа, облагораживать и одушевлять Ею всё, с чем он соприкасается.

При самом диком капитализме в обществе всегда существуют подлинно альтруистические побуждения: милостыня, благотворительность, волонтёрство. Эти ростки любви к ближнему и отличают капитализм от ада. Но, конечно, было бы в высшей степени нелепо уповать на то, что эти робкие ростки любви победят чертополох греха. Разве способна ложка мёда исправить бочку дёгтя?

— Существуют ли какие-либо переходные ступени между обществом, построенным на принципах справедливости, и обществом, стоящим на любви?

— Современная социология утверждает, что всякое общество держится на «общественном договоре», т.е. на справедливости. Несправедливое общест-во — это иго, которое держится на насилии, чаще всего внешнем, и рушится при малейшей возможности. Более или менее устойчивое общество держится на культурном согласии, какие бы дикие формы это согласие порой ни принимало. Например, капитализм — это не только насилие, но и согласие на насилие со стороны эксплуатируемых масс. Нередко бедные хотят лишь стать богатыми, а вовсе не упразднить социальное неравенство, принимая сам факт сегрегации общества на богатых и бедных естественным и «справедливым». А если большинство населения составляет средний класс, то его представителю, бюргеру, общество потребления вообще представляется воплощением справедливости.

Общество, стоящее на любви, — это первоапостольская община, вожделенный социальный идеал христиан. Достижим ли этот идеал? Православные социалисты считают, что достижим, но для нашего нынешнего падшего состояния общество Любви представляется столь же высоким и недоступным, как узнику подземелья — свет Божий.

Метафора спирали даёт нам указание, как виток за витком, этаж за этажом можно достичь общества Любви. Нулевая, исходная ступень — это капитализм, воплощающий ветхозаветный принцип эквивалентного обмена «око за око» («ты мне — я тебе»). Этот уклад порождает такое количество несправедливости, зла и греха, что даже удивительно, как христианин может сочетать жизнь в таком обществе (по сути, служение мамоне) со служением Христу.

Следующей ступенью является социализм советского типа, воплотивший в жизнь несравненно более справедливый принцип «каждому по труду». Этот принцип дан нам в заповеди апостола Павла: «…если кто не хочет трудиться, тот и не ешь» (2Фес. 3,10). Существование праздного класса, равно как и нетрудовые доходы, на этой стадии нелегитимны, в обществе провозглашается этика служения. Но с точки зрения христианства принцип «каждому по труду» не вполне отвечает этике бескорыстного служения — он даже порицаем как проявление корысти (наёмного служения): «Истинно говорю вам: они уже получают награду свою» (Мф. 6,2).

Ещё более высокой ступенью справедливости является общинный принцип «каждому поровну». В Евангелии этот принцип раскрыт в притче о работниках в винограднике (Мф. 20,1—16): по динарию получили все — и работавшие с раннего утра, и пришедшие с одиннадцатого часа. Многие поспешат назвать этот принцип «уравниловкой». Однако это подлинная справедливость бескорыстного служения: работник отдаёт, сколько способен, а берёт ровно столько, сколько все его окружающие. Потому что все они — члены одной общины, братья, среди которых зазорно брать сверх общей меры.

Четвертой, самой высшей ступенью справедливости является принцип: «…всё у них было общее -…> и каждому давалось, в чем кто имел нужду» (Деян. 4,32—35), — воплощённый в укладе апостольских общин. В этом укладе справедливость уже невозможно отделить от любви к человеку, а любовь к человеку — от любви к Богу. Справедливость этого типа обращается в праведность. Собственно, и люди здесь уже мало отличимы друг от друга — это «одна душа» (по слову святителя Иоанна Златоуста), единая соборная личность, между которыми исчезли все эгоистические перегородки.

«В чём кто имел нужду» — это чрезвычайно строгое требование к образу жизни, прямо противоположное образу жизни, культивируемому обществом потребления; это практически монастырская строгость (и печальная история Анании и Сапфиры из «Деяний святых апостолов» призвана подчеркнуть эту строгость). Довольствоваться лишь самым необходимым и не иметь ничего сверх того — кто из нас способен на такое самоограничение, почти аскезу? Поразительная мудрость апостолов состояла в установлении глубокой связи между обществом Любви и жизнью в скромности, граничащей с бедностью. Не только богатому юноше не попасть в Царство Божие (преддверием к которому и является апостольская община), но и мелкому буржуа с домиком у моря и «свечным заводиком» сделать это крайне трудно: ничто так не пестует эгоизм и чувство собственной важности, как собственность.

