Хотя словосочетание «христианский социализм» для многих (и христиан, и социалистов) кажется оксюмороном, несложно показать, что социализм — не столько ересь, сколько мейнстрим от Нового Завета до опубликованного в марте 2020 года Константинопольским патриархатом документа «За жизнь мира. На пути к социальному этосу Православной Церкви». Так или иначе, каждый из нас может просто обратиться к соответствующим историческим исследованиям, а мы займемся сущностным вопросом о взаимоотношении христианства и социализма.

Буржуазная сущность воинствующего атеизма

Ленин, гений практического, а не догматического понимания марксизма, учил[1], что «борьба с религией» есть вид мелкобуржуазного радикализма, буржуазный материализм, абсолютное непонимание марксизма. Враг — капитализм. Пролетарское движение вообще и пролетарская партия в частности должна включать в себя христиан (вплоть до священников). Бороться с религией — значит сражаться с надстройкой, идеологией, то есть не с первоисточником проблемы.

Дело в том, что религия, согласно марксизму, есть идеология классового общества. Она объективно порождается им. Следовательно «борясь» с религией, вы не боретесь с классовым обществом. Единственное, что вы делаете — отпугиваете верующих от марксизма. Вопрос о религии — типичный вторичный вопрос, один из тех, которые выставляет буржуазия, чтобы пролетариат отвлекался от главного вопроса — вопроса о собственности. Сводить религию к невежеству — «буржуазно-ограниченное культурничество»[1]. Нет, учит Ленин, только при победе над классовым обществом, при создании общества бесклассового — при общем участии атеистов и верующих — только там исчезнут объективные условия порождения религии и всякой идеологии. Религия и идеология вообще представляют собой не только «ложное сознание», но нечто необходимое для функционирования классового общества, всегда ему присущее. Пока есть неравенство и угнетение, будет религия, когда настанет общество бесклассовое — религия, как и всякая идеология вообще — исчезнет (такова логика Ленина).

Итак, в ленинском понимании, религиозные вопросы вторичны, первична сама пролетарская борьба. И с этим непременно надо согласится, чтобы не ссорится по по пустякам, отвлекающим от сути дела — ликвидации капитализма. Это должно помочь нам продолжить размышление о религии как идеологии того или иного общественного уклада.

Марксизм, анархизм, либерализм, национализм и пр. — все это учения, рожденные в капиталистическую эпоху, что совсем не означает, что они все суть идеологические составляющие «надстройки»  капитализма, что они все совпадают по содержанию. Очевидно, что это совсем не так. Таким же образом дело обстоит и с религией. Есть много разных религий. Не существует «религии вообще». И надо смотреть какой социальной средой они порождены, чьи классовые интересы транслируют.

Идеология есть воображаемое решение социальных проблем, и религия тут — «проверенное средство». Но ведь и наоборот: революционный проект тоже «воображаемый». Все дело в том, что он предполагает в реальности решить социальные проблемы. А религия в своей сути есть несогласие с данностью, есть воображаемое пространство альтернативы миру. Тем самым религия — не только первомодель идеологии, но и первомодель революционных проектов, или во всяком случае всякий революционный проект изначально размещается в «религиозном пространстве» (несогласии с данностью, постулировании альтернативы ей). Например: реальность такова, что люди не свободны, не равны и не братья друг другу. Идеал свободы-равенства-братства таким образом размещается не в реальности, а в воображаемом, «религиозном» пространстве (например, в христианстве). Но это не значит, что эгалитарные ценности — непременно идеология, это означает, что материализовать этот идеал возможно только — очевидным образом — уже имея его, «веруя» вопреки данности.

Христианство как надстройка социализма

Христианство в общем и целом опирается на два источника: Священное Писание и Священное Предание. Независимо от того, «верим» мы этим текстам или нет, они суть историко-культурные факты. Какова их социальная природа?

Новозаветные тексты порождены низовым движением социалистических общин первохристиан. Святоотеческие тексты (в частности — догматика Церкви) порождены социалистическими общинами монахов. «Экономический базис» источников христианского вероучения — социализм. И чтобы не происходило дальше с христианством, само его вероучение «социалистично», что каждый из нас может легко доказать, если обратится к Новому Завету и святоотеческим текстам. «Собственность это кража», «здесь и сейчас следует обобществить экономику», «все деньги и собственность должны быть общими», «если бы мы выгнали всех чиновников и богачей, оставив лишь трудящихся — жили бы прекрасно», «все обобществить — решить все социальные проблемы» — это и многое другое вплоть до критики кризисов перепроизводства можно найти в учении Святых Отцов[2]. Сама христианская теология такова, что два её важнейших догмата никак нельзя приспособить к обслуживанию классового общества. Возьмем к примеру Бога как Троицу и Бога как Распятого. В первом случае, это «коммунизм» (Три Лица, совместно владеющие общей Божественной природой), а во втором, «воплощенный-материализованный» Бог — казненный властями, низовой активист, несущий весть о Боге-коммунизме. Эти два догмата «забываются», когда христианство начинает обслуживать интересы господ: оно подменяется «естественной религией» Бога-Господина, тем, кого христиане называли Князем мира сего, Сатаной.

Да, радикализм христианства исторически снижался, исчезал, обращался в свою противоположность: так же, как и радикализм марксизма снижался в социал-демократии, исчезал в КПСС, обращался в свою противоположность в КПРФ (РПЦ для православных христиан — то же самое, что КПРФ для марксистов). Но тексты Маркса с нами, так же как и тексты Нового Завета и Святых Отцов. Они ждут своего прочтения в нужной, сродной им среде — в движение низов за бесклассовое общество: там они реактуализируются.

Материализм как надстройка капитализма

Материализм бывает разный. Скажем, многие возводят его к библейскому идоло- бого-борчеству: богов нет, реальность такая, как мы ее видим, в богов не верьте, идолов уничтожьте. Марксистский материализм антиметафизичен. Та или иная метафизика, то есть картина мира в целом, учение о сущем вообще — материалистическое, идеалистическое не важно — есть функция от способа производства. Марксизм вскрывает классовую природу метафизических систем. Например, очевидно, что материализм как метафизика есть функция от капитализма, буржуазное отношение к бытию: нет ничего святого, все можно посчитать, все есть только деньги и товары, все есть только голый интерес. Говоря иначе, бытие есть только и исключительно вещество, математически подсчитанное (товары и деньги). «Буржуазия, повсюду, где она достигла господства, не оставила между людьми никакой другой связи, кроме голого интереса, бессердечного «чистогана». В ледяной воде эгоистического расчета потопила она священный трепет религиозного экстаза», как гласит Манифест Коммунистической партии. Атеизм и материализм — идеологии буржуазной эпохи, сумевшей обескровить религиозность. Исторические религии пришли к «мерзости запустения» (посмотрите на Православие, чтобы далеко не ходить), новые религиозные движения поражают своей убогостью (сайентологи, мормоны, неопятидестяники и т. д.).

Марксизм, по хорошему, будучи антиметафизическим материализмом вообще не должен играть в эти метафизические игры «каково бытие в целом» (нет науки о бытии в целом). Вспомните, как Маркс в «Святом семействе» и «Немецкой идеологии» называет своих оппонентов «теологами», хотя все они были «радикальными» атеистами-материалистами (Ленин тут шел за Марксом, как и всегда). Марксизм занимается социальными вопросами, в частности — классовой природой той или иной метафизики. Например, материализм есть метафизика капитализма. Или — христианство есть метафизика социалистических коммун. А если первый тезис верен, то логично предположить, что при социализме метафизика будет другая или ее не будет вовсе. Может это будет грядущее свободное христианство, вернувшееся к истинам Нового Завета и Святых Отцов.

Иначе говоря, материалистический пафос марксизма чрезвычайно важен, он помогает нам не закрывать глаза на реальность, не предаваться фантазиям. Но есть у него (точнее: в тех или иных изводах марксизма, но не в его сути) один минус. Маркс учит, что классовое общество отчуждает человечность человека, делает его вещью, товаром, машиной. Марксизм в конечном итоге борется за возвращение человечности, за «царство свободы». Настаивая на этом, мы рискуем впасть в утопизм, а забывая — лишиться «экзистенциального» преимущества марксизма. Если марксизм борется только за те или иные социальные, экономические, политические вещи, то это прекрасно, но этого «экзистенциально» не хватает для радикальной борьбы. Обозначенных целей при всем материалистическом пафосе марксизм достигает только в горизонте грядущего царства свободы возвращенной человечности. Именно это и есть та эсхатологическая, апокалиптическая, хилиастическая черта марксизма, на которую столь часто указывают. Она — бессознательное желание движущее марксизмом, она вовлекает людей в борьбу, дает им цели, смыслы, мечту. Без этого марксизм превращается в дохлую социал-демократию, обреченную сначала на реформизм, затем — на предательство.

Фромм, выдающийся фрейдомарксист, утверждал[3], что «Бог» есть имя особого психологического опыта свободы, полноты человеческого, которое лежит в основе и Библии, и марксизма. Ради этого опыта люди борются за социализм — опыта бесклассового общества, Бога. И вот поэтому мы можем сказать: и христианство, и марксизм есть «надстройка» освободительного движения. Ими движет одно желание, они рождены одной реальностью: движением отчужденных от своей человечности людей, борющихся за ее возвращение.

Чтобы наши слова не казались слишком общими, обратимся к великому экономисту Кейнсу[4]. Он считал, что большевизм может победить капитализм именно как религия. Религиозная сила большевизма лежала, по Кейнсу, в социально-экономической практике. Очевидно, что на уровне теории большевизм религиозен не был, мысль Кейнса представляет особый интерес в свете того, что большинство современных религий «религиозны» в теории, а на практике — «материалистичны», а большевизм наоборот. Капитализм знает только одну мотивацию: «Любовь к Деньгам». Такая ситуация расчеловечивает человека, лишает его смыслов, целей, мечты, подсекает его экзистенциальное измерение. А большевизм как социально-экономическая практика строил общество, мотивирующее людей иначе, строил общество не денежными, а гуманистическими стимулами (и проблема репрессий, диктатуры большевиков отчасти объясняется тем, что им не до конца удалось выстроить эти связи). В этом-то религиозная сила коммунизма по Кейнсу. Нужна религия на практике, то есть, добавлю от себя, построение социализированной экономики.

«Православная Россия» как иллюзия

Теперь вернемся к реальности. Современная Россия находится в шизофренической ситуации: на деле подавляющее большинство россиян атеисты, агностики, или говоря прямо, на религиозные вопросы им плевать. Воцерковленных христиан — в рамках статистической погрешности, при чем «воцерковленность» их зачастую — чистое язычество. 65% (что ведь и само по себе не «подавляющее большинство») россиян утверждают, что они «православные», при этом многие из них попросту не верят в Бога, а Великий Пост соблюдают только 3%.Выходит, что «православность» россиян — идеологическая иллюзия. Про сущность веры воцерковленных христиан, конечно, трудно говорить, но уже общим местом считается критика их «язычества», их особой религии «священных» действий-правил-веществ, «чистого-нечистого», своих-чужих, религия ненависти, обособления, обожествления мирских реалий (храма, России, вообще «своего»), а не вера Нового Завета, прямо все это отвергающего[6]. Общеизвестный факт: большинство прибылей РПЦ (наряду с «помощью» государства и спонсоров, коммерческих проектов РПЦ) исходят от «захожан», де факто «атеистов», или как раз «язычников», приходящих в храм купить тот или иной обряд, сущности которого они не понимают. Это все равно, что купить у «шамана» «магическое действие»[7].

Но такая ситуация выгодна РПЦ как корпоративной структуре: «язычники» ходят в храмы за «религиозными услугами» разного рода, а работники корпорации их им с выгодой сбывают. При этом часто забывают, если РПЦ — корпорации (а это так) — то у нее есть свой пролетариат. Большинство её работников служат в скотских условиях, а все барыши достаются епископату. Христианам же («потребителям») тут что-то сделать сложно, ибо они абсолютно отрезаны от какого-либо влияния на принятие решений, с одной стороны, а с другой, корпорация ориентируется на запросы «язычников», кои не нуждаются в переменах.

При этом, на уровне государственной идеологии Православие занимает непомерно большое место в сравнении с тем мизером, кое оно реально занимает в обществе (путинизм понятным образом воспроизводит идеологию любой правой диктатуры: религия, традиции, семья, нация и пр.) Что тут могут сделать христианские социалисты? С одной стороны — ничего: реальное, а не телевизионное христианство маловлиятельно, и следовательно выхлоп от «полевения» Православия будет небольшой. С другой: раз государство активно использует Православие в своих целях, то левому движению, наверное, стоили бы отвечать на это не «буржуазным материализмом», а скорее аргументированным доказательством того, что Православие по своей природе так использоваться не может, что оно само — «левое». Нескольких цитат из Святых Отцов тут вполне бы хватило. И это, пожалуй, все, чем мог бы пригодится христианский социализм левому движению в России. Левацкая «борьба с религией» играет на руку властям, выставляющих оппозицию «безбожниками». Пропаганда материализма отпугивает тех, на кого она якобы рассчитана. По факту левацкий материализм — междусобойчик левых, где они могут психологически возвыситься над нелепостями «веры». Левые здесь попадают в ловушку, о которой предупреждал Ленин: буржуазия заставляет активистов «бороться с религией» — с которой из-за ее реальной слабости бороться бессмысленно — и отвлекаться от реальных проблем.

А вот христианству социализм нужен. Действительно, не очень понятно зачем бороться с религией, если атеизм — господствующее мировоззрение уже несколько веков. Капитализм уничтожил христианство, он не дает никакого места подлинному христианскому отношению к людям, обществу и т. д. Он превратил Церковь в корпорацию. Христианам жизненно необходимо сломить капитализм, чтобы  реализация истинной Церкви стала возможна. Хотя вслед многим христианским мыслителям (Соловьеву, Лосеву и др.,) можно считать капитализм — подобно марксистам, при всей критике, признавая его позитивную роль — особым этапом христианской истории. Средневековье было эпохой формулирования христианской программы. Капитализм выполняет негативную функцию разрушения языческого мира своими атеизмом, материализмом, уничтожением сословий и пр. Социализм будет позитивным этапом строительства христианского общества. Но при всей необходимости капитализма как этапа истории, он для христиан — как и для марксистов — должен быть преодолен.

Нравственной, даже «догматической» обязанностью христиан является борьба с капитализмом, борьба за «добродетельное», то есть справедливое социалистическое общество. Это просто веление вероучения христиан. Не на уровне символов, а на деле. Христианам не нужны Библия и иконы в государственных учреждениях, им нужны библейские принципы в государственном устройстве, им нужно, чтобы общество стало живой иконой Троицы. Неверующие социалисты, наверное, должны лучше подумать об экзистенциальном (антропологическом, психологическом, «религиозном») измерении социализма, держа в голове мысль о том, что материализм — капиталистическая идеология. Но христиане обязаны быть социалистами.

Владимир Шалларь

[1]Ленин В. И. Социализм и религия [Электронный ресурс] URL: https://bit.ly/3hI044r

Ленин В. И. Об отношении рабочей партии к религии [Электронный ресурс] URL: https://bit.ly/2AExT65

[2]Шалларь В. Политэкономия святых отцов [Электронный ресурс] URL:  https://bit.ly/2YJutqE

[3]«Вы будете как боги», «Догмат о Христе», «Здоровое общество», «Психоанализ и религия», «Человек для себя» — на самом деле чуть не в каждой своей работе.

[4]Кейнс Дж. Беглый взгляд на Советскую Россию [Электронный ресурс] URL: https://bit.ly/30SRQRd

[5] Опрос Левада-Центра 2020 года. [Электронный ресурс]. URL: https://bit.ly/37Ee1vP

[6] См. например подборку статей на православном ресурсе, где эта тема часто поднимается [Электронный ресурс] URL: https://bit.ly/2N98J1U

[7] Кураев А. В. Откуда у церкви деньги [Электронный ресурс] URL: https://bit.ly/2Y9sEEe

Источник

Статья 2

  «Мёртвая вода» эпохи нэпа

Тот Ленин, который в высшей степени актуален сегодня, писали мы в первой статье, опубликованной в предыдущем номере журнала, начинается с утверждения: «Мы вынуждены признать коренную перемену всей точки зрения нашей на социализм» [Ленин, т. 45: 376] (6 января 1923 года, статья «О кооперации»). Именно здесь, в этом тезисе, — был главный итог его размышлений, анализирующих практику Октября и первых лет послеоктябрьского развития. И Ленин сам приступил к этому «коренному» пересмотру, положив начало новой теории общественного развития, новой концепции общественного строя, идущего на смену капитализму. Это были поистине грандиозные идеи, переворачивающие все прежние представления социалистов. Это был, действительно, «коренной» пересмотр всех прежних представлений о будущем строе, о социализме и о путях к нему. И эти идеи, подчёркивали мы, должны вернуться к нам сегодня. В них ключ к пониманию противоречий современной социальной реальности, к ответам на драматические вызовы нашего времени.

В чём же ценность завещаний Владимира Ильича? Что мы могли бы взять у него сегодня? Что им было недорешено? Где он ошибался? И какие коррективы и дополнения следует внести в его теоретико-политическое Завещание?

В первой нашей статье шла речь о животворных идеях («живой воде») ленинского наследия, во многом связанных с его теорией новой экономической политики.

Разработанная Лениным концепция нэпа была, можно сказать, «живой водой» для умиравшей экономики страны. Нэп, действительно, оживил её. Но в нэповской «реке» текла не только «живая», но и «мёртвая» вода, существенно снижавшая качество и живительную силу воды «живой». Об этой «мёртвой воде» ленинских идей эпохи нэпа и пойдёт, главным образом, разговор в этой, второй нашей, статье.

Ленин не смог (или не успел?) избавить нэповское течение от этой «Мёртвой воды». О чём идёт речь?

Дело в том, что нэп был плюралистической экономической демократией (пространством соревнования, сотрудничества и соперничества разных укладов и экономических тенденций). Но эта нэповская демократия всё время натыкалась на недемократические политические стены. Политическая система страны в эпоху нэпа оставалась практически неизменной со времён военного коммунизма: «диктатура пролетариата», однопартийность, приоритет революционной целесообразности по отношению к праву, жёсткий централизм. Экономическая демократия не могла нормально функционировать и реализовывать свой социальный потенциал в условиях политической диктатуры.

Великий политический диагностик, Ленин хорошо различал симптомы этой социальной болезни. «Наш аппарат», писал он, «ровно никуда не годится, нужна «переделка нашего аппарата» [Ленин, т. 45: 376]. Он весь пропитан бюрократизмом, «комчванством», он оторван от масс. «Коммунисты стали бюрократами» [Ленин, т. 54: 180].

В обыденном сознании «бюрократизм» обычно не рассматривается, как какое-то масштабное и очень опасное социальное зло. Ну, это – волокита, культ бумажки (за которой не прослеживается человек). В действительности бюрократизм – это особый тип политического режима. Антинародного. Бюрократизм – это неподконтрольность власти чиновников народу. Мотивы и характер их деятельности тщательно скрывается от граждан. « Всеобщий дух бюрократии, писал Маркс, — есть тайна, таинство… соблюдение этого таинства обеспечивается в её собственной среде иерархией организаций, а по отношению к внешнему миру – её замкнутым, корпоративным характером» [Маркс, т.1: 272]. Бюрократу абсолютно безразлично народное мнение. Он знает: не от народного мнения зависит его жизнь и карьера, а от благосклонности его начальника. Отсюда – высокомерие, пренебрежительность по отношению к нижестоящим и угодничество, лизоблюдство по отношению к стоящим выше. Российское чиновничество, однажды заметил знаменитый народнический публицист Михайловский, подобно лестнице: если смотреть на неё снизу вверх — восходящая лестница господ, если смотреть на неё сверху вниз – нисходящая лестница лакеев. Барин и холуй одновременно!

Бюрократизм – это система беспрекословного подчинения высшему политическому Авторитету. «Авторитет есть… принцип её (бюрократии – Г.В.) знания и обоготворение авторитета есть её образ мыслей» [Маркс, т.1: 243]. Бюрократизм – это система, замешанная на политическом насилии, произволе и волюнтаризме. «Бюрократия хочет всё сотворить…она возводит волю в cause prima(в первопричину). Для бюрократа мир – просто объект его деятельности» [Маркс, т.1: 243]. И отсюда – грозное ленинское пророчество относительно опасности бюрократизма: «Если что нас погубит, то это» [Ленин, т. 54: 180] , потому что «самый худший у нас внутренний враг – бюрократ», и «от этого врага мы должны очиститься» [Ленин, т. 45: 15].

Ленин видел эту зловещую цепочку становления авторитарно-бюрократической системы: диктатура пролетариата перерастает (в силу малочисленности и деклассированности российского пролетариата) в диктатуру партии, та, в свою очередь, — в диктатуру ЦК, диктатура ЦК – в диктатуру Политбюро, и, наконец, на вершине этой диктаторской вертикали — непререкаемый Авторитет, вождь-диктатор. Конечно, эта цепочка не будет чересчур зловещей, если таким Авторитетом будет человек интеллигентный, не сгораемый честолюбием, не упивающийся своей огромной властью, умеющий ею цивилизованно, в интересах общества, пользоваться. Ну, например, такой, как Ленин, Луначарский, Чичерин. А если это будет человек вроде Берии, Ежова, Вышинского, Сталина, наконец?..

Нельзя, чтобы судьба страны и населяющих её людей столь капитально, столь абсолютно зависела от психических особенностей и интеллектуально склада руководящей личности. Это для общества чревато страшными бедами.

Ленин, повторяю, видел эту чрезвычайно опасную, душащую инициативу масс, социальную болезнь – бюрократизм (которая сродни раковой опухоли). И самоотверженно искал от неё эффективных лекарств. «Я советовал бы очень предпринять …ряд перемен в нашем политическом строе, — взволнованно писал он в «Письме» к ХII съезду партии. – Мне хочется поделиться с вами теми соображениями, которые я считаю наиболее важными» [Ленин, т. 45: 343]

К чему сводился этот предлагаемый Лениным «ряд перемен» (о которых он написал не только в «Письме к съезду», но и в статьях «Как нам реорганизовать Рабкрин» и «Лучше меньше, да лучше»)?
1.  Реорганизовать Рабкрин (рабоче-крестьянскую инспекцию, орган государственного контроля) – в целях «улучшения» работы госаппарата. Это — против бюрократизации госаппарата.
2.  Увеличить число членов ЦКК (Центральная контрольная комиссия, орган партийного контроля). Против бюрократизации партийного аппарата. Рабкрин, объединённый с ЦКК, должен стать органом, не допускающим сосредоточение власти в партии и государстве в одних руках.
3.  Увеличить число членов ЦК партии. Фактор большей устойчивости, снижающий возможность раскола.
4.  Сместить Сталина с поста Генерального секретаря ЦК.

Насколько эффективными оказались эти предложения? Что показала практика?

О реорганизации Рабкрина (РКИ). Разговор об этом начинается пафосно: «Вот о каких высоких задачах мечтаю я…» [Ленин, т. 45: 406].

Редко, очень редко окрашивает Ленин свои мысли в такие эмоционально насыщенные тона. Видимо, побуждают к этому и «высота» задач, и опасность ситуации: нужно приложить все силы, чтобы спасти страну от бюрократического спрута, удушающего общество, спасти как можно скорее, иначе — гибель.

О каких же «высоких задачах» мечтает Владимир Ильич?

«Я планирую, — пишет он, — …слияние авторитетнейшей партийной верхушки с «рядовым» наркоматом» [Ленин, т. 45: 406]. «Авторитетнейшая партийная верхушка» — это ЦКК (Центральная контрольная комиссия партии). «Рядовой» наркомат – это Рабкрин (Рабоче-крестьянская инспекция).

В чём смысл такого «слияния» и что ждёт от него Ленин?

Ленин видит в этом слиянии важный инструмент дебюрократизации, демократизации государственной и партийной системы. Ведь, бюрократизм, как мы уже писали, это – власть, неподконтрольная народу. Значит, если желать преодолеть бюрократизм, надо поставить власть (и в государстве, и в партии) под контроль – такова основная ленинская идея. Что нужно для этого сделать?

Во-первых, объединить («слить») два контрольных органа: партийный (ЦКК) и государственный (Рабкрин). Рабкин, контролируя работу госаппарата, будет иметь возможность опереться на авторитет и полномочия высшего партийного органа – ЦКК, а ЦКК обретёт дополнительную силу, опираясь на стоящие за Рабкрином массы рабочих и крестьян.

И, во-вторых, организационно, кадрово укрепить обе контрольные структуры: увеличить число членов ЦКК , а разбухший аппарат Рабкрина свести до 300-400 служащих. В эту новую структуру должны войти «лучшие элементы, которые есть в нашем социальном строе, а именно: передовые рабочие, во-первых, и, во-вторых элементы действительно просвещённые, за которых можно ручаться, что они ни слова не возьмут на веру, ни слова не скажут против совести», которые бы «не побоялись признаться ни в какой трудности и не побоялись никакой борьбы для достижения серьёзной поставленной цели» [Ленин, т. 45: 391-392].

Вот так. Собрать несколько сотен таких замечательных людей и наделить их высокими контрольными функциями! И будут они контролировать и ЦК партии и Политбюро: будут «присутствовать на Политбюро и проверять все документы, …практически участвовать в контроле и улучшении нашего госаппарата, начиная с высших государственных учреждений и кончая нижними местными и т.д.» [Ленин, т. 45: 386]. В результате в нашем ЦК уменьшится влияние чисто личных и случайных обстоятельств и тем самым понизится опасность раскола» [Ленин, т. 45: 387].

Члены этой новой организации «должны составить сплочённую группу, которая, «не взирая на лица», должна будет следить за тем, чтобы ничей авторитет, ни генсека (вот: и Сталина возьмут под контроль! – Г.В.), ни кого-либо из других членов ЦК (наркома Троцкого, руководителя питерских коммунистов Зиновьева и московских – Каменева! – Г.В.) не мог помешать им сделать запрос, проверить документы и вообще добиться безусловной осведомлённости и строжайшей правильности дел» [Ленин, т. 45: 387]. Увы, красивая утопия в стиле Фурье!

Кто будет подбирать несколько сотен этих прекрасных контролёров высшей власти? «Служащих Рабкрина мы (кто это «мы»? – по-видимому руководители партии – Г.В.) должны подбирать совершенно особо и не иначе, как на основании строжайшего испытания (кто их будет «испытывать»? – ну, конечно, высшее партийное руководство, кто же ещё! – Г.В.)… Рабочие, которых мы привлекаем в качестве членов ЦКК, должны быть безупречны, как коммунисты (кто это будет определять? – по-видимому, высшие партийные инстанции, которые потом и будут контролироваться подобранными ими людьми – Г.В.)» [Ленин, т. 45: 393].

Ну, и что показала практика? Ну, подобрали высшие партийные руководители (во главе с генсеком Сталиным) несколько сотен людей для новой организации (положив им, по совету Ленина, высокие оклады – в целях их «независимости»), поставили во главе верного сталинского оруженосца — Куйбышева (того самого, кто высказал предложение напечатать статью Ленина в одном экземпляре «Правды» — пытался самого Ленина цензуре подвергнуть!). И начала эта новая организация «контролировать». Кого? Сталина (тщательно подбиравшего её членов)? Предохранила она Политбюро от раскола? Да, нет, катастрофически этот раскол ускорила, став дубинкой в руках формировавшего её Сталина. С её помощью товарищ Сталин хорошо «проконтролировал» своих соперников из Политбюро – Троцкого (исключил из партии и вышвырнул из страны), Зиновьева и Каменева (исключил из партии, арестовал, а после нашёл предлог, чтобы расстрелять)… А ХII съезд, к которому с такой надеждой обращался Ленин, вопрос о Рабкрине даже не внёс в повестку дня и никаких намеченных Лениным полномочий ЦКК не предоставил (и не стал ЦКК органом, равноправным ЦК). Вот и вся история с реорганизацией Рабкрина и ЦКК. Не об этом «мечтал» Владимир Ильич!..

Хотя нельзя тут не обратить внимание на любопытную особенность ленинских мыслей относительно реорганизации Рабкрина-ЦКК: в них туманно, едва-едва, но просвечивает идея создания как бы второго центра власти, ограничивающего всевластие и всемогущество первого центра (ЦК, Политбюро) и получающего право контроля над ним (некий намёк на двухпартийность). Так, может, и стоило получше, поосновательнее прописать эту идею и довести её до логического конца в теории и до реализации её на практике?

И, может, потянула бы эта идея за собой другие, ещё более радикальные?

И, может, пришёл бы тогда Владимир Ильич к констатации того, что вообще «диктатура пролетариата» (которой, хотя и менее уверенно, но всё же держался он до последних дней) не может быть политической системой нового, основанного на нэпе, социалистического общества. Ведь нэп усиливал многообразие и разнообразие интересов социальных сил в обществе. И задача, следовательно, была – находить эффективные способы согласования интересов этих различных социальных слоёв, групп, классов. А это возможно, только если эти различные социальные силы будут иметь своих политических представителей, политические организации, формулирующие и защищающие эти интересы. Придётся, как следует, продумать и механизмы согласования интересов, способы реализации согласованных ими программ действия. Это могут быть только демократические механизмы и способы. «Диктатура» таких механизмов не имеет. В ней доминирует «механизм подавления» — всех, кто не согласен с навязываемой обществу «генеральной линии» правящей партии.

