1. «Антисоциальная партия»

Должна ли Церковь стремиться к преображению общества? Казалось бы, вопрос риторический. Естественно, должна. Наш вероучительный документ «Основы социальной концепции РПЦ» недвусмысленно об этом говорит: «мир, социум, государство являются объектом любви Божией, ибо предназначены к преображению и очищению на началах богозаповеданной любви» /5:5/; «Ее (Церкви – Н.С.) целью является не только спасение людей в этом мире, но также спасение и восстановление самого мира» /5:4/. И все же об этом, вроде бы, решенном вопросе приходится говорить вновь и вновь. Ибо для многих членов нашей Церкви этот вопрос тоже как бы риторический, но ответ на него подразумевается диаметрально противоположный: «Естественно, нет», «Боже упаси». Главный аргумент этой, так сказать, «антисоциальной партии» –  де, подмена духовного земным. Ведь сказано: «Ищите же прежде всего Царства Божия» (Мф.6,33), а не преображения социума. Более того, работа над совершенствованием общества рассматривается как прямая измена Христу. Например, наш известный богослов А.И. Осипов об этом пишет так:

«…происходит подмена цели. У Церкви она одна и единственная — спасение человека от духовного рабства страстям и приобщение Богу через стяжание богоподобных свойств, главнейшими из которых являются смирение и любовь. Внешнее же служение ближним является лишь одним из средств приобретения этих свойств, но никак не целью и не «заработком» спасения. Сведение же основной задачи Церкви к решению земных «горизонтальных» задач и приведет обмiрщенных христиан к незаметному принятию антихриста» /10/.

Здесь совершенно верно указано, что основной задачей Церкви является спасение человека. Собственно, тут спора быть не может. Конечная цель – спасение, т.е. приобщение человека к Богу. И все же эта цитата дает основание полагать, что маститый профессор вопроса участия Церкви в жизни общества в полной мере не понимает. Дело в том, что тут высказана общая для всей «антисоциальной партии» уверенность, что работа по преображению социума мешает спасению. По Осипову, цель приближения к Богу подменяется целью социальных преобразований. А потому на этом поприще работать не только ненужно, но и душевредно.

Причем, если дело социальной работы понимать как помощь убогим, служение ближним в больницах, детских домах и пр., – так это как раз дело хорошее. Такая работа рассматривается как вид благотворительности, помогающая страждущим в насущных нуждах и, главное, являющаяся «одним из средств приобретения этих свойств» (по Осипову – смирения и любви). Так, собственно, и понимается сейчас термин «социальное служение Церкви».

Но совсем другое дело, – рассуждают «антиобщественники», – когда христианин замахивается на изменение социального строя. Вот это подлинно губительно: и  другим лучше не сделаешь, и сам погибнешь. Сначала стань святым, а там уже увидишь, что нужно делать, «врачу, исцелися сам». Да и зачем – «спастись можно при любом строе».  Но это не главное. Их основной, «убийственный» довод: сторонники социальной работы хотят построить «рай на земле». Это ересь хилиазма, осужденная Вселенскими соборами. Более того, это чисто масонская, антихристова уловка, призванная переключить человека на строительство социальной вавилонской башни. Текст А.И.Осипова говорит по сути дела о том же.

Наверное, всякий, читающий эти строки, не раз слышал подобные рассуждения. И не удивительно – сторонников «антисоциальной партии» в Церкви большинство. И как правило, это люди лично глубоко верующие, благочестивые, преданные Церкви. И все же думается, что подлинно православная позиция шире: она включает положение о  том, что преображение общества является одним из важнейших средств спасения каждого человека.  Конечно, человек к совокупности общественных отношений отнюдь не сводится. Он имеет бездонную индивидуальную душу,  огромную личную свободу, а значит и личную ответственность за все им содеваемое. Сказано в Евангелии: «и пойдут сии в муку вечную, а праведники в жизнь вечную» (Мф.25,46). И в этом смысле индивидуальную работу над личной душой отрицать никто не собирается. И Церковь совершенно верно делает, что уделяет этому вопросу пристальное внимание, используя для его решения целый набор средств – от аскетики, до таинств.  Речь идет не об умалении опыта Церкви, а о том, чтобы обратить внимание на  важность и общественной составляющей в спасении человека. Но увы, как раз это-то «анитисоциальной партией» и отрицается, причем совершенно напрасно. Об этом и повествует эта статья.

2. Сотериологическое значение социума

Если бы человек был создан по аналогии с ангельским чином, как множество отдельных душ, то тогда представители «антисоциальной партии» были бы правы. Тогда работа по спасению сводилась бы исключительно к работе над  бесплотными индивидуальными душами, их самосовершенствованием, личной молитвой, покаянием и проч. Но замысел Божий о человеке совсем другой. Человек сотворен как материально-душевное существо. Своим телом, своей материальной стороной он вкоренен в мир физический, также сотворенный Богом. Тем самым он не только является частичкой космоса, подверженной его законам. Человек, будучи венцом мироздания, силен изменять его, преобразовывать своим трудом, а значит – быть в ответе за него.

Более того, человек задуман Творцом как род. Это означает тесную зависимость между всеми людьми, как вертикальную – между предками и потомками, так и горизонтальную – между людьми одного поколения. Свт. Василий Великий уточняет: человечество замыслено Творцом по образу Троицы: как множество личностей-ипостасей, объединенных одной человеческой природой. Подчеркнем – не одинаковой, а именно одной, в единственном числе.  И лишь грех прародителей разорвал эту единую природу по отдельным личностям /8:111/. Однако, падение прародителей не было столь радикальным, что связи между людьми полностью разрушились – нет, они лишь ослабели, потеряли свою благодатную силу, утратили любовный характер. Как писал наш выдающийся философ Владимир Соловьев, «к счастью, человечество не есть куча психической пыли» /6:333/. Человек – «существо социальное». Это определение Аристотеля ухватывает нечто черезвычайно существенное в замысле Божием о человеке.  Вне общества человек не мыслим. Учение о социуме – неотъемлемая часть христианской антропологии.  А потому преображение общества – это преображение самого человека.

Но что значат  слова «преображение общества», «хорошее общество»? Мы в данной работе не будем предрешать на содержательном уровне параметры «хорошего общества» (об этом автору приходилось много писать), а постараемся осветить вопрос в принципе. Преображение общества подразумевает создание и поддержание таких социальных условий и таких социальных институтов, которые мешают развитию человеческих пороков и наоборот, способствуют росту добрых качеств, создавая тем самым благоприятные условия для спасения. По сути дела это давнишний принцип христианской аскетики. Любой настоятель  монастыря старается так поставить жизнь в обители, чтобы, с одной стороны, не было повода для возгорания страстей. Отсюда общее имущество, скромная трапеза,  недопущение в монастырь женского пола, ежедневный труд. Но, с другой стороны,  настоятель прикладывает все силы для образцовой постановки богослужения, ибо знает, что службы всем своим строем способствуют возвышению души. Те же задачи, но уже в масштабах всего общества, должен решать и христианский социальный строй.