Спираль справедливости иллюстрирует изменение общности социума от радикального индивидуализма при капитализме к полному единству в обществе Любви через возрастание общежительности и укрощение собственнических страстей, через упразднение раздробленного ветхого человечества и собирание Нового человека.

В процессе собирания человечества справедливость выступает мерой близости людей, устанавливая ровно такие отношения, какие соответствуют дистанции между ними. Сначала люди отделены друг от друга собственностью. Но по мере устранения вещей, как паразитного звена в человеческих отношениях, по мере возрастания отдавания перед присвоением будет возрастать любовь в обществе, справедливым будет считаться всё более общежительное, братское общество. «Общение имуществ» созидает общество Любви.

ИСТОЧНИК

Александр Андрух

ЗАМЫСЕЛ О ЧЕЛОВЕКЕ

Сказал Сын Божий: «Заповедь НОВУЮ даю вам: да любите друг друга» (Ин. 13.34). Но для «НОВОЙ заповеди», для её воплощения нужен и Новый человек! Человек отошедший от ветхой убогости старого мира, человек пусть ещё не «совершенный как совершенен Отец Небесный», но твёрдо держащийся этого пути восхождения, твёрдо намеревающийся достичь сей высокой, светлой и благородной цели, которая, собственно, и делает человека человеком! Этим самым он не только кардинально меняет самого себя, он кардинально меняет и саму жизнь вокруг, он преображает её, делает светлой, наполненной и прекрасной! Таким и был советский человек в лучших своих образцах и проявлениях! Редкие вкрапления такого человека существуют у нас и поныне… Если не вернёмся на этот путь – конец «проекту «человек»".., марсианские хроники.., небытие!

* * *

У Достоевского был замысел написать роман «Атеизм» (наброски к нему частично вошли в романы «Бесы», «Братья Карамазовы», «Подросток»). В нём он намеревался, по словам философа Н.О. Лосского, раскрыть великую идею значения православной России, расширить круг русской будущности как «не только великого государства, но и целого нового мира, которому суждено …внести в человечество новую мысль, когда загниёт Запад, а загниёт он тогда, когда Папа исказит Христа окончательно и тем зародит атеизм в опоганившемся западном человеке» (из архива Ф. М. Достоевского «Идиот» стр. 234).

И что же мы видим спустя полтора века?! А видим мы: и папу-сатаниста, и загнивший Запад, и опоганившегося тамошнего человечка!

Вот только с Новым миром вышла у пророка промашка! Он ему представлялся в виде этакого монастырского устроения, где каждый в молитве ставит свечечку перед иконкой, часами коленопреклонённо бьёт об пол челом, славословя Всевышнего и проч. Нет, ну и такая сторона жизни должна быть, очевидно, востребована. Ведь нескоро ещё то время, когда «не будет учить каждый ближнего своего и каждый брата своего, говоря: познай Господа; потому что все, от малого до большого, будут знать Меня…» (Евр. 8:11).

Но, кажется, что не угадал писатель, не прочувствовал бодрящей свежести тех жизнеутверждающих веяний, что витали в будущем на советских просторах! Вероятно, форточка истории была плотно закрыта у классика. Плотно закрыта такая форточка и у церковных деятелей, анафемствующих и порочащих всё советское!