Значит? Значит, следовало бы, по-видимому, «коренным образом» пересмотреть «всю точку зрения» не только на экономическую систему социализма, но и на «диктатуру пролетариата», на всю политическую систему, сложившуюся в период «военного коммунизма». Нужна была, иначе говоря, по аналогии с Новой Экономической Политикой (НЭП) Новая Политическая Политика (НПП)! А не просто «ряд изменений» в политическом строе. «Новая политическая политика», которая совершенно исключала бы слова: «Диктатура», «революционная целесообразность» и которая была бы теорией Новой Демократии и Правового Государства. Я представляю, насколько сложно было в тех, драматических, условиях 20-х годов придти к мысли о необходимости Демократии (вместо Диктатуры), насколько сложно было разработать концепцию Демократии применительно к российским условиям той поры и тем более воплотить её в жизнь. И всё же следовало бы, наверное, поискать приемлемых демократических форм, испробовать разные варианты, пусть иногда и рискованные.

Почему бы, в рамках Новой политической политики, не дать, например, возможность вернуться из эмиграции и появиться на политической арене страны конкурирующим с большевиками другим социалистическим партиям – меньшевикам и эсерам? Боялись, что их деятельность, их критика большевистской стратегии поколеблет советскую власть? Но, ведь, не побоялись же дать простор (пусть с определёнными ограничениями) капитализму (оппоненту для большевиков более опасному, чем оппозиционные социалистические партии). А чего же так бояться социалистов других направлений? Ну, ограничили бы их возможности, как смогли ограничить капитализм. Ввели бы какие-то «правила игры». Исключили бы из этого возможного союза те фракции этих партий, которые стояли на почве вооружённой борьбы с Советской властью. Нелогично: не бояться капитализма и бояться социалистических партий, выступающих за мирную, демократическую конкуренцию и принимающих идеи нэпа.

Да, и знаменитый «философский пароход», в условиях Новой политической политики, можно было бы не снаряжать. Зачем выталкивать из страны несколько сотен талантливых, всемирно известных представителей русской интеллигенции? Многие из них были критически настроены к советской власти и большевикам? А капиталисты, которых допустили к сотрудничеству в условиях нэпа – они, что, были менее критичны? Но ведь допустили же. И устами большевистского вождя провозгласили: учиться у них хозяйствованию. А у той, отправленной за рубеж, интеллигенции нечему было поучиться? Провозгласили необходимость «культурной революции» — и цвет русской культуры выбросили за рубеж…

Может быть, стоило прислушаться к советам Розы Люксембург:

- «Историческая задача пролетариата, когда он приходит к власти, — создать вместо буржуазной демократии социалистическую демократию, а не упразднить всякую демократию» [Люксембург, 1991: 331];
- «Совершенно очевиден, неоспорим тот факт, что без свободной, неограниченной прессы, без беспрепятственной жизни союзов и собраний совершенно немыслимо именно господство широких народных масс» [Люксембург, 1991: 326-327];
- «Свобода лишь для сторонников правительства, лишь для членов одной партии — сколь бы многочисленными они ни были — это не свобода. Свобода всегда есть свобода для инакомыслящих. Не из-за фанатизма «справедливости», а потому, что от этой сути зависит все оживляющее, исцеляющее и очищающее действие политической свободы; оно прекращается, если «свобода» становится привилегией» [Люксембург, 1991: 331].

Ещё раз: экономическая демократия нэпа нуждалась в помощи политической демократии. Фундаментальная экономическая реформа нэпа нуждалась в дополнении её фундаментальной же политической реформой. Предложенный Лениным «ряд политических изменений», шедших в общем и в целом в направлении демократизации общественного строя, эту фундаментальную задачу, однако, не решал.

Мы уже писали о провале идеи реорганизации Рабкрина и ЦКК как средства борьбы с бюрократической системой…
Также не привело к ожидаемому результату и другое ленинское предложение – об увеличении числа членов ЦК, как средства ограничения всевластия партийной верхушки, избежания раскола и условия «обучения цекистской работе» более широкого круга партийцев.

Ну, выполнили завет Владимира Ильича. Увеличили количество членов ЦК. И что с «расколом»? Да, этим только ужесточили и ускорили его. Подбирал-то новых членов Центрального Комитета секретариат ЦК. А генеральным секретарём был товарищ Сталин. Всем были обязаны ему новые члены ЦК. И этот, расширенный, состав ЦК, вместо того, чтобы, по-ленински, обеспечивать коллективность руководства и предотвращать раскол, быстро и жёстко, по-сталински, разобрался с соперниками Иосифа Виссарионовича. И с успехом прошёл у Сталина курс «обучения цекистской работе»: научился орать с места, затыкая рот неугодным Сталину ораторов (в том числе вдове Ленина, Надежде Константиновне Крупской, посмевшей робко перечить новому вождю).

Ну, и, наконец, — о предложении сместить с поста генсека Иосифа Сталина – человека, который «сосредоточил в своих руках необъятную власть» и который, по мнению Ленина, вряд ли сумеет «достаточно осторожно пользоваться этой властью» [Ленин, т. 45: 345].

Снова Ленин загодя чувствует возможную опасность для общества, исходящую от этого человека. Но давайте поосновательнее вчитаемся в его «Письмо к съезду» и последим за аргументацией Ленина, касающейся необходимости отстранения Сталина от высокого поста, — насколько она убедительна.

Ленин делает акцент на грубости Сталина: «Сталин слишком груб… Это обстоятельство может показаться ничтожной мелочью, но с точки зрения предохранения от раскола… это не мелочь, или это такая мелочь, которая может получить решающее значение» [Ленин, т. 45: 346].

Замечания эти, конечно, важны. Но здесь всё же нет главного: не показано, в какие чудовищные последствия может вылиться это соединение «необъятной власти» и то, что Ленин деликатно назвал «грубостью». Здесь нет ясно и чётко выраженного предостережения партии и народа по поводу этого политика.

Более того, Ленин называет Сталина (наряду с Троцким) «выдающимся вождём современного ЦК» [Ленин, т. 45: 346]. Но «выдающийся вождь» — «груб», поэтому сместите его с поста генсека. На чашах весов – две характеристики, данных Лениным Сталину: на одной – «выдающийся вождь», на другой – «грубость». Ну, разве какая-то там «грубость» может перевесить чашу с «выдающимся вождём»? И кто, скажите, не бывал «груб» в то сложное и «грубое» время? Да, и сам Владимир Ильич пишет, «грубость» — это «недостаток, вполне терпимый в среде и в общении между нами, коммунистами» [Ленин, т. 45: 346].

Дальше – больше. Ленин предлагает на место генсека назначить другого человека, который отличался бы «от тов. Сталина только одним (! – Г.В.) перевесом, именно более терпим, более лоялен, более вежлив и более внимателен к товарищам, меньше капризности и т.д.» [Ленин, т. 45: 346].

Начинаем искать такого человека среди руководителей партии. Зиновьев и Каменев? Но в том же письме Ленин счёл нужным напомнить, что «не является случайностью» «октябрьский эпизод» этих двух вождей (когда они выступили против восстания, сообщили об этом в открытой печати, выдав секретное решение ЦК»). Струсили. Предали. Все же помнят, что сам Ленин назвал их штрейкбрехерами, которых больше «товарищами» не считает, и потребовал исключения их из партии. А Сталин-то, хоть и был не слишком заметен в Октябрьские дни, но всё же не струсил, не предал. Куда же Зиновьеву с Каменевым соперничать со Сталиным?

Бухарин? Да, по ленинской характеристике, «самый выдающийся» «из молодых», «ценнейший и крупнейший теоретик», «любимец всей партии». И тут же: «но его теоретические воззрения очень с большим сомнением могут быть отнесены к вполне марксистским, ибо в нём есть нечто схоластическое (он никогда не учился и, думаю, никогда не понимал вполне диалектики)» [Ленин, т. 45: 345]. Ну, и куда же ему, «не вполне марксисту», человеку, не вполне понимавшему диалектику, соревноваться с генсеком (который всего лишь «груб»)?

Наконец, Лев Давидович Троцкий. Может он? Да, «выдающихся способностей» человек, и «пожалуй, самый способный человек в настоящем ЦК» [Ленин, т. 45: 345]. Но тут же, как бы между прочим, Ленин напоминает о прошлом «небольшевизме» Троцкого (что, впрочем, смягчает он свою констатацию, не надо ставить ему «в вину лично»). Ну, хорошо в вину ставить не будем. Но всё же зачем-то упомянул Ленин это обстоятельство. А Сталин был большевиком всегда, неколебимым и твёрдым. Нет, и Троцкий, стало быть, ему не соперник.

В общем, как это ни больно признавать (ибо, конечно, Ленин и Сталин — антиподы и в политическом, и человеческом плане), но, объективно, своим «Письмом к съезду» Владимир Ильич не только не дезавуировал Сталина, но, скорее поднял его над всеми другими вождями (субъективно, думаю, этого не желая). И вот то, что Ленин слишком поздно разглядел громадную опасность для народа и дела социализма, исходящую от Сталина, то, что он не нашёл весомых, убедительных аргументов в пользу его смещения с одного из самых высоких постов в партии – за это Владимир Ильич несёт серьёзную историческую ответственность.

Тем более случались поводы, когда обладающий непререкаемым авторитетом Ленин мог в одночасье сместить Сталина. Ну, хотя бы за его позицию в вопросах так называемой «автономизации», за поддержку поведения Орджоникидзе в так называемом «грузинском инциденте». «Если дело дошло до того, — писал Ленин, — что Орджоникидзе мог зарваться до применения физического насилия (к полемизировавшим с ним грузинским коммунистам — Г.В.)…, то можно представить, в какое болото мы слетели. Видимо, вся эта затея «автономизации» в корне была неверна и несвоевременна» [Ленин, т. 45: 356], «я думаю, тут сыграли роковую роль торопливость и администраторское увлечение Сталина, а также его озлобление против пресловутого «социал-национализма». Озлобление вообще играет в политике обычно самую худую роль» [Ленин, т. 45: 357]. И далее, особенно остро и резко – с прозрачными намёками на Сталина и Орджоникидзе: «Тот грузин, который пренебрежительно относится к этой стороне дела, пренебрежительно швыряется обвинением в национал-социализме (тогда как он сам является настоящим и истинным не только «социал-националом», но и грубым русским держимордой) тот грузин, в сущности, нарушает интересы пролетарской классовой солидарности…» [Ленин, т. 45: 360]. Ну, и почему же такого «грузина» терпеть на высоком руководящем посту?

Или другой эпизод, о котором рассказано в записках Марии Ильиничны Ульяновой: «…узнав о болезни Мартова, В.И. просил Сталина послать ему денег. «Чтобы я стал тратить деньги на врага рабочего дела! Ищите себе для этого другого секретаря», — сказал ему Ст(алин). В.И. был очень расстроен этим, очень рассержен на Ст(алина)». «Расстроен», «рассержен»? А почему бы не выполнить хамское и наглое предложение товарища Сталина – взять, да и поискать вместо него другого секретаря? Если бы можно было хоть немного, но переиграть историю…

В общем предложенные Лениным «перемены в нашем политическом строе» результата не дали. Строй не изменили, не предотвратили нашу страну от вползания в тоталитарную сталинскую казарму.

Ещё раз: нужен был не просто «ряд изменений» в политическом строе. Нужна была, по аналогии с Новой Экономической Политикой (НЭП), Новая Политическая Политика (НПП), которая совершенно исключала бы слова: «диктатура», «революционная целесообразность» и которая была бы теорией Новой Демократии и Правового Государства. И снова – Роза Люксембург: «Единственный путь к возрождению: школа самой общественной жизни, неограниченная широчайшая демократия (курсив мой – Г.В.)» [Люксембург, 1991: 330];

Сопутствовавшая демократическому нэпу авторитарная политическая система и была той «мёртвой водой», от которой нужно уберечь программу и стратегию современного социализма.

X   X   X

Эта, усваивавшая уроки прошлого, стратегия (для России), по-видимому, должна сегодня выглядеть так:

Общественная собственность + частная
Социализм + капитализм (исключая олигархат)
План + рынок
Национальная экономика + зарубежные Концессии
+ Кооперация
+ Широкая политическая Демократия

То есть: НЭП + НПП

И несколько важных добавлений к этому. Современная социально-преобразовательная стратегия невозможна без решения вопроса о роли нравственности в революционном (или шире – в политическом) процессе. Ленинские установки на сей счёт были подчас весьма неудачны, или, скажем мягче, весьма неосторожны. Они как раз из разряда той «мёртвой воды», от которой мы хотели бы уберечь теорию современного социализма. Критический анализ этих установок тем более необходим, что именно их (предельно, впрочем, огрубляя и доводя до абсурда) брала на вооружение сталинская команда.

Приступая к критическому анализу этих ленинских установок, я хотел бы сказать несколько слов о своеобразии этой критики.

Сейчас развелось много мудрецов, которые, надев домашний халат и комнатные тапочки, удобно устроившись у мягко светящей настольной лампы, начинают «вершить историю», повелевая давно ушедшими в небытие классами и политическими партиями, просвещая политических лидеров далёкого прошлого, вынося им оценки за поведение, а то и привлекая чуть ли не к юридическому суду. И кажутся они себе в эти моменты значительными политическими персонами, чуть ли не всемирно-исторического масштаба, запросто встающими «на равных», в один ряд, с Марксом, Энгельсом, Лениным, Чернышевским. Да даже не «на равных», а выше, значительно выше их, вечно «ошибавшихся», вечно говоривших и делавших что-то «не то».

Я хотел бы избежать такой интонации. Я бы хотел не поучать великих деятелей прошлого, а учиться у них, учиться на их достижениях и ошибках (выявляемых ходом истории). Я хотел бы относиться к «ошибкам» Владимира Ильича примерно так, как он сам относился, например, к «ошибкам» бесконечно ценимой им Розы Люксембург. «Мы, — писал он в своих знаменитых «Заметках публициста», — ответим на это (на попытки некоторых политиков скомпрометировать Розу отдельными её ошибками – Г.В.) двумя строками из одной хорошей русской басни: орлам случается и ниже кур спускаться, но курам никогда, как орлы, не подняться. Роза Люксембург… несмотря на эти свои ошибки, она была и остается орлом; и не только память о ней будет всегда ценна для коммунистов всего мира, но ее биография и полное собрание ее сочинений… будут полезнейшим уроком для воспитания многих поколений коммунистов всего мира» [Ленин, т. 44: 421-422].

Жалки современные «куры», кудахтающие о «фундаментальных провалах» ленинской стратегии, не способные подняться до орлиного полёта ленинской мысли. Я же всего лишь констатирую, что, в силу разных причин, «орлиный полёт» Владимира Ильича иногда вдруг снижался и давал сбои. Вот об этих «иногда», о некоторых неудачных, неосторожных (способных обернуться большой бедой) его формулировках я и хочу сказать здесь несколько слов.

Итак, какие же «неудачные» формулировки Ленина имею я в виду?

Первая: в «марксизме… нет ни грана этики» [Ленин, т. 1: 440-441]. Вообще-то это сказал Зомбарт. Но Ленин принял и решительно поддержал этот тезис. Сталинцам очень нравилась такая, освящённая Лениным, установка. Никаких этически сдерживающих политическое действие факторов не существует, во имя намеченных целей «всё позволено» — так они трактовали ленинскую мысль, так они вершили свои дела на практике. Это было, конечно, страшное упрощение, огрубление ленинской мысли, доведение её до абсолютного макиавеллизма. У Ленина она имеет другой подтекст, а именно: только нравственная проповедь не способна поколебать (а тем более устранить) буржуазный, антинародный режим. Нужна организованная политическая борьба угнетённых и эксплуатируемых классов – в ней главный залог успеха. Но сформулирована эта, в принципе верная, мысль очень неудачно, что и облегчало сталинцам трактовать её в макиавеллистском смысле, приспосабливая её к своему диктаторскому, тоталитарному режиму.

В таких принципиальных, важных формулировках не должно быть никаких двусмысленностей, должна быть совершенно исключена возможность их интерпретации в макиавеллистско-сталинском духе. Должно быть ясно подчёркнуто, что марксизм – есть учение не за границами этики, а, напротив, — сама Этика, что марксизм, в сути своей, учение этическое, нравственное. Именно на это указывает сформулированная Марксом и Энгельсом в «Манифесте коммунистической партии» главная цель социалистического общества: всестороннее и универсальное развитие «прекрасной индивидуальности», «свободное развитие каждого есть условие развития всех». Об этом – Маркс в Манифесте первого Интернационала: «добиваться того, чтобы простые законы нравственности и справедливости, которыми должны руководствоваться в своих взаимоотношениях частные лица, стали высшими законами и в отношениях между народами». [Маркс, т. 16: 11]. Наконец, совершенно недвусмысленное определение Марксом сути своего учения: «Реальный гуманизм»! [Маркс, т. 2: 7,139,146].

И другой ленинский тезис: «Нравственность это то, что служит разрушению старого эксплуататорского общества и объединению всех трудящихся вокруг пролетариата, созидающего новое общество» [Ленин, т. 41: 311]. Или, как обычно, в краткой форме излагают суть этой ленинской мысли: «Нравственно всё то, что служит созиданию «нового общества» (коммунизму, социализму…)».

Заметим, во-первых, что здесь Ленин признаёт-таки существование нравственности в марксизме (вот вам и «ни грамма этики»!). И при этом совершенно справедливо указывает, что нравственность эта должна быть связана с созиданием «нового» (социалистического) общества. Но вот характер этой связи формулируется Лениным неудачно («неосторожно») – что позволяет интерпретировать его в макиавеллистско-сталинистком духе: «Всё, что приближает нас к желанной цели (коммунизму, социализму, как мы их понимаем) – всё допустимо, всё позволено, всё нравственно (цель оправдывает любые средства!)».

Надо бы поменять местами части этой формулы. И тогда она примет такой вид: «Всё, что нравственно, — служит будущему «совершенному», «новому» строю («коммунизму», «социализму»). То есть не приближением к «совершенному» строю (на разные лады понимаемому) оценивать нравственность действий, а нравственностью оценивать — к «совершенному» ли строю движемся или в какую-то другую сторону. Ещё раз: «Всё, что нравственно, то служит «социализму» (понимаемому как демократическое и гуманное «новое общество»). Не нравственность подчинять социализму, а социализм — нравственности!

«Неудачность», «неосторожность» формулировок я также связываю с тем, что в них политиком не всегда учитывается уровень политической (да и общей) культуры людей, к которым он обращается с тем или иным лозунгом. Опасно в неразвитое политическое сознание вносить идеи и лозунги, которые это сознание не способно адекватно интерпретировать, которые допускают возможность их превратного толкования. К сожалению, таковы ленинские формулировки, касающиеся соотношения марксизма и демократии, политики и морали, нравственности и социализма.

К такого рода неудачным формулировкам я бы отнёс и ленинское определение новой революционной государственности («диктатуры пролетариата»): «власть, опирающаяся непосредственно на насилие, не связанная никакими законами» (т. 37, с. 245), исходящая в своей деятельности из «революционной целесообразности». Такое определение в сознании угнетённых (и в силу этого радикально, революционно настроенных, но политически «тёмных») людей, которых было немало в народных низах, однозначно будет истолковано, как оправдание полного и абсолютного произвола: если «никаких законов» нет, значит «всё позволено» и можно делать всё, что будет нами сочтено «революционной целесообразностью».

Тут – с учётом неразвитого сознания значительной части революционной массы – нужна другая формулировка содержания и задач «новой государственности». Да, новая государственность не может опираться на прежние законы. Она, действительно, не связана никакими законами … прежней государственности. Но у неё должны быть свои, новые, законы, в рамках которых она и будет действовать. Да, поскольку новая государственность пробивает себе дорогу с помощью революционного насилия, то она не может не применять насильственные методы («непосредственное насилие»!). Но у этого насилия тоже должны быть свои нормы, принципы, пределы, ограничения — дабы оно не превратилось в абсолютный произвол. И эти принципы, нормы, пределы, ограничения должна установить новая, революционная государственность. Да, эти принципы будут ставить во главу угла «революционную целесообразность. Но содержание этой «целесообразности» тоже должно определяться не произвольными решениями того или другого политика (которые могут быть эмоциональными, субъективными, наносящими вред революционным преобразованиям), а тщательно продуманными, взвешенными, демократически обсуждёнными решениями институтов этой самой «новой государственности». И, следовательно, нужно искать формулировки и лозунги, которые отражали бы всю сложность задач, стоящих перед революционным народом. Иначе добрые намерения обернутся Большой Бедой.

Итожим: ленинские определения соотношения нравственности и революции, политики и морали, содержания «новой государственности» следует отнести к тому, что мы назвали «мёртвой водой», и потому они не могут и не должны входить в состав современных социально-преобразовательных теорий.

И ещё одна струя «мёртвой воды» в большевизме: обожествление партии и её решений.

Вы только посмотрите, что говорят и пишут виднейшие соратники Ленина, которых Владимир Ильич прочил в «наследники». Это же невозможно читать!

Лев Давидович Троцкий (в мае 1924 года, на ХIII съезде партии): «Партия в последнем счёте всегда права, потому что партия есть единственный исторический инструмент, данный пролетариату… Я знаю, что быть правым против партии нельзя Правым можно быть только с партией и через партию, ибо других путей для реализации правоты история не создала» [XIII съезд, 1963: 158]. Вот так готовился править Лев Давидович. Товарищ Сталин подписался бы тут под каждым словом!

Николай Иванович Бухарин («ценнейший и крупнейший, теоретик партии», по известной характеристике Ленина): «Дискуссия недопустима потому, что она расшатывает самую основу диктатуры пролетариата, единство нашей партии и её господствующее положение в стране, что она льёт воду на мельницу групп и группировочек, жаждущих политической демократии» [Геллер, Некрич, 1995: 217]. (О, какое страшное преступление – «жажда демократии»!). Джугашвили, готовя впоследствии кровавую расправу над Бухариным, хорошо воспользовался этими сентенциями «крупнейшего теоретика».

Лев Борисович Каменев (дублируя Троцкого): «Целиком и полностью подчиниться партии. Мы избираем этот путь, ибо глубоко уверены, что правильная ленинская политика может восторжествовать только в нашей партии и только через неё, а не вне партии, вопреки ей» [Геллер, Некрич, 1995: 202].

И соглашаясь с ними, практик, «выдающийся менеджер» Сталин ставил борьбу с инакомыслящими «группировочками» внутри партии на почву практической политики, переходя от слов к делу: «Да, мы их арестовываем и будем арестовывать… Говорят, что история нашей партии не знает таких примеров. Это неправда. А группа Мясникова? А группа «рабочей правды»? Кому не известно, что члены этих групп арестовывались при прямой поддержке со стороны Зиновьева, Троцкого и Каменева?» [Геллер, Некрич, 1995: 203]. Известно, конечно, известно, очень хорошо известно!

Вставить бы товарищу Сталину в компанию этой троицы ещё Алексея Ивановича Рыкова с его самодовольно-победительной репликой по адресу инакомыслящих в заключительной речи на ХV съезде партии: «Я думаю, что нельзя ручаться за то, что население тюрем не придётся в ближайшее время несколько увеличить» [Геллер, Некрич, 1995: 202]. Какая изящная ирония! И, конечно, под «бурные аплодисменты». Бедный, несчастный, недальновидный, через десяток с небольшим лет расстрелянный за инакомыслие Алексей Иванович!..

Справедливости ради, следует сказать, что скоро, очень скоро эти товарищи (за исключением, разумеется, Сталина), поняли всю чудовищность этих своих высказываний и начали борьбу за демократическую атмосферу в партии, но поняли слишком поздно, когда исправить уже было ничего нельзя.

Ну, это всё же только «соратники» Ленина. У самого Владимира Ильича таких крайних высказываний не найдёте. Но всё же где-то близко к этому — позиция, занятая им на Х съезде по вопросу о «Единстве партии».

«О единстве партии» — так называлась резолюция Х съезда, активно защищавшаяся Лениным. В чём тут проблема?

Да, партия большевиков после Октябрьской революции была доминирующей политической структурой в России. Она завоевала право определять пути развития страны. Это бесспорный факт. Но как эффективно определять эти пути развития? Послеоктябрьская ситуация 20-х годов – трудная и сложная. Сам Ленин пишет о том, что многие старые теоретические концепции не работают и что «мы вынуждены признать коренную перемену всей точки зрения нашей на социализм». А что же именно нужно «переменить» и как «переменить»? Как определить в новых условиях перспективу развития? Тут, естественно, необходима напряжённая работа всех теоретических сил. В ходе этой работы, в ходе поиска эффективных решений неизбежно появление разных предложений, разных концепций. Неизбежны и дискуссии вокруг этих предложений и концепций. А как же иначе?

И вот именно в этот период, в этой ситуации «поиска» Х съезд принимает решение «О единстве партии». Речь там идёт о запрете фракций, ибо фракции подрывают-де единство и сплочённость партии. На самом же деле это решение подрывало жизненность партии. Во-первых, «фракциями» можно было объявить (что постоянно впоследствии, при Сталине, и случалось) любую коллективную поддержку предложений, противоречащих «официальной точке зрения» цековского, направляемого Сталиным, большинства. А во-вторых (и это главное), в тех условиях «запрет фракций» был на деле запретом на инакомыслие, на выдвижение и обоснование альтернативных точек зрения.

Заботились о «единстве». Но возникает вопрос: как и на чём это «единство» будет основано? На какой стратегии, на какой программе? Как вырабатывается стратегия, призванная обеспечить «единство»?

Реально это выглядело так. Узкий круг вождей (а, по сути, Ленин, когда он был во главе партии) разрабатывает эту стратегию и предлагает её партии. Ну, и что дальше? Поскольку дискуссии, другие точки зрения запрещены (как ведущие к созданию «фракций), то идеи приходящей сверху стратегии принимаются без особого обсуждения. Кто посмеет оспаривать предложения вождей, того (как «фракционера») вышибают из партии.

Нелепейшая ситуация! А что если в предложениях вождей есть ошибки, которые следует исправить? Ведь сам же Ленин криком кричал – при выработке нэповской стратегии: мы наделали массу серьёзных ошибок. И где же механизм их обнаружения, обсуждения и исправления? Х съезд сделал всё, чтобы такой механизм не сложился. И Ленин, увы, защищал это решение.

Вот так, ещё до прихода к власти сталинской команды, закладывались основы будущей Большой Беды. В стране – «диктатура пролетариата», всю её политику определяет целиком и полностью единственная в стране партия. Это означает (как признавали сами партийные вожди) «диктатуру партии». «Диктатура партии» (поскольку в ней многоголосие, инакомыслие запрещены) превращается в «диктатуру политбюро», та – в диктатуру группы доминирующих в ней вождей, группа выдвигает главного своего лидера — рождается режим единоличной диктатуры. Так формируется печальной памяти цепочка: диктатура пролетариата – диктатура партии – диктатура политбюро – диктатура господствующей в политбюро группы вождей – единоличная диктатура Вождя (пресловутый культ личности!)

Справедливости ради, следует заметить, что решение Х съезда о «Единстве» содержала некоторые оговорки и дополнения: возможность в непосредственном преддверии съездов проводить в узком партийном кругу нечто вроде «обсуждений» и «дискуссий», издавая некие дискуссионные листки. Да, и лидерство Ленина существенно отличалось от будущего сталинского культа. Ленин в большинстве случаев стремился и умел действовать убеждением, а не репрессиями. Он, критикуя ошибочные, по его мнению, позиции товарищей, постоянно подчёркивал значимость и заслуги критикуемых. Это была товарищеская критика.

Так, на ХI съезде РКП(б) Ленин в «Заключительном слове по политическому отчёту ЦК РКП(б)» в пух и прах раскритиковал позиции Ларина, Осинского и Преображенского. И тут же, сразу после разносной критики, замечает. О Ларине: «В его преданности и знании дела и тени нет ни у кого сомнения», «он человек очень способный и обладает большой фантазией»; «эта способность чрезвычайно ценна» [Ленин, т. 45: 125]. Об Осинском: «У Осинского сильная его сторона – с энергией и нажимом наступать на то дело, за которое он берётся. Надо сделать так, чтобы эта сильная сторона была так обставлена, чтобы его слабая сторона была урезана… Я думаю, что мы в ЦК приняли меры, чтобы сочетать его слабые стороны с сильными». [Ленин, т. 45: 123]. О Преображенском: «Он подходит ко всему с тем, что составляет его сильную сторону: он теоретик, устремлённый на определённые рамки, привычные и обычные, пропагандист, который занят разными мерами, направленными к тому, чтобы пропагандировать. Все знают и ценят эту сильную сторону…» [Ленин, т. 45: 121].

При Сталине – другой подход. Иное мнение? Нарушаешь «единство»? – Исключение из политбюро, из ЦК, из партии, далее (нередко) – тюрьма, лагерь — расстрел.

В общем, резолюция Х съезда производит тяжёлое впечатление. И всё же она содержала лишь возможность сталинизма, но не его неизбежность. Не исключено, проживи Ленин подольше, продолжи руководить партией, резолюция съезда была бы им смягчена, а потом и вовсе пересмотрена. Основанием для такого предположения может служить ленинская концепция нэпа, знаменовавшая отказ от экономической диктатуры и переход к экономической демократии.

Но как бы там ни было, резолюция эта была большой и несомненной ошибкой, закончившейся Большой Бедой – установившимся в 30-е годы диктаторским режимом.

Резолюция Х съезда «О единстве партии» была той «мёртвой водой», от которой современная социально-преобразовательная теория должна решительно оградить себя. Подобные резолюции не могут иметь место в программатике современного демократического социализма. Ни под каким видом!.

И, в заключение, — дополнение, диктуемое спецификой современного социального развития мира и России (как его составной части).

В чём суть этой «специфики», внесения каких дополнений в современную социально-преобразовательную теорию она требует?