Воздействие общества на личность не следует преуменьшать. Конечно, общество строится самими людьми со всеми их достоинствами и недостатками. И все эти людские свойства (в основном – греховные) фиксируются, огустевают в общественных институтах и структурах, превращаясь в самодовлеющую конструкцию. В результате общество становится как бы посторонней силой, ограничивающей со всех сторон человеческую свободу и потому оказывающей огромное влияние  на вновь входящих в него людей. Русский религиозный мыслитель Николай Федоров замечает: «Царство Божие могло бы быть и было бы внутри нас, если бы не было зла вне нас, и если бы эта внешняя сила не вынуждала нас делать зла» /2:363/. Общество  воспитывает, общество формирует, общество вынуждает, завлекает, призывает, обманывает. Конечно, сильный может давлению общества противостоять, но слабый легко поддается, впитывая в себя грех, разлитый в общественных институтах. Но слабый – не значит плохой. Очень часто это люди самые тонкие, легкоранимые, чуткие. Они легко впитывают дрянь, но также открыты и к восприятию доброго и высокого. Особенно молодежь – если впихивать им через СМИ рок, порнографию, страсть к деньгам, то они и станут такими. А преподавай им основы православной культуры (конечно, умно, без навязывания и демагогии) – искренне поверят евангельской правде. Так задуман человек – он одновременно и внутренне свободен, и воспитуем, открыт для восприятия добра и зла. Зная это,  сатана совращает разными способами – как непосредственно прилепляясь к душе человека, так и опосредовано – через других людей, семью, коллектив, государство. Но это означает, что и мы, православные, должны действовать не только путем личного душесовершенствования, но и путем преображения общества.

Отсюда напрашивается вывод: спасение души и преображение общества – задачи очень тесно увязанные друг с другом. Чем лучше общество – тем больше спасающихся. И наоборот – чем больше преображенных душ, тем лучше общество. Вывод,  противоположный мнению «антисоциальной партии» с ее ориентацией исключительно на личное спасение. Об этом давно писали наши русские философы, например, тот же Владимир Соловьев:  «мы знаем, какую цену могут иметь ходячие ныне заявления, что будто христианство имеет своею единственною практическою задачею нравственное совершенствование отдельного лица и что оно вполне равнодушно к общественному  прогрессу. Личное  совершенствование может быть отделено от общественного прогресса только на словах, а не на деле, а потому все подобные заявления суть лишь бездельные речи» /6:327-328/. Думается только, что отрицание влияния общества, исповедуемое «антисоциальной партией», есть не только «бездельные речи», но искажение христианского учения, приводящее к тяжелым последствиям и для спасения душ человеческих, и для общества в целом, и для самой Церкви.

Личность и общество настолько тесно связаны, что есть основания обсудить проблему коллективного спасения. Суть вопроса в том, что спасение души зависит от нравственной оценки тех сообществ, к которым личность принадлежала во время своего земного странствия. Недаром, наш великий А.С. Хомяков писал: «Мы знаем, когда падает кто из нас, он падает один, но никто один не спасается» /9:19/. Недаром все библейское мышление пронизано судом не столько над  личностями, сколько над народами, и в конце времен, на страшном суде пред Сыном Человеческим соберутся «все народы» (Мф.25,32). И вполне возможно, что суд каждого из нас будет зависеть от того, как Господь оценит Россию, насколько она была верна задуманной о ней Богом «русской идее». К сожалению, этот вопрос, опять-таки по  доминированию «антисоциальной партии», богословски совершенно не разработан. Но он ждет своего обсуждения.

Общество – лишь первый, самый ближний «слой» мира, обволакивающего души человеческие. Есть еще природа (живая и неживая), состояние которой тоже далеко небезразлично для нашего спасения. Все это позволяет несколько  полнее, чем обычно, сформулировать задачи Церкви. Этих задач две: 1) спасение душ человеческих и 2) преображение мира, созданного Господом, освобождение его от власти сатаны. Эти задачи не только равноважны, но и настолько взаимозависимы, что лучше говорить о двуединой задаче. Ибо человек спасается своим личным участием в работе Божией по превращению этого мира в область любви. Но, в свою очередь, и сам человек настолько вкоренен в этот мир, что его окончательное спасение невозможно без спасения мира. Наш замечательный богослов В.И. Экземплярский писал:  «Если попытаться кратко выразить, в чем прямой и несомненный смысл жизни христианина, то можно сказать, что этот смысл заключается в соработничестве человека Богу, в служении делу созидания Царства Божия на земле» /1,1:67/. Иными словами, работа по преображению социума не мешает спасению, а наоборот, способствует его спасению.

Более того,  естественно в понятие «спасение мира» включать и спасение души. И тогда вторая задача – преображение мира – становится наиболее общей, единственной задачей Церкви. Можно сказать и по-другому: христианин – воин Христов, сражающийся против сатаны во всех его обличиях, И внутренних и внешних,  сражающийся  за Христа, за Его дело на земле, и тем обретающий спасение. Конечно, главное сражение идет внутри души человеческой, ибо она – главное, наиболее ценное творение Божие. Но грех не только в душе, но и вне ее, зло разлито во всем мире, и потому весь он требует исцеления. Сказано Христом: «Вы – свет мира. Не может укрыться город, стоящий на верху  горы» (Мф.5,14).  И Церковь, будучи воинством Христовым, не может уклониться от своей задачи преображения мира.

Теперь рассмотрим аргументы «антиобщественников»,  столь упорно ими повторяемые.

3. Только личное спасение?

Нашими богословами-«антиобщественниками» не раз высказывалась мысль, что Христос нигде не призывает к социальным и, тем более, политическим преобразованиям, а наоборот, все внимание уделяет внутреннему деланию и личному спасению души. Христос осудил фарисеев – сторонников политического возрождения Израиля, но оправдал покаявшуюся в личных грехах блудницу. По христианскому учению, спасает личная устремленность ко Христу, а вовсе не общественное  устройство.

Тут следует разобраться. Христос более всего проповедовал о Царстве, Своем Царстве любви. И естественно, войти в него без брачной одежды личных добродетелей невозможно.  Но нигде Спаситель не утверждал, что состояние общества для спасения безразлично. Наоборот, Он всегда подчеркивал, что пришел спасти не одних избранных, но весь мир: «Ибо Сын человеческий пришел взыскать и спасти погибшее» (Лк.19,10); «чтобы мир спасен был чрез Него» (Ин.3,17).