Многие, не заставшие того эпохального времени, «благодаря» дешёвым поделкам продажных СМИ, кино, того же церковного недоброжелательства, склонны представлять себе жизнь Великой страны исключительно в чёрных тонах! Это всё грубо ошибочно, и от незнания предмета, и от незнания фундаментальных основ мироздания! Ну, не может тьма, как бы она ни старалась, как бы она ни тужилась, порождать хотя бы даже некое подобие света, а если будет пытаться произвести обман в виде суррогата светлости, то это у неё (тьмы) совершенно не может получиться! Ни при каких обстоятельствах не могло было быть в СССР, как у «тёмной и тоталитарно-лагерной» сферы, такого лучезарного изобразительного искусства (скульптуры, архитектуры), такой высокой литературы, такого светлого кинематографа (особенно детского и мультипликации), такого целомудренного телевидения, такой великой музыкальной, театральной, эстрадной культуры, и даже культуры простого обиходного общения между людьми! Не могла тьма породить тысячи тысяч людей, таких как литературные Павел Корчагин («Как закалялась сталь») и Василий Губанов (фильм «Коммунист»), как реальные Александр Матросов, Зоя Космодемьянская, герои молодогвардейцы, которые не задумываясь отдавали свои жизни за счастье всех людей и ценой своей крови принесли нам Победу! «Тоталитарно-лагерная» изнанка обязательно бы вольно-невольно прорывалась, выходила наружу в лицах, движениях, в формах и образах! Короче, обязательно «каркнула бы во всё своё воронье горло»! Фальшь была бы налицо, ибо противоестественно тёмному, злому, низкому началу изобразить из себя нечто светлое, высокое и благое!

И, таким образом, Дух благости, Дух созидания, Дух радости бытия в полную силу дышал в СССР – на заводах и шахтах, на колхозных полях, в парторганизациях, в комсомольских стройотрядах, на пионерских и даже детских октябрятских мероприятиях! Ведь там – «кто был ничем, тот станет всем» (сравните с библейским: «первые будут последними, а последние первыми»!). Там – «Не ваш Он, храмы и жрецы, а наш» (А. Платонов «О Христе»)! Там – «В белом венчике из роз — впереди Исус Христос» (А. Блок «Двенадцать»)!

Он (Дух) дышал на необъятных просторах социализма, продуваемых свежими ветрами перемен больше и сильнее, чем в тёплых затхлых храмах (чувствуя это, и нервничают батюшки!)! Ведь там, в бурлящем потоке созидания Новой жизни рос и Новый человек – человек высокой духовности, человек дела и подвига, человек будущего – человек Христа!

В конце концов, Сын Божий взошёл на Голгофу, на крест не за «жирных котов», которым Он обрисовал их удел – «тьма внешняя и скрежет зубов», а за «униженных и оскорблённых», за «ватников» и «совков», чьих есть и будет Царствие Небесное!..

Сама участь СССР, который был в крови и муках распят (как и Сын Божий), о многом говорит: всё возвышенное и благое в сфере владений «князя мира сего» рискует быть предано смерти…

Но почему же такие высокие формы, вдруг, в одночасье могут рухнуть, могут быть попраны? Почему не они преображают под себя мир, а тьма и злоба «мира сего» безжалостно и беспощадно расправляется с ними? Ответ на эти вопросы звучит также безжалостно и беспощадно, и лежит он в той же плоскости, что и обескураживающий вопрос – как и почему мог быть распят Сам Сын Божий?

Увы! Косность и зло окружающего ветхого мира, сила тьмы и мрака, инертности и предрассудков сильны! Сила же Данкова огня в сердцах людей ещё не так прочна – не у всех хватает её, чтобы идти до конца! И у нас на глазах произошла драма перерождения детей и внуков героев славной и светлой Эпохи в таких персонажей, в такое озабоченно-похотливое «племя незнакомое», что даже трудно в такое поверить!

* * *

И спросил насмешливо бес у Ангела: «Скажи, Ангел, если ты мудрый, почему вслед за мной идут толпы людей, а за тобой только несколько человек?». И ответил мудрый Ангел: «Потому что я иду в гору, а ты под гору… А подниматься всегда труднее, чем опускаться»…

Мы перестали подниматься в гору (устали?) – к вершинам знаний, культуры, искусства, к Богу! Большинство из нас, соблазнённые лукавым, пошли в обратную сторону, пошли вниз – так ведь легче.

Мы в большинстве своём выбрали жизнь «по приколу», «в оттяжку», с её примитивными «радостями» и забавами, с её незамысловатыми потребностями, с её отсутствием мощного полюса притяжения красоты и совершенствования всего и вся (а прежде всего себя), полюса приоритета знаний и жажды постижения окружающего мира! Такая жизнь, как ни крути, а зовётся скотством!..

Страна социализма (СССР) по большому счёту оказалась Прометеем, принесшим свет слепцам, никогда его не видевшим! Прометеем, обречённым на смерть, как обречено на неё в этом чугунно-тяжеловесном бытии всё светлое, всё возвышенное, всё благое, всё Горнее, даже Сам Сын Божий!..