Сегодня, в ХХI веке, человечество вступает в принципиально Новую Социальную Реальность. Оно — у черты перехода: от прежних форм социальной жизни к ее новым формам, от прежних форм мышления и идеологических парадигм к новым. Это переход: от истории локального развития стран и цивилизаций к их сложно-противоречивому взаимодействию в рамках глобализации; от ситуации миро-человеческого бессмертия к ситуации, когда человечество (после создания ядерного оружия) стало смертным (т.е. способным уничтожить самое себя); от «узко-социального» мышления к «ноосферному»; от антагонизма либеральной и социалистической идеологий к их сближению и конвергенции; от понимания прогресса как «развития материальных, производительных сил» человечества к пониманию прогресса как процесса снятия «отчуждения», как процесса «очеловечивания» мира и человека, как процесса освоения («присвоения») каждым индивидом всего богатства человеческой сущности. Речь, по сути, идет о рождении принципиально нового Субъекта мировой истории и о возникновении Нового Мира, в котором этому Субъекту предстоит действовать. Действовать, естественно, по-новому, формулируя Новые Цели и Новые Идеалы, определяя Новые Средства их достижения. И в силу этого на место прежних мировоззренческих установок должно придти Новое Мировоззрение, основной императив которого мы сформулировали бы так: «Очеловечивание Человека и Среды его обитания» — мировоззрение, отвечающее на вызовы социальной реальности ХХI и провозглашающее в качестве главной задачи «Очеловечивание», должно быть по праву названо Новым Гуманизмом или Неогуманизмом.

«Бессмертный» ранее Человек мог, не терзаясь особенно сомнениями, произносить: «революции – праздник угнетённых», «насилие – повивальная бабка истории», «пусть господствующие классы содрогаются перед Коммунистической революцией». Нынешний, «смертный», Человек остережётся, без ограничительных добавлений, бросать подобные лозунги, ибо «революционный праздник» может обернуться общечеловеческим пепелищем, а от иных «революций» могут «содрогнуться» не только «господствующие классы», но всё человечество. «Революции», как процесс коренных социальных преобразований, не уйдут в прошлое, но формы и характер их должны будут обрести более гуманные, более мирные формы.

И классовые интересы сохранятся, но борьба за их реализацию будет совмещаться с задачей учёта общечеловеческих, общемировых интересов и ценностей, подчинена им.

И «национальные интересы» стран и народов не исчезают, но они должны быть соподчинены с глобальными, общечеловеческими интересами.

И прежние идеологии (в первую очередь, наиболее значимые среди них – социализм и либерализм), не отбрасываются, не перечёркиваются, поскольку в них сохраняется некое живое содержание, целый ряд интенций, сыгравших серьёзную позитивную роль в истории человечества и способных ещё сыграть в будущем. Но они должны быть существенно преобразованы с учётом вызовов современного глобального развития и в преобразованном виде включены в корпус идей Новой Идеологии – идеологии Неогуманизма, этой мировоззренческой парадигмы ХХI века.

А её идеологический, социально-политической эквивалент, сочетающий демократически-социалистические ценности и императивы гуманизма может быть назван (употребим знаменитую формулу Маркса) Реальным Гуманизмом. <…>

«Реальный гуманизм» — это и есть современный социализм, устремлённый в Будущее!

X   X   X

А закончить этот сложный разговор о ленинском наследии я хотел бы цитатой из блистательной «Рукописи о русской революции» Розы Люксембург. В ней автор выступает с откровенной, острой (а порой просто резкой) критикой недемократических аспектов стратегии возглавляемых Лениным большевиков. Но вот финал: «Нельзя требовать от Ленина и его товарищей сверхчеловеческого, ожидать еще и того, чтобы они при таких обстоятельствах оказались бы способны сотворить чудо, создав самую прекрасную демократию, самую образцовую диктатуру пролетариата и процветающую социалистическую экономику. Своим решительным революционным поведением, своей образцовой энергией и своей нерушимой верностью интернациональному социализму они, право же, сделали достаточно из того, что было возможно сделать в столь дьявольски трудных условиях… Большевики показали, что они могут все, что только в состоянии сделать истинно революционная партия в границах исторических возможностей… Дело заключается в том, что надо отличать в политике большевиков существенное от несущественного, коренное от случайного… В этом отношении Ленин и Троцкий со своими друзьями были первыми, кто пошел впереди мирового пролетариата, показав ему пример; они до сих пор все еще единственные, кто мог бы воскликнуть вместе с Гуттеном: «Я отважился!» Вот что самое существенное и непреходящее в политике большевиков. В этом смысле им принадлежит бессмертная историческая заслуга: завоеванием политической власти и практической постановкой проблемы осуществления социализма они пошли впереди международного пролетариата и мощно продвинули вперед борьбу между капиталом и трудом во всем мире. В России проблема могла быть только поставлена. Она не могла быть решена в России, она может быть решена только интернационально. И в этом смысле будущее повсюду принадлежит «большевизму» [Люксембург, 1991: 332-333].

Подписываюсь под каждым словом! С одним добавлением: «большевизму», освобождённому от «мёртвой воды» и дополненному идеями, отражающими современную реальность. И тогда традиционный «большевизм» превратится в теорию современного демократического социализма. Или шире – в современную социально-преобразовательную теорию, которая может быть названа теорией «Реального гуманизма».

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1.  Буртин Юрий. Другой социализм. Альманах «Красные холмы». М., 1999.

Burtin Jurii. Drugoi sozialism. Almanah “Krasnii holmi”. M., 1999.

2.  Геллер Михаил, Некрич Александр. Утопия у власти. М.: Изд-во МИК, 1995

Geller Mihail, Nekrich Aleksandr. Utopija u vlasti. M.,: Isd-vo MIK, 1995

3.  Десятый съезд РКП(б). Стенографический отчёт. М., 1963.

Desjatii sjesd RKP (b). Stenograficheskii otchet. M., 1963.

4.  Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Тома: 41, 43, 44, 45, 54.

Lenin V.I. Polnoe sobranie sochinenii. Toma: 41, 43, 44, 45, 54.

5.  Люксембург Роза. Рукопись о русской революции // Роза Люксембург. О социализме и русской революции. М.: Политиздат, 1991.

Luxemburg Rosa. Rukopis o russkoi revoluzii // Rosa Luxemburg. O sozialisme i russkoi revoluzii. M., Politisdat, 1991/

6.  Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения. Тома: 1, 2, 4, 16.

Marx K. i Engels F. Sochinenija. Toma: 1, 2, 4, 16.

7.  XIII съезд РКП(б). Стенографический отчёт. М., 1963.

XIII sjesd RKP (b). Stenograficheskii otchet. M., 1963

Водолазов Григорий Григорьевич

доктор философских наук, профессор МГИМО,
вице-президент Академии политической науки

2020 г.

Источник

Историко-философские предпосылки русского православного социализма

(Статья 2002 года, фактически ставшая исходной матрицей для книги «Миссия России. Православие и социализм в XXI веке» СПб. 2008)

КАПИТАЛИЗМ – ПРАВОСЛАВИЕ – СОЦИАЛИЗМ

Нет государства без идеологии, как нет че­ловека без самосознания. Государство есть организм, и идеология государства во мно­гом предопределяет его целостность, являясь связующим центром и невидимым алтарем общественной жизни. Идеология не является чем-то раз и навсегда заданным и неизменным, но наоборот, в ходе исторического процесса она претерпевает непрерывные изменения и развитие, стремясь к наи­более полному выражению своей сущности. Сущностью же идеоло­гии, ее сокровенным содержанием, является национальная идея, понимаемая, как замысел Божий о данной нации (*). При этом диалектика государственной идеологии определяется отражением этой идеи в реальной национальной исто­рии. Т.е. здесь, как и в случае с простым человеческим самосознанием, сохраняется непрерывная взаимосвязь внутреннего и внешнего, — встает постоянная задача сохранения идентичности национального са­мосознания при непрерывном изменении исторических обстоя­тельств. Государственная идеология, отражающая преломление национальной идеи в конкретном историческом процессе и призвана исполнять эту функцию — быть основой национально-государствен­ной идентичности, охранять собою преемственность национально-исторического бытия.

Как же выглядит в этом отношении наша нынешняя государствен­ная идеология? Если мы поставим для себя этот вопрос, то в первую очередь обнаружим, что ее как таковой просто не существует – она запрещена нашей Конституцией (Статья 13…). А то, что присутствует в общественном сознании на ее «святом» месте, представляет из себя бесформенную смесь остаточных идеологических фрагментов прошлого – православия, имперскости, социализма, национализма – при фактическом доминировании западно-ориентированного неолиберализма, под знаком которого произошла капиталистическая трансформация России.

Именно данная идеологическая бесформенность уже много лет дезориентирует общественное сознание, распыляет его стремление к новой исторической и политической самоорганизации. В связи с чем предельно остро стоит вопрос вос­становления национального идеологического единства, т.к. ны­нешнее безыдейное состояние общества равносильно его исторической бессознательности и слепоте, что де­лает выход из нынешнего исторического тупика невозможным. Поэтому вопрос об идеологии остаётся самым актуальным вопросом национального возрождения. От его правильного, исторически адекватного решения зависит и все остальное: цели и смысл го­сударственного бытия, поступательность развития общества, при­оритеты различных преобразований — в экономике, полити­ке и культуре.

Конечно, государственная идеология не создается за письмен­ным столом, как это в свое время пыталась осуществить компания «политологов» по заказу Б. Ельцина. Формирование идеологии есть сокровенный духовно-нравственный мировоззренческий процесс, идущий в глубинах национального духа, — но осмысление этого процесса, проявления его историче­ской логики, есть гражданская обязанность мыслящей части общества.

Итак, что же представляет из себя нынешняя российская идео­логия? Первый, поверхностный взгляд определит ее состояние как иллюстрацию к известной басне, где «лебедь, рак и щука» уже много лет безуспешно пытаются стронуть с места застрявший на перепутье истории воз назревших преобразований.  Либералы,  коммунисты, националисты, православные патриоты,–  что означает эта упорная многовекторность общест­венного сознания? Где критерии истинности тех или иных идеоло­гических доктрин? Ситуативный политологический анализ не по­может нам в этих вопросах. Начала подлинной идеологии, ее истоки и движу­щие силы, надо искать глубже — в исторической ткани национально-государ­ственного прошлого.

Государственная идеология не появляется «из ничего», она обя­зана обладать атрибутом исторической преемственно­сти, быть плоть от плоти традиционного народного мировоззрения. Вне этого критерия тот или иной идеологический «постулат» есть фикция, навязанная обществу чуждыми народу силами. Этот принцип позволит нам существенно упро­стить первоначальною схему: именно такой «фикцией» является для российского общества идеология либерального капитализма с его культом наживы, потребительства и индивидуализма, навязанная нам в начале 90-х под видом «де­мократии». Очевидная неудача этого «опыта» определяется принци­пиальным нежеланием нации принять эту идеологию в качестве за­кона своего общественного бытия.

Идеология капитализма для российского общества исторически нелегитимна, т.е. не имеет под собой освященной национальной историей социально-экономической традиции. Предпосылки и начала капита­лизма в XIX — начале XX века в России безусловно были, и Фев­ральская революция даже попыталась узаконить эти начала на «официальном уровне», — однако народ (и история) судил иначе. Русский народ не принял стремительно нараставшего духа буржуазности - циничного закона эксплуатации человека человеком, основанного на власти денег, и не позволил ему установиться в качестве официальной государственной идеологии.

И то, что ныне этот «дух» нам пытаются навязать под видом «рыночной экономики» и «демократии», т.е. лукаво скрывая за терминологией истинную сущность происходящего, говорит о том, что наш народ по-прежнему не приемлет отравы капиталистической идеологии, сердцем ощущая ее неправедное, антихристианское содержание. Именно этим объясняется провал так называемых «реформ» последнего десятилетия: их спекулятивные принципы приняли для себя как руководство к действию лишь самые одиозные и по большей части именно не русские, инородные по духу, элемен­ты. Основная же часть населения осталась безразлична и невоспри­имчива к призыву (и соблазну) скорейшего обогащения «любой ценой».

И здесь проявляется еще одно важнейшее свойство идеологии, - ее тесная связь с патриотизмом. Патриотизм, как обостренное чувство национально-исторического настоящего, но укорененное в национально-государственном прошлом, не может быть причастен к идеологии, не имеющей в этом прошлом своей основы. Поэтому нынешняя «рыночная» экспансия сопровождается такой безудержной русофобией, а к нынешним «реформаторам» так неприложимо понятие патриотов. Патриотизм по-прежнему остается одним из самых надежных критериев и индикаторов истинной на­циональной идеологии — …что, впрочем, хорошо понимает и ны­нешняя власть, старательно мимикрирующая под патриотическую окраску общественных настроений.

Итак, либерально-рыночную идеологию реформаторов (и «патриотическую мимикрию» власти) мы отнесли к разряду нацио­нально-идеологических фикций. Что остается? Реальный патриотиче­ский сектор – коммунисты, националисты, православные патриоты. И здесь уже есть над чем поразмыслить… Если бы нынешняя идеология государственного патриотизма была едина сама в себе, или хотя бы предполагала такое единство в обозримом будущем, то никакая «фиктивная» идеология не могла бы не только господство­вать на российской общественно-политической сцене, но даже присутствовать на ней в качестве участника идеологического про­цесса. Ибо реальное и подлинное естественным образом всегда вытесняет инородное и искусственное, побеждая его своей очевидностью. Однако ситуация ос­ложнена до абсурда: идеология государственного патриотизма не только не едина в своей основе, но внутренне исторически антагонистична, и в этом состоит главная проблема современной общественно-политической ситуации.

О чем идет речь. Если  рассмотреть многочисленные партии и движения патриотического толка по их идеологическим истокам, то окажется, что в современном патриотическое движении есть лишь две исторически легитимные (т.е. реализованные в русской истории) патриотические идеологии — это право­славие и коммунизм. Именно они фигурируют в общественном соз­дании как две самые внушительные идеологические силы. Однако исторические судьбы XX века противопоставили их в трагическом для России антагонистическом отношении. Что значит эта русская антиномия, и есть ли выход из создавшейся «патовой» идеологиче­ской ситуации? Не ответив для себя на эти вопросы, мы не можем рассчитывать на преодоление нынешней исторической смуты.

Патриотизм, как отмечалось выше, не просто эмоциональ­ное чувство — «любовь к отеческим гробам», а есть неотъемлемое свойство истинной национально укорененной идеологии, являясь сво­его рода энергетическим полем, обеспечивающим этой идеологии народную поддержку и подтверждение ее исторической подлинности. Эта патриотиче­ская энергетика, объемлющая собой государственную идеологию, обеспечивает в конечном итоге и целостность государственного ор­ганизма. В этом смысле нынешнее состояние России плачевно: патриотическое самосознание общества трагическим образом рас­колото: часть его традиционно исповедует идеологические ценно­сти православия, а часть, не менее традиционно, — идеалы и принци­пы коммунизма. С точки зрения государственного патриотизма обе позиции одинаково истинны, но с точки зрения государственной идеологии, это означает раздвоение национального самосознания, — а как известно, «царство, разделившееся, само в себе, не ус­тоит»…

Таким образом, вопрос о государственной идеологии сво­дится к вопросу о восстановлении идеологической целостности пат­риотического самосознания общества, что в нашем случае означает приведение к общему идеологическому знаменателю двух слагае­мых национального самосознания — православия и коммунизма. Как бы ни казалась трудна и даже, на первый взгляд, абсурдна подобная задача, другого решения нынешняя идеологическая ситуация не имеет: в идеологическом треугольнике  капитализм — православие –  социализм  есть лишь одно патриотическое решение!

Для национального духа это означает новое формирование идеологического единства на основе интеграции сущностных мировоззренческих национально-патриотических ценностей при неизбежном отказе от ус­таревших идеологических стереотипов. Только разрешив эту внут­реннюю, духовно-стратегическую задачу, Россия сможет вернуться к адекватности своего исторического бытия. И здесь есть над чем и ради чего потрудиться: если удастся «замкнуть» два этих мощнейших потенциала русской идеологии, то это станет не только решением ключевого вопроса современного патриотического движения, но и разрешением главного мировоззренческого противоречия российской истории XX века.

Как два принципа миропонимания православие и коммунизм  могут, на первый взгляд, показаться абсолютно несовместимыми, но тот факт, что оба они были реализованы в качестве государственной идеологии в единой русской истории, говорит о том, что между ними есть нечто общее. Наша задача и состоит в том, чтобы осознать это общее на новом мировоззренческом уровне и проявить в формате современного мышления  те предпосылки, которые способны стать основой для новой единой национальной идеологии.

Сейчас мы уже можем посмотреть на нашу новейшую историю несколько отстраненно: никакая из сторон не находится непосредственно в плоскости противоречия — все это позади. Наоборот, со­временные исторические реалии обнажают принципиально новое противостояние, в котором обе «стороны» оказываются находящи­мися по одну линию фронта. Это тотальная атака западной неолиберальной капиталистической идеологии на исконные основы нашего национального самосозна­ния, ставящая под угрозу само существование России как самобыт­ной цивилизации. Перед лицом этой угрозы задача нового общенациональ­ного идеологического синтеза становится предельно актуальной.

ЗЕМНОЕ И НЕБЕСНОЕ    

Каковы   же   исторические   предпо­сылки вопроса? К исходу XX века русский дух проявил себя в двух крайних (в идеологическом смыс­ле) формах своей государственности: в форме православной монар­хии и в форме атеистического социализма. Если отвлечься от кон­кретных исторических частностей, то суть этой идеологической по­лярности выражается в противостоянии идеализма и материализма: в одном случае полюсом миропонимания являлся христианский ре­лигиозный идеализм, в другом — атеистический научный материа­лизм. Сейчас, в отличие от начала XX века, мы уже понимаем, что религия и наука сами по себе не исключают друг друга как способы миропонимания, но скорее дополняют, а идеальное и материальное в философском отношении составляют не абсолютное противоречие, а скорее диалектическую пару образующую онтологическое целое. От века Бог утвердил эту пару, сотворив «в на­чале небо и землю»… — и связав ею всякое бытие и развитие. Поэтому в русской истории XX века, в кардинальной динамике ее идеологических акцентов, можно увидеть не просто бессмысленную, затянувшуюся на десятилетия «национальную катастрофу», а некий вполне закономерный диалектический процесс, ведущий Русскую государственность к какой-то новой исторической полноте. А тот факт, что обе формы государственности оказались в историческом плане внутренне неустойчивыми, говорит не только об ограниченности их идеологических оснований, но и о том, что они не всегда отвечали духу русского народа, ищущего в своем миросозерцании максимальной полноты и гармонии — единства небесного и земного. Религиозной душой русский человек всегда искал «царствия небесного», а своим страждущим сердцем — хотел воплотить эти небесные идеалы в исторической земной жизни. «…Да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли» – так по евангельски  формулировал он свои сокро­венные мировоззренческие ожидания.

Нет сомнения, что это искреннее стремление «жить по правде» в русском народе не угасло. Корни его находятся не на поверхност­ном плане политической эмпирии, а на метафизическом уровне народной души, изначала (с момента крещения Руси) посвя­тившей себя служению христианским идеалам. Драматизм, напряжение и внутренняя противоречивость русской истории во многом объясняется мучительным несоответствием между этими религиозными идеалами и эмпирической социальной реальностью, — диссонансом между зем­ным и небесным. В рамках этого диссонанса и проходила русская история, и в его конечном разрешении — тайна ее предназначения. Воплотить христианские идеалы соборного братства, справедливости и любви в реальном ис­торическом бытии — такова основная сверхзадача Русской идеи, из нее черпает русский человек волю к своим историческим сверше­ниям.

Коммунистическую эпоху отечественной истории часто опреде­ляют (в православных кругах) как некое «бесовское» наваждение, в которое безрассудно впал русский народ, предавший свои христианские идеалы в обмен на мирские соблазны диавола: хлеб, власть и гордое богоборчество. Конечно, не обошлось и без этого… Но возможен и иной взгляд на столь крутой, казалось бы, поворот русской истории. В контексте Русской идеи коммунистическая эпоха может быть поня­та не просто как шаг в сторону (или тем более в «бездну») от своего Богом данного исторического направления, а как продолжение его на качественно новом мировоззренческом уровне. Этот мировоззренческий переход (от идеализма к материализму) и воспринимается как кардинальный переворот самой российской ис­тории; но в сущности он не затрагивает ее глубинной составляющей, направленной к эсхатологическому совершенству — «новому небу и новой земле».

Мировоззренческая динамика определила и динамику политическую: укрепившаяся за века, но застывшая в своих формах православно-монархическая государственность, восприни­малась живым сознанием нации как тормозящий ее дальнейшее историческое развитие фактор. В рамках этой государственности уже не умещался тот новый уровень миссионерской задачи, которую русский дух начал ощущать в глубинах своего самосознания. История не выдерживает завершенности, созревший плод — падает. Именно социально-политическая исчерпанность православной го­сударственности определила ее уход с исторической сцены.

Мы склонны идеализировать прошлое — и в этом есть своя идеологическая правда, но реальная история принципиально на­полнена несовершенством и поэтому должна быть преодолена. Внутренняя разочарованность и глубокая метафизическая неудов­летворенность устоявшейся государственностью разрешилась для России в катастрофической форме — в форме революции. Беском­промиссная русская душа, «разрушив все до основания», отправи­лась в поисках своего идеала («града Китежа») в противоположную сторону — к миражу атеистического коммунизма. И если говорить о русской душе, о ее соборном образе, то это, конечно же, не было для нее «шагом в сторону» — а было очередным актом ее самопозна­ния, своего рода подвигом, продолжением своей богоносной исто­рической миссии, полная и конечная реализация которой лежит где-то на горизонтах истории. Конечно, это звучит парадоксально. Но парадоксальность истории выглядит таковой лишь для ближайших поколений. Последующая историческая перспектива всегда откры­вает (и оправдывает) внутреннюю логику самых па­радоксальных исторических поворотов. Возможно, и для нас при­ходит время подобного понимания…

Крушение России начала XX века (как, впрочем, и конца…) было крушением ее государственной идеологии. Не экономические, со­циальные или внешние геополитические причины лежали в основа­нии этого кризиса, — но распад идеологического единства общества. Истоки этой бо­лезни были заложены еще в ХVII-ХVIII веках во времена церковно­го «раскола» и реформ Петра I, — но к концу XIX века они достигли своего завершения. Значительная часть русского общества, и в пер­вую очередь интеллигенция, потеряла чувство опоры в традицион­ных христианских ценностях, расшатанных европейским «просве­щением» и девальвированных повсеместным обмирщением Церкви, и взыскала ценностей новых — новой формулировки своих христи­анских ожиданий. Так появился феномен русского коммунизма, атеистический по форме, но религиозный по своему существу.

Действительно, по мере увеличения исторической дистанции, становится все более очевидным, что коммунистическая мечта, при всем ее интернационализме, во многих своих проявлениях есть национальное российское явление. По своим истокам эта идея не являлась для русского сознания чем-то совершенно внешним, ис­кусственным, привнесенным извне, а рождалась и развивалась как внутреннее явление национального духа. С самого начала XIX века проблема справедливого социального уст­ройства являлась для российского общества определяющей. Вся русская культура от Пушкина до Толстого была социально-ориентированной и нравственно озабоченной несовершенством со­циального бытия, в первую очередь — народного бытия, бесправное положение которого было постоянным укором национальной совести. Часто сводят начала коммунизма к марксизму, но в русской истории очевидна вполне самостоятельная глубоко самобытная линия поиска идеального социально-экономического устройст­ва общества, основанная на глубоких духовно-нравственных началах, которая во многом даже опередила европейский мар­ксизм (так известно, что Маркс специально изучал русский язык, чтобы в оригинале читать Н.Чернышевского…). Эта инерция соци­ально-ориентированного мировоззренческого поиска, заданная Герценом, Добролюбовым, Белинским и Чернышевским во многом предопределила динамику как культурной (Некрасов, Достоевский, Толстой), так и политической (Плеханов, Нечаев, Ленин) жизни российского общества. Качественный социальный и идеологиче­ский переворот был неизбежен, марксизм стал лишь точкой опоры, вокруг которой этот переворот осуществился.

Принятие же именно марксизма в качестве властителя дум, во многом определялось органическим отторжением русским духов­ным строем начал капитализма, против которых и выступал в пер­вую очередь марксизм, и которые начали активно проявляться в России к концу XIX — началу XX века. И это есть принципиальный момент для самоопределения русского самосознания XX века. Суть его состоит в том, что ни народ, стоявший на традиционных духов­но-нравственных христианских позициях, ни интеллигенция — вос­питанная на идеалах народничества, не могли принять буржуаз­ность в качестве новой государственной идеологии (в отличие от большинства европейских стран, где эта идеология, приветствуемая протестантской этикой, уверенно победила); но наоборот, идеи марксизма, социализма и коммунизма, понимаемые в первую оче­редь как идеалы социальной справедливости и будущего общечело­веческого братства, оказались для русского самосознания наиболее близкими. Ибо дилемма для России стояла именно так — или капи­тализм, или коммунизм.

Таким образам, революционный конфликт в России изначально во многом был религиозного свойства, как протест народного само­сознания против нарастающего духа буржуазности, воспринимае­мого народом как наступление на его традиционные христианские принципы жизнеустройства и миропонимания. Здесь уместно еще раз напомнить, что капитализм есть экономическая проекция протестантской религиозной этики,  нашедшей себе опору в ростовщической практике иудаизма, и русский нацио­нальный дух отшатнулся от него в противоположную сторону, — надеясь утвердить свою православную экономическую этику на началах социализма, видя свою задачу в установлении такого государст­венного и общественного устройства, в котором принципы социальных отношений максимально отвечали бы постулатам христианства. Не случайно по своим организационным принципам первые российские коммуны начала XX века во многом буквально напоминали первые христианские общины: общее имущество, общий труд, идеология любви, равенства и братства, вера в «светлое будущее» как неизбежное торжество правды. По существу это прямая проекция евангельского социального идеала:»Все же ве­рующие были вместе и имели все общее. И продавали имения и всякую собственность, и разделяли всем смотря по нужде каждого» (Деян.2.44-45).

Очевидная близость социально-экономических идей социализма общественным идеалам христианства, и их не менее очевидная предпочтительность с этой точки зрения «идеалам» капитализма, неоднократно подчеркивалась различными христианскими мысли­телями. Так С. Булгаков в своей работе «Христианство и социализм» пишет: «Капитализм есть организованный эгоизм, который созна­тельно и принципиально отрицает подчиненность хозяйства выс­шим началам нравственности и религии; он есть служение мамоне… Никогда еще в истории не проповедовалось в жизни такое безбож­ное, беспринципное служение золотому тельцу… Одним словом, мы должны, не обинуясь, сказать, что социализм прав в своей критике капитализма, и в этом смысле надо прямо и решительно признать всю правду социализма». Еще более глубокое обличение антихри­стианских начал капитализма, как бесчеловечной власти капитала (или мамоны), мы находим у многих православных святых, в част­ности у пр. Симеона Нового Богослова и св. Иоанна Златоуста. По­следний пишет: «Сребролюбие возмутило всю вселенную; все при­вело в беспорядок; оно удаляет нас от блаженнейшего служению Христу: ибо не можете, — говорит Он, — Богу работати и мамоне (Мф. 6.24.); ибо мамона требует совершенно противоположного Христу. Христос говорит: подай нуждающемуся, а мамона: отними у нуждающегося; …Христос говорит: будь человеколюбив и кроток, а мамона напротив: будь жесток и бесчеловечен, считай ни за что слезы бедных…»(Златоуст И.//Полн.собр.соч. – СПб. 1902. Т.VIII. С.270.) Могла ли русская душа принять для себя эти принципы в качестве нормы социальных отношений? Наоборот, «в социализме, — пишет С. Булгаков, — рассматриваемом как совокуп­ность мер социальной политики, нет ничего, что бы не соответство­вало христианской морали. Поэтому самая мысль о «христианском социализме» не имеет в себе ничего противоречивого. Принципи­ально «христианский социализм» вполне возможен.  (Булгаков С.Н. Христианский социализм. — Новосибирск, 1991. С.227-228.)

РЕЛИГИОЗНАЯ ОШИБКА КОММУНИЗМА       

Однако встает резонный вопрос: если начала коммунизма так близки христианству, то чем объяснить то откровенное воинствующее безбожие, которым сопровождалась история коммунизма первой половины XX века? Что означает антирелигиозность коммунизма, и в частности, его антихристианст­во?

Это, может быть, самый непростой вопрос в рассматриваемой теме: он имеет много аспектов — политических, исторических и фи­лософских; но в целом ответ сводится к тому, что антирелигиоз­ность коммунизма объясняется его…  религиозностью, — только ре­лигиозностью ложной. Так Н.Бердяев пишет: «Правда и ложь так перемешаны в коммунизме именно потому, что коммунизм есть не только социальный феномен, но и феномен духовный. В идее бес­классового, трудового общества, в котором каждый работает для других и для всех, для сверхличной цели, не заключается отрицания Бога, духа, свободы и даже наоборот, эта идея более согласна с хри­стианством, чем идея, на которой основано буржуазное капиталистическое общество. Но соединение этой идеи с ложным миросозерцанием, отрицающим дух и свободу, ведет к роковым результатам. Именно религиозный характер коммунизма, именно религия коммунизма и делает его антирелигиозным и антихристианским.» (*Истоки и смысл русского коммунизма. М.1990.С.126.)