Но самое главное,  важность социального  устроения Христос показал Своими делами. Прежде всего, надо упомянуть об общине Христа, существовавшей все три года Его земной проповеди. Наши богословы о ней почему-то забывают. А зря – о ее существовании неоспоримо говорит нам Евангелие. Так, евангелист Лука сообщает, что Господь «проходил по городам и селениям, проповедуя и благовествуя Царствие Божие, и с Ним двенадцать,  и некоторые женщины, которых Он исцелил от злых духов и болезней: Мария, называемая Магдалиною, из которой вышли семь бесов,  и Иоанна, жена Хузы, домоправителя Иродова, и Сусанна, и многие другие, которые служили Ему имением своим» (Лк.8,1-3). А евангелист Иоанн говорит о том, что Иуда «имел при себе денежный ящик и носил, что туда опускали» (Ин.12,6). Стало быть, община жила общей кассой.

Более  того, Деяния Апостольские повествуют нам о том, что после воскресения Спасителя, Он снова собрал Свою общину «в продолжении сорока дней являясь им и говоря о Царствии Божием» (Деян.1,3). И после, сразу по принятии Духа Святаго, апостолы (заметим – единодушно, все двенадцать) из своих последователей организовали Иерусалимскую общину, в которой был введен строгий коммунизм. Так первохристиане готовились к грядущему Царству Божиему. Ибо социальная сущность человека неотменима, и в Царстве она проявится, может быть, еще ярче, чем на земле.

Апостол Павел, видя какие трудности переживает Иерусалимская община, общую собственность вводить не стал, но общинный, социальный принцип оставил – созданные им общины были обществами тесно сплоченных между собой людей. И далее всегда Церковь организовывала верующих в общины, ибо всегда понимала, что именно общинный дух лучше всего подготавливает к жизни в Царстве.

К сожалению, сейчас общинность в Церкви умалена. Литургия, это «общее дело», призванное соединить нас в одно целое, по большей части рассматривается прихожанами как средство личного совершенствования. Каждый причащается по своему индивидуальному графику. Зачастую других прихожан он просто не знает, да и не очень-то желает о них думать. Все это – плоды наметившегося у нас перекоса в сторону сугубо личного спасения в ущерб общинной любви, – перекоса из-за засилья «антисоциальной партии». Впрочем, «партией» этих людей можно назвать лишь условно. Скорее, это болезнь, печальное недомыслие. Появилось множество «себяспасателей» – людей церковных и всецело озабоченных лишь своим личным спасением. Так ли уж это хорошо? Сама ориентация на личное спасение, вне спасения мира Божиего, зачастую растит из наших «церковных» не просто фарисеев, но своеобразных «духовных» эгоистов. Как сказал русский философ Семен Франк, такой индивидуализм «в пределе приближается к лозунгу “спасайся кто может”!» /7:135/. Любовь к ближнему для них из цели (ведь без любви нет уподобления Богу) превращается в средство спасти себя любимого, чем профанируется весь смысл христианства. Именно по поводу любви к ближнему и «себяспасения» апостол Павел сказал удивительные слова: «Я желал бы сам быть  отлученным от Христа за братьев моих, родных мне по плоти» (Рим.9,3). Конечно, «себяспасатели» их читали. Но почему-то не поняли.

Но даже если и допустить, что наши приходы все же отчасти составляют общины любящих друг друга христиан, то сколько в них людей?  «Малое стадо» – где-то 3-5%. А остальные? «А сами виноваты, – говорят «церковные», – раз они не приходят в Церковь, значит это их дело; вольному – воля; насильно в рай никого не загонишь». Так то оно так, но тут снова видна зацикленность на «себяспасение», пусть в общине, но при полном игнорировании данной нам Господом великой задачи преображения мира. В результате  Церковь становится нацеленной на себя, на свою внутреннюю жизнь, преследующей лишь свои интересы и уклоняющейся от участия в жизни народа.

4. «Рай на земле» и «вавилонская башня»

Другим, еще более многозначительным для «антисоциальной партии» является такой аргумент: сторонники социальных преобразований стремятся построить рай на земле; но поскольку это невозможно, то на самом деле они неизбежно построят «вавилонскую башню». Другими словами, они собираются не просто обойтись без Бога, но в своей гордыне бросить Ему вызов. Ясно, что кроме глобальной катастрофы, ничего из этого выйти не может.

Прежде всего, надо твердо сказать, что построение рая на земле – изначальный замысел Господа. Таким мир был создан до грехопадения, таким же он должен быть в своем конце, как «новое небо и новая земля». И поскольку человек  призван быть помощником и соработником Бога в Его делах, то стремление людей построить рай на земле, как совпадающее с волей Божией, не может быть ложным.  Рай на земле – вовсе не ересь (и, кстати, осуждения хилиазма на II Вселенском соборе не было – см. например статью В.А. Капитанчука  «Судьба культуры» http://ikonolog.narod.ru/2.htm , подробно разбирающей этот вопрос). Наоборот, это – некая идеальная цель, далекий маяк, который надо уметь видеть и к которому нужно стараться приблизиться.

Другое дело, что возможности человека в его соработничестве Богу в этом мире ограничены. «Смерть и время царят на земле», и человеческими усилиями преодолены быть не могут. В этом смысле «антиобщественники»  правы: какой уж тут в самом деле рай, если все равно смерть неизбежна. Хотя, благодаря крестному подвигу Спасителя, падшесть человеческая потенциально преодолена, но, в условиях владычества сил сатаны в этом мире (пока еще), падшесть является в нем актуально действующим фактором, и сила ее огромна. И потому, забота человечества о социуме (или, как по-европейски выражался Соловьев, «общественный прогресс»), вместо преображения общества, может и в самом деле взять курс на  построение социальной «вавилонской башни». Заметим, – может, но фатальной неизбежности нет. Человеку дана огромная свобода выбора. Безусловно, силы зла толкают человечество на второй, «вавилонский» путь. И это перспектива очень страшная, ведущая к антихристу. Тут от Церкви требуется  большая духовная зоркость, причем в такой нетрадиционной для нее сфере, как  социальная жизнь.

Но «антисоциальная партия» придерживается совсем иных взглядов. Она считает, что социальный проект, каким бы он ни был, даже по форме христианским, по определению может быть только «вавилонской башней», только отпадением от Бога, и потому участвовать в нем недопустимо. И, стало быть, единственно верен путь индивидуального «себяспасения». Но, как говорят, «свято место пусто не бывает». Если Церковь отказывается от сражения за социальное поле, то им овладевают силы противоположные, войско сатаны. Таково жестокое правило войны. И победив на этом важном поле битвы, они могут диктовать свои условия и на других участках военных действий, в частности – в деле индивидуального спасения. Надо ясно понимать, что если не пытаться строить на этой земле праведное общество, то неизбежно будет построено общество сатанинское, так сказать, «предбанник ада», и выращенные в нем люди после смерти будут стройными рядами идти уже в настоящий, метафизический ад. Фактически позиция «антиобщественников» – дезертирская.