Но у Всевышнего есть ещё и ВОСКРЕШЕНИЕ! И кажется, что второе пришествие Иисуса Христа и второе пришествие обновлённой Советской Державы произойдут и одновременно, и в неразрывной связи! Ибо такой вот он замысел Всевышнего о нашем будущем – через кровь, пот и слёзы выстрадать прекрасное и благое, ведь не зря говорят, что «в раю не распятых нет»!..

                                                                07.02.2026

—
Александр Андрух

День в истории. 180 лет со дня рождения Николая Алексеевича Умова

4 февраля – 180 лет назад в Симбирске родился Николай Алексеевич Умов (1846-1915), русский физик и мыслитель-космист, профессор Московского университета, при котором основал вместе с П. Лебедевым Институт физики. Президент Московского общества испытателей природы, автор уравнения движения энергии в телах; впервые ввёл в науку основополагающие понятия: скорость и направление движения энергии, плотность потока энергии, пространственная локализация потока энергии.

Н.А. Умов – представитель естественнонаучной ветви русского космизма. В его трудах была обоснована важнейшая для интеллектуального поля космизма идея антиэнтропийной сущности жизни.

***

«Высокий, полный, седой, с огромным челом, с развевающимися «саваофовыми» власами, с прекрасной седой бородой и мечтательными голубыми глазами, воздетыми горе», торжественный и величественный, всем существом своим словно настроенный на позывные большого космоса – таким, как свидетельствует поэт-символист А. Белый, запечатлелся Н.А. Умов, физик-теоретик, в памяти сослуживцев и учеников.

По словам А. Белого, было в нем что-то пророческое, ведь не раз в самой обычной, почти банальной его фразе вдруг слышались глухие отзвуки пульса мироздания, что-нибудь типа: «Бьют часы Вселенной первым часом!» В своих лекциях он чудно одушевлял дыханием живой, образной речи даже наискучнейшие, уныло-специальные вопросы физики и, как маг и волшебник, разворачивал перед восторженными слушателями, студентами Новороссийского (Одесского), а затем Московского университетов, великую «драму-мистерию» естествознания. Умов был замечательным, оригинальным ученым, поистине энциклопедистом в физике.

По словам его ученика и биографа Н.А. Бачинского, труды Николая Алексеевича «относятся ко всем отделам физики и нередко захватывают и сферу сопредельных наук, как то: механики, астрономии, метеорологии и химии». Умов был основателем учения о локализации и движении энергии, занимался термомеханическими явлениями в упругих твердых телах. Есть у него работы по теории относительности, экспериментальному изучению поляризационных свойств света, рассеянного мутными средами, земному магнетизму и т.д.

Но уникальность его как ученого в том, что наряду с научными изысканиями и экспериментами, параллельно с выработкой новых и развитием уже известных физических теорий его ищущая, чуткая ко всякому нестроению, ко всякому страданию мысль формировала свое, цельное и оригинальное мировоззрение, свой взгляд на эволюцию природы и космоса и место в ней человека. И взгляд этот, безусловно питаясь материалом его научных разработок, выходил уже за рамки чисто физического, приобретал всеобъемлющее, этическое значение, становился своего рода манифестом нового человека, homo sapiens explorans (человека разумного исследующего), обоснованием великой его задачи в мироздании.

«Он был первейшим русским физиком-философом», – писал об Умове известный профессор, популяризатор знаний О.Д. Хвольсон. Так себя ощущал и сам Николай Алексеевич. «Физику поистине приличествует звание философа», – не раз говаривал он. И как бы материализовывал этот афоризм в своих статьях, что зарождались где-то на огненном, судьбоносном перекрестке философии и естествознания. Умов стремился расширить границы применения науки, по-новому сформулировать главные ее задачи. Научное знание приобретало для него значение поистине всечеловеческое и вселенское, поставлялось в авангарде борьбы с накатывающимся на живое валом энтропии, хаотической мертвой материи.