Это выглядит парадоксальным с точки зрения формальной логики, но это становится понятным, если принять во внимание, что суть вопроса заключалась в господстве в сфере идеологии, — идеология же всегда в той или иной степени религиозна, т.к. основана на вере в определенные сверхличные ценности. Борьба за господство «в воз­духе» и определила тот жестокий характер противостояния между коммунизмом и церковью, который наблюдался в России в начале XX века (при этом, правда, победа чаще достигалась за счет господ­ства «на земле»…). Об этом напряженном идеологическом противо­стоянии Н. Бердяев пишет: «Коммунизм, не как социальная система, а как религия, фанатически враждебен всякой религии и более всего христианской. Он сам хочет быть религией, идущей на смену христианству, он претендует ответить на религиозные запросы челове­ческой души, дать смысл жизни». (*Там же С.129)

Однако именно подобные религиозные претензии коммунизма принципиально несостоятельны и ошибочны, т.к. вся «духовная» база коммунизма ограничена его материализмом. Проблема в том и состоит, что классический коммунизм Маркса, будучи по методологии сугубо материалистическим учением, в своей теории абсолютизировал этот материалистический принцип и распространил его на область идеального, претендуя на универсализм своих идеологических постулатов. И именно здесь он, превышая свои гносеологические полномочия, вступает в конфликт с традиционной религией, претендуя на роль универсального миропонимания, проявляя при этом со своей сторо­ны тривиальный религиозный фанатизм по отношению к своему идеологическому конкуренту. Однако история существенно прига­сила этот «религиозный» пламень коммунизма и ныне ничто не ме­шает нам трезво посмотреть на его остывшее материалистическое естество и найти ему адекватное, достойное его христианских пред­посылок, положение — но не на небе, а на земле, оставив «кесарю ке­сарево, а богово Богу». Лишь в таком двустороннем единстве небес­ного и земного возможно как здоровое мировоззрение личности, так и полнокровное существование государства.

Неоправданная претензия материализма заменить собою духов­ное начало естественным образом не состоялась, а лишенное истин­ного духовного питания советское общество в итоге исчерпало себя в своем идейном содержании. Тотальность материалистического догматизма сковала свободное дыха­ние идеального в русском самосознании, полностью парализовав его развитие — в мировоззрении, философии и культуре. Утратив ис­точник своей духовной силы, русский человек внутренне начал не­заметно чахнуть. Поэтому так парадоксальна, невидима и беспричинна смерть, казалось бы, с виду вполне здорового и мощного «телом» государства — в его легких закончился кислород… Вот как про­рочески пишет об этом Н. Бердяев: «Лучший тип коммуниста, т.е. человека целиком захваченного служением идее, способного на ог­ромные жертвы и на бескорыстный энтузиазм, возможен только вследствие христианского воспитания человеческих душ, вследст­вие переработки натурального человека христианским духом. Ре­зультаты этого христианского влияния на человеческие души, часто незримого и неземного, остаются и тогда, когда в своем сознании люди отказались от христианства и даже стали его врагами. Если допустить, что антирелигиозная пропаганда окончательно истребит следы христианства в душах русских людей, если она уничтожит всякое религиозное чувство, то осуществление коммунизма сдела­ется невозможным, ибо никто не пожелает нести жертвы, никто не будет уже понимать жизнь как служение сверхличной цели, и окон­чательно победит тип шкурника, думающего только о своих инте­ресах». (*Там же. С.139) К сожалению, это самый точный диагноз, который можно поставить современному российскому обществу.

Аналогичным религиозно-обусловленным феноменом является и атеизм коммунизма. По своим формальным основаниям он свя­зан с общим смещением общественного сознания XIX века от идеа­лизма к материализму, но по сути происходил как смена приорите­тов веры; от веры в Бога — к вере в человека. Однако принципиально, сам по себе этот переход не является выходом за рамки религиозной проблематики, но остается все тем же сугубо христианским вопросом, заключенным в евангельской идее богочеловечества Иисуса Христа. В рамках этого христианского вопроса и находятся истоки русского атеизма. На примере «цен­тральной   фигуры   русской   мысли   и   самосознания   XIX   века» В.Г.Белинского Н. Бердяев так описывает это внутреннее мировоз­зренческое смещение: «В Белинском русский революционный со­циализм эмоционально соединяется с атеизмом. Истоком этого ате­изма было сострадание к людям, невозможность примириться с идеей Бога ввиду непомерного зла и страданий жизни. Это атеизм из морального пафоса, из любви к добру и справедливости… Русские из жалости, сострадания, из невозможности выносить страда­ние делались атеистами. Они делаются атеистами, потому что не могут принять Творца, сотворившего злой, несовершенный, полный страдания мир. Они сами хотят создать лучший мир, в котором не будет таких несправедливостей и страданий.»  (*Там же.С.34-35). Не забывая обо всей пагубности подобного «чисто человеческого» решения предвечной Богочеловеческой задачи христианства, можно, тем не менее, отме­тить, что в истоках русского атеизма не было откровенного бого­борчества (по типу ницшеанского), основанного на гордом индиви­дуализме; это был атеизм не возношения, а жертвы — отрицание вы­сокого, но отвлеченного идеализма, ради страждущей и несовер­шенной материальности с целью ее преображения. В этом христи­анском мотиве жертвенного нисхождения к «во зле лежащему» ми­ру и состоит основная религиозная тайна русского коммунистиче­ского атеизма.

Таким образом, будучи по своей методологии наукой, по своей идеологии коммунизм остается верой — верой в человека, в возможность неограниченного развития его лучших «богоподобных» качеств, в его «светлое будущее». Без этой живой гуманистической веры коммунизм сам по себе, как социально-экономическая теория — мало что значит; без нее он не стал бы ни общепризнанной революционной теорией, ни тем бо­лее фактом реальной истории. При этом вера в светлое будущее коммунизма очевидным образом перекликается с христианской ве­рой в конечное обновление мира, где будет «новая земля и новое не­бо», и, в связи с этим, может быть отнесена к разновид­ности хилиазма – христианскому учению о «тысячелетнем царстве праведников». Даже это умозрительное обстоятельст­во позволяет рассматривать русский коммунизм в контексте единой национальной истории, — как еще одну историческую проекцию ее мессианских устремлений. Вне мессианства немыс­лима Русская идея, поэтому и в этом смысле вопрос о коммунизме ос­тается для России открытым.

И здесь надо быть очень внимательным. В последние годы в общественной мысли по отношению к социализму и коммунизму господствовал дух огульного отрицания, основанному скорее на эмоциональном уп­рощенчестве, чем на объективном историософском анализе. Это во многом опреде­лялось общей политической горячностью и целенаправленной деятельностью либеральных СМИ, подающих советский социализм как однозначно отрица­тельное явление русской истории. Однако такое профанирующее упрощенчество в вопросах  национально-исторического бытия есть недопустимое легкомыслие. Если мы действительно озабочены преодолением нынешнего исторического кризиса, если мы хотим понять духовно-историческую логику происходящего, то должны отнестись к оценке советской эпохи мак­симально ответственно и непредвзято, с предельным смирением и уважением — как того требует собственная национальная история. Это не просто отвлеченный вопрос политологии: где-то здесь мы потеряли нить своей собственной истории, по сути — потеряли себя!

История не бывает только «черной» или только «белой», но всегда есть живой поток самовыражения национального духа; и если мы хотим вновь вступить в этот поток (т.е. вновь обрести собственную историческую субъектность), то должны постараться понять ее логику максимально честно и искренне. Особенно, если это касается глубинных религиозно-мировоззренческих общественных трансформаций.

Сейчас происходит восстановление естественного баланса рели­гиозного и материалистического в общественном сознании и это открывает возможность нового переосмысления идеи социализ­ма на основе традиционного христианского миропонимания: ни идеологических, ни философских, ни догматических преград тако­му переосмыслению не существует. Что означают религиозные предпосылки коммунизма? Насколько глубоки его христианские основания? Как реализовать неисчерпаемый религиозный потенци­ал народного духа в действенную идеологию национального возро­ждения? — все это актуальнейшие вопросы современного русского самосознания. Мировоззренческая природа нынешнего национально-историческо­го кризиса взывает к необходимости подобного переосмысления — новому пониманию социализма и коммунизма в контексте тысяче­летней русской истории. Не поняв до конца духовно-идеологические уроки своей недавней истории, мы никак не сможем осознать и ее ближайшее будущее. В частности, есть ли это буду­щее у социализма, или мы уже навсегда вписаны в капиталистиче­ский фарватер истории?

КРИЗИС СОЦИАЛИЗМА   

Крах коммунизма, который мы на­блюдаем сегодня,   не   обязательно означает его окончательную историческую катастрофу как доказатель­ство полной несостоятельности его идеи. По мысли А. Зиновьева то, что происходило и происходит последние десятилетия с коммунисти­ческой Россией это не катастрофа, а кризис, которому подвластна любая нормально развивающаяся система. Кризис — вещь естест­венная, являющаяся необходимым атрибутом диалектики, – которая в свою очередь говорит о том, что выход из подобного системного кризиса возможен лишь в одном случае — путем качественного преображения системы. Этой схеме вполне отвечают наши идеологические и политические реалии.

Надо признать, что кризис советского социализма был неизбежен. Это было закономерное внутреннее явление коммунистической идеологии исчерпавшей свой исторический потенциал; «происки ЦРУ» и собственной, пригретой за пазухой, «пятой колонны» стали лишь усугубляющим фактором. В сущности, дело было сделано — об­щество развитого социализма, в той мере, как ему позволяла мате­риалистическая идеология, построено, — и эта законченность опре­делила то, что называлось «застоем». Дальнейшее развитие настоятельно требова­ло какого-то качественного обновления коммунисти­ческой идеи. Провозгласив «перестройку» М. Горбачев попытался нащупать это новое измерение социализма, но не имея каких-либо  надежных ориентиров (кроме западных аналогов), лишь ускорил его крушение. И это не мудрено: масшта­бы назревавших изменений находились не в экономической или по­литической сферах советского общества, а как сейчас представляет­ся, значительно глубже — на метафизическом плане национального самосознания. Это становится понятным, если мы вспомним, что середина кризиса пришлась на 1988 год — год тысячелетия Крещения Руси. Ведь это поистине «тектонические» сдвиги русской истории! Так проявляют себя исторические ритмы: проис­ходил новый прорыв национального духа и историческая актуали­зация Православия. Вновь обнажался вопрос о Русской идее как нерешенной задаче национальной истории.

При этом старые формы стремительно распадались. Первой не выдержала проверку временем идейная составляющая социализ­ма, выдохся ее религиозный мировоззренческий пафос: в «светлое будущее коммунизма» реально уже никто не верил, ни народ, ни сама коммунистическая партия, — и это предопределило падение всей систе­мы. Крушение веры лишило общество внутренней позитивной ди­намики и созидательной жертвенной энергетики. Не стало цели, не стало и движения. В этом смысле русский народ опять остался ве­рен себе: только высшие (осознанные и принятые на уровне души) идеалы способны подвигнуть его к историческому дей­ствию.

Как уже говорилось, ограниченность исторического опыта со­ветского социализма методологически была предопределена его материализмом. Словно современный «вавилон», коммунистиче­ский красный проект строился на чисто материалистических принципах («глиняные кирпичи») и рациональной человеческой воле. Принципиальная ограниченность такого механистического строительства оче­видна, рано или поздно оно исчерпает исходный импульс и утратит свой смысл.

Вавилон рухнул разом. В его несущей конструкции не оказалось ни одного мало-мальски пригодного элемента, способного удержать тяжесть нагромоздившихся противоречий: ни армия, ни КГБ, ни Политбюро, ни огромная мно­гомиллионная масса коммунистов, ни «советская интеллигенция» ни «простой советский человек», ни, наконец, сама «теория научно­го коммунизма» — ничто из этих краеугольных оснований «развитого социализма» не оказалось способным выдержать нагрузку  исторического кризиса. Все это во многом были уже пустые формы. Отсюда те поразительные масштабы всеобщего без­различия и предательства, которые за несколько лет превратили ве­личайшую сверхдержаву мира в жалкое и беспомощное, полуколо­ниальное государство.

«Без Меня не можете творити ничесоже…» (Ин.15.5.) — утрата духовного смысла лишает человека и общество способности к созиданию и развитию.

То, что питало жизнью энту­зиазм первых пятилеток, к концу века превратилось в оторванные от жизни бессодержательные лозунги. Их уже никто не воспринимал всерьез — ни члены ЦК КПСС, ни простые советские обыватели, ни диссидентствующая интеллигенция, ни тем более подрастающая поросль будущих «предпринимателей». Коммунистический «проект» ока­зался никому не нужен и его подожгли (как в романе Ильфа и Пет­рова) сразу с четырех углов… — благо желающих «погреть руки» на этом деле оказалось предостаточно.

Крушение было катастрофическим. Обрушилась не только идеологическая коммунистическая надстройка, но и вся советская государственность, принеся многочисленные страдания не готовому к такому развитию событий простому народу.  «Целили в коммунизм, а попали в Россию» — эта запоздалая диссидентская рефлексия еще раз обнажила тот факт, что коммунизм в России к концу XX века стал органичной частью русской истории. Отказ от коммунизма обернулся предательством и катастрофой этой истории.

Но значит ли это, что на пепелище не осталось ничего кроме не­определенной, поросшей духовным «бурьяном», территории, кото­рую лучше всего сдать в аренду какому-нибудь «дяде Сэму»? Ос­тался ли у России шанс на самостоятельную, самобытную историю, или единственное, что ей остается это, пристроившись в хвосте у Запада в качестве сырьевого придатка, «добровольно» принять истины «нового мирового порядка»? Если ограничиться плоским, рациональным взором, то, кажется, все обстоит именно так; но если заглянуть в живую глубину нацио­нального духа, то русское сердце обнаружит в себе еще далеко не исчерпанный резерв пассионарности — светлый, христианский потенциал Русской идеи, в раскрытии которой подлинное про­должение русской истории.

СОЦИАЛИЗМ И ХРИСТИАНСТВО

А.Зиновьев разделяет коммунизм на идеологический и реальный и говорит, что реальный коммунизм был полностью разгромлен Западом в ходе «холодной войны», но идеологический коммунизм остался в сознании человечества, и что он не может быть полностью искоренен, пока существуют порождающие его причины, а именно — негативные явления капитализма.

Однако, если смотреть на идеи коммунизма более глубоко, то в них можно выделить вполне определенные собственные (имма­нентные) источники устойчивости — христианские предпосылки коммунизма. Неискоренимость идеалов равенства, братства, спра­ведливости и мира определяется тем, что эти понятия суть базисные социальные ценности христианства. Человечество не может отка­заться от стремления к этим идеалам, пока существует христианство.

Поэтому, если вернуться к терминологии А. Зиновьева, «идеоло­гический коммунизм» неискореним в сознании человечества, а это значит, что он будет вновь и вновь проявляться в той или иной форме в реальной истории. Причем динамика этих проявлений име­ет вполне очевидную, все возрастающую историческую амплитуду. Если первые христианские общины (коммуны) в этом процессе мо­гут пониматься в качестве исходного первообраза (своего рода духовного эталона гармоничного социаль­ного бытия), то последующее развитие коммунизма происходит во все возрастающем теоретическом и практическом масштабе. Снача­ла это «аскетический коммунизм» христианских монастырей, с их общинным хозяйственным бытием, равенством и братством; затем «утопический коммунизм» средневековых католиков: Томаса Мора и Томмазо Кампанеллы с первой теоретической попыткой распро­странить христианские идеалы социального бытия на все общество; затем поиск рационально-политических форм справедливого общества в контексте идей Просвещения (Ш.Фурье, Р.Оуэн); далее – марксизм уже в качестве программной теории «научного коммунизма»; и нако­нец  Советская Россия — первый в истории опыт реализации комму­низма на государственном уровне. Надо ли говорить, что на пути к своей последней исторической реализации идеи коммунизма относительно своего первоначального первообраза претерпели очень существенные деформации. Причем принципиальное искажение за­ключалась в том, что теория и практика социализма XX века начис­то «забыла» свою исходную христианскую составляющую, превра­тившись тем самым в форму без содержания, — и это неизбежно ска­залось на его судьбе. Такой «реальный коммунизм» в отличие от своего двухтысячелетнего идеологического предтечи просущест­вовал чуть более семидесяти лет…

Но значит ли это, что вместе с окончанием реального россий­ского социализма пришла к своему историческому финалу и сама коммунистическая идея, как то утверждают многочисленные противники коммунизма? Не означает ли нынешний кризис социа­лизма всего лишь неизбежную и закономерную предпосылку его нового исторического возрождения на уже совершенно новом, качест­венно обновленном, идеологическом основании, — том, на котором и зародилась сама идея коммунизма — на базе христианско­го понимания человека и общества? Нет доводов, которые могли бы отрицать такую возможность, — более того, сама историческая диалектика комму­низма предполагает неизбежность этого последнего этапа коммунистической истории. Суть этого этапа в теоретическом воссоединении положительного опыта коммунистической практики, в ее реальных социальных достижениях, с ее исходным идеологическим началом и сущностью — христианскими представлениями об идеале человеческих отношений. Без этого заключительного акта позитивного христианско-коммунистического синтеза коммунистическая история человечества не может считаться завершенной — ее цикл еще не закончен!

Какое это имеет отношение к современной истории и, в частности, к истории России, пока сказать трудно. Однако некоторые предпосылки говорят о том, что определенная теоретическая переориентация коммунизма в этом отношении происходит, — об этом свидетельствуют те изменения, которые появились в программных документах КПРФ и работах ее лидера Г.Зюганова. Принципы национально-исторической преемственности, самобытности характера и мировоззрения русского народа, отказ от идеологии атеизма и признание Православия становым хребтом русского национального самосознания — вот далеко не полный перечень тех идеологических прозре­ний, которые обрела коммунистическая идея в результате краха системы ортодоксального коммунизма. И это вселяет определенный исторический оптимизм: коммунистическая идея в своем самопо­знании вплотную подходит к ядру русской национальной идеи – Русской идее, что значительно увеличивает шансы для последней найти свое продолжение в реальной истории.  

РУССКАЯ ИДЕЯ СЕГОДНЯ

Двигаться вперед (в историческом смысле) нельзя на основе простого отрицания на­стоящего, нельзя — на основе обращения в прошлое, но возможно лишь в предчувствии будущего, — нового по определению. Увидеть будущее в его новых идеологических осно­ваниях — наша сегодняшняя задача. Будущее, чтобы быть действен­ным в настоящем, должно обладать притягательной, завораживаю­щей силой — если этого нет, то оно не состоится. Это особенно отно­сится к России, государству — идеократии, т.е. государству, в кото­ром движущей силой его истории является идея: будь это Святая Русь, Москва Третий Рим, или Коммунизм. Сами по себе, в конкретно-эмпирическом смысле, эти идеи-символы могут не иметь непосредственного отношения к реальности, но именно они задают России вполне реальную, идеологически осмысленную историческую динамику. Суть ее в том, что идея (как идеал) всегда входит в противоречие с реальной историей — требуя ее преодоления.

Смысл существования России — в конечном преодолении реальной (несовершенной) истории, в устремленности к будущему как задаче претворения некой мечты, идеи, и цели — способной преобразить несовершенство наличного бытия. Это не идея прогресса или эволюции в классическом (европейском) понимании, но именно идея преображения, как качественное, зримое изменение бытия, дости­гаемого не столько механическим усилием, сколько откровением веры. Т.е. движущая сила русской истории сосредоточена не в области материально-экономических процессов, а в области духовно-мировоззренческих прозрений. Поэтому и сегодня лишь высокая, духовно осознанная цель может вывести растерянное самосознание нации из состояния исторического застоя. Нынешнее безыдейное, ме­ханическое по своей природе, «прагматичное» материально-экономическое и политическое реформаторство не может восприниматься иначе как бессмысленное в ис­торическом смысле топтание на месте.

В этом смысле все мы, как народ, вошли в полосу какого-то полного «идеологического затмения». Нас как бы лишили неба и света. Те «тараканьи бега» за прибылью и достатком, в которых нам предлагают участвовать современные «рыночники», унизитель­ны и бессмысленны для русского духа и никак не могут служить основой какого-либо исторического вдохновения. Отсюда, от этого чувства полной идеологической бессмыслицы, та апатия и безразличие, которые проявляются сегодня в нашем народе на фоне откровенного разрушения государства. Необходим идеологический прорыв, обретение светлого и вдохновляющего чувства новой ис­торической перспективы. Этот свет должна принести в себе новая нацио­нальная идеология,

фокусирующая в себе все ценности и идеалы, выстраданные нашим народом на протяжении его тысяче­летней истории.

Однако и здесь все не так просто. Общественно-историческое движение не может начаться простой манифестацией традиционных идеалов. Сами по себе такие понятия  как Святая Русь, Правосла­вие, Соборность, Справедливость, Патриотизм и т.д. не могут явиться источниками нового исторического акта. Они вневременны и внеисторичны в своей основе, и являются своего рода аксиомами (статикой) русского национального самосознания. Для подлинной исторической ди­намики нужно нечто большее — то конкретное содержание национальной идеи, в котором нация осознает свою сегодняшнюю историческую задачу как перспективу дальнейшего исторического развития. Мало провозглашать красивые идеалы, надо найти реалистические пути движения к ним.

В чем сегодняшний смысл Русской идеи? Каковы ее конкретные идеологические приоритеты в условиях XXI века? – без ответа на эти вопросы невозможно преодоление нынешнего исторического кризиса. Принципиальный момент здесь в том, что для националь­ной идеологии мало быть просто укорененной в национальном прошлом: чтобы она стала действенной  настоящем, она должна быть устремлена в будущее, т.е. стать идеологией возрождения.

А это значит, что она должна быть предельно адекватна реальной исторической ситуации, быть способной привести в движение обществен­ное сознание и общественную (политическую) практику. Она должна опираться на прошлое, но быть исторически позитивной, т.е. открывать новое качество национального бытия и ясную историческую перспективу, способную вдохновлять нацию к новым историческим свершениям.

Всем этим критериям и отвечает идея  мировоззренческого синтеза православия и социализма как наибо­лее общая формулировка идеологии возрождения. Конкретность такой постановки вопроса предельно адекватно отражает суть идеологического излома XX века и ставит задачу его исцеления.

С точки зрения патриотизма в поисках данного идеологического синтеза нет противоречия, ибо то и другое направлено к конечному совершенству национального бытия в его духовных и социально-экономических отношениях, к гармонизации его земной и небесной составляющих. Преградой к подобному мировоззренческому воссоединению православия и социализма являются лишь зава­лы ложных стереотипов, накопившихся еще со времен «перестройки», когда ради разрушения советской государственности в общественное сознание было вброшено огромное количество деструктивной (чаще недостоверной) информации, призванной расшатать доверие к советскому строю и идеализировать дореволюционную Россию.

Весь этот антисоветизм надо оставить в прошлом. Сегодня не время заниматься бесплодным противо­поставлением эпох православной и советской государственности (что лучше, что хуже), рассматривая этот вопрос в отрицательной  конфронтационной   плоскости. Наоборот, необходимо положительное понимание того, что все это части нашей единой исто­рии в ее мировоззренческой противоречивости, диалектической полярности и исторической незавершенности. Сверхценностью нынешней ситуации является восстановление единства на­ционального самосознания, и перед этой задачей ценности прошло­го имеют уже не абсолютное, но относительное значение.

Никакое противоречие не решается в собственной плоскости, решение воз­можно лишь на ином, высшем положительном уровне понимания, где обе части противоречия проявляются как стороны единого це­лого. Именно это целое национальной истории должно быть осмыслено нами как основа нового единства национального сознания, в котором органично соединяются обе стороны недавнего идеологического противостояния. И это не просто интеллектуально-идеологическая задача, — это задача в пер­вую очередь духовная, требующая от нас некоего нового «рожде­ния свыше», позволяющего увидеть себя и Россию в новом преоб­раженном виде, в новой одухотворенной исторической перспективе.

И это есть творческая задача. Нынешнее самоопределение на­ционального духа, не предполагает тривиального решения. Исторические условия привели нас к очень глубокому по своим основаниям идео­логическому кризису, парализовавшему исто­рическое развитие нации.  Фактически это исторический тупик, выход из которого требует новых, прорывных мировоззренческих решений. «В одну реку не входят дважды», как бы ни был велик соблазн повернуть реки исто­рии вспять — это невозможно; мы должны найти свою новую исто­рию в ее новых идеологических формах, принять на себя ответст­венность нового исторического акта. На языке синергетики это называется точкой бифуркации, т.е. тем неустойчивым и неуравновешенным состоянием, где система переходит на новый уровень своего бытия, отли­чающегося не только новой структурной упорядоченностью, но и новым качественным (т.е. идеологическим) содержанием.

Впрочем, подобная картина наблюдалась в истории России не единожды. Общеизвестно, что история России по своей диалектике катастрофична, т.е. поступательность ее государственного бытия  сопровождается подобными «идеологическими» кризисами на всем протяжении ее истории. И это не должно вводить в отчаяние, но наоборот, максимально мобилизовать нашу личную и общественную волю перед лицом исторического будущего. Доныне Россия справлялась с подобными историческими вызовами, и есть все основания надеяться, что светлый позитивный исход возможен и в нынешней «безысходной» ситуации.

«Невозможное человекам, возможно Богу». Не надо забывать что история человечества — это Богочеловеческая история, т.е. Бог не оставляет человека один на один с морем исторического хаоса, но так или иначе присутствует рядом, направляя исторические процессы в сторону эсхатологического торжества Истины – к новому небу и новой земле. И если мы, как народ, подтвердим в своем сердце неизбывную готовность и дальше быть со Христом, найдя для этого современные государственные формы, то Бог не оставит нас уто­пающими в этом «море», но выведет «яко по суху» к новым берегам исторического существования.

ВРЕМЯ И ЦЕРКОВЬ

Говоря о сегодняшней постсоветской исторической ситуации и задаче формирования единой идеологии национального возрождения, нельзя не сказать несколько слов о позиции другой стороны русского идеологического про­цесса — Русской Православной Церкви. В чем состоит ее конкретно-историческая роль в преодолении нынешней идеологической смуты? При всей очевидной простоте данного вопроса многое остается далеко не однозначным в историческом, политическом и общест­венно-социальном плане. Слишком велик исторический провал, от­деливший ее нынешнее общественное и официальное признание, от того времени, когда Православие действительно было государственной идеологией России. В этом смысле Рус­ская Православная Церковь еще не закончила процесс своего ново­го исторического самоопределения и ее состояние в чем-то по­добно «воскресшему из мертвых», когда вернувшееся сознание еще видит себя в параметрах прошлого, в то время как окружающая реальность уже давно и необратимо другая. Эта явная историческая неадекватность современного Православия невольно вносит дополнительную сложность в формирование здорового самосозна­ния общества, зачастую не упрощая, а усугубляя проблемы его новой идеологиче­ской самоорганизации, уводя вопрос национального возрождения за рамки исторической реальности. Может показаться, что в этом и состоит нынешняя роль Церкви — быть отстраненным внеисторическим наблюдателем происходящего, однако традиции русского Православия и острота нынешней исторической смутыскорее говорят об обратном. Новое историческое самоопределение России в его идеологическом и политическом смысле, невозможно без адекватной исторической позиции Церкви, всегда бывшей ее внутренним духовным оком. А это, в свою очередь, предполагает честное и объективное переосмысление новейшей русской истории вовсех ее социальных и идеологических катаклизмах, с принятием на себя части ответственности. Ибо история России и Церкви нераз­дельны.

Готова ли Церковь к подобному идеологическому переосмыслению собственной судьбы в контексте современной истории? — пока не ясно. Слишком заметна растерянность и политиче­ская близорукость современного церковного сообщества, еще не оправившегося до конца от трагических потрясений, выпавших на его долю в XX веке, и дезориентированного радикальной сменой государственных идеологических приоритетов на рубеже XXI века.

Но без сомнения, такие выводы должны быть сделаны. Обмирщение Церкви к концу XIX века, па­дение ее авторитета в народе и обществе, крушение Российской им­перии и как следствие — тяжелейшие гонения — все это находится в прямой исторической и метафизической зависимости, и имеет не­посредственное отношение к исторической ответственности Право­славия как «идеологии» Святой Руси.

В этом отношении, полезная в целом официальная «Социальная кон­цепция РПЦ», в недостаточной мере отвечает насущным запросам общества, являясь идеологически не вполне определенным документом. Вопрос о современной идеологии на­ционального возрождения остается для Православия открытым. Но время не ждет, дальнейшая отстраненность Церкви от участия в общественно-идеологическом процессе усугубляет современный идеологический кризис, более того, делает его принципиально неразрешимым, так как само православие вплетено в этот кризис в качестве одной из его сторон.

Невнятность идеологической позиции Церкви на руку только современной российской власти с ее лукавой и по сути бессодержательной идеологией «официального патриотизма», под знаком которой продолжаются разрушительные для государства реформы. Разве в подобном идеологическом молчании состоит «симфония» властей? Или более того в том, чтобы Православие служило «идеологической ширмой», за которой беззастенчиво орудовала бы либерально-олигархическая клика, проводя свою губительную антинародную политику?

Вопрос о государственной идеологии есть не формальный, а сущностный, мировоззренческий вопрос национального бытия, от­давать его на откуп кремлевским политологам или телевизионным «соловьям-разбойникам», было бы крайне опрометчиво. Здесь нынешнее «кули­ково поле» российской истории, и здесь должна состояться решаю­щая битва за Россию. Может ли Церковь как носительница мировоззренческого смысла русской цивилизации остаться в стороне от этого процесса?