Впрочем, зачастую, чувствуя неуверенность в своих доводах, представители «антиобщественной партии» говорят: «Вы ломитесь в открытую дверь. Общество, о котором вы говорите, существует уже две тысячи лет. Это Церковь Христова. Конечно, Церковь имеет сакральную, мистическую  природу, но она же являет нам и общество, в котором живут христиане от рождения до смерти. Так что преображать все человеческое общество нет не только сил, но и необходимости». И самом деле, православные усиленно строят в этом мире свой «град»: свои (в смысле собственности) храмы и монастыри, свои детские сады, свои гимназии, свои православные университеты.  Но отгородиться от общества не удается. Опасение остаться «вне закона» вынуждает Церковь распространить на «свою территорию» все государственное право. Но хуже всего то, что нет собственно церковной экономики. Точнее, она настолько слаба, что не может прокормить не  только мирян, но и клириков. Работать православным приходится в «постхристианском» миру, где властвует совершенно иная, нехристианская мораль. Зачастую наши «церковные» пашут в хоть и денежных, но сомнительных фирмах, работающих на разрушение России. Конечно, для чистого «себяспасателя» тут проблемы нет, ибо судьба России его не волнует. Но для человека, хоть мало-мальски имеющего совесть, от такой двойной жизни в пору с ума сойти.

Итак, при всем желании, никакого «status in stato» из Церкви не получается. Все равно Церковь живет внутри «большого» общества, зависит от него. Так уж распорядился Господь. И неспроста – чтобы для церковных людей воочию стала ясна настоятельная необходимость преображения его в соответствии с церковной правдой.

Но тут и возникает третий довод «антиобщественников», к которому мы и перейдем.

5. Страх обмирщения

Довод простой: работа над социумом приводит к обмирщению Церкви, к повороту ее от небесных реалий к земным. А это для Церкви гибельно. Поэтому верующим ни в коем случае нельзя погружаться в мирские дела. И если бытовые и экономические заботы мы вынуждены тянуть, то заниматься делами общественными и политическими – особенно вредными для душеспасения – нас заставляет лишь наше тщеславие, и потому заниматься ими – лишь потакать своим страстям.

То, что обмирщение гибельно, – спору нет. Только «антисоциальная партия» почему- то считает,  что участие в битве на социальном фронте неизбежно приведет к обмирщению Церкви. Да, Церковь выше мира, но она для мира. Она создана для избавления мира от власти греха. А это значит, что, отказываясь от социальной, политической, государственной активности, Церковь перестает выполнять свое назначение. Так что волей-неволей надо научиться работать в миру, не утопая в его соблазнах.

Но в нашей Церкви очень сильна, поддерживаемая «антисоциальной партией», тенденция ухода из мира. Монахи всегда у нас были образцом христианской жизни. Собственно, именно монашеская прослойка «антисоциальной партии» и определяет ее идеологию. Но есть монахи двух родов. Первые – типичные «себяспасатели»; их интересует собственное спасение, и ради этого они и ушли из мира. Вторые же – настоящие христиане; их забота – наиболее полно послужить Господу. Св Силуан Афонский удивительно верно сказал: «монах – молитвенник за весь мир». И в самом деле, подлинная молитва часто оказывается сильнее самых основательных дел. И именно для этого уникального служения идут в монастырь монахи второго рода. Уединение («монах» от греческого «монос» – один) им нужно для  сосредоточения в молитве. Но таких мало. Большинство же свой страх оказаться в геенне огненной трансформируют в страх запачкаться, прикоснувшись к миру. Им подражают миряне, думая, что следуют самому высокому христианству. Отсюда и уверенность «антисоциальной партии» в своей непогрешимости.

Другая сторона боязни обмирщения проявляется в желании Церкви сохранить  независимость от государства. Конечно, во многом это желание справедливо. Церковь – не государство. Она не должна подчиняться государству, быть его частью. Но Церковь должна работать в паре с государством, ибо цель у них одна и та же –  преображение этого мира. Собственно, в этом и состоит теория «симфонии» между Церковью и государством. У нас в России государство всегда играло роль организатора всей общественной жизни; Церковь – организатора всей духовной жизни. И потому их союз имеет важнейшее значение.

К сожалению, история взаимоотношений Церкви и государства полна негативных моментов. Лишь только Церковь стала государственной, византийские василевсы стали приспосабливать ее для решения государственных задач. Казалось бы, правильно – так и должно быть. Но вся беда в том, что императоры, хотя и будучи православными, вовсе не стремились к созданию действительно христианского общественного строя – он, вплоть до падения Византии, по существу оставался языческим. Церковь же, вступившая с государством в «симфонию», стала вольной или невольной помощницей в этом. Да и сами императоры сумели отстранить ее от социальной активности, оставив ей только сферу окормления личных душ. Так в истории цель личного спасения  заслонила более важную и универсальную цель преображения мира, причем настолько, что о последней мы даже и не вспоминаем.

В России происходило примерно то же самое. Государство, начиная с времен Московской Руси, старалось подчинить Церковь, и достигло этого при Петре I, сделавшего Церковь одной из государственных «коллегий». И тут произошло очень значительное. Церковь, и раньше-то не стремившаяся работать на социальном поприще, ушла вглубь, занявшись исключительно окормлением «себяспасателей». Но социальная сфера напоминала о себе необходимостью финансирования, которое давалось за полное одобрение далеко не лучшей социальной политики государства. Итог – дискредитация Церкви среди населения, отход от нее народных масс, и – революция, выросшая в страшный катаклизм и для народа и для Церкви. И не удивительно – асоциальность всегда приводит к попустительству зла.

Что же происходит? Раньше, пусть худо-бедно, но мир все же был христианским (точнее – находился под воздействием христианства). Теперь мир стал «постхристиаским», где христианство рассматривается как нечто лишнее, маргинальное и ни на что не влияющее. Как же мы потеряли его?  Конечно, силы зла сильны. Но мы и сами виноваты – в том, что практически полностью  свернули церковную социальную мысль, в том, что сами, ради «себяспасения», удалились от мира, оставив его на попрание сатане. И сейчас, когда Россия задыхается в тисках коррупции, сребролюбия, оглупления, пошлости, разврата, наши «антиобщественники», видя все это, скорбят. Но что они могут предложить?  Только слова «мы – лишь странники на этой земле, наше жительство – на небесах». Хотя ситуация очевидна: нас губит система. Сатана подмял под себя социальный строй, насадил либерально-капиталистического левиафана, который будет заглатывать и заглатывать миллиарды душ, делая их невольными пособниками сатаны.  В результате мы, православные близки к тому, чтобы просто потерять Россию, остаться, наподобие византийской церкви, без государства, без отечества. Но «антисоциальная» позиция этого видеть не дает. Тоже можно сказать и о наших православно-патриотических организациях, находящихся, как правило, под влиянием «антисоциальной партии». Они очень уверенно рассуждают о монархии, но как только речь заходит о желаемом для Руси экономическом устроении, то раздается лишь нечленораздельное мычание.  Тут налицо противоречие: признавая важность политического устройства, они фактически отрицают важность экономического, хотя последнее в жизни общества имеет больший вес.