Попытаемся вкратце представить взгляды ученого на эволюцию вообще. Явление жизни – всего лишь случайность, но, раз возникнув хрупким островком в океане мертвой материи, именно она движет теперь судьбу Вселенной. Обладая стройностью и увеличивая качество этой стройности во все новых и новых живых существах, она гармонизирует мертвую материю, собирает и претворяет рассеянную в пространствах энергию в органические ткани. Но как мучительна борьба, как ничтожно средоточие живого вещества во владениях исполинского космоса!

Неумолимый вал энтропии грозит потопить утлое суденышко жизни. И все же жизнь борется, создает существа уже гораздо устойчивее прежних, пестует нервную систему, ведь она наиболее сложна, дифференцированна, а потому и стройна, упорядоченна – вот как претворяется здесь идея Д. Дана о цефализации, направленном совершенствовании нервной ткани в процессе эволюции. И наконец, в предельном усилии, в высшем творческом порыве живая материя создает человека, который во всеоружии разума и научного знания, нравственности и мощной способности к творчеству становится новым противником энтропии, надежным кормчим эволюции.

Но кормчий этот менее всех прочих тварей приспособлен к природной среде и не довольствуется ее «естественными предложениями». Он создает себе как бы «вторую природу» в искусственных орудиях, жилищах, машинах и т. п. Ничего не получив от рождения, он все творит сам. Как не вспомнить тут федоровское понимание сущности человека, что призван «все даровое обратить в трудовое». Сам Умов поистине болел этой идеей. Лейтмотивом звучит она в статьях ученого, одушевляет и частную его жизнь.

В годы молодости, будучи полон сил и энергии, он получает небольшой участок земли на южном берегу Крыма под дачу. Место глухое, дикое, неустроенное. Ни воды, ни дорог, девственная, неокультуренная природа. И вот профессор, физик, интеллигент, человек умственного труда с необычайной увлеченностью, энергией и сноровкой берется за «внесение стройности» в этот природный хаос. Расчищает территорию, проводит оросительные каналы, строит колодцы, теснит владения скал и камней, борясь за каждый сантиметр плодородной земли. В считанные годы этот крымский уголок, где испокон веков не росло ничего, кроме диких трав и кустарников, преображается. Перед глазами изумленных гостей – роскошный сад, домик, выглядывающий из зелени, и неутомимый его хозяин, усердно копающийся на грядке.

Вообще, он был пронзен хрупкостью жизни посреди всесильного, все умерщвляющего хаоса, тяготился физическим несовершенством человека, явной его беспомощностью перед старостью, болезнью и смертью. Может быть, поэтому столь силен в нем, так сказать, технический пафос и столь сердечно отношение к машине. Ведь изобретая орудия, творя «вторую природу», человек «неизменно борется» с невечностью, силится преодолеть смерть «в создаваемых им механизмах» и чаяние «вечной жизни» воплотить в «перпетуум-мобиле».

Умов вообще несколько иначе понимает машину, не так, как мы, умудренные отрицательным опытом индустриализма, автоматизации и механизации. Что-то зловещее есть в механизме, перерабатывающем живое вещество, чтобы создавать из него мертвые вещи. Что-то страшное, когда и живое, человеческое пытаются сорганизовать по типу автомата. Этим и объясняется амбивалентное отношение к машине в современном мире и все те проклятия, что посылаются ей на страницах антиутопий. Для Умова же машина – соратник и друг человеку. Она – не бесчувственный расчленитель живого, не в этом главный ее смысл и задача. Но в том, чтобы «распространить стройность», т. е. как раз начало жизни, организации, на «неорганизованную материю», на мертвое, косное вещество. Машина спасает мертвую материю, которая необратимо, неизбежно, согласно второму закону термодинамики, катится к хаосу, к энтропии.

Вероятно, теперь, спустя десятилетия, когда технический, индустриальный путь стал понемногу обнаруживать таящиеся в нем contra, а колоссальная мощь машины добилась прямо противоположного тому, о чем мечтал Умов, т. е. предельно умалила человека, продемонстрировала его бессилие, станет объективно яснее, что внешний, орудийный прогресс не способен радикально улучшить человеческую природу, не спасет ни от физического несовершенства, ни от смерти. Да и самые умные и совершенные машины все же лишь в малой степени организуют косные вещества, а скорее, разрушают живые. Но тогда, в начале века, на волне новых научных открытий и головокружительных технических достижений мечта о победе над временем, над человеческим несовершенством с помощью техники действительно одушевляла таких бескорыстных и чистых сердцем ученых, как Н.А. Умов.