После крушения официальной коммунистической идеологии и наплыва западных мировоззренческих «ценностей», народ инстинк­тивно потянулся к Православию, справедливо надеясь обрести в его лице надежные мировоззренческие опоры — и это, слава Богу, про­исходит. Однако на общественном бытии этот процесс по ряду при­чин отражается очень слабо, почти незаметно. Фактором позитивного преображения общественной жизни Православие не становится, но остается лишь консервативной формой исповедания традиционного религиозного культа и  закрытым в себе резервуаром вневременной Истины.

При этом обладая неоспоримым общественным ав­торитетом, Церковь в лице своих иерархов использует этот авторитет на поддержание существующей власти, тем самым как бы снимая вопрос о поиске какой-либо социально-политической альтернативы. И это не безобидная нейтральная позиция. Для большой части общества это оборачивается ложным моральным принятием всего того беззакония, которое творит эта власть в своей внутренней и внешней политике. Что угнетает духовную совесть нации и лишает общество возможности адекватно реагировать на происходящее.

Еще с началом «перестройки» в церковной среде ходили упорные ожидания новых гонений, которые вот-вот начнутся со стороны либеральной власти. Но время идет, а гонений никаких нет. (*сноска Гонениям в последнее время подвергаются лишь те церковные деятели (чаще рядовые священники), которые имели смелость говорить правду как по отношению к власти, так и в отношении оправдывающей ее церковной иерархии.) Наоборот, повсюду идет благолепное восстановление и строительство храмов. Не означает ли это, что гонения, как признак истинного стояния перед лицом лежащего во зле мира, не даются просто так, по одной лишь принадлежности к истинной Церкви, а определяются какой-то формой обличения этого мира, его неправды? Не пришло ли время и Церкви сказать свое веское слово Истины среди того моря идеологической и политической лжи, в которое погрузилось совре­менное российское общество.

Нам скажут, что Церковь вне (выше) политики, что она отделе­на от государства и что вообще это очень тонкие вещи… Может и так… Но уместна ли такая позиция в условиях острейшей общест­венно-исторической смуты? Верна ли подобная возвышенная поли­тическая «неотмирность», если она оборачивается истори­ческой апатией? Наверное, можно быть «вне политики», но никак нельзя быть вне истории. И это особенно относится к русскому Православию, для которого история Церкви и судьба России — не­раздельны. Во все переломные моменты нашей истории Церковь несла особую историческую миссию — быть светом на пути нацио­нального спасения. Примеров тому великое множество: Сергий Ра­донежский и Дмитрий Донской, Александр Невский и патриарх Гермоген, патриарх Тихон и митрополит Иоанн (С.-Петербургский и Ладожский). В этих святых для русского сердца именах навсегда запечатлелся образец единства духовного и исторического служе­ния — подвиг исповедания небесной Истины перед лицом исторического хаоса. Готова ли Церковь принять сегодняшний исторический вызов, или сохраняя стороннее молчание, останется фактическим соучастником набирающих катастрофическую инерцию общественно-политических процессов? Этот вопрос крайне актуален не только для России как таковой, но и для самой Церкви. Ведь сомнительное, комфортное во всех отношениях «мирное сосуществование» с либерально-капиталистическим миром оборачивается не только общей апостасией, но и напрямую ведет (и Россию и Церковь) в объятия грядущего «обще­человеческого» антихриста. Это ли путь Православия?

Православие, как онтологически фундаментальное духовно-религиозное мировоззрение, обладает много­вековой исторической, идеологической и просто житейской мудростью — и эта мудрость должна быть актуализирована в социальном пространстве. Современному общественно-историческому безвременью крайне необходимы именно фундаментальные идеологические основания, несущие в себе огненную религиозную метафизику, способную вдохновить национальный дух на новые исторические свершения.

В то же время социализм (красная идея), как реальная социально-экономическая альтернатива нынешней либерально-капиталистической действительности, по-прежнему остается единственным системным выходом из образовавшегося исторического тупика. Третьей же сторо­ны в современном российском патриотическом пространстве — не существует. И это накладывает на нас, нравится ли нам это или нет, прямую историческую ответственность – воссоединить два этих принципиальных фактора русской истории в новом историческом проекте, – на основе глубокого идеологического взаимопонимания, ради единства и спасения России. Сегодня это не вопрос политического компромисса, но фундаментальная потребность национального самосознания, его нового адекватного исторического само­определения.

***

Итак, пора подводить некоторые итоги. Можно принять за аксиому мысль о том, что решение исторических задач всегда на­ходится впереди, а не позади истории. Что же это значит в свете наших историософских размышлений? А то, что ни классический коммунизм с его «диктатурой пролетариата», ни традиционное православие в форме «право­славной монархии» не могут рассматриваться нами как самостоя­тельные (взаимоисключающие) цели нашего державного строитель­ства, но только в связке, как ступени к будущему. Реальная истори­ческая диалектика требует от нас исторического синтеза: оправда­ния, а не отрицания собственной истории — и в этом направлении должна строиться наша патриотическая идеология. Преодоление нынешней смуты невозможно вне определения той единственно верной (общей для всех!) идеологической тропы, которая выведет нас к новым горизонтам собственной истории. Время революций (и контрреволюций) исчерпано, внутреннее идеологическое противо­стояние, терзающее русский дух от начала XX века, необходимо примирить.

Растягивание этого противостояния на дальнейшее неопределенное историче­ское время, в надежде на реставрацию той или иной модели госу­дарственности, лишь усугубляет безысходность нынешнего поли­тического хаоса. Пока нация не обретет единства в своем исконном мировоззренческом основании (понимаемом в самом общем виде как Русская идея), до тех пор «неизвестно кто» будет хозяйничать внутри нашего дома. Иной альтернативы нет. Либо две единственно реальные и исторически легитимные патриотические силы придут к единому представлению об Образе будущего, и приложат к его реализации свои духовные, интеллектуальные и политические ресурсы, либо паразитирующие на национальном прошлом «царствующие самозванцы» и К° окончательно разрушат бесхозное здание некогда великой русской государственно­сти.

У нас еще есть возможность избежать такого плачевного финала. Ибо не иссякла в русском народе небесная вера православия, не оскудела в нем и социалистическая жажда земной справедливости — нереализована еще сокровенная Русская идея, несомая им в своей душе сквозь все перипетии собственной истории.

* * *

История мира традиционно рассматривается как история культур и цивилизаций. Однако цивилизации отличаются друг от друга в первую очередь, своими мировоззренческими основаниями — или идеологиями, — которые есть выражение вполне определенного целостного миропонимания, сконцентрированного в принципиальных для данной цивилизации приоритетах. Эти приоритеты определяют в свою очередь все остальное — культуру, политику, экономику. Именно развитие и борьба идеологий определяет динамику и диа­лектику мирового цивилизационного процесса. Основу же идеоло­гий всегда составляли религии.

Если экономические процессы, политические перевороты и международные конфликты — это микро-масштаб исторических из­менений, то макро-масштаб — это динамика религиозно-мировоззренческих процессов. Так наша эра — это эра христианст­ва, и в этом контексте должна рассматриваться и наша новейшая и современная история. Тогда многое в ней станет яснее… Тот факт, что современный мир в религиозном смысле крайне секуляризиро­ван и индифферентен, не означает, тем не менее, что мы живем в пост-конфессиональной идеологической пустоте. Мы по-прежнему вписаны в христианский контекст истории, — и она еще не завершена.

Иудаизм и христианство, сионизм и «новый мировой порядок», капиталистическая глобализация и коммунистические идеалы — все это остается открытыми вопросами христианской истории. Исклю­чительное, ключевое положение в ней принадлежит России — имен­но от нее зависит, быть или не быть актуальной христианской ис­тории. Ибо именно Россия потенциально остается единственной христианской альтернативой наступающей глобалной апостасии. Суть этой альтернативы — в Русской идее, сокровенной тайне русского христианского самосознания, в русском православном социализме.

Литература:

С. Булгаков. Труды по социологии и теологии. Т.2, М.1999.

Н. Бердяев. Истоки и смысл русского коммунизма. М.1990.

А. Зиновьев. Пост-коммунистическая Россия. М.1996.

(Опубликовано: Русская национальная идея и государство. Составитель д.ф.н, академик Е. Троицкий. – М.: Издательский дом «Граница». 2002. – с. 208-232.)

Недавно вышла из печати очень важная и актуальная в наши дни книга. Речь идёт о сборнике «Православный социализм» (СПб, «Алетейя», 2025), в который вошли статьи протодиакона Владимира Василика (он же – редактор сборника), А.А. Бакулина, С.Ф. Карелина, А.Б. Костерина, В.С. Макарцева, А.Е. Молоткова, А.А. Пасечника, Н.В. Сомина, а также интервью с известным историком И.Я. Фрояновым.

Ранее большая часть этих материалов публиковалась на сайтах «Православный социализм как русская идея» и «Новый социализм – XXI век», в газете «Православный Санкт-Петербург», другие написаны специально для сборника. Многие из авторов знакомы и читателям сайта ВСД «Русский Лад», а некоторые (скажем, Александр Молотков) имеют непосредственное отношение к нашему общественному движению. Книга А. Молоткова «Миссия России» даже презентовалась на первом съезде «Русского Лада» в 2012 году.

Надо сразу отметить, что авторы сборника – люди верующие и воцерковлённые, хорошо знающие церковную жизнь изнутри. И их публикации предназначены, в первую очередь, для православной аудитории – отсюда преобладание аргументов, отсылающих к авторитету Евангелия, практике первохристианской общины, трудам Отцов Церкви, византийских и русских святых и богословов.

Авторами подробно разбирается святоотеческая имущественная этика (в частности, труды Иоанна Златоуста, Симеона Нового Богослова и других авторитетных в православной традиции авторов) и делается однозначный вывод: капитализм с христианской точки зрения является строем «мамоны» и никак не может быть одобрен, социализм же – единственно возможный вариант реализации правды христианства на земле.

Нельзя не признать (вне зависимости от чьих-то личных предпочтений), что православный социализм является «мейнстримом» русской философской и общественной мысли. К нему – различными, порой противоположными путями – приходили такие корифеи русской идеи, как «реакционер» Константин Леонтьев («Славянский Православный Царь … с благословения Церкви, учредит социалистическую форму жизни на место буржуазно-либеральной») и основоположник русского космизма Николай Фёдоров. О русском социализме, связанном с православием, писал Ф.М. Достоевский. В начале XX века сторонниками этой идеи выступали Н.А. Бердяев, С.Н. Булгаков, В.Ф. Эрн, позже – Г.П. Федотов, А.Ф. Лосев, Л.П. Карсавин и многие другие.

Фактически невозможно назвать какого-либо крупного русского мыслителя, который бы отрицал тесную связь социализма с христианством. Однако обывателями порой и сегодня «православный социализм» воспринимается как парадокс, «сочетание несочетаемого».

Причём особенно любопытно, что, по разным опросам общественного мнения, около 70% населения России положительно относятся к социализму и примерно столько же идентифицирует себя как православных (не касаемся здесь вопроса, какой процент из них действительно ходит в церковь и живёт активной религиозной жизнью). Если условно считать, что около 10% (западники) не принадлежат ни к православным, ни к сторонникам социализма, то получаем приблизительно 20% «православных антисоветчиков», столько же «советских атеистов» и, наконец, около 50% православных социалистов – пусть даже и не вполне осознанных. То есть это направление составляет «критическую массу» русского народа.

И понятно, что недругам России как раз и надо бить по этой массе и создавать линию раскола внутри православно-социалистического большинства, чтобы часть этой массы оттолкнуть от социализма, другую часть – от православия и тем самым разделить общество, ликвидировав опасность победы осознанной Русской идеи. Отсюда и последние действия «пятой колонны», в частности, контролирующей телеканал «Спас» и якобы выступающей от имени православной общественности.

Надо понимать, что они работают не на авторитет православия – наоборот, они этот авторитет активно подрывают. Но при этом из части православных, наиболее поддающихся внушению, формируется база для «Перестройки-2». Почему именно из них? Потому что либеральные взгляды потерпели в России полный крах, утратили остатки популярности, и деятельность «пятой колонны» под чисто либеральными лозунгами была бы просто бессмысленной.

Именно поэтому трансляция антисоветской (то есть фактически антирусской, антиевразийской) повестки доверена людям, маскирующимся под «православных», «националистов» или «монархистов». Разумеется, в случае победы «Перестройки-2» все следы православия или национализма будут быстро ликвидированы, но «мавр» к тому времени уже сделает своё дело.

Таким образом, авторы сборника «Православный социализм», можно сказать, спасают честь русского православия, показывая, что далеко не все его приверженцы поддались влиянию внешних сил и готовы рыть могилу и себе, и всей стране. И тем, кто сегодня готов перенести вполне оправданное негативное отношение к пропагандистским структурам лжеправославной «пятой колонны» на Православие как таковое, на церковь как общину верующих (а не просто «организацию»), стоит прочитать этот сборник в первую очередь. Потому что капитализм с христианством несовместим, так же как и в целом с нормальной человеческой жизнью.

Авторы сборника, как правило, не употребляют понятия «левые» и «правые». И в этом их вполне можно понять: спор об этом чаще всего превращается в спор о терминах, о «словах». Однако мы можем с большим или меньшим приближением выделить два основных типа, к которым склоняется человеческое общество.

С одной стороны, это традиционная, исконная для человечества модель «общества-семьи», или общины, которая предусматривает братство, коллективизм, солидарность и взаимопомощь. С другой – модель «падшего», выродившегося «общества-рынка», для которого характерны конкуренция, индивидуализм, доминирование и подчинение, наличие «элиты» и «массы».

Первый тип представлен условно «левой», социалистической идеологией, второй – условно «правой», либеральной, в разных её изводах. Основа «правой» идеологии – социал-дарвинизм, то есть это идеология, опирающаяся на «достижения» модерна. Однако, как мы знаем, на звание «правых» и даже «крайне правых» претендуют не только либералы, но и «консерваторы», «националисты», «монархисты». И даже их критика капитализма (если таковая имеет место) считается «критикой справа», то есть как бы противоположностью социалистической критике.

Но возможна ли «критика капитализма справа»? Полагаю, что нет, ибо справа, как говорится, «только стенка». Капитализм и его идеологическое обоснование – либерализм – довёл модель «небратства» (в терминологии Н.Ф. Фёдорова) до логического конца. Индивидуализм стал основой этого типа общества. Критикуя его, «консерваторы» занимают промежуточное, «центристское» положение между левыми и правыми, потому что, признавая наличие высших ценностей – национальных, религиозных, нравственных – они в то же время признают частную собственность и эксплуатацию человека человеком, то есть всё то, что разрушает почву для этих высших ценностей, то, что разделяет общество.

Эта позиция внутренне противоречива, если высказывается искренне – но чаще используется просто для маскировки истинных целей, которые заключаются в банальной защите классового, элитарного общества.

Что касается «фашизма» (в различных его исторических формах), то он является лишь инструментом, орудием в руках капитализма, которое используется в том случае, если привычные средства не работают. Как и либерализм, фашизм исповедует конкуренцию и борьбу, только переносит её с индивидуального уровня на уровень народов и стран – превращая их, по сути, в борющиеся друг с другом «банды». Поэтому либерализм через форму «либертарианства» сегодня сливается с фашизмом до степени неразличимости: одно с лёгкостью перетекает в другое и обратно, в зависимости от ситуации.

И либерализм, и фашизм принципиально элитарны, хотя часто – абсурдным образом – апеллируют именно к «низам». Однако элитаризм – не власть лучших (меритократия), напротив, «элиты» составляют худшие представители человеческого рода, отличающиеся от общего массового уровня повышенным эгоизмом, хитростью и необузданной агрессивностью, которая и приводит их на вершину «пирамиды» – потому что с ними просто «не хотят связываться».

В нормальном же (не «элитарном») обществе на руководящие посты выдвигаются люди, лучше всего проявившие себя в служении этому обществу и, понятное дело, не связанные своим происхождением с правящим слоем. Оно тоже имеет «иерархию», но это иерархия заслуг и способностей. Советские маршалы, академики, космонавты, директора заводов, народные артисты, как правило, являлись выходцами из обычных крестьян и рабочих, что не мешало им добиваться выдающихся результатов на своих поприщах.

Вырождение же руководящего слоя, его превращение в «элиту» как раз и стало одной из предпосылок уничтожения Советского Союза: «элита» – это всегда, в конечном счёте, «пятая колонна», разрушающая любое общество изнутри.

Какая модель общества предпочтительней с христианской точки зрения? Ответ очевиден. Недаром Ницше, философия которого стала крайним выражением «правой» идеи, пришёл к отрицанию христианства, обозначив его как религию «слабых», в противоположность идее «сверхчеловека», к которой, в конечном счёте, и стремится «элитаризм».

Отметим, что все известные «антиутопии», даже если созданные в них картины внешне напоминают «социализм», фактически рисуют жёстко элитарные общества. Это и «шигалёвщина» Достоевского, и «ангсоц» Оруэлла, и Торманс Ефремова: везде мы видим тотальное разделение на правящие элиты и манипулируемые массы. То есть именно господство «правой» идеи.

«Если мы не хотим тотального расчеловечивания человеческого рода и его погибели, – пишет во вступлении к сборнику прот. Владимир Василик, – нам необходимо строить тот жизненный порядок, который соответствует христианским понятиям. А таковым может быть только “государство правды”, православный социализм». Именно этот тип общества был реализован в первохристианской апостольской общине и должен оставаться идеалом для христианина. Суть же социализма как строя, пишет Н.В. Сомин, в том, что он «реализует общинную жизнь в условиях индустриализации».

Конкретно же капитализм, как современное проявление «мамонизма», господства денег, носит откровенно сатанинский характер (в большей степени, чем предшествующие ему также «небратские», но всё же менее отчуждённые формации, такие как рабовладение и феодализм). Это строй, по своей природе экономически заинтересованный в грехе, который приносит наибольшую прибыль, в то время как социализм, напротив, экономически заинтересован в добродетели.

Это, видимо, внутренне осознают даже «православные антисоветчики», оттого и почти не употребляют самого термина «капитализм». Однако о своей собственной социально-экономической программе говорят уклончиво. «Мы не за капитализм, мы не за социализм, мы – за монархию», – так эту манипулятивную позицию формулирует один из авторов сборника С.Ф. Карелин, однако сама по себе «монархия» социальным строем не является. Тем более что со строго христианской точки зрения и монархия – вовсе не идеал политического устройства, а лишь уступка человеческим слабостям (по сравнению с «судейством» в Ветхом Завете, или теократией).

Более того, именно капитализм является тем обществом, с которым связывается приход Антихриста. Недаром в Откровении о нём говорится: «…Ибо купцы твои были вельможи земли, и волшебством твоим введены в заблуждение все народы» (а «купцы» являются «вельможами» как раз при капитализме). Вспомнив также, что «анти-» означает не только «против», но и «вместо», уже не будем удивляться, что современные приверженцы Антихриста зачастую маскируются под православных.

Конечно, рассматривается в сборнике и важнейший исторический вопрос: почему же в истории XX века религия и социализм на время оказались как бы «антиподами» и вступили в борьбу, и почему в России социализм принял именно атеистические формы. Этот вопрос крайне интересен, и авторы дают на него развёрнутые ответы, которые мы здесь приводить не будем. Отметим лишь, что такой вариант развития событий не был жёстко предопределён, как и вообще лидирующая роль марксистов в Русской революции.

Марксизму противостоял русский вариант социализма – народничество (которое, кстати, не было так жёстко антирелигиозно), однако его удалось «нейтрализовать», заставить отказаться от собственных идеологических постулатов, сблизиться с либералами-западниками и тем самым лишить себя исторической перспективы. Определённую роль как инструмент этой нейтрализации сыграло политическое масонство. Православный же социализм в начале XX века был слишком слаб и отвергался как господствующей церковной доктриной, так и радикально настроенными революционными массами.

И в этом причина того, что революция в России оказалась жёстче, чем могла бы быть. «Совсем не быть» её, конечно, не могло: тут просто стоит напомнить, что в 1910-1930-х годах революциями и гражданскими войнами была охвачена почти вся Евразия – от Китая до Германии и Испании – а отнюдь не только Россия. Понятно также, что атеистический характер Русской революции и построенного в её результате общества обусловил и идеологическую слабость этого общества, его «обмещанивание» в следующих поколениях и, как результат, гибель под ударом внешних сил и внутренних «перерожденцев» из правящей элиты.

Итак, сборник «Православный социализм» вышел из печати. Первоочередная задача – донести его до массовой аудитории, прежде всего православной, но и в целом патриотической (включая сюда коммунистов, социалистов, евразийцев, националистов и монархистов во всех разнообразных оттенках этих направлений).

Но перед нами, как людьми «русскомыслящими», стоит и более сложная задача – систематизация взглядов русских мыслителей прошлого на эту проблему и их дальнейшая популяризация. Думаю, вслед за этим сборником должна появиться антология православно-социалистической мысли, которая фактически стала бы и антологией русской мысли как таковой. В неё бы вошли избранные труды славянофилов, почвенников, русских космистов, народников – от Хомякова, Достоевского, Аполлона Григорьева, Фёдорова, Леонтьева и до Бердяева, Булгакова, Эрна, Карсавина, Лосева, а также Патриархов Сергия и Алексия I.

Наконец, третьим этапом этой интеллектуальной работы должна стать антология мировой религиозно-социалистической мысли. Здесь мы увидим труды и христианских мыслителей – католиков и протестантов (от англиканского «красного настоятеля» Х. Джонсона до представителей латиноамериканской «теологии освобождения»), и работы теоретиков исламского, буддийского, индуистского социализма. Здесь же упомянем православно-социалистическую мысль Балкан (например, «красного патриарха» Юстиниана Румынского). И убедимся, что подавляющее большинство социалистических мыслителей представляли именно религиозный, а не атеистический тип социализма.

Также хотелось бы пожелать авторам, пишущим о религиозном социализме, шире использовать инструментарий цивилизационного подхода. В соответствии с ним каждая «мировая» религия выполняет роль «маркера цивилизационной идентичности». Её защита – это защита своей самобытности от нивелирующего воздействия глобализма. Социализм же – экономический инструмент этой защиты, потому что он предохраняет ту или иную страну от превращения в колонию или «периферию» мировой капиталистической, глобалистской системы, неизбежно разрушающей любое национальное и цивилизационное самосознание.

Поэтому в цивилизационном, геополитическом смысле «левые», социалисты – это сторонники независимого развития, «правые» же – хотят они того или не хотят – объективно являются западниками, проводниками глобализма. И сегодня они стоят за «возвращение в Европу», только в Европу не либеральную и «мультикультурную», а «белую и традиционную» (которой, конечно, уже нет, и нет именно благодаря капитализму, уничтожающему все традиционные ценности).

Так что и с этой точки зрения (которая, подчеркнём, должна быть одинаково понятна и верующему, и неверующему) социализм и религия дополняют друг друга и являются естественными союзниками.

Павел ПЕТУХОВ

Источник

 Сто лет назад 21 января 1924 года ушел из жизни Владимир Ильич Ленин (Ульянов), выдающийся политический деятель, руководитель России в один из ее переломных и судьбоносных моментов. Тысячи копий сломано по вопросу, благую или зловещую роль сыграл он в русской истории, но этому холивару по-прежнему не видно конца.

Про Ленина писать легко и сложно одновременно. Легко – потому что всякий живший в СССР знает его биографию и основные труды назубок. Сложно – потому что Ленин сразу же, буквально на следующий день после смерти, превратился в грандиозный миф. Писать о Ленине всё равно, что писать о Микуле Селяниновиче, – что ни напиши, получается былина.

Сакрализация Ленина произошла на следующий день поле его смерти. Ленин стал называться не иначе как «вождь мирового пролетариата». Вождь – это не просто лидер, председатель или какой-нибудь президент; вождь ведет свое «племя» сквозь буреломы истории, обладает непререкаемым авторитетом и сакральной властью подобно Моисею. Ленина с полным правом могли бы называть «царь-батюшка», если бы слово «царь» не было табуировано новой идеологией. Собственно, народное прозвище Ленина «Владимир Красное Солнышко» весьма точно отражало роль Ленина в общественном сознании: Ленин стал новым «крестителем» Руси, он перекрестил Россию в новую, коммунистическую религию.

Мавзолей Ленина как памятник-усыпальница с саркофагом был сооружен через неделю на Красной площади, уже служившей роль некрополя павших героев Октябрьской революции и открыт для посещений. Ленин стал «красным святым», нетленные мощи которого были культом истинно религиозного поклонения. Памятники Ленина, возводимые повсеместно, также носили почти религиозное значение – они украшали центральные площади, стояли перед государственными учреждениями. Перед памятниками вождя проходили важнейшие инициации – пионеры, комсомольцы, воины и партработники давали присягу на верность делу партии и Ленина. Бюсты Ленина стояли в «красном уголке» или «ленинской комнате» любого учреждения, портреты Ленина писали тщательно отобранные «иконописцы».

Традиционное государство не может существовать без сакрального, сакральное освещает путь и освящает путников, идущих по этому пути. Сакральное задает вертикальную координату в социальной топике традиционного государства, указывает, куда надо стремиться и какие головокружительные высоты надо покорить. Это ведь только государство Модерна, особенно либеральное, – плоское, не имеет целей, поднимающихся над горизонтом материального попечения.

Был ли СССР государством Модерна или традиционалистским государством? Тут мы сталкиваемся с удивительным парадоксом, могущим вызвать затруднения у многих исследователей. СССР при Ленине был ни тем, ни другим – это был еще нерасцветший бутон, о цвете цветка, а тем более о вкусе плода которого было рано загадывать. СССР, особенно в восходящую фазу Сталина, был и тем, и другим – это было и государство Модерна с мощной индустриальной базой, и вполне себе традиционалистская Империя, исполненная тайных религиозных и метафизических смыслов.

В чем же заключалась Красная религия? Это была своеобразная «теология освобождения», призванная освободить угнетенные слои (прежде всего, пролетариат и крестьянство) от оков рабства и угнетения, установить на земле коммунизм, мыслившийся сначала в исключительно духовном ключе – как царство свободы и справедливости. Именно так был переведен и перетолкован русским сознанием марксизм. Новую религию можно сравнить с Титаномахией, легендарным восстанием титанов и героев против олимпийских богов, против того несправедливого мироустройства, которое воцарилось на земле под их властью. Коммунизм как новая религия был своеобразной Реформацией, а точнее, Контрреформацией, вновь налагающей суровый запрет на ссудный процент. РПЦ романовской эпохи слишком подчинилась князю мира сего, слишком благоволила греху любостяжания и с этим надо было что-то делать, ради очищения и уврачевания самого же Православия…

Ленина часто называют «западником», часто отождествляют его с Троцким и противопоставляют «славянофилу» Сталину. Что в этом больше – добросовестного непонимания или сознательного оговора? Да, Ленин был западником – но не в большей степени, чем западником был Петр I. Ленин, как и Петр I , принял Россию в положении, когда ее можно было брать голыми руками и железной рукой восстановил империю, по факту сделал Россию снова великой. Ленин, как и Петр I, использовал западные инструменты модернизации (а знаем ли мы незападные инструменты модернизации? и разве Столыпин не был таким же «западником», как и Ленин?), при этом фундаментально их русифицировав, а не бездумно переложив английский плуг на русскую почву. Сама интервенция 1918-1921 годов показала, что Ленин сломал планы Антанты относительно России. Россия при Ленине стала врагом Запада, самой явной угрозой его существованию со времен Ивана Грозного (Петр I никогда не доходил до такого градуса конфронтации, будучи цивилизационно близким протестантской Европе).

Ленин вслед за Марксом мечтал о победе Мировой революции, но хотел ли он бросить Россию, как вязанку хвороста, в костер мирового пожара? Уже давно разоблачен этот неуклюжий фейк (автором фразы «Роль хвороста, разжигающего западный костер, роль пушечного мяса западной пролетарской революции – вот роль России и ее народов» является одиозный персонаж Сергей Дмитриевский, бывший то белым, то красным, то сталинистом, то… гитлеристом). Ленин еще в 1915 г., задолго до Октябрьской революции, в статье «О лозунге Соединенных Штатов Европы» выдвигает немарксистский тезис о возможности победы социализма в одной, отдельно взятой стране. Тезис, безоговорочно принятый Сталиным и ставший официальной доктриной государства после XIV съезда ВКП(б) в 1925 году и поражения троцкистско-зиновьевской оппозиции. Отчаянные и решительные попытки воссобрать Россию после «парада суверенитетов» 1917 года и Гражданской войны свидетельствовали, что Ленин не «подкладывал атомную бомбу под Россию» (еще одно расхожее обвинение либералов, оправдывающих учиненный ими развал СССР событиями почти столетней давности).

История обошлась с Лениным еще более жестоко, чем с его верным последователем Сталиным. Сталин, огнем и мечом, серпом и молотом воплотивший в жизнь планы «кремлевского мечтателя», давно перестал быть главной мишенью шельмования. Сталинизм реабилитирован в патриотическом лагере, а Сталин прочно занял место выдающихся правителей России наравне с Иваном Грозным и Петром I. Ленин же по-прежнему остается едва ли не самым поругаемым правителем России (уступая это «почетное» место разве что Хрущеву и Горбачеву).

Справедливо ли это? И не опасно ли это для самой России?

Снос сакральности вообще всегда чреват если не смутой, то серьезными передрягами. Раскол XVII века привел к череде гражданских войн в России (восстание Степана Разина, стрелецкий бунт). Свержение династии Романовых в феврале 1917 года привела к смуте. Десакрализация Сталина при Хрущеве и Брежневе поставила крест на СССР.