Подлинная церковная установка во взаимоотношениях с государством должна быть направлена на воцерковление государства, воцерковление общества, воцерковление экономики, разумеется – по возможности, сообразуясь с реальным состоянием дел. Мы чаем видеть Церковь не уклоняющейся от этих проблем, а Церковь социально активную. Она должна дать ясные нравственные ориентиры в социальной сфере, четко сказать, что хорошо и что плохо. Более того, в деле социального преображения Церковь должна идти впереди, выработав перспективный социальный проект, который явился бы целью и верно ориентировал бы государство и общество в своем развитии. Этот проект должен явиться продолжением и развитием социальной концепции РПЦ – документа умного и взвешенного, но все же еще очень робкого.

6. Опасности

Однако, стоит прислушаться и к нашим оппонентам из «антисоциальной партии». Они, будучи неправы по существу, тем не менее, указывают нам на опасности этого пути. По сути дела в трех предыдущих разделах мы о них косвенно говорили. Но ради важности этого вопроса сформулируем их явно.

Первая опасность состоит в ориентации на только (или преимущественно) социальное преображение в ущерб преображению личных душ.  Работа исключительно по совершенствованию социальных структур, без личного преображения, результата не даст, и скорее всего приведет общество к катастрофе. Ибо личное преображение лежит в основе преображения социального.

В этом состояла одна из ошибок советского проекта. Недобросовестно и просто глупо отрицать достижения советского строя в сфере социальных гарантий и справедливого распределения благ. Но, ослепленные материалистической марксистской доктриной, наши бывшие идеологи считали, что само общество будет автоматически формировать новых людей – ведь общество воспитывает!  Да, воспитывает, но это воспитание тоже отнюдь не всесильно, исчерпать своим воздействием бесконечность души человеческой оно не может, часто скользя лишь по поверхности. Автоматически ничего не получается. Поэтому то,  что делает общество, должно обязательно сочетаться с работой с каждой личной душой – т.е. тем, что всегда делала и делает сейчас Церковь.

Вторая опасность не менее, а может быть и более страшная. Это подмена цели социального прогресса, подмена преображения благополучием, в результате чего, вместо общества высокой нравственности мы можем получить общество сытых и развращенных эгоистов по сути дела общество свиней, так сказать, «ченарник», где властвуют «похоть плоти, похоть очес и  гордость житейская» (1 Ин.2,16). Именно таково современное западное общество, и  его модель с помощью процессов глобализации быстро распространяется на весь мир.

В подобной подмене целей – одна из главных ошибок католической социальной доктрины. Она, с самого начала встав на позиции частной собственности, в конце концов благословила, хотя и с оговорками, весь западный  мировой порядок. О протестантах и говорить нечего – они с самого своего возникновения восхваляли прибыль и бизнес. Определенная подмена целей была присуща и советскому обществу. Хотя декларировалось, что строится коммунизм, светлое будущее всего человечества, но фактически, особенно начиная с хрущевских времен, у нас был принят курс на построение сытого благополучного общества,  и в этом мы даже поставили задачу догнать и перегнать Запад. В результате – постепенная деградация нравственного потенциала советского строя и его развал.

Наконец, третья опасность (о которой достаточно сказано выше) заключена в обмирщении Церкви. Опасность отнюдь не придуманная. О ней, кстати, упоминает и А. Осипов. Действительно, умаление связи с Небом и ориентация сугубо на земную благотворительность для Церкви гибельно.

Указанные опасности серьезны. Но они вовсе не означают, что следует отказаться от социальной деятельности и сосредоточиться сугубо на работе с личными душами. Наоборот, учет этих опасностей дает возможность увидеть правильное направление социальной работы Церкви.

7. Апокалипсис предупреждает

Сейчас, в связи с избранием Святейшего патриарха Кирилла, настало время определенных подвижек в церковной позиции по обсуждаемому вопросу. Появились публицистические статьи (В Семенко, В. Карпец, А. Молотков),  призывающие к действиям на социальном поле. Но думать, что «антисоциальная партия» испарится, было бы очень наивно. Желание спастись не соборно, а в индивидуальном порядке, стяжать прежде всего свое собственное, как писал Н. Федоров, «спасеньюшко» – соблазн огромной силы. И он будет и в дальнейшем приводить в «антисоциальную партию» новых и новых адептов, так что и далее, скорее всего, она будет составлять церковное большинство.

Как сложится судьба Церкви – не знаю, ибо пророчествовать не берусь. Да и явлено уже нам, христианам, великое пророчество о конце мира, так красочно описанное в Новом Завете.  Но речь пойдет не о толковании текстов Апокалипсиса – его общий смысл для христиан всегда был ясен: это рассказ о Втором пришествии Спасителя, которому предшествует череда катастрофических для человечества событий  ­– «тогда будет великая скорбь, какой не было от начала мира доныне, и не будет» (Мф.24,21). Вопрос заключается в другом. Воцарение антихриста, безусловно, будет означать историческое поражение  всей проповеди христианства. Но это противоречит воле Божией и тем задачам, которые поставил Создатель перед Своей Церковью. Диакон Андрей Кураев еще давно об этом писал: «Христианство – едва ли не единственное мировоззрение на земле, которое убеждено в неизбежности его исторического поражения … В перспективе земной истории –  не всемирно-историческое торжество Евангелия, но всемирное же владычество антихриста» /4:3/. Адепты «антисоциальной партии» даже могут воскликнуть: «Вот, вот! Все социальные проекты – «вавилонские башни», которые Господь разрушит. И Апокалипсис говорит о том же». Но думается, что говорит он нечто другое.

Не раз высказывалось мнение об условности пророчеств, в том числе – и апокалиптических. Основанием этому служит Библия, точнее – книга Ионы пророка,  на собственной шкуре ощутившим, что пророчества, которые он возглашал от имени Бога ниневитянам, были Богом же отменены. Но в чем же условие нашего социально-исторического поражения или победы? Ясно, – в том, будет ли Церковь сражаться на социальном фронте  с сатаной, или, по примеру «антисоциальной партии», ретируется с него. Если упорно подвизаться в борьбе за заповеди Божии, то  Бог поможет и победа будет достигнута; если же не бороться, то поражение неизбежно. Получается, что принимая «антисоциальную» концепцию, мы сами, по своей воле, обрекаем себя на поражение, даже не начав воевать на социальном фронте.