Он верил в технику как в воплощение силы и всемогущества научного знания. А науку считал высшим проявлением человеческого разума, надежным инструментом создания «второй природы», «последней ставкой жизни». По мнению Николая Алексеевича, именно естествознание, проникая в тайное тайных мироустройства, уже сознательно раскрывает человечеству его эволюционную задачу как орудия жизни, борца с энтропией. Естествознание было религией ученого, его упованием. В статье «Роль человека в познаваемом им мире» он помещает «Исповедание естествоиспытателя», где призывает сделать науку реальной мирозиждущей силой, истинным утверждением власти человека «над энергией, временем и пространством». Кстати, в одном из набросков Умов в качестве одной из форм регуляции предлагает регуляцию атмосферическую, перекликаясь в этом с идеями Н.Ф. Федорова.

Не покидает его и вопрос о границах человеческого знания, о том, может ли наука ограничиваться лишь тонким срезом настоящего, рассматривая мир и человека в статике, в текущем мгновении. Ведь в человеке как бы записана вся эволюция живого вещества, в его психике, в бессознательной памяти отпечатлелись следы давно минувших эпох: канувшие в вечность виды, мириады живых существ, безвестные поколения наших предков. Мы носим в себе совокупную психику живого, и даже дурное, страшное в нас, что пугает, мучит, грозит вылиться грехом и преступлением, есть нестершееся наследие животного мира: «сладострастия рептилий», «бессердечности рыб», «мстительности тигра» и т.д.

«Человек – памятная книжка энтропии» и в акте воспоминания пусть мысленно, неосознанно, но восстановляет минувшее, как бы реконструирует его. Знание наше, утверждает Умов, не обратившись к прошлому, не восстановив в ныне живущем человечестве историю всего прошедшего, не прозревая этой истории лики ушедших, канувших в вечность существ, что буквально жизнь свою положили в вековом походе за стройность, обречено пребывать ограниченным и бессильным. Нужно «признать духовную связь между нами и уже вымершим живы миром на нашей планете», тогда наше знание сделает возможным управление. Вновь встречаемся мы здесь с устойчивым мотивом всей активно-эволюционной мысли: связь всего мироздания не только в пространстве, но и во времени, зависимость будущей его судьбы от обращения с прошлым – идея, которая в философии «общего дела» вылилась в грандиозный проект «всеобщего воскрешения», восстановления «благолепие нетления» всего живого мироздания.

Наука предвидения и творчества призвана, по мнению Умова, стать всеобщи делом, ее чудеса должны твориться всеми, тем самым приумножив «христолюбиво воинство» жизни, соединив в него весь род человеческий. Пожалуй, не было в истории русской науки ученого, который столько времени, столько усилий ума и сердца отдавал бы пропаганде и популяризации научных знаний, в собственной жизни исполняя «Исповедание естествоиспытателя». Это, вообще, очень характерная его черта: главные свои философские и мировоззренческие постулаты тут же делать правилом жизни. Еще в юности, будучи студентом, вместе с друзьями он организовывает кружок лекторов для народного просвещения, так называемое Общество распространения технических знаний в народе. А потом на протяжении почти 40 лет научной деятельности Умов – ревностный участник, организатор, председатель целого ряда научных естествоиспытательных, пропагандистских обществ.

В 1909 г. он предлагает создать в России музей опытных наук и техники, дабы развернуть перед общественностью картины технического прогресса, познакомить с последними достижениями науки. А еще он преподает на женских курсах, читает физику физикам, математикам, медикам, агрономам, участвует в естественнонаучных съездах, редактирует научно-популярный журнал «Научное слово» и сам пишет туда статьи. Выступает с публичными лекциям и речами, где в живой, доступной форме излагает историю естествознания, а потом основываясь на строгом научном фундаменте, пророчествует о великом призвании жизни и о разуме человеческом как последней надежде мироздания. Последнюю ж свою речь «Эволюция физических наук и ее идейное значение», прочитанную на съезде преподавателей физики, химии и космографии, ученый заканчивает вдохновенным гимном творчеству, дерзнувшему поколебать второй закон термодинамики, человеческому гению, «надежному кормчему» Вселенной, этому «сыну неба», что «был и будет апостолом света».