Ленин на протяжении 70 лет был самым сакральным символом России-СССР, ее Катехоном – Удерживающим страну от чумы либерализма и фашизма. «Ленинопад», безумная мода постсоветского времени, оказалась совсем не безобидным явлением. «Ленинопад» в постсоветских республиках привел их к русофобии, а Украину вообще вверг в бездну нацизма, из которой ей уже не выбраться самостоятельно. «Ленинопад» в России 90-х сопровождался смутой, триумфом беззакония, поставил Россию на грань гражданской войны и гибели. Чудом уцелевший памятник Ленину на Калужской (Октябрьской) площади и Мавзолей, который суеверно побоялись снести либералы, возможно, оказались теми соломинками, спасшими народ от падения в эпоху почти полной утраты сакральных смыслов и символов, пока новая сакральность еще не обосновалась в сердцах россиян.

Что-то важное, что-то очень ценное и глубоко русское заключено в мифе «Ленин», раз он имеет такое важное, почти решающее значение для России и мира. Мы даже можем угадать, что заключено в этом мифе – императив социальной справедливости. Пожалуй, ни один народ в мире не захвачен этой тягой так страстно, как русский народ. Мы способны вытерпеть холод и глад, самые суровые испытания и страшные страдания. Но мы не способны долго мириться с несправедливостью. А Ленин, как и Сталин, – это русский код справедливости, ее синоним.

Герман Садулаев написал в своем телеграм-канале: «Памятники Ленину – наш оберег. Покуда стоят памятники – живет Россия. Фашисты на той же Украине первым делом сносят памятники Ленину, а потом Пушкину. Боятся. Когда мы освобождаем территории, мы восстанавливаем Ленина. Россия вернёт свою силу и власть, когда 9 мая перестанут стыдливо драпировать мавзолей. Мы – русские. Мы – Ленин».

В СССР был чрезвычайно популярен лозунг «Ленин жил, Ленин жив, Ленин будет жить!». И через 100 лет после смерти он продолжает жить, будоража умы и занимая отнюдь не последнее место в общественном сознании. И наверное, будет жить всегда, как один из пророков грядущего века справедливости, которой нам так не хватает.

Новая статья признанного идеолога православного социализма Николая Владимировича Сомина обращается к важному, но не слишком разработанному аспекту – социально-антропологическому феномену «совка» как строителя и гражданина православно-социалистического общества. Если православный социализм – это дом, который мы собираемся возвести, то совок – это глина, тот строительный материал, из которого мы возводим дом. Совок – это кирпич, на котором сын человеческий начертал город Иерусалим (Иез 4:1).

Поэтому перед строительством нового общества следует озаботиться вопросом: а достойны ли мы этого общества? Крепок ли будет дом из кирпичей, замешанных на человеческой глине? Выдержит ли он удары стихии и незаметное подтачивание подземных вод? Будет ли согревать в стужу и охлаждать в зной? А главное, поселится ли в нем Дух Святой, что «дышит, где хочет» (Ин. 3:8)?

Прежде всего, Николай Сомин вслед за советским и российским философом А.А. Зиновьевым реабилитирует само слово «совок», превращая пейоративный эпитет в строгий социологический термин. В философском романе «Русская трагедия» Зиновьев определяет совков как социальную общность людей, «которые ностальгируют по советскому периоду, остаются приверженными советской (коммунистической) идеологии и не принимают результаты антикоммунистического переворота горбачевско-ельцинских лет». Совок – это посмертное существование советского человека, когда советское общество, его общество, скоропостижно преставилось, а в постсоветском обществе, чужом обществе, он не видит (а главное, не хочет видеть) своего места.

«Всякое приобретение – потеря, а всякая потеря – приобретение», утверждает английская пословица. Совок, потеряв свое общество, став бомжом и неприкаянным скитальцем в мире наживы и чистогана, умерев для нового мира, приобрел важное качество, которое прозорливо подмечает автор. Он словно бы поднялся над посюсторонней суетой, ему стало невыносимо тесно и душно в плоском, пошлом и безблагодатном царстве мамоны – он обрел посмертный дар прикоснуться к потустороннему горнему миру. Прикоснуться не для того, чтобы покинуть дольний мир без оглядки и сожаления – но для того, чтобы надмирный мир, Царство Небесное, осветил и освятил грешную землю.

Как это может быть? Николай Сомин отвечает и на этот трудный вопрос, не столько в разбираемой статье, сколько в корпусе своих предыдущих работ. Господь среди слуг Своих, а значит, там и только там, где положен предел мамонизму, господству в социальной жизни людей денег и богатства. Подобно тому как человек есть подобие Бога, социум должен быть подобием Царства Божия, «коммунизм является образом и подобием Царства Небесного на грешной земле», фиксирует Николай Владимирович важный тезис в более ранней статье «О социализме и Царстве Божием». Царствоподобие социума реализуется через осуществление заповеди любви к ближнему, т.е. через отвержение сребролюбия, отца греха и корня всякого зла, ибо ничто так не отдаляет ближних друг от друга как корысть.

Н. В. Сомин допускает небольшую неточность, утверждая, что «лишь однажды (в 1917) в России случился прорыв фронта мамонизма». Конечно, это не так, человечество всю свою христианскую историю настойчиво пыталось построить Царство Божие на земле. Впрочем, автор сам тут же поправляется: «А что касается истории, то там социализм и христианство идут рука об руку – именно коммунизм устроили в Иерусалимской общине все 12 апостолов – верных учеников и продолжателей дела Христова. И нашим «истинно верующим» хорошо бы понять, что Сам Спаситель предложил коммунизм как способ социальной жизни христиан. И далее все коммунистические движения (Томас Мор, Гуситы, Мюнцер, Кампанелла, государство иезуитов в Парагвае, Сен-Симон, Ламмене и пр.) были христианскими. И только последнее движение – марксизм – имело явно богоборческий характер, но, к несчастью, именно оно занесло социализм на Русь».

Советский социализм был одной из многих попыток – в чем-то блестящей (последовательность и системность в установлении пределов мамонизму), в чем-то заведомо обреченной на провал (игнорирование сакрального мира).

О. Павел Флоренский в противовес марксистской линейной схеме смены общественных формаций утверждает их параллелизм, находя фундаментальную общность между рабовладением и капитализмом, между Средневековьем (не путать с феодализмом, который по большей части был этапом длительного разложения Средневековья) и социализмом. Для Флоренского социальный идеал однажды был воплощен в России – это XIV век, время преп. Сергия Радонежского: «Преподобный Сергий – начало и Данте русского средневековья. <…> Преподобный Сергий – русский Данте, совместивший все стороны культуры, всю полноту русской жизни, а не теоретический мыслитель, писатель» (Флоренский П.А. «Культурно-историческое место и предпосылки христианского миропонимания»). А в работе «Троице-Сергиева Лавра и Россия» Флоренский доводит свой тезис до афористической отточенности: «Идея Пресвятой Троицы для преподобного Сергия, была, в порядке общественного строительства, заповедью общежития. «Там не говорят: это мое, это – твое; оттуда изгнаны слова сии, служащие причиною бесчисленного множества распрей», – писал в свое время св. Иоанн Златоуст о современных ему общежительных монастырях. Общежительство знаменует всегда духовный подъем: таковым было начало христианства. Начало Киевской Руси также было ознаменовано введением общежития, центр какового возникает в Киево-Печерской лавре вскоре после крещения Руси; и начало Руси Московской, опять-таки приобщившейся новому духовному созерцанию, отмечено введением в центре Руси Московской общежития, по совету и с благословения умирающей Византии. Идея общежития, как совместного жития в полной любви, единомыслии и экономическом единстве, назовется ли она по-гречески киновией, или по-латыни – коммунизмом, всегда столь близкая русской душе и сияющая в ней, как вожделеннейшая заповедь жизни, была водружена и воплощена в Троице-Сергиевой лавре преподобным Сергием и распространялась отсюда, от Дома Троицы, как центра колонизации и территориальной, и хозяйственной, и художественной, и просветительной, и, наконец, моральной».

История России дала нам две блестящие попытки построения близкого к христианскому идеалу общежительного строя – попытки столь же грандиозные по замыслу, сколь и однобокие по воплощению. Попытка монахов-подвижников толком так и не вышла за пределы монастырской ограды в дольний мир, а попытка совков так и не открыла свои очи миру горнему. И будучи однобокими, обе попытки закономерно не увенчались успехом. Закономерно, а не в результате трагической случайности или злобного заговора.

К сожалению, в своей оде совку Николай Сомин не находит места для вынесения ему приговора. Тогда как вина совка безмерна. Если могильщиком капитализма был пролетариат, то могильщиком советского социализма стал… сам совок!

Совок, главный герой романа «Русская трагедия» Александра Зиновьева, делает страшное признание: «Я принадлежал к числу таких, с совкового молчаливого согласия которых был разрушен Советский Союз и советский социальный строй в России и других частях бывшего Советского Союза. До сегодняшнего дня я боялся признаться себе в этом, разделяя и выдумывая сам всяческие оправдания тому, что произошло у нас в горбачевско-ельцинские годы». И размышляя о причинах гибели Советского Союза, Зиновьев от имени главного героя честно и мужественно выносит приговор самому себе: «Как и почему это произошло?! Кто в этом повинен?! Ты сам и повинен в этом. Как ты реагировал на горбачевскую перестройку? Ты приветствовал ее. Как ты реагировал на ельцинскую «революцию» в августе 1991 года? Ты приветствовал ее. Как ты реагировал на расстрел Верховного Совета в октябре 1993 года? Ты одобрил его. Вот ты и получил то, что тебе и следовало получить за свою глупость, легкомысленность, если не сказать нечто большее о твоем поведении, – за предательство и в лучшем случае за попустительство предательству».

Либералы набили оскомину принуждением совка к покаянию. Но если задуматься, совку на самом деле есть в чем покаяться и подобно Мартину Лютеру воскликнуть: «Mea culpa!». Совок накосячил дважды – в первый раз, когда самонадеянно отвернулся от Бога, и во второй раз, когда вместо того, чтобы исправить допущенную ошибку в строительстве общего дома еще на этапе проектирования, бросил стройку совсем. Теперь совок сам должен исправить ошибки, потому что кроме него это не сделает никто. Только совок бережно хранит в памяти социализм как величайшую драгоценность, и только он верит в успех этого почти безнадежного предприятия. Это и будет его истинным покаянием.

Статью Николай Сомин заканчивает следующим тезисом: «Можно кратко сказать, что православный социализм состоится, когда совок восстановит социализм, а Церковь – откажется от поддержки мамонизма». Это хорошо, но этого недостаточно. Озабочен ли совок построением действительно православного социализма или лишь тщетно надеется «восстановить» «СССР 2.0»? Православный социализм состоится, когда будут два встречных движения – Церкви к социализму и совка в лоно Церкви.

Источник

К вопросу примирения белых и красных

I. Современные критики социализма порой напоминают невротиков, у которых в детстве была «детская травма», которую они даже не помнят (но про которую им рассказали «доброжелатели» типа Солженицына) и которой они объясняют все свои случившиеся, а по большей части не случившиеся (феномен т. н. «недополученной прибыли») фейлы. А вот если бы не революция – нас бы было 500 миллионов, как сказал Менделеев; а вот если бы не революция – Россия стала бы благостной идиллией как у Ивана Шмелева в «Лете Господнем»; а вот если бы не революция – Россия заполучила бы Константинополь, проливы и стала мировой державой под стать Британии. Список, что бы случилось «если бы не революция», поистине неиссякаем…

Это очень удобная позиция – позиция исторического детерминизма (если не сказать, фатализма) – объяснять настоящее через прошлое. Но у этой позиции есть очевидный изъян – в ней нет места будущему. Будущее жестко детерминировано прошлым: Волга впадает в Каспийское море. Точка.

У Белого проекта, пришедшего в 90-е к власти, был исторический шанс построить свое будущее. Однако идеологи и прорабы нового Белого проекта менее всего озаботились о будущем. Их кредо стало не строительство «светлого капиталистического будущего», а самовоспроизводящийся ресентимент, какая-то лютая и неизбывная месть прошлому, которое они мало того, что очерняли, испытывая в этом чуть ли не мазохистское наслаждение, – они агрессивно внедряли эту точку зрения в общественное сознание. А будущее? В такой постановке не было будущего. Будущее было у «кураторов», закулисных режиссеров реванша – нам же навязывалась самоубийственная идеология легкомысленного, радикально эгоистического и не слишком обремененного моралью потребительства: «Живи здесь и сейчас», «Бери от жизни всё», «Не дай себе засохнуть», «И пусть весь мир подождет»…

Можно было бы сказать, что у Белого проекта не было проекта, или он был не для всех, а для узкой кучки избранных. Массам в лучшем случае предлагался «свинополис», государство-собес по типу скандинавского «социализма». Русский человек содрогнется от такой унылой и пошло-мещанской картины будущего (как он содрогнулся в конце 80-х от хрущевско-брежневского «гуляш-коммунизма», без сожаления выбросив его с парохода истории).

Впрочем, после кризиса 2008 года довольно скоро стало очевидно, что у мировой капиталистической экономики нет ресурса осчастливить всё человечество, хотя бы скудной пайкой чечевичной похлебки. По недавнему отнюдь не дипломатическому признанию главного дипломата Евросоюза Жозепа Борреля: «Европа – это сад, мы создали этот сад… Всё [здесь] работает, это лучшая комбинация политической свободы, экономической перспективы и социальной сплоченности… Остальной мир – это не совсем сад. Большая часть остального мира – это джунгли. А джунгли могут вторгнуться в сад». Боливар не вынесет двоих, и, как показали последующие события, первым кандидатом на выдворение из цветущего сада стала Россия.

Второй проект, проект «инклюзивного капитализма» имени Клауса Шваба, рисует будущее в еще более устрашающих тонах. «Электронный концлагерь», «цифровое рабство» – вот далеко не полный список эпитетов, которыми успели наградить «инклюзивных капиталистов» проницательные умы консервативного направления.

II. Предвидим возражения, что описанный либеральный извод Белого проекта далеко не исчерпывает собой Белый проект. Есть еще правоконсервативное, монархическое, порой националистическое крыло (Русский проект), которое имплицитно оппонирует вышеописанному либеральному флангу (Западный проект). Это так, но ко всеобщему сожалению, Русский проект по большому счету занимается тем же самым, что и Западный проект, – бесконечным ресентиментом и столь же бесконечным холиваром с Красным проектом. Русский проект не так озабочен борьбой с гегемонией Западного проекта, как с фобиями по поводу давно усопшего Красного проекта.

Почему же так получилось, что Русский проект скорее готов примкнуть к Западному, нежели к Красному проекту? Отчасти потому, что Красный проект также неоднороден и может быть разложен на две составляющие: марксистскую (Коминтерн) и лево-консервативную, национал-большевистскую – тоже Западный и Русский проекты, но как части не Белого, а Красного проекта. Показательно, что, оппонируя Красному проекту, Русский правоконсервативный проект все свои стрелы обращает преимущественно против коминтерновского проекта, вынося нацболовский проект за скобки своей критики.

Причину этого мы, прежде всего, видим том, что у Белого проекта не сложилось «образа будущего». Не имея такового перед собой в качестве путеводной звезды (или хотя бы в памяти Навигатора), он погружен в прошлое, идеализируя одни моменты и демонизируя другие. Конечно, у Русского правоконсервативного проекта (который без большой ошибки можно назвать Православным проектом) есть образ будущего – идеал Святой Руси. Этот идеал прекрасен и высок, он наделяет своих сторонников, православных людей, Божией благодатью и верой в торжество Христовой правды на земле.

Однако этот идеал слишком, высок, слишком отлучен от бренного мира, слишком потусторонен. Верующий, если он не посвятил себя полностью служению Бога и не ушел в монастырь, не имея способов совместить горнее с дольним, обречен вести двойную жизнь. Идеал так и остается несбыточным идеалом, а земная повседневность принуждает в лучшем случае стать «узником совести», а в худшем – искать компромиссы и смиряться с победившим почти повсеместно грехом сребролюбия.

Сторонники Православного проекта чаще всего встают на сторону «уранополитизма» (отказа от любых социальных методов устроения мира), призывая к индивидуальному спасению и уповая на известную максиму преподобного Серафима Саровского «Стяжи дух мирен – и тысячи спасутся вокруг тебя». Эта максима превосходна, но насколько она приложима к современной духовной и социальной обстановке? Могут ли спастись люди, которые этого это не только не желают, но которых простое упоминание о Православии приводит в неистовство? И разве мы сильно отличается от коринфян, коих пытался вразумить ап. Павел: «Не обманывайтесь: худые сообщества развращают добрые нравы»?

В этом заблуждении было бы полбеды: хочет человек спастись в одно лицо, Бог ему в помощь. Однако сознавая невозможность воплотить идеал Святой Руси как общественный идеал с позиции уранополитизма, поборники последнего начинают бороться с теми, кто имеет общественный идеал и стремится его воплотить. И первыми под удар попадают сторонники Красного проекта. Здесь мы видим удивительное единомыслие Западного и Православного проектов, что позволяет их объединить (пускай, тактически) в рамках Белого проекта.

III. Альтернативой модернистскому взгляду «будущее конструируется из прошлого» является традиционалистский, но очень верный и очень христианский взгляд «Время течет из будущего в прошлое»: «Главной причиной является не «причиняющая причина», а «причина цели», т. е. «для чего?». Мы перестали понимать, для чего мы живем, – мы либо выживаем, либо отбиваемся, либо пытаемся держаться. Фактически это исчезновение целевой причины, исчезновение осмысленного будущего – вот оно и стало фатальным <…> На самом деле время течет из будущего, у времени есть цель. Такое впечатление, что мы забыли про эту цель, мы забыли про будущее измерение. Просто прошлое настолько предопределяет наше настоящее, что наше настоящее уже стало прошлым для будущего. А тогда будущего нет, оно убегает, отступает…Вообще, в конце концов неважно, что было, что есть, – важно только, что будет. Цель гораздо важнее, чем исток; возвращение гораздо важнее, чем исход. Давайте задумаемся о цели, о смысле, давайте впустим будущее в себя, давайте дадим возможность будущему сбыться, а то под грудой прошлого мы не можем даже взглянуть на него».

Словно бы подслушав Дугина, идеологи Красного проекта поставили будущее во главу угла, стремясь всеми силами его достичь, не считаясь с ценой. Красный проект упал на благодатную почву: русскому народу, который не может жить без будущего, который готов претерпеть любые невзгоды ради будущего, важна Победа и только Победа. А за ценой он не постоит. В этом контексте и следовало бы рассматривать все те неисчислимые жертвы, преступления и страдания русского народа – всё оправдывалось великой целью: не только выстоять и остаться в Истории, но и восстановить грандиозную, но почти забытую миссию, учреждение Божией правды на земле, Русской правды. В Православном смысле эта искупительная крестная жертва русского народа была оправданна и имела свое глубокое историческое и символическое значение. Народ пошел на Крест ради торжества правды Христовой. И именно Победа в Великой Отечественной победе доказала состоятельность Красного проекта в его сталинской (национал-большевистской) реинкарнации.

При всей нашей глубочайшей симпатии к сталинскому периоду русской истории, мы вынуждены признать его духовную несостоятельность по многим направлениям. «Образ будущего», нарисованный большевиками, был марксистским, модернистским. Это была не Святая Русь, а какая-то наспех нарисованная контурная карта, красным карандашом, без других цветов и нюансов. Это был режим героического диурна, где не бывает полутонов, а манифестирует себя только и исключительно радикальный ответ. На смене парадигм радикальный субъект принимает полномочия. В 20-е таковыми стали «комиссары в пыльных шлемах» – они взяли всю ответственность на себя, ибо были оперуполномоченными того образа будущего, которым они грезили и который мы считываем из советских фильмов сталинского времени.

Большевики строили рай на земле и нисколько этого не скрывали. Верил ли в эту хилиастическую ересь Сталин? Это мы вряд ли узнаем – да и Сталин попал в такой «форс-мажор», что ему некогда было рефлексировать на эту тему. Коллективизация, индустриализация, Великая отечественная война, восстановление хозяйства, создание ядерного щита – все эти задачи требовали огромного напряжения сил, сверхконцентрации ресурсов и власти в руках государства. Это был социализм, но особого свойства – мобилизационный социализм, вынужденно авторитарный.

А когда, уже после смерти Сталина, можно было спокойно вздохнуть и выключить авральный режим мобилизации – как-то незаметно выключился и социализм, хоть и не сразу. Идеал стал тускнеть и меркнуть, «благосостояние трудящихся» стало самоцелью. Идеал позднего социализма был пошлым и безблагодатным – поэтому без сожаления был отвергнут русским человеком. Однако идеологи перестройки, воспользовавшись позднесоветским духовным кризисом, всё перевернули с ног на голову: они демонизировали социализм вообще, попутно реабилитировав мещанство.

Можно ли было спасти советский социализм? Это трудный вопрос. Как известно, генезис системы определяет ее функционирование. Капитализм, зародившись на колонизаторской экспансии, грабеже и эксплуатации, стал таковым сущностно, формой узаконенного грабежа и насилия одной части общества на другой, одних стран над другими. Советский социализм, рожденный как марксистский, никогда не вылез из прокрустова ложа европейской теории. И так и не впустил в себя Бога, благодатное и оживляющее дыхание Святого Духа…

IV. Если капитализм критикуют по ценностным основаниям, то социализм редко критикуют по ним, а критикуют почти исключительно по историческим аспектам реализации. Разумеется, можно и нужно критиковать марксистский социализм за его атеистическую и глубоко материалистическую позицию.

Но если мы попытаемся в духе бело-красного синтеза взять всё лучшее из Белого и Красного проекта – Христос на небесех и социальная справедливость на земле – и предложить православный социализм в качестве образа будущего для России, – у кого, кроме самых упертых догматиков, эта грандиозная попытка вызовет серьезные возражения?

Идеи православного социализма давно курсируют в общественной мысли, встречая непонимание, отторжение или критику за огрехи «прежнего» социализма. Так может, самое время более серьезно отнестись к идеям православного социализма, который не только рисует чаемый образ будущего, но и торит к нему дорогу?

Православный социализм свое рождение отсчитывает от Иерусалимской общины, от того благословенного примера общежительности первохристиан, которому не уставал восхищаться св. Иоанн Златоуст: «Смотри какой тотчас успех: (по поводу Деян.2,44) не в молитвах только общение и не в учении, но и в жизни!.. Это было ангельское общество, потому что они ничего не называли своим…Видел ли ты успех благочестия? Они отказывались от имущества и радовались, и велика была радость, потому что приобретенные блага были больше. Никто не поносил, никто не завидовал, никто не враждовал, не было гордости, не было презрения, все как дети принимали наставления, все были настроены как новорожденные… Не было холодного слова: мое и твое; потому радость была на трапезе. Никто не думал, что ест свое; никто (не думал), что ест чужое, хотя это и кажется загадкою. Не считали чужим того, что принадлежало братьям, – так как то было Господне; не считали и своим, но – принадлежащим братьям».

А это ли не залог того, что дело православного социализма – в руце Господней?

Костерин Андрей Борисович, православный публицист, г. Владимир

Источник

5 марта была 70-летняя годовщина со дня смерти Иосифа Джугашвили, известного во всем мире под своим партийным псевдонимом Сталин. Современные сталинисты возлагали к его могиле на Красной площади цветы. Антисталинисты проклинали его как «кровавого убийцу». По ТВ, в СМИ, в интернете в очередной раз обсуждали коллективизацию, репрессии 1937-го, депортации народов, «дело врачей», а также успехи СССР той эпохи —индустриализацию, культурную революцию, победу в Великой Отечественной войне. Единственное, о чем почти никто не вспомнил в годовщину смерти Иосифа Сталина – саму смерть Иосифа Сталина. Точнее, то, как он умер. А между тем в последние годы открылись поразительные подробности события, происходившего на правительственной даче в Кунцево, при участии очень узкого круга людей и породившего  почти сразу же огромное количество легенд и мифов. Дело в том, что в последние годы были опубликованы воспоминания сотрудников охраны вождя (в частности, А.Рыбина, П. Лозгачева, М. Эсько), которые позволяют более или менее восстановить истинную картину произошедшего (хотя и в них есть мелкие противоречия). Вкратце она такова.

В последний месяц жизни Сталин, напуганный «делом врачей», перестал подпускать к себе медиков и принимать выписанные ими лекарства. Это было как минимум непредусмотрительно. Ему было больше 70 лет, он употреблял алкоголь и курил, часто работал по ночам, и это — при тяжелой гипертонии и двух инсультах в анамнезе (первый – в 1945, второй, вероятно – в 1949).

Ситуацию усугубило то, что перед смертью Сталин поменял всю охрану на даче (убрав верного ему Власика, который служил при нем с 1919 года и готов был за «хозяина» на что угодно) и строго-настрого запретил охранникам заходить к нему без вызова. Далее события развивались так.

28 февраля вечером к Сталину на дачу приехали Берия, Булганин, Маленков и Хрущев.  Разъехались они уже под утро. Сталин лег спать и встал под вечер, вероятно около 18.00 (в это время у него в комнате загорелся свет). Вскоре его разбил паралич. Более 4 часов он пролежал на полу, не будучи способным позвать на помощь. На это указывает то, что, когда он упал, его наручные часы разбились и остановились на цифрах 18:30.  Охранники забеспокоились сразу, но среди них не нашлось смельчака, который вошел бы в комнату, нарушив приказ (что без сомнений сделал бы Власик).

В 23.00 пришел пакет из ЦК и появился формальный повод войти. Охранник Петр Лозгачев обнаружил Сталина лежащим на полу около дивана. Его правая рука была скрючена и он произносил что-то вроде: «дз». Сталин так пролежал, как уже было сказано,  более 4 часов, что само по себе оставляло ему мало шансов (помощь в таких случаях необходимо оказать в первые 40 минут). Но и тут медпомощь ему не была оказана. Сталина перенесли на диван. Охранники стали звонить министру ГБ Игнатову. Тот отказался взять на себя ответственность и велел звонить Берии. До Берии дозвонились не сразу. Тот запретил что-либо говорить и  вызывать врачей, сказав что приедет сам. Еще через 3 часа, уже под утро 2 марта на дачу прибыли Берия, Хрущев, Булганин и Маленков. Сталин лежал на диване, дышал, не шевелился. Берия отругал всех, сказал, что вождь спит и что врачей не нужно. Некоторые историки считают, что он принял его за пьяного, но  это вряд ли. Он не мог не понять, что происходит неладное (тем более он знал, что Сталин накануне не пил). Но тем не менее вызов врачей отменил. Чем фактически обрек больного человека на смерть. А это в свою очередь не могли не понимать и  все другие присутствовавшие руководители страны…

Четверка уехала. Сталин «не просыпался». Спустя некоторое время охрана снова стала звонить в Москву и просить вызвать врачей. Звонок принял Маленков, который все же позвал медиков. По одним сведениям в  9 утра, а по другим – даже к полудню  2-го марта прибыли врачи и констатировали инсульт. К этому времени на даче были почти все члены Политбюро. Была и дочь Сталина Светлана. Сталин вечером очнулся (возможно, из-за медицинских процедур), пытался говорить. В эти моменты Берия подбегал к нему и целовал руку. Когда Сталин терял сознание, Берия терял к нему интерес (по некоторыми воспоминаниям даже поругивал его нецензурно).

На следующий день, 3 марта Сталин очнулся лишь один раз и ненадолго. 4 марта решено было объявить о его болезни. 5 марта утром Политбюро приняло секретное решение освободить Сталина от всех постов, в случае выздоровления формально оставив членом президиума. Вечером 5 марта Сталин в последний раз очнулся, посмотрел глазами полными ужаса на соратников, попытался поднять руку, как бы угрожая (по словам Светланы) и скончался. Берия сразу выскочил за дверь с криком: «Хрусталев, машину!» (Хрусталев – офицер охраны, которого вскоре расстреляли по приказу Берии).

Возможно, смерть Сталина была в строгом, медицинском смысле естественной, но в смысле политическом без виноватых не обошлось. Не будет преувеличением сказать, что его просто убили неоказанием помощи. Кто же был виноват? В первую очередь он сам, его излишняя подозрительность, заставившая его рисковать своим здоровьем в таком возрасте и при таком заболевании.  Во вторую очередь – ближайшее окружение: охрана, министр ГБ Игнатьев, Берия, Хрущев и компания. затянувшие (по злому умыслу ли или просто от трусости и личного шкурничества) с вызовом врачей, когда Сталину можно было еще помочь. Но и тут истинный виновник – сам Сталин. Именно он окружил себя негодяями, трусами, карьеристами и формалистами, которым в сущности было наплевать на него и которые желали лишь сохранить свои должности и жизни. Не прикажи он арестовать верного Власика, охрана своевременно помогла бы ему. Окажись вместо Берии рядом с ним кто-нибудь из большевистской «старой гвардии», он, при всей своей ненависти к Сталину, наверняка не опустился бы до убийства  посредством неоказания помощи. Члены старой гвардии могли интриговать, но не были настолько подлы и циничны, потому что они были людьми с идеями.  Но Сталин уничтожил всех, кто в его окружении был «с идеями».  Почему?

Как ни странно, ответ на этот вопрос мы обнаружим, обратившись к античной философии. У греческого философа Платона в 8-й и 9-й книгах его диалога «Государство» мы находим глубочайший анализ и тиранической власти, и судьбы политика, превращающегося в тирана. Причем Платон не просто занимается нравственными обличениями   тирании, к чему мы привыкли и чем всегда и ограничивается большинство.  Платон показывает, как тирания закономерно появляется в ходе развития государства. Фактически, по Платону, не тиран превращает государство в тираническое, а государство, перерождаясь, превращает тирана в заложника ситуации.