Но воля Господня непреложна, земной мир все равно будет отвоеван и, несмотря ни на что, изъят из лап сатаны.  Как же это совершится? А именно так, как рассказано в Апокалипсисе. Несмотря на невыполнение Его воли, Господь, по безмерной любви к нам, придет снова, второй раз. Но Его приход уже будет не только избавлением, но и наказанием, выразившимся в безмерных апокалиптических скорбях. Наказанием за то, что человек решил спасаться по одиночке, индивидуально, а не соборно

Очень интересна и значительна в этом смысле философия  Н. Ф. Федорова, совершенно непонятого у нас в Церкви. Именно он впервые высказал мысль о двойственном сценарии конца мира:  «Спасение не только может, но и произойдет помимо участия людей, если только они не объединятся в общем деле; но это спасение будет выражением гнева… И по Евангелию конец мира наступит лишь тогда, если объединение не состоится, если проповедь евангелия останется безуспешною» /1:383/. Утверждая условность пророчеств, он писал:  «Будет ли кончина мира катастрофою, или же мирным переходом, без войн, без естественных бедствий, — это зависит от того, останутся ли люди противниками воли Божией, останутся ли они в состоянии вечной вражды или же, объединяясь, станут орудием воли Божией в деле обращения разрушительной силы в воссозидательную» /2:50/. Конечно, принять за общее дело воскрешение предков, как мыслил Федоров, мы не можем: вечная жизнь – в руках Божиих, и человеческими усилиями смерть мы можем лишь немного отдалить, но не уничтожить. Но сама идея «общего дела» – чрезвычайно плодотворна. Именно отсутствие «общего дела» более всего делает Россию беспомощной перед наступлением либеральной апостасии. И таким делом должно стать дело общего спасения через социальное преображение в противовес эгоистичному желанию спасения личного. Интересно, что Федоров всю теорию «себяспасения» считал неправославной: «… я буквально верю, что если люди останутся такими же противниками воли Божией, как теперь, то последует Воскресение Суда, воскресение вечного наказания; то есть грешники будут осуждены на казнь, а праведники на созерцание казни, что для ищущих лишь личного спасения совершенно справедливо… Такое учение (только личного спасения – Н.С.), хотя и принимаемое православным богословием, есть католическое» /2:71/.

И последнее. Ужасы апокалипсиса нам явлены не только в «Откровении Иоанна Богослова», но и в Евангелии Самим Христом. Что это? – предостережение в форме пророчества, или непосредственное видение будущего Богом, которому ведомы все времена и сроки? Кто знает… Но даже если верно второе, то все равно мы, христиане, должны исполнять Его волю, которая заключена в беззаветной работе над очищением собственной души и социальным преображением мира.

Это и есть завет нашего спасения.

Литература

1. Н. Ф. Федоров. Собрание сочинений в 4 томах, Т. 1. –М.: «Прогресс», 1995.
2. Н. Ф. Федоров. Собрание сочинений в 4 томах, Т. 2. –М.: «Прогресс», 1995.
3. В.И.Экземплярский. Христианское юродство и христианская сила (к вопросу о смысле жизни). Христианская мысль. 1916, NN 1-3.
4. Диакон Андрей Кураев. О нашем поражении. – М.: Изд. подворья Свято-Троицкой Сергиевой Лавры, 1996. – 43 с.
5. Основы социальной концепции Русской Православной Церкви. М.: 2000. – 88 с.

1. Соловьев В.С. Из философии истории // Сочинения в двух томах. Т. 2.  М.: «Правда», 1989. – С. 323-343.
2. Франк С.Л. Свет во тьме. – М.: Факториал. 1998. – 256 с.
3. Епископ Василий (Родзянко). Теория распада вселенной и вера отцов. – М.: «Православный паломник»,. 1996. –  237 с.
4. А.С. Хомяков. Церковь одна. Сочинения в двух томах.  Т. 2.  – М.: Моск. филос. фонд, «Медиум», журнал «Вопросы философии». 1994. – С.5-23.

10. 10. А.И. Осипов. Обмiрщение Современного Христианства. http://www.fatheralexander.org/booklets/russian/sects.htm

Коммунистическая Революция избавила Россию, а с нею и весь мир, от великой опасности. При малой склонности русского народного характера к делам буржуазным, капиталистический путь, на который толкал Россию общий оппонент славянофилов, народников и большевиков, — российский либерализм, — неизбежно привел бы к превращению России в полуколонию западного капитала. Нетрудно догадаться, что это означало бы увековечивание мировой колониальной системы, полное и неотвратимое господство буржуазного Запада над всем миром.

Ф. В. Карелин «Теологический манифест»   

Первое, что важно отметить в отношении таким образом сформулированной темы — это то, что сама предложенная формулировка темы вызывает закономерный вопрос: а сопоставимы ли вообще эти явления? Имеют ли те сферы бытия, в которых они находятся, вообще такую точку соприкосновения, в которой правомерно ставить вопрос об их отношении друг к другу?

Православие — то есть подлинное, неискажённое Христианство — в первую очередь представляет учение о личностном спасении. Первично в Христианстве именно культовое и мистическое начало, то есть вопрос об отношении человека к Богу, о возможности личностной сопричастности Богу. Этические проблемы, связанные с отношением человека к человеку (и опять-таки, личностным отношением) второстепенны. Вопросам же социальным, связанным с организацией социума, придаётся ещё меньше значения, хотя, несомненно, определённое место уделяется и им.

Сейчас, когда отношение большинства коммунистов к Православию сменилось с нетерпимого и враждебного на умеренно доброжелательное, всё чаще приходится слышать в нашей партии слова о прогрессивной роли Православной Церкви, о её неоценимом вкладе в развитие русской национальной культуры, значении в сохранении и отстаивании общественной морали и нравственности, наконец, о её социальной роли. В конце концов, доходит до того, что самого Иисуса Христа некоторые наши товарищи называют «первым коммунистом» и представляют как социального реформатора и проповедника коммунистической морали и нравственности. С одной стороны, конечно, это отрадно, потому, что по сравнению с воинствующим богоборчеством это явный прогресс. Но с другой стороны такое представление о Православии, Церкви и её Основателе совершенно несообразно самому Православию. Трактовка Христианства как по преимуществу «социального учения» — это явная подмена главного второстепенным, и, следовательно, такой ход мысли ведёт к заблуждению и искажённому пониманию.