Но все вышеизложенное не дает ли читателю право обвинить Н.А. Умова обыкновенном сциентизме, предпочтении науки, точного знания всем прочим сторонам человеческой натуры? Нет, Николай Алексеевич вовсе не был поклонником сугубого рацио. Нравственная чуткость и любовь к красоте были неотъемлемыми свойствами его характера. Ученый увлекался изящными искусствами, был неплохим пейзажистом. «Не делать зла ни в какой мере, делать возможно больше добра» – такой евангельски простой аксиомой руководствовался он в повседневной жизни. Был активнейшим членом «Общества покровительства отбывшим наказание и бесприютным»; в поддержку этого учреждения опубликовал статью под названием «Любовь», а в свое время даже написал драму «Misericordia» («Милосердие»).

Более того, его представление об эволюции мироздания не только не отрывается от этики, но именно возрастание последней он кладет в самую сердцевину эволюционного процесса. Возникновение нравственного чувства, по мнению ученого, явилось следствием упорядоченности живого вещества, совершенствования физической оболочки homo sapiens. Совесть, этот «глас Божий в человеке», рождается в нас как некий высший уровень стройности и становится мощным орудием эволюции: организует психику, упорядочивает хаотические душевные вихри, отсекает грех и зло. Ибо последние для нашего мыслителя – своеобразные уклонения от стремительного луча эволюции, ее сбои и тупики, лазутчики энтропии в потоке живого вещества. Направляется же вектор эволюции к осуществлению этических идеалов, этих «высших проявлений стройности», идеалов благобытия, органически соединивших в себе и добро и красоту.

И тут разве не промелькнет у нас мысль о том, что такая трактовка эволюционного процесса является как бы естественнонаучным обоснованием религиозного, христианского идеала? Ведь вся история падшего мира, мира, который «во зле лежит», направляется к Царствию Небесному, благому типу бытия, где побеждены слепые, хаотические силы материи, где «последний враг истребится, смерть».

Эта перекличка не случайна. Она свойственна большинству активно-эволюционных мыслителей как на Западе, так и в России. И Д. Дана, и П. Тейяр де Шарден были теологами, а Н. Федоров, Вл. Соловьев, П. Флоренский, С. Булгаков, Н. Бердяев традиционно считаются религиозными мыслителями. Они стремились подтвердить христианское обетование раскрытием объективных эволюционных законов и скрепить религиозным идеалом разрозненность научных истин.

Не был исключением и Н.А. Умов. Соединение «натуралистической веры» с «религиозной пытливостью», как утверждает его биограф, было основанием и внутренней, «духовной жизни», и научных его проектов. Причем оба эти свойства натуры мальчик унаследовал от родителей. Его отец был страстным естествоиспытателем, мать же глубоко религиозна. В Умове словно буквально осуществилось то, о чем писал Н. Федоров: «Душа человека не tabula rasa, не лист чистой бумаги… а две биографии (отца и матери. – А.Г.), соединенные в один образ».

В последние свои годы и месяцы ученый-физик непосредственно обращается к проблемам религии. Создает ряд небольших этюдов в стиле древних религиозных писаний, излагая в них заветные свои идеи, выношенные долгим научным трудом и размышлением естествоиспытателя.

Но и более ранние его речи и статьи проникнуты истинно христианским чувством. В них повествует он о глубокой внутренней связи, что соединяет все существа Вселенной. Умов «углубляет самое понятие ближнего», расширяя его буквально до всего «живого мира», всего космоса, который и призван человек «возлюбить как самого себя». Чувство любви, если его соединить с научным знанием, получит необходимую «векторность», действенность и силу; это выведет его за рамки филантропии, которая лишь облегчает страдание, но не устраняет источник зла в мире. «Логос», «слово жизни», где нераздельны знание и любовь, должен стать «регулятором человеческой жизни».

Весь объем провозглашенного Умовым тезиса станет понятен нам только тогда, когда мы вспомним, что Христос, согласно Священному Писанию, есть именно Логос, Слово Божие и что, соединяя в себе абсолютную полноту любви с абсолютной полнотой знания, обладает Он несокрушимой властью над злом, страданием и смертью.

Источник