Прежде всего, Платону принадлежит открытие происхождение тирании. Он пишет: «тирания возникает, конечно, не из какого иного строя, как из демократии; иначе говоря, из крайней свободы возникает величайшее и жесточайшее рабство». Перед нами своеобразная диалектика в сфере политики: одно явление превращается в свою противоположность. Разгул свободы, понятой не как подчинение закону (причем, не закону как капризной воле толпы, а истинному закону, оформляющему  внутренние тенденции и идеалы общества), произвол как последний акт вырождающейся демократии, приводит к тому, что люди устают от хаоса и начинают тосковать по «сильной руке». Тут и появляется тиран – из среды демократов, потому что иных политиков и нет. Тираном его делает крайнее ожесточение, цинизм и такое нарушение нравственных границ, после которого он окончательно перерождается в злобное существо без чести и совести (Платон сравнивал это с превращением с оборотня).

Когда же бывший демократ становится тираном, да  еще и обязательно поначалу – любимцем народа (как же! – «спаситель Отечества от хаоса!»), то перед ним возникает большая проблема. Это — его сподвижники из среды демократических политиков. Они пока еще влиятельны, они мыслят самостоятельно, они следует своим идеям и не проявляют слепой, личной преданности тирану. Поэтому тирану нужно от них избавиться: «тирану надо зорко следить за тем, кто мужествен, кто великодушен, кто разумен, кто богат. Благополучие тирана основано на том, что он поневоле враждебен всем этим людям и строит против них козни, пока не очистит от них государство».

Платон говорит, что эти действия тирана противоположны тому, что делают врачи: ведь если «те удаляют из тела все наихудшее, оставляя самое лучшее, здесь же дело обстоит наоборот». Тиран удаляет из общественного организма все наилучшее. И он становится несчастнейшим, одиноким человеком. Платон с горькой иронией замечает: «Он связан блаженной необходимостью либо обитать вместе с толпой негодяев, притом тех, кто его ненавидит, либо проститься с жизнью». Зная цену подлецам, которыми он сам окружил себя, тиран постоянно боится удара из-за угла, отравления, он «полон множества разных страстей и страхов; со своей алчной душой только он один во всем государстве не смеет ни выехать куда-либо, ни пойти взглянуть на то, до чего охотники все свободнорожденные люди; большей частью он, словно женщина, живет затворником в своем доме и завидует остальным гражданам…». Кончается это, как правило плохо. Его все таки убивают ближайшие его сподвижники. Для диалектика Платона это закономерно: тирания не терпит ничто, превышающее средний уровень, а ведь тиран – последний осколок былой блистательной демократии. Он, как правило, умен, талантлив, некогда и у него были идеи и идеалы (тиран ведь в античности – не обязательно только лишь преступник, Греция и Рим знали и «просвещенных тиранов»). Тиран обычно на много голов выше своего нынешнего окружения, он ровня своим прежним товарищам, которых он сам отправил на плаху именно за их ум и таланты, и, значит, он должен в конце концов разделить их участь, завершить «черную логику репрессий» своей смертью, оставив государство посредственностям и ничтожествам….

Перед нами точное соответствие того, что происходило в СССР в 1930-1950-е годы. 1920-е были годами широкой советской демократии. В партии, в СМИ, в вузах гремели дискуссии, звучали разные мнения, были разные фракции. Сейчас никто из обличителей СССР не вспоминает, что коллективизации предшествовало всенародное обсуждение, в ходе которого были предложены несколько проектов колхозов. В начале 20-х во главе страны стоял еще Ленин, который, как ни относись к его взглядам, был интеллектуалом мирового значения, чьи книги уже тогда переводили на десятки языков. Да и другие лидеры большевиков были людьми образованными, имеющими свои теоретические позиции по разным вопросам марксистской теории и практики. Троцкий, Бухарин, Преображенский,  Радек – эти имена до сих пор не пустой звук для всякого, кто изучает марксизм. Конечно, рядом с ними невозможно поставить ни Молотова, ни Маленкова, ни Булганина, ни Хрущева, ни тем более Ежова или Берию – будущую «сталинскую гвардию». Лучшие из них – просто верные хорошие служаки, добросовестные бюрократы, «технические исполнители», как говорят сейчас, худшие – карьеристы, лизоблюды, подлецы и прямые преступники, маньяки. При этом сам Сталин – много выше их, даже после своего перерождения, он – плоть от плоти «ленинской гвардии». Хотя он выглядел бледновато на фоне блестящего публициста и политолога Троцкого, философа и экономиста Бухарина, но все же разбирался в национальном вопросе, у него были идеи в области теории ленинизма. Можно сколько угодно иронизировать над догматичностью и косностью сталинской философской главы из «Краткого курса», но все же она – нечто посерьезнее хрущевских комических «афоризмов» в духе: «коммунизм – это борщ».

При этом ленинская гвардия обладала неким уровнем взаимного доверия, который, правда, со временем снижался и снижался. Изначально они были той «тесной кучкой», которая шла, взявшись за руки, по краю пропасти под пулями врага, как Ленин описывал их в «Что делать?». Они сидели в одних тюремных камерах, жили в одних эмигрантских квартирах, делили хлеб изгнания и подполья. Если б Сталину в молодости, когда он прятался  от полиции в доме Льва Каменева, сказали, что он отправит Каменева на расстрел, он посмеялся бы над этим как над полным абсурдом. Еще в 1917 году Сталин защищал Каменева, после разглашения им и Зиновьевым плана восстания. Сталин говорил тогда, что исключение из партии – не лучшая мера воздействия.

Конечно, придя к власти, старые большевики изменились, ведь власть, как известно, развращает. Многие из них стали жить в роскошных дворцах, окружили себя прислугой, «клиентелой», начали интриговать, «подсиживать» друг друга. Но память о прежнем братстве жила и даже когда начались первые снятия с должности и процессы. После осуждения их отправляли в ссылки, где они пользовались привилегиями, потом возвращали, восстанавливали в партии… Никто из них до конца не верил, что Сталин решится расстрелять людей, с которыми был дружен, которым был лично многим обязан. Историки считают, что Бухарин или Каменев оговаривали сами себя на процессах, потому что их уверили от имени Сталина – это плата за сохранение жизни. Каменев перед расстрелом в ужасе кричал: «это ошибка! Позвоните товарищу Сталину!».

Мао Цзедун, кстати, не «поставил к стенке» своих друзей-врагов по партии. Дэн Сяопин не умер от пули в затылке, а отправился в ссылку, потом вернулся, возглавил партию и провел реформы. Может, поэтому КПК достаточно мягко обошлась с памятью о Мао после его смерти, в отличие от КПСС, заклеймившей Сталина и вторично символически «убившей» его в 1956. «Убившей», строго говоря, не за трагичные катаклизмы 1930-х, в них была вовлечена вся страна, а за надругательство над духом партийного товарищества, за  посягательство на «братьев по партии», а это – «каинов грех».  Все ведь понимали, что Бухарин или Зиновьев могли совершать ошибки, могли даже плести интриги, но как бывшие революционеры, как творцы Советской власти никакими платными шпионами капиталистического Запада они не были… А ведь убили не только их. Сталинские процессы запустили вакханалию убийств коммунистами коммунистов и гибли в «Большой террор» не худшие… Худшие были доносчиками и бенефициарами…

Когда же Сталин так ожесточился? Лично я думаю, что тут повлияли два события. Первое — самоубийство его жены Надежды Аллилуевой, которое он воспринял как предательство с ее стороны. И второе – убийство Кирова. Сейчас уже надежно доказано, что террорист Николаев был одиночкой, но Сталин был уверен, что это — дело рук «хозяина Ленинграда» — Зиновьева, что это Зиновьев «преступил черту», а он, Сосо, лишь защищается. После этого у Сталина уже больше не было ни друзей, ни женщины, которую он бы приблизил к себе. После этого вокруг него оказались только карьеристы и ничтожества, которые потом и бросят его умирать на даче в марте 1953-го…

Тут я должен оговориться. Из сказанного мною не следует, что я разделяю моралистическое очернение Сталина и всего, что сделал Сталин. Я – сторонник диалектики, а диалектика утверждает, что мир – сложнее черно-белой картинки. Я уже говорил, что греки считали: тиран — не обязательно только лишь преступник и творит только лишь злодеяния. Тирана Писистрата включали в число семи мудрецов древней Греции. Он открыл в Афинах первый театр и первую библиотеку. Тиран Дионисий, который велел продать Платона в рабство, создал на Сицилии своеобразный «технический университет», где собрал лучших изобретателей военных машин. Там была создана катапульта.

А под руководством Сталина была проведена индустриализация, культурная революция, выиграна Великая Отечественная война, построен ядерный щит СССР. Это факты, с которыми невозможно спорить. И вряд ли мы найдем истину в спорах о том, можно ли было добиться того же без репрессий и культа личности… Тем более это была не только воля одного человека. Как писал в своем дневнике Мих. Лифшиц, у Сталина была своя социальная база – «массы предместий», в которых жил «копившийся веками гнев и страсть к разрушению», и Сталин лишь сидел «на пароксизмах террора и злобы» и временами выпускал их…

Однако во многом именно Сталин виновен в том, что в высшем руководстве партии и государства возобладал тип карьериста, бюрократа, самодура, лизоблюда и предателя. Тип, который и привел СССР к тупику в 1980-е. И это наследники Хрущева потом продали первородство социализма за чечевичную похлебку в виде зарубежных особняков и яхт… Во многом именно Сталин виновен в том, что пароксизмы злобы в 1937 хватили через край и оставили социалистический проект без шанса на эффективное реформирование. Ведь в отличие от Дэн Сяопина Бухарин не вернулся из ссылки в 1953 (а ему было бы всего 65!) и не запустил неонэп, который предотвратил бы поедание организма социалистической экономики метастазами «черного рынка»…

То, как умер Сталин в марте 1953-го, не было не случайностью. Об этом важно помнить, и прежде всего — современной молодежи. В истории России всегда эпохи авторитаризма сменяются эпохами либерализации. Среди нынешних 20-летних есть люди, которым предстоит быть лидерами политических партий и парламентских фракций в России 2030-40-х.  И перед некоторыми из них – особенно, если либерализация снова породит хаос! — замаячит соблазн стать тираном.

Путь тогда они вспомнят, как живут и умирают тираны…

Источник

В свое время у Сталина установилось взаимопонимание с митрополитом Сергием (Страгородским), который в 1922 г. официально признал обновленческую церковь, принявшую социалистическую революцию и осудившую капитализм как антихристианское состояние. С декабря 1925 г. митрополит Сергий возглавлял Патриархию как заместитель Патриаршего Местоблюстителя (арестованного митрополита Петра (Полянского), затем с октября 1937 г. – как Патриарший Местоблюститель, а с сентября 1943 года – как Патриарх Московский и всея Руси.

Каким же было отношение митрополита Сергия к собственности с точки зрения понимания им православно-христианской веры?

В 1997 г. опубликован ранее неизвестный документ «Православная Русская Церковь и Советская власть (к созыву Поместного Собора Православной Церкви)», написанный митрополитом Сергием и датированный 30 декабря 1924 г. Документ найден в бумагах, относящихся к делу патриарха Тихона. В нем митрополит Сергий говорил о необходимости созыва Поместного Собора и предлагал проект основных решений Собора, в том числе по вопросу о собственности. Он высказывал также свое отношение к коммунистическому строю и называл причины уклонения от истины церковного учения о собственности. Ниже приводится часть документа, в которой митрополит Сергий широко освещает этот вопрос.

«…Христианство ставит своей целью обновление внутренней жизни человека. Чрез это, конечно, христианство глубоко влияет и на внешнюю жизнь, как частную, так и общественную. Однако переустройство внешней жизни, изменение ее форм и установлений не входит в задачу христианства, по крайней мере в задачу ближайшую и непременную. Вступая в мир, христианство принимает формы общественной жизни такими, какими они даны в наличности, мирится со всяким и общественным устройством и установлениями, даже принципиально не мирящимися с христианским учением, лишь бы эти формы и установления не препятствовали человеку в его личной и внутренней жизни быть христианином. В этом черпают для себя основания обвинители христианства в оппортунизме, в якобы его безразличном отношении к этим установлениям, как рабство, смертная казнь и под. (…) Нельзя видеть в таком отношении христианства к данным формам внешней жизни как бы некоторого освящения христианством этих форм или признания их обвинительными для последующей истории развития человечества. Это просто вывод из убеждений, что лишь при внутренней христианизации человечества имеют значение всякие внешние христианизированные формы общественной и частной жизни и что, поэтому, нужно очистить прежде внутреннее, и внешнее потом приложится само собою. Следовательно, и в принятии христианством за данное <слово неразборчиво> уклада жизни, установленного Римской Империей и покоившегося на римском праве, нельзя видеть освя­щение этого уклада христианством и признание его на веки нерушимым и обязательным. Тем более нельзя распростра­нять такого освящения и на все подробности этого уклада, не исключая и таких, которые явно противоречат христианскому учению, напр. на рабство или хотя бы на накопление богатства на счет обеднения народа. 

Но если так, то христианство, принявшее прежний социальный строй, просто потому, что он существовал тогда, на таких же основаниях приняло бы и коммунистический строй, если бы он существовал, как данный. Что этот [коммунистический] строй не только не противен христианству, но и желателен для него более всякого другого, это показывают первые шаги христианства в мире, когда оно, может быть, еще не ясно представляя себе своего мирового масштаба и на практике не встречая необходимости в каких-либо компромиссах, применяло свои принципы к устройству внешней жизни первой христианской общины в Иерусалиме, тогда никто ничего не считал своим, а всё было у всех общее /Деян. IV, 32/. Но то же было и впоследствии, когда христианство сделалось государственной религией, когда оно, вступив в союз с собственническим государством, признало и как бы освятило собственнической строй. Тогда героизм христианский, до сих пор находивший себе исход в страданиях за веру, начал искать такого исхода в монашестве, т.е., между прочим, в отречении от собственности, в жизни общинной, коммунистической, когда никто ничего не считает своим, а всё у всех общее. И, что особенно важно, увлечение монашеством не было достоянием какой-нибудь кучки прямолинейных идеалистов, не представляло из себя чего-нибудь фракционного, сектантского. Это было явлением всеобщим, свойственным всему православно-христианскому обществу. Бывали периоды, когда, по фигуральному выражению церковных писателей, пустели города и населялись пустыни. Это был как бы протест самого христианства против того компромисса, который ему пришлось допустить, чтобы удержать в своих недрах людей «мира», которым не по силам путь чисто идеальный. Не возражая против владения собственностью, не удаляя из своей среды и богатых, христианство всегда считает «спасением», когда богатый раздаст свое богатство нищим. Находясь в союзе с собственническим государством и своим авторитетом как бы поддерживая собственнической строй, христианство /точнее, наша православная церковь в отличие от протестантства/ идеальной или совершенной жизнью, наиболее близкой к идеалу, считало все-таки монашество с его отречением от частной собственности. Это господствующая мысль и православного богослужения, и православного нравоучения, и всего православно-церковного уклада жизни. Тем легче, следовательно, было бы христианству помириться с коммунистическим строем, если бы он оказался в наличности в тогдашнем или в каком-либо другом государстве.

Поэтому и наша Православная церковь, стоя перед совершившимся фактом введения коммунистического строя Советской властью, может и должна отрицать коммунизм, как религиозное учение, выступающее под флагом атеизма. Она может выражать опасения, как бы принудительное отчуждение частной собственности, проводимое под флагом безбожия и отречения от неба и будущей жизни, не имело на практике совершенно противоположных результатов; как бы, вместо того, чтобы отучить людей от собственности, оно не возбудило в людях, наоборот, особенно страстного и настойчивого стремления именно к приобретению, к наживе, чтобы пользоваться хотя моментом: «будем есть и пить, потому что завтра умрем» /Ис. XXII, 13/. Все такие опасения допустимы и, если угодно, оправдываются опытом действительной жизни.

Но занимать непримиримую позицию против коммунизма, как экономического учения, восставать на защиту частной собственности для нашей православной /в особенности русской/ церкви значило бы забыть свое самое священное прошлое, самые дорогие и заветные чаяния, которыми, при всем несовершенстве повседневной жизни, при всех компромиссах, жило и живет наше русское подлинно православное церковное общество.

Борьба с коммунизмом и защита собственности нашими церковными деятелями и писателями в прежнее, дореволюционное время, по моему мнению, объясняется причинами для церкви внешними и случайными. Прежде и главнее всего: Церковь тогда была в союзе с собственническим государством, точнее, всецело подчинена ему. Коммунизм тогда считался учением противогосударственным. Естественно, что многие церковные деятели остерегались со всею ясностью и последовательностью высказывать идеальный, подлинно евангельский взгляд нашей церкви на собственность, чтобы не оказаться политически неблагонадежными. Вспомним, что сам митрополит Московский Филарет, при всем его государственном складе мышления и при всей его государственной корректности, принужден был выдержать неприятные переговоры с Министром внутренних дел или с жандармским управлением по поводу одной своей проповеди о милостыне. Очень многие писали и говорили против коммунизма просто по привычке к своей, так сказать, государственности, по привычке на всё смотреть больше с государственной, чем с церковной точки зрения. Это был почти общий порок нашего «ведомства» и нашего духовного сословия.

Если же оставить в стороне нашу «государственность», многое объяснит в данном вопросе полемическая инерция. Полемизируя с сектантами, из которых некоторые отрицают собственность, с Толстым, и не желая оставить необлеченным ни одного заблуждения, наши миссионеры и писатели часто простирались по внедрении дальше, чем следовало, и начинали обличать то, что обличению не подлежало и что обличать не входило ни в интересы, ни в задачу Православной церкви.

Наконец, значительную, можно даже сказать, львиную долю в этом недоразумении должна принять на себя и наша богословская духовно-академическая наука, шедшая и в данном вопросе, как и во многих других, на буксире богословской науки западно-европейской, в особенности протестантской. Протестантство же /ортодоксальное/, полемизируя с коммунизмом и защищая частную собственность и весь вообще европейский буржуазный склад жизни, было только последовательным. С самых первых шагов своих, удалив духовно-благодатную жизнь человека в тайники его совести и признав, что в этой области свободное произволение человека почти не значит ничего, протестантство тем самым направило всю энергию человека в сторону так называемых гражданских добродетелей /гражданская мораль Меланхтона/. Отрицая возможность вообще духовного подвига в земной жизни христианина и отвергая монашество, протестантство стало культивировать добродетели семейные, общественные и государственные. Поэтому и церковь там, само собою, оказалась подчиненной государству, и добродетели гражданские практически оказались более нужными, чем духовные. А так как государство было собственническим, так как гражданский строй был буржуазным, то и гражданские добродетели эти оказались преимущественно буржуазными и собственническими, верность государю, честность, трезвость, бережливость, соседняя со скопидомством и т.д. По этому пути протестантство вполне последовательно прошло потом и к утверждению, что собственность священна и даже что долг богатого человека – заботиться об увеличении своего богатства.

Для пересаженного к нам с Запада полицейского государства это выводы протестантства были весьма пригодными, и потому были весьма скоро и основательно усвоены всеми по государственному мыслящими людьми. Они свили себе гнездо и в официальном богословии. Но подлинно православной, в особенности русской православной богословской науке с этими выводами не по пути. Недаром немцы возмущались некультурностью нашего мужика, невозможностью никакими силами привить ему помянутые буржуазные добродетели. Он всё продолжает твердить, что земля «Божья», т.е. ничья, что всё, что нужно всем, и должно быть в общем пользовании. Но не то же ли в конце концов скрывается и под кожею всякого русского интеллигента и вообще русского человека. Возьмем нашу народную поэзию, начиная с былин и кончая беллетристикой /даже дореволюционной/. Где у нас идеал честного и аккуратного собственника? Напротив, не юродивый ли, если взять духовную литературу, не босяк ли, если взять светскую, а в том и в другом случае не человек ли, живущий вне условий и требований буржуазной жизни, есть подлинно наш русский идеал? Я убежден, что Православная наша церковь своими «уставными чтениями» из отцов церкви, где собственность подчас называлась не обинуясь кражей, своими прологами, житиями святых, содержанием своих богослужебных текстов, наконец, «духовными стихами», которые распевались около храмов нищими и составляли народный пересказ этого церковно-книжного учения, всем этим церковь в значительной степени участвовала в выработке вышеописанного антибуржуазного идеала, свойственного русскому народу. Допустим, что церковное учение падало уже на готовую почву или что русская, по западному не культурная, душа уже и сама по себе склонна была к такому идеалу и только выбирала из церковной проповеди наиболее себе сродное, конгениальное. Во всяком случае, можно утверждать, не колеблясь, что Православная наша церковь своим /теперь неофициальным/ учением не только не заглушала таких естественных произрастаний русской души, но, напротив, доставляла им обильную пищу, развивала их и давала им освящение.

Впоследствии, в эпоху послепетровскую, с появлением латинской богословской науки, древле православная церковная книжность была выброшена сначала из нашей духовной школы и перестала участвовать в воспитании духовного юношества, будущих пастырей церкви, а потом постепенно вышла и из повседневного церковного употребления, почти совсем удалена была и от воспитания народа, сохранившись разве у каких-нибудь деревенских грамотеев, да отчасти в наиболее строгих монастырях и у единоверцев с старообрядцами-раскольниками. Теперь эта церковная книжность настолько основательно нами всеми забыта, что нашей духовно-академической науке удавалось делать в этой области настоящие научные открытия. Такой разрыв нашей духовной науки и школы с прошлым был одной из причин часто глубокого расхождения народно-церковного мировоззрения с официальным церковным учением и взаимного непонимания обеих сторон. Отсюда, от потери обоюдо упомянутого языка ведут свое происхождение и некоторые сектантские движения, по недоразумению отделявшиеся от официальной церкви и по недоразумению же ею преследовавшиеся.

Вот почему и утверждаю, что примириться с коммунизмом, как учением только экономическим /совершенно отметая его религиозное учение/, для православной нашей церкви значило бы только возвратиться к своему забытому прошлому, забытому официально, но всё еще живому и в подлинно церковной книжности, и в глубине сознания православно-верующего народа. Примириться с коммунизмом государственным, прибавим в заключение, для церкви тем легче, что он, отрицая /практически лишь в известных пределах, хотя это и временно/ частную собственность, не только оставляет собственность государственную или общенародную, но и карает всякое недозволенное пользование тем, что лично мне не принадлежит. Заповедь «не укради» остается основным положением и советского уголовного кодекса. Христианство же заинтересовано не тем, чтобы обеспечить христианину право на владение его собственностью, а тем, чтобы предостеречь его от покушений на чужую собственность.

Итак, второе постановление нашего поместного собора могло бы быть таким:

С решительностью отметая религиозное учение коммунизма, Священный Собор, однако, не находит непримиримых возражений против коммунизма, как учения экономического, отрицающего частную собственность и признающего все обще полезное и нужное общим достоянием, ни в священном писании, ни в подлинно церковном учении, особенно в учении древней русской православной церкви, и потому приглашает и благословляет верных чад церкви бедных и неимущих со спокойной совестью без боязни погрешить против святой веры, радостно приветствовать узаконенный Советскою властью в С.С.С.Р. коммунистический строй, а богатых и имущих безропотно, во имя той же веры, ему подчиниться, помня слово Св. Писания, что «блаженнее давать паче нежели принимать» /Деян. XX, 35/ и что лучше быть обиженным и лишенным, нежели обижать и лишать других «да еже братию» /I Кор. VI, 7-8/».

(Источник: Митрополит Сергий (Страгородский). Православная Русская Церковь и советская власть (к созыву Поместного Собора Православной Церкви) //Богословский сборник. М.: ПСТБИ, 1997. С. 250–257. Выделения в тексте сделаны составителем.)

<…>

Первая половина 1920-х гг. была временем исключительным во многих отношениях. В эти годы происходил не только разворот патриаршей церкви митрополитом Сергием к социальному и экономическому учению коммунизма. Напомним, что в начале 20-х годов большевики взяли курс на сотрудничество с сектантами-коммунистами. Еще в 1919 г. на 7-м Всероссийском съезде Советов один из лидеров толстовского движения приветствовал делегатов «за великое и святое дело коммунизма» и от имени коммунистов-сектантов выразил желание сотрудничать с Советской властью. В 1921 году Ленин поставил перед правительством вопрос о привлечении сектантов к сотрудничеству в деле насаждения коммунизма в совхозах. 9 августа 1921 г. было принято Постановление ЦК РКП(б), которое обязывало членов партии быть особенно внимательными «по отношению к тем религиозным группам и сектам, которые являются прогрессивными и несут в себе зачатки коммунистического взгляда». В сентябре 1921 г. в газетах было напечатано Воззвание Наркомзема к сектантам – приверженцам общинной, коммунистической жизни посвятить себя делу устройства общин, артелей, коллективных хозяйств, коммун и поселиться в совхозах. В 1922 г. специальная директива ЦК ВКП(б) рекомендовала «особенно внимательно относиться к таким сектантским группировкам… среди которых… замечается усиленное стремление создать коллективные формы ведения общественного хозяйства… воздержаться от какого бы то ни было стеснения их хозяйственной деятельности». Совхоз «Лесные поляны» Московской области, где самоотверженно трудились сектанты «Начала века», стал образцом реализации плана Ленина и культурной моделью будущей кооперации русской деревни.

Ленинский курс на сотрудничество большевизма с коммунистическим сектантством напрямую связан с работой Ленина «О кооперации», законченной 6 января 1923 г., где он указал план перехода крестьянства к социализму не через государственный капитализм, а через кооперацию. Эта ленинская работа легла в основу резолюции 13 съезда РКП(б) «О работе в деревне», специальный пункт которой призывал партию к особо внимательному отношению к сектантам, необходимости направления их хозяйственно-культурной деятельности в русло советской работы. Главной задачей в деревне было признано кооперирование крестьянских хозяйств.

Однако после смерти Ленина победила линия воинствующего атеизма, проводимая Троцким, который был ответственным в Политбюро за антирелигиозную пропаганду, и дело сотрудничества с сектантами было загублено.

* * *

Сегодня церковь призывает «воспринимать собственность как дар Божий» и утверждает, что «Священное Писание признает право человека на собственность», ссылаясь при этом на Ветхий Завет («Основы социальной концепции Русской Православной Церкви», 2001 г., гл. VII. Собственность)! Напомним, что духовенство РПЦ освятило приватизацию общенародной собственности в России: «Новая власть обещает народу приватизацию собственности… Это благое и богоугодное дело» (из письма митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского Иоанна (Снычёва), газета «Русский Вестник», осень 1992 г.).

Откуда дует этот религиозный ветер, хорошо объяснил в свое время митрополит Сергий. Этот ветер дует с Запада, где Новый завет Христа подменен Ветхим заветом. И этой очевидной ложью прикрывается сегодня совершающееся грандиозное преступление – разграбление общенародной собственности врагами народа.

Составитель А.И. Бусел

Комментарий «ЭФГ»: Как мы видим, в 1924 году РПЦ вполне лояльно и, так сказать, творчески относилась к идеям коммунистического строительства и даже, похоже, была почти готова внести некоторые необходимые изменения в свою доктрину.

Во всяком случае, в теоретической области РПЦ-1924 была, с нашей точки зрения, куда ближе к истинному христианству, чем РПЦ-2010, которая, по меткому выражению А.И. Бусел, вступила в «богопротивный брак» с либерализмом.

Источник 

В прошлый раз мы рассмотрели католический документ «Все — братья» и православный документ «За жизнь мира», два выпущенных в прошлом году манифеста христианского социализма. В этот раз зададимся более фундаментальными вопросами.

Социализм как богословие

Документы, которые мы рассматривали, в той или иной мере социалистичны, но как социалистически оценить организации, издавшие эти документы, саму ситуацию издания этих документов этими организациями? Отвечая на этот вопрос в манере, в которой мог бы отвечать социалист-материалист-антиклерикал, я отвечу и на вопрос о православности документа «За жизнь мира».

С социалистической точки зрения, Церковь как институт есть один из аппаратов поддержания классового общества. Именно на этом зиждется общественный вес Церквей и — парадоксально — на этом же зиждется вес их антикапиталистических манифестов. Таковые манифесты вообще оказываются заметны и значимы поскольку, постольку Церкви так или иначе обслуживают классовое общество. Это, с одной стороны, нивелирует упомянутые манифесты, с другой — ситуация заставляет задуматься над феноменом христианства и его живучести.

Христианство появилось и развивалось как движение коммунистических (первохристианских и монашеских) общин, как протестное движение низов античного общества (по утверждениям Энгельса, Каутского и других марксистских и не только исследователей). Именно протестность, альтернативность христианства сделали его общественной силой.

Движение со временем произвело административный аппарат (клир). Этот аппарат со временем был встроен в классовое общество (на протесте против коего и появился), начал выполнять функцию его «освящения», поддержания. Этот аппарат стал частью господствующего класса. Административный аппарат — как и обычно — сначала впадает в оппортунизм, затем полностью перерождается и переходит на сторону классового врага, сливается с ним.

Но суть в том, что этот аппарат может поддерживать, воспроизводить себя (и свою функцию «освящения»), только эксплуатируя первичную природу движения, сохраняя верность текстам Нового Завета и Отцов Церкви (то есть текстам коммунистических первохристианских и монашеских общин). Ведь люди подчиняются, верят аппарату постольку, поскольку аппарат основывает свой авторитет на этих текстах. Так возникает долгая-долгая традиция перетолкования этих текстов, сводящих их смысл к полной противоположности первичному. И в результате мы получаем две линии авторитетных для Церкви текстов — первичных коммунистических и вторичных антикоммунистических.