Зададимся вопросом: может ли государство (какое угодно: будь то монархическое, буржуазно-республиканское или советское) вполне следовать Христовым заповедям — «не убий», «не осуди» и не только отменить смертную казнь, но и упразднить полицию и суды? Может ли быть положен в основание правовой системы любого государства принцип, согласно которому «Ударившему тебя по щеке подставь и другую» (Лк. 6, 29)? Очевидно, не может, иначе произвол убийц и насильников стал бы господствующим в государстве принципом. Значит ли это, что христианская мораль несостоятельна? Вовсе нет. Ведь Христос и не подменяет принесённым им моральным принципом действующий юридический закон. Он не отвергает власти мирских владык и прерогатив суда. Принесённые Христом заповеди обращены не к государству, а к совести каждого отдельного человека. Он говорит «Царство Мое не от мира сего» (Ин 18, 36), «отдавайте кесарево кесарю, а Божие Богу» (Мф 22, 21). Также и Св. ап. Павел, говоря, что в новом человеке «нет ни Еллина, ни Иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, Скифа, раба, свободного» (Кол 3, 11), не призывает тем самым к социальной революции, отмене рабства или упразднению национальных разделений. Христианская отмена рабства осуществляется в особом пространстве — духовном «царствии не от мира сего», которое проникает собой материальный и социальный мир, но не смешивается с ним и не разрушает его.

Здесь одно из существенных отличий Христианства от других монотеистических религий. В Исламе и иудаизме религиозный закон носит характер чётко регламентированных правил. Такой закон имеет почти юридическую формальную точность, и потому он может быть положен в основание правовой системы (Шариат, Галаха). Соблюдающий этот закон праведен, нарушающий — грешен и виновен. В Христианстве совершенно иной принцип: заповеди даны не как формальные нормы, а как идеальные, практически недостижимые ориентиры. Выполнить их буквально невозможно, как нельзя дойти до линии горизонта. «Планка» Христианства бесконечно выше, чем «планка» иудаизма или Ислама — это «планка» не человеческой праведности, а богоподобия. Поэтому в Христианстве все грешны и никто не спасается своими заслугами и своей личной праведностью, а только искупительной жертвой Христа и благодатью Св. Духа. Отсюда главный вывод: никакая социальная система не может претендовать на то, что она есть социальное выражение христианского принципа. Пространство социальных и экономических отношений — слишком узко и тесно, слишком приземлённо, чтобы вместить в себя и выразить в себе полноту Христианства, хотя, разумеется, и оно так или иначе соотносится с христианской истиной и либо сообразуется с ней, либо ей противоречит (об этом ниже). Пока же отметим, что нельзя подменять «царствие не от мира сего» земным царством, сколь бы разумно оно ни было устроено, как нельзя и подменять миссию Искупителя миссией социального преобразователя. В противном случае это будет уже не Христианство, а лишь, в лучшем случае, система, использующая библейские образы.

Попытка, так или иначе «вписать» Христианскую Церковь в систему административной, социальной или экономической организации всегда приводила к обмирщению и духовному кризису, будь то вариант римо-католический (захват церковной иерархией прерогатив светской власти) или протестантский (подчинение Церкви государству и встраивание в структуру государственного аппарата). Государство нуждается в религии, но всегда стремится превратить её в земную идеологию, в средство социальной организации и мобилизации, в орудие классового господства. Одним словом — в инструмент земных, материальных интересов, то есть в тот «опиум для народа», каковым её считали атеистические коммунисты. А это опаснейшая подмена. Потому что суть Христианства — за пределами социального и экономического. Главная суть Христианства не в верности Царю и Отечеству, не в поддержании общественной нравственности, не в развитии национальной культуры и не в организации социально ориентированной экономической системы, а в личном спасении каждого верующего, в личном приобщении ко Христу и снискании благодати Св. Духа.

Что же социализм? Социализм есть прежде всего общественно-экономическая форма организации социума, сущностью которой является обобществление средств производства. Идея такого обобществления не противоречит Христианству, ибо ни в Св. Писании, ни в Свящ. Предании мы не найдём ничего о «священном» праве частной собственности на средства производства или о свободе частного предпринимательства.

Да, коммунистическое движение возникло в XIX веке и прошло практически весь XX век под знаменем воинствующего атеизма или, вернее сказать, богоборчества. Да, в первой половине прошлого века коммунистическая власть обрушила на верующих (и в особенности на клир и монашествующих) страшные гонения, а разорение и поругание храмов нельзя определить иначе как варварство и мракобесие. Гонения эти были продиктованы, конечно, не какой-то «кровожадностью» большевиков, а историческими обстоятельствами, в которых встроенная Петром I в структуру государственного аппарата церковная организация действительно оказалась вовлечена в политическое противостояние. Не стоит забывать, что Патриарх Тихон произнёс свою знаменитую анафему на большевиков как раз в условиях разгорающейся гражданской войны. Это объясняет экстремизм антицерковной политики первых десятилетий Советской власти, хотя, разумеется, не оправдывает его.

Но что же из этого следует? Римская Империя два с половиной столетия подвергала христиан жесточайшим гонениям. После же Император Константин Великий сначала прекратил гонения, а затем и вовсе придал Христианству статус государственной религии. Разве, восторжествовав, Христианство повергло Империю во прах, заставило римлян отказаться от самого своего имени в отместку за двухсотлетние гонения? Вовсе нет. Римляне, приняв Христианство, остались римлянами, Империя, став христианской, осталась Империей. Есть христианское предание, согласно которому один святой даже отмолил душу одного из языческих императоров. Это предание ценно для нас прежде всего тем, что наглядно демонстрирует отношение восторжествовавшего Христианства к «покорённой» им языческой Империи.

Гонения на Церковь и верующих в Советской России, отрицать или преуменьшать жестокость которых было бы преступлением против исторической правды, продолжались чуть более двадцати лет. С началом Великой Отечественной Войны в отношениях Советского государства и Православной Церкви произошло качественное изменение. Хотя СССР до самого своего конца оставался атеистическим государством, и рецидивы антицерковной политики случались, но настоящего гонения уже не было. После войны за исповедание Христианства могли испортить карьеру, но уже практически не подвергали ни казням, ни заключениям, ни ссылкам. После победы контрреволюции и падения Советской власти, ведущие коммунистические партии распавшегося Союза публично заявили об отказе от всякой антицерковной или антирелигиозной деятельности, сняли запрет на вступление в свои ряды верующих. В Программе КПРФ даже было записано, что «КПРФ будет добиваться … уважения к православию», а лидер украинских коммунистов Пётр Симоненко официально принёс православным извинения и осудил имевшие место в советское время гонения на верующих.