Но так и возникает парадоксальная ситуация: долгие века тексты Писания и Предания, по сути своей коммунистические, были самыми авторитетными текстами культуры, а «идея, ставшая массовой, становится материальной силой», по знаменитой формуле Маркса (кроме того, всегда сохранялось какое-то количество конкретных общин, на практике реализовывавших эти тексты). Поэтому столь многие революционные, эгалитарные движения основывали себя на этих текстах; быть может, поэтому христианский мир — колыбель революций и коммунизма. И поэтому и сейчас (как видим в разобранных нами документах) Церкви могут актуализировать первичный коммунистический посыл.

Сказанное — необходимое, но недостаточное условие для актуализации первичного коммунистического посыла христианства. Достаточное условие — конкретные социальные условия, собственно актуальность коммунистических идей. «За жизнь мира», как мы говорили, — творение американских богословов, и де-факто они транслируют левую повестку нынешнего американского общества, запрос этого общества на левый поворот (в случае с Папой Франциском нужно говорить о латиноамериканском контексте и, шире, вообще о мировом запросе на левизну). Они не смогли бы этого сделать, если бы в христианстве изначально не было бы коммунизма; но также они не смогли бы этого сделать, если бы не позволял контекст. Отсюда и ответ на вопрос, почему Русская Православная Церковь ничего такого не делает: в России говорить ни о каком левом повороте не приходится, все сползает в консерватизм, фундаментализм и т. д. РПЦ, соответственно, тоже.

Извращенные отношения «коммунистическое движение, производящее коммунистические тексты и административный аппарат → аппарат, черпающий из коммунистических текстов свой авторитет → аппарат, исполняющий явно антикоммунистическую функцию» всем нам знакомы. Одно дело — марксизм Маркса и Ленина, другое — Брежнева и Андропова, и совсем другое — Зюганова. Современный православный относится к РПЦ, как современный марксист — к КПРФ. С омерзением или с восхищением — это уж решайте сами. Но ведь мы знаем, что дело не в принадлежности к той или иной организации (несмотря на всю их практическую важность). Быть православным — не означает быть во всем согласным с современным церковным аппаратом. Быть православным — разделять идеи Отцов Церкви первого тысячелетия, а они — как знают все, кто открывал страницы их творений, — все были социалистами, учившими, что собственники — убийцы, что собственность — кража, что надо здесь-и-сейчас устроить обобществленную экономику, ибо именно она — форма совершенной жизни (см., например, краткую сводку их социально-экономического учения).

Те, кто читал Отцов (скажем, Иоанна Златоуста, Симеона Нового Богослова или, если взять посовременней, Игнатия Брянчанинова), знают, что они прямо учили: пусть Церковь сохраняет неповрежденными учение, таинства, строй и пр. Это все лишь «одежды». Такая церковь — «труп», если она не живет в обобществленной экономике (как первые христиане и монахи). Святоотеческое учение: да Церковь нужна как аппарат трансляции сквозь поколения учения и таинств, но и не более. Суть — в практике «все у них было общее». Пусть есть партия, книги вождей и все в серпах и молотах: без практики адекватной теории это ничто, это не марксизм. Вот так и с православием.

Церковь есть один из аппаратов классового общества. При этом ее авторитет зиждется на текстах, коммунистических по сути. Чтобы воспроизводить себя (в своей роли «освящения» господства правящего класса), она вынуждена воспроизводить первичные тексты (несущие антигосподский посыл): вот где причина всей парадоксальности христианства, зазор между коммунистической теорией и антикоммунистической практикой. На теорию просто плевали, когда господству правящих классов ничего не угрожает. Но она всегда актуализируется, когда этому господству грозит нечто. Такой момент, очевидно, мы переживаем ныне. Евангелия в церквях подобно бомбам замедленного действия, которые их рано или поздно взорвут, как писал где-то Бибихин.

Таков, если в самых кратких словах, социалистический взгляд на разбираемые нами манифесты христианского социализма. Но сделаем еще шаг вперед и спросим: возможна ли марксистско-ленинская версия христианского социализма?

 Марксистско-ленинский извод христианского социализма

Хотя словосочетание «христианский социализм» для многих (и христиан, и социалистов) кажется оксюмороном, легко показать, что христианский социализм — не только не «ересь», а мейнстрим христианства от Нового Завета до разобранных нами документов. Но, в конце концов, каждый из нас может просто обратиться к соответствующим историческим исследованиям, а мы займемся сущностным вопросом о взаимоотношении христианства и социализма.

Ленин, гений практического, а не догматического понимания марксизма, учил¹, что «борьба с религией» есть вид мелкобуржуазного радикализма, буржуазный материализм, абсолютное непонимание марксизма. Враг — капитализм. Пролетарское движение вообще и пролетарская партия в частности должна включать в себя христиан (вплоть до священников). Бороться с религией — бороться с идеологией, то есть не с первоисточником проблемы — классовым обществом.

Дело в том, что религия, согласно марксизму, есть идеология классового общества. Она объективно порождается им. Следовательно, «борясь» с религией, вы не боретесь с классовым обществом, так как религия — один из типичных вторичных вопросов, на которые любит сводить дело буржуазия, чтобы пролетариат отвлекался от главного — вопроса о собственности. Единственное, что происходит при этом, — отпугиваете верующих от марксизма. Сводить религию к невежеству — «буржуазно-ограниченное культурничество». Нет, учит Ленин, только в победе над классовым обществом, в создании общества бесклассового (при общем участии атеистов и верующих) исчезнут объективные условия порождения религии и всякой идеологии. Религия и идеология вообще — не только «ложное сознание», но нечто необходимое для функционирования классового общества, всегда ему присущее. Пока есть классовое общество — будет религия, когда настанет общество бесклассовое — религия, как и всякая идеология вообще, — исчезнет.

Итак, согласно ленинизму, религиозные вопросы вторичны, первична сама пролетарская борьба. И с этим непременно надо согласиться (левым атеистам и христианам), чтобы не ссориться по вторичным вопросам. И после того, как мы с этим согласились, давайте чуть-чуть продолжим тему религии как идеологии того или иного общественного уклада.

Марксизм, анархизм, либерализм, национализм и пр. — все это учения, рожденные в капиталистическую эпоху. Но ведь это совсем не означает, что они суть идеологии капитализма, «надстройка» капитализма, что они все совпадают по содержанию. Таким же образом дело обстоит и с религией. «Религии» не существует, есть много разных религий. И надо смотреть, какой социальной средой они порождены, чьим классовым интересам они служат.

Идеология есть воображаемое решение социальных проблем, и религия в этом контексте — проверенное средство. И наоборот: революционный проект тоже воображаемый, но важно, что он предполагает в реальности решить социальные проблемы. А религия в своей сути есть несогласие с данностью, есть воображаемое пространство альтернативы миру. Тем самым религия — не только первомодель идеологии, но и первомодель революционных проектов.

Или, во всяком случае, всякий революционный проект размещается в «религиозном пространстве» (несогласии с данностью, постулировании альтернативы данности). Например: реальность такова, что люди не свободны, не равны и не братья друг другу. Идеал свободы-равенства-братства, таким образом, размещается не в реальности, а в воображаемом религиозном пространстве (например, в христианстве). Но это не значит, что идеал свободы-равенства-братства непременно идеология, это означает, что материализовать этот идеал возможно, только уже имея его, то есть уже веруя в него вопреки данности.

Христианство в общем и целом опирается на два источника: Священное Писание и Священное Предание. Сужая, можно сказать так: специфически христианскими текстами являются Новый Завет и писания Отцов. Независимо, от того, верим мы этим текстам или нет, они суть историко-культурные факты. Какова их социальная природа?

Новозаветные тексты порождены низовым движением социалистических общин первохристиан. Святоотеческие тексты (в частности, догматика Церкви) порождены социалистическими общинами монахов. «Экономический базис» источников христианского вероучения — социализм. И что бы ни происходило дальше с христианством, само его вероучение «социалистично». Это каждый из нас может легко доказать, если обратится к новозаветным и святоотеческим текстам. «Собственность это кража», «здесь и сейчас следует обобществить экономику», «все деньги и собственность должны быть общими», «если бы мы выгнали всех чиновников и богачей, оставив лишь трудящихся — жили бы прекрасно», «все обобществить — решить все социальные проблемы» — это и многое другое, вплоть до критики кризисов перепроизводства, можно найти в учении Святых Отцов².

Сама христианская теология социалистична. Два важнейших догмата христианства никак нельзя приспособить к обслуживанию классового общества: Бог как Троица и Бог как Распятый. То есть Бог как «коммунизм» (Три Лица, сообща «владеющих» Божеством) и Бог «воплощенный-материализованный», Бог как низовой активист, несущий весть о Боге-«коммунизме», казненный властями (эти два догмата как-то забываются, когда христианство начинает обслуживать интересы господ: христианство подменяется «естественной религией», где Бог есть Господин — тот, кого в аутентичном христианстве называют князем мира сего, Сатаной.

Да, радикализм христианства исторически снижался, исчезал, обращался в свою противоположность. Так же, как и радикализм марксизма снижался в социал-демократии, исчезал в КПСС, обращался в свою противоположность в КПРФ. Но тексты Маркса с нами, так же, как и тексты Нового Завета и Святых Отцов. Они ждут своего прочтения в нужной, сродной им среде — в движении низов за бесклассовое общество: там они реактуализируются.

Дальше. Материализм бывает разный (скажем, многие возводят материализм к библейскому идоло- и богоборчеству: богов нет, реальность такая, как мы ее видим, в богов не верьте, идолов уничтожьте). Марксистский материализм антиметафизичен. Та или иная метафизика, то есть картина мира в целом, учение о сущем вообще (материалистическое, идеалистическое, неважно) есть функция от способа производства. Марксизм вскрывает классовую природу метафизических систем. Марксизм есть не метафизика (скажем, материалистическая метафизика), а социальный анализ метафизических систем (скажем, материалистической метафизики).

Например, очевидно, что материализм как метафизика есть функция от капитализма, буржуазное отношение к бытию: нет ничего святого, все можно посчитать, все есть только деньги и товары, все есть только голый интерес. «Буржуазия повсюду, где она достигла господства, не оставила между людьми никакой другой связи, кроме голого интереса, бессердечного “чистогана”. В ледяной воде эгоистического расчета потопила она священный трепет религиозного экстаза» (Манифест коммунистической партии). Атеизм и материализм — идеологии буржуазной эпохи, эпохи падения религии. Исторические религии пришли к «мерзости запустения» (посмотрите на православие, чтобы далеко не ходить), новые религиозные движения поражают своей убогостью (сайентологи, мормоны, неопятидесятники и т. д.).

Марксизм, по-хорошему, будучи антиметафизическим материализмом, вообще не должен играть в эти метафизические игры — «каково бытие в целом» (потому что нет науки о бытии в целом). Вспомните, как Маркс в «Святом семействе» и «Немецкой идеологии» бранит своих оппонентов «теологами», хотя все они были «радикальными» атеистами-материалистами (Ленин тут шел за Марксом, как и всегда). Марксизм занимается социальными вопросами, в частности, классовой природой той или иной метафизики. Например: материализм есть метафизика капитализма. Например: христианство есть метафизика социалистических коммун. Например: если материализм есть метафизика капитализма, то логично предположить, что при социализме метафизика будет другая. Или ее не будет вовсе. Может, это будет грядущее свободное христианство, вернувшееся к истинам Нового Завета и Святых Отцов.

По-другому. Материалистический пафос марксизма чрезвычайно важен, он помогает нам не закрывать глаза на реальность, не предаваться фантазиям. Но есть у него (точнее, в тех или иных изводах марксизма, но не в его сути) один минус. Маркс учит, что классовое общество отчуждает человечность человека, делает его вещью, товаром, машиной. Марксизм в конечном итоге борется за возвращение человечности, за «царство свободы». Настаивая на этом, мы рискуем впасть в утопизм, забывая об этом, — рискуем лишиться «экзистенциального» преимущества марксизма. Если марксизм борется только за те или иные социальные, экономические, политические вещи, то это прекрасно, но этого «экзистенциально» не хватает для радикальной борьбы. Социальных, экономических, политических целей при всем материалистическом пафосе марксизм достигает в горизонте грядущего царства свободы возвращенной человечности: эсхатологическая, апокалиптическая, хилиастическая черта марксизма, на которую столь часто указывают. Она есть та соль, то бессознательное желание, движущее марксизмом, вовлекающее людей в борьбу, дающее им цели, смыслы, мечту. Без этого марксизм превращается в дохлую социал-демократию, обреченную сначала на реформизм, затем — на предательство.

Фромм, выдающийся фрейдомарксист (возьмем его, хотя могли бы взять других теоретиков), например, утверждал³, что «Бог» — имя особого психологического опыта свободы, полноты человеческого — лежит в основе и Библии, и марксизма. Ради этого опыта люди борются за социализм, это опыт бесклассового общества, опыт Бога. И вот поэтому мы можем сказать: и христианство, и марксизм есть «надстройка» освободительного движения, ими движет одно желание, они рождены одной реальностью — движением отчужденных от своей человечности людей, борющихся за ее возвращение.

Чтобы наши слова не казались слишком общими, обратимся к великому экономисту Кейнсу⁴ (хотя опять же могли бы обратиться ко много кому еще). Он считал, что большевизм может победить капитализм именно как религия. Религиозная сила большевизма лежала, по Кейнсу, в социально-экономической практике (очевидно, что на уровне теории большевизм религиозен не был; интересно, что большинство современных религий «религиозны» в теории, а на практике «материалистичны»; большевизм наоборот). Капитализм знает только одну мотивацию: «любовь к деньгам». Такая ситуация расчеловечивает человека, лишает его смыслов, целей, мечты, подсекает его экзистенциальное измерение. А большевизм как социально-экономическая практика строил общество, мотивирующее людей иначе: в этом-то его религиозная сила по Кейнсу. Нужна религия на практике, то есть (добавлю от себя) нужно то, к чему призывали Новый Завет и Святые Отцы, — практика социализированной экономики.

Вернемся к реальности, однако. Современная Россия находится в шизофренической ситуации: на деле подавляющее большинство россиян атеисты, агностики, или, говоря более прямо, на религиозные вопросы им плевать. Практикующих христиан — очень мало, а если мы посмотрим, что они там практикуют, то увидим, что большинство практикует язычество. И это выгодно РПЦ как корпоративной структуре: «язычники» ходят в храмы за «религиозными услугами» разного рода, а работники церковной корпорации их им с выгодой сбывают. К слову, если РПЦ — корпорация, а это так, то у нее есть свой пролетариат. И действительно, большинство работников РПЦ отнюдь не богачи, а все барыши достаются епископату. Христианам же («потребителям») тут что-то сделать сложно, ибо они абсолютно отрезаны от влияния на принятие решений, с одной стороны. С другой стороны, корпорация ориентируется на запросы «язычников», кои не нуждаются в переменах.

При этом на уровне государственной идеологии православие занимает непомерно большое место в сравнении с тем мизером, кое оно реально занимает в обществе. Что тут могут сделать христианские социалисты? С одной стороны, ничего: реальное, а не телевизионное христианство маловлиятельно, и, следовательно, выхлоп от «социализации» православия будет небольшой. С другой стороны, раз государство активно использует православие в своих целях, то левому движению, наверное, стоило бы отвечать на это не «буржуазным материализмом», а аргументированным доказательством того, что православие по свой природе так использоваться не может, что оно само — «левое». Нескольких цитат их Святых Отцов тут вполне бы хватило. И это, пожалуй, все, чем мог бы пригодиться христианский социализм левому движению в России.

А вот христианству социализм нужен. Действительно, не очень понятно, зачем бороться с религией, если атеизм — господствующее мировоззрение уже несколько веков. Капитализм уничтожил христианство, он не дает никакого места христианству, христианскому отношению к людям, обществу и т. д. Он превратил Церковь в корпорацию. Христианам жизненно необходимо сломить капитализм, чтобы была возможна реализация христианства, истинная Церковь. Хотя вслед за многими христианскими мыслителями (Соловьевым, Лосевым и др.) можно считать капитализм особым этапом христианской истории: Средневековье было эпохой формулирования христианской программы, капитализм выполняет негативную функцию разрушения языческого мира своими атеизмом, материализмом, уничтожением сословий и пр., а социализм будет позитивным этапом строительства христианского общества. Тем не менее, с христианской точки зрения, капитализм совершенно неприемлем.

Нравственной, даже «догматической» обязанностью христиан является борьба с капитализмом, борьба за добродетельное, то есть справедливое, то есть социалистическое общество. Не на уровне символов, а не деле, как кто-то удачно сказал, нам не нужна Библия в государственных учреждениях, нам нужны библейские принципы в государственном устройстве. Неверующие социалисты должны лучше подумать об экзистенциальном (антропологическом, психологическом, «религиозном») измерении социализма. Думать над тем, что материализм — капиталистическая идеология. Но христиане обязаны быть социалистами.

Все противоречия между первичным посылом христианства и вторичными его искажениями вызывает вопрос о Реформации. С другой стороны, рассуждая о православии и католичестве, подмывает вспомнить оставшуюся неназванной третью из крупнейших христианских конфессий — протестантизм. С третьей же стороны, надо же, наконец, вернуться из нашей воображаемой антиклерикально-атеистической позиции к реальной православно-христианской.

Православная Реформация?

Известный телеграм-персонаж «батюшка Лютер» не так давно предложил обсудить возможности «православной Реформации». И прежде всего, нужно сказать, что реформация в России уже произошла: синодальное православие было нашим англиканством, поповское старообрядчество — нашим лютеранством, беспоповское — нашим кальвинизмом, хлысты — нашими харизматами и т. д.

Она и не могла не произойти, ибо реформация есть не что иное, как переформатирование христианства в условиях победившего капитализма (привет Веберу и пр.). Россия при царе Алексее крепко вошла в капиталистическую мирсистему на правах ее полупериферии: крепостное право как инструмент выкачки зерна в ядро мирсистемы; колонизация Украины, Сибири; создание модерного государства при Петре; Церковь как «духовная коллегия»; поместные Церкви как Церкви национальные (чисто протестантский принцип). Ясен тогда конфессиональный расклад: собственно протестантизм — идеология гегемона (Голландия, Англия), «контрреформированный» католицизм — идеология прочих стран ядра, православие — полупериферии. Русской Православной Церкви не нужна Реформация, ибо она уже реформирована — к огромному сожалению, и нельзя переоценить масштаб катастрофы никонианской реформы и петровской революции.

«Батюшка Лютер» верно увязывает историю Церкви с основным потоком истории: сейчас мы в реакции, обновление возможно лишь при смене политической конъюнктуры и пр. Мы только расширим его подход: синодальное православие было формой Церкви при начинающейся капиталистической модернизации России — РПЦ как ведомство православного исповедания.

Ныне, вообще говоря, та модернизация закончена. Россия полностью стала обществом современного типа (пусть и не первого сорта), и поэтому РПЦ — лишь «бюро ритуальных услуг». Капиталистической стране — капиталистическую Церковь (Церковь как фирма). Нынешняя реакция пытается лепить из РПЦ «ведомство православного исповедания». Получается глуповато, нелепо, именно потому, что такая роль более не соответствует социально-экономическим реалиям современности. И поэтому с грядущей политической либерализацией можно ожидать окончательного превращения РПЦ в «бюро ритуальных услуг», в одну из частных корпораций (ибо при капитализме и не может быть чего-то помимо этого). Грядущее церковное обновление будет именно улучшением качества оказываемых услуг, улучшением менеджмента, пиара, поиска новых клиентов и т. д. «Церковный либерализм» есть идеология превращения РПЦ в эффективную, современную корпорацию, «церковный консерватизм» — идеология сохранения РПЦ как государственной монополии.

Язык богослужения, как и все частности богослужения, даже чаемое возрождение общинности, — в конце концов, частные проблемы. Главная проблема — то, что потребители (миряне) и работники (рядовой клир) РПЦ не имеют никакого влияния на принятие решений. Бороться надо, в первую очередь, за соборность, демократизацию. А там уже церковный народ свободно сможет решить, что ему в Церкви обновлять, а что нет. Это главное, иначе мы получим пусть и обновленную, но все ту же корпорацию. Поэтому частные споры о языке и пр. уводят в сторону от главной проблемы — отсутствия соборности и, следовательно, отсутствия соборного творчества, соборной жизни. Даешь превращение корпорации РПЦ в кооператив! Церковь снова — спустя века — должна стать Церковью бедных в том буквальном смысле, в котором об этом говорили Отцы: имущество и деньги Церкви принадлежат бедным. Церковь снова — спустя века — должна стать экклесией, общиной братьев и сестер.

Апостольская преемственность, хранение ортодоксии, литургическая жизнь — все это, как считал Иоанн Златоуст, «пустые знаки» Церкви⁵. Как считал Симеон Новый Богослов, «только одежды»⁶ Церкви. Как считал Игнатий (Брянчанинов), — только «внешность» и «мертвое тело»⁷Церкви. Поскольку Церковь сохраняет апостольскую преемственность, ортодоксию, литургическую жизнь, мы сохраняем ей верность, но и не более. Так учили Отцы. Но совершенная жизнь — «общая жизнь», «благодать равенства», где «нет моего и твоего» — первохристианский и монашеский «коммунизм». Вот подлинная церковность, аутентично христианская жизнь. Так прямо учили свв. Иоанн и Симеон; свт. Игнатий говорил о настоящей духовной жизни монашества, то есть де-факто о монашеском «коммунизме»⁸. Выбор между консерваторами и либералами ложен, ибо обе церковные партии говорят о разных формах одного и того же «трупа» церкви. Нужно, как считали лучшие богословы XX века, возвращение к Отцам, то есть к «коммунистам», если переводить задачу неопатристического синтеза на социально-экономический язык, с языка теоретического богословия на язык жизненной практики.

В первохристианских и монашеских общинах — общая собственность, общая жизнь, и это и есть подлинная христианская жизнь, как учат апостол Лука, святые Иоанн Златоуст, Симеон Новый Богослов (Василий Великий, Амвросий Медиоланский и большинство древних Отцов)⁹.

И, как писал Федоров, хорошо, что православие — «мертвая религия»¹⁰. Как «мертвое» и «немое», православие смогло сохранить «коммунизм» ортодоксии в теории и монашества на практике (этого последнего, впрочем, кажется, на данный момент, сохранить таки не удалось). К счастью, никонианская и петровская реформация, несмотря на все потрясения, ей вызванные, не затронула ядра православия (догматики и таинств — хотя стиль богословствования и богослужения существенно тогда исказился и во многом искажен до сих пор).

Если бы православие было «живо», активно, оно бы утеряло эти сокровища, как католики и протестанты. Следовательно, функция православия — сберечь их до те пор, пока они снова не станут востребованы, то есть после капитализма. Ибо суть религиозной истории последних веков — вообще говоря, убиение религии, рост атеизма-материализма-позитивизма с их коррелятом религиозной убогости. Капитализм не уничтожает религию полностью, но он делает ее невероятно убогой. Религии, появившиеся при капитализме, — мормонизм, иеговизм, сайентология, нью-эйдж, фундаментализмы всех видов — чрезвычайно, до боли, до отвращения интеллектуально, психологически, эстетически убоги. Поэтому старообрядцы поначалу были правы: не надо ничего менять, надо только хранить, ничего не терять. Если мы позволим сейчас что-то сменить в православии — это не приведет ни к чему, кроме убогости и мерзости, то есть ко все более эффективной корпорации РПЦ. Разве нам это нужно?

Иначе все благие начинания православных «либералов» вроде русификации богослужения не послужат возрождению Церкви, но будут служить ее осовремениванию в смысле обуржуазивания, оставления подлинной церковности. Несомненно, что богослужение должно быть понятным и вестись на родном языке, но так же несомненно, что в тяге к русификации, в каком-то фетишизме русского языка богослужения, характерного для «либералов», чувствуется неприятие «странного» языка Церкви, «странных» одежд ее служителей, «странных» ее обрядов. В конце концов, чувствуется неприятие «странности» Церкви как таковой, которая (странность) худо-бедно, но являет вечную неотмирность, несовременность, небуржуазность Церкви.

«Протестантизм восточного обряда» — пугало и клише, но надо согласиться, однако, с тем, что многие наши «церковные либералы» не любят роскошной странности православия — именно по тем же социально-психологическим причинам, что и протестанты. «Литургическая машина» должна оставаться роскошно-странной и явственно небуржуазной, чтобы являть неотмирную истину христианства, образ нездешнего бытия, «бытийную альтернативу», как сказал бы Хоружий. И мы должны оставить все как есть, пока Церковь не возродит внутри себя подлинную церковность, которая только тогда, может, и найдет новые формы богослужения. Наше же поколение — не будем себе льстить — все только испортит, потому что наше поколение не знает никакой христианской социальности, никакого образа нездешнего бытия, которые могли бы отлиться в новые формы богослужения.

Нужно, чтобы снова забили родники живой жизни церковности — родники «коммунистических» общин. Нужен не «труп» Церкви — даже и прекрасно украшенный, и эффективный, и современный, — но подлинная церковность первохристиан и монахов: общая жизнь. Тогда изнутри живой жизни может и явиться новое соборное творчество. А до тех пор наша цель — только бережно хранить то, что пока не потеряно, и по возможности возвращаться к дониконовскому и допетровскому «стилю» в церкви, насколько окажется возможным при ликвидации синодальной реформации. Ибо литургическая жизнь есть машина воспроизводства некоего опыта в отсутствие настоящего своего опыта. С нашим опытом мы создадим «литургическую машину», воспроизводящую опыт буржуазного субъекта вместо опыта субъекта христианского (потеряем даже и «пустые знаки» и «одежду»). И поэтому пока нам ничего менять в литургической жизни не надо, ибо она — последнее, что нас как-то еще держит хотя бы рядом, хотя бы в воспоминании с подлинным церковным опытом.

Нам нужна, иначе и проще говоря, не только политическая демократизация церкви, но и социально-экономическая. Если христианство вернулось в свои первые времена как сеть маленьких общин в огромном океане нехристианского мира, то общины эти должны быть как у первохристиан — с общей собственностью и деньгами (насколько это возможно — такое скорее было только у иерусалимской общины и потом у монахов), с взаимопомощью, с реальной любовью друг к другу на уровне живой жизни. В таких общинах рождается подлинная церковность. Нам нужен не батюшка Лютер, а батюшка Мюнцер, и еще лучше — батюшка Златоуст и батюшка Новый Богослов.

Нужно двигаться «вперед к Отцам», нужна не Реформация, а верность Отцам, верность православию, верность Церкви. Две функции Церкви — «пустые знаки», хранение ортодоксии и таинств — должны быть стопроцентно соблюдены. А ведь реформация была в первую очередь оставлением, поруганием и того, и другого. Но от знаков (при бережном и почтительном их хранении) надо пройти дальше — к подлинной церковности, к общей жизни во Христе.

Георгий Федотов, один из самых трезвых и проницательных православных мыслителей XX века, справедливо указывал¹¹, что и вероучитальная авторитетность Церкви, и ее власть совершать таинства проистекают из ее соборности, из ее социальности. Ведь если вероучительную авторитетность понимать не социально, то по необходимости придешь к папизму. Но православие не папизм, а соборность, и вероучительная авторитетность Православной Церкви — от соборности, от социальности. Также и совершение таинств совсем не обязательно было бы понимать как функцию от соборности: язычники, оккультисты совершают свои ритуалы часто вне собраний, не санкционируя социальностью. Но Православная Церковь совершает таинства именно как Церковь — то есть собрание, община: социально. Так обе функции Церкви суть функции от ее особой социальности, соборности. И поэтому подлинное церковное обновление — не в смысле обновленчества, а в смысле подлинной церковности — возможно только на позиции жесточайшего консерватизма, принципиальнейшего антиреформаторства.

Оно есть возвращение к Отцам, к вечно радикальной и новой христианской Вести. Максимум православности — отбрасывание протестантизма и католицизма, накипевшего на теле православия за последние века.

Закончим на цитации Федотова (не придавая уникальности его мысли — это просто один из примеров «социализма» русской православной мысли XIX-XX вв.):

«Ни в одной культуре, кроме христианской, никогда не вставал и не мог встать социальный вопрос в нашем смысле слова. Он является практическим выводом из постулата христианского братства. Подлинный религиозный первофеномен христианства — усмотрение Христа в любви, соединяющей братство учеников. Сама по себе любовь может и не принимать социальных форм. Но в христианстве, именно дано религиозное обоснование общественности. В тайне Троичности указана полнота совершенства. Коммунистические черты встречаются во всяком союзе, рождающемся из любви (между любящими и супругами, во всякой дружной семье, между преданными друзьями, среди первых христиан). Совершенный идеал братской христианской жизни есть коммунизм любви. [Только в в Новое время] впервые после полутора тысячи лет христианской истории — церковь принимает сторону богатых против бедных. Прекращаются обличения богатства, и социальная проповедь сводится, главным образом, к проповеди покорности, обращенной к бедным. Новый стиль христианства был изменой и древним, и средневековым его традициям. И наказание не заставило себя ждать. До конца XVII века все социальные движения низших классов шли под знаменем христианства, иногда церковного, иногда сектантского, — но сохраняя религиозный характер. С французской революции впервые социальный идеал, каково бы ни было его именование, — свобода, равенство, социализм, — получает антихристианское, под конец даже атеистическое острие. Социализм — во всех главных его направлениях, особенно в России, враждебен христианству и даже всякой религии. В России коммунизм ведет против религии открытую войну. Это плод печальной истории последних столетий и забвения социальных основ христианства. В обличении социального зла социалисты и даже коммунисты нашего времени не могли превзойти отцов IV века. Даже прудоновское «собственность есть воровство» мы слышим из уст Златоуста и Василия Великого».

Источник