Покаяние в христианском значении этого слова буквально означает «перемена ума». Если коммунисты, когда-то воздвигавшие на Церковь гонения, сначала перестали это делать, а затем и вовсе внесли в свою партийную программу задачу добиваться уважения к православию, то не значит ли это, что их образ мысли в этом вопросе УЖЕ изменился? То есть покаяние в христианском смысле — «перемена ума», а не публичное посыпание головы пеплом на площади — уже состоялось? Можно говорить о несовершенстве, незавершённости этого покаяния, но странно было бы отрицать сам факт того, что между политикой ранних большевиков и современной КПРФ в отношении религии и Церкви определённо лежит «перемена ума». Какого же покаяния требуют от коммунистов сегодня некоторые «белые патриоты»? Личного, персонального? Но ведь из ныне живущих коммунистов лично практически никто в гонениях не участвовал. Да и не делается покаяние по требованию, и совершается оно в тайне души, перед Богом, а не перед толпой. Или под «покаянием» понимается здесь личное извинение? Но ведь более всего такого «покаяния» требуют как раз те, кто сам-то и не пострадал и не был гоним за веру. Похоже, что в таких требованиях не религия, не забота о спасении ближнего, не попытка обратить коммунистов ко Христу, а чисто политический интерес, а то и просто мстительное сведение счётов, фарисейски прикрытое благочестивой фразой. Не о христианском покаянии идёт тут речь, а о политической капитуляции.

И в самом деле, поставим вопрос так: почему римляне могли стать христианами, не отрекаясь от прежде языческой и антихристианской Империи как политической и, в определённой мере, метафизической идеи, а за коммунистами такое право отрицается? Если отбросить мелкую политическую мстительность, несовместимую с христианской этикой, то вопрос принимает такую формулировку: есть ли в политической коммунистической программе идеи, принципиально несовместимые с Христианством?

Основа коммунистической идеи состоит в снятии частной собственности на средства производства. Впрочем, это снятие — не самоцель, а средство снятия отчуждения, необходимая предпосылка для перехода от безличного господства капитала к господству человеческой личности над безличными природными и экономическими силами, причем в форме не отчужденного, а коллективного человеческого бытия. Положительный идеал коммунизма, таким образом, можно определить как органическое единство общества, преодолевшего и снявшего индивидуальное и групповое отчуждение и господство производственных отношений, общества «в котором свободное развитие каждого является условием свободного развития всех». Есть ли в этом ядре коммунистической идеологии что-либо несовместимое с Христианством? Отнюдь нет.

Что же тогда несовместимо?

Атеизм? Атеизм не является необходимой составляющей коммунизма, его можно отнести скорее к сфере личных религиозных убеждений конкретных исторических деятелей. Сейчас это фактически признано ведущими компартиями бывшего СССР, по крайней мере КПРФ и КПУ.

Возможность применения политического насилия? Но ведь любое государство — это политическая машина насилия. Любое государство включает в себя армию, полицию, суды и тюрьмы. Конечно, деятельность государства (любого!) не может буквально сообразовываться с принципами «не убий» и «не суди», ибо падшая природа человеческая несовершенна, и государство — это то зло, которое НЕОБХОДИМО для обуздания большего зла — всеобщего раздора и произвола, неминуемых при отсутствии аппарата принуждения. Как было уже сказано выше, заповеди «не убий» и «не осуди» носят характер не формально-юридического норматива, а личностного морально-нравственного ориентира. Что же касается государства, то Св. ап. Павел разъясняет: «начальник есть Божий слуга, тебе на добро. Если же делаешь зло, бойся, ибо он не напрасно носит меч: он Божий слуга, отмститель в наказание делающему злое» (Рим. 13:4). В соответствии с этим меч светской власти, хотя и порождён несовершенством неспособного к буквальному исполнению заповеди «не убий» человечества, но законен, если обуздывает зло. Поэтому, в отличие от некоторых еретиков, Православная Церковь не только не возбраняет службу в армии и иных государственных структурах, неизбежно связанных с применением оружия, но и благословляет и освящает эту службу. Посему нельзя считать, что сама по себе идея политического насилия для устроения и поддержания социалистической государственности несовместима с исповеданием Христианства.

Скорее наоборот, с христианской точки зрения весьма сомнительным представляется марксистское представление о том, что по мере общественного прогресса необходимость во всяком насилии, а, следовательно, и во всяком государственном аппарате, исчезнет и по мере приближения к коммунизму социалистическое государство само собой отомрёт. По внешнему виду такое представление о коммунизме предельно сходно с христианским идеалом общественной жизни, явленном в первохристианской общине. Описание социального устройства первой христианской общины, возникшей в Иерусалиме мы находим в Деяниях Святых Апостолов:

«Все же верующие были вместе и имели всё общее. И продавали имения и всякую собственность, и разделяли всем, смотря по нужде каждого» (Деян 2, 44-45). «У множества же уверовавших было одно сердце и одна душа; и никто ничего из имения своего не называл своим, но всё у них было общее» (Деян 4, 32). «Не было между ними никого нуждающегося; ибо все, которые владели землями или домами, продавая их, приносили цену проданного и полагали к ногам Апостолов; и каждому давалось, в чем кто имел нужду» (Деян 4, 34-35).

Когда же по мере умножения числа верующих, и, в особенности, после превращения Христианства из гонимой религии в религию государственную, начало происходить обмирщение, то подлинно христианский характер социальной организации, характерный для ранних общин, был сохранён в монашеском общежитии.

Впрочем, представление об идеале социального устройства осталось прежним. Вот что говорит, например, Св. Иоанн Златоуст архиепископ Константинопольский в 12 Беседе на 1 Послание к Тимофею: «Но разве это не зло, что один владеет тем, что принадлежит Господу, и что один пользуется общим достоянием? Не Божия ли земля и исполнение ея? Поэтому, если наши блага принадлежать общему Владыке, то они в равной степени составляют достояние и наших сорабов: что принадлежит Владыке, то принадлежит вообще всем. <…> Посмотри на строительство Божие. Он сотворил некоторые предметы общими для всех, чтобы, хотя таким образом, пристыдить человеческий род, как-то: воздух, солнце, воду, землю, небо, море, свет, звезды, — разделил между всеми поровну, как будто между братьями. Для всех Он создал одинаковые глаза, одинаковое тело, одинаковую душу; всем дал одинаковое устройство, всех из земли (произвел), всех от одного мужа, всех поставил в одном и том же доме. Но все это нисколько не послужило к нашему обращению. И другое соделал Он общим, как-то: бани, города, площади, улицы. И заметь, что касательно того, что принадлежит всем, не бывает ни малейшей распри, но все совершается мирно. Если же кто-нибудь покушается отнять что-либо и обратить в свою собственность, то происходит распря, как будто вследствие того, что сама природа негодует на то, что в то время, когда Бог отовсюду собирает нас, мы с особенным усердием стараемся разъединиться между собою, отделиться друг от друга, образуя частное владение, и говорить эти холодные слова: „это твое, а это мое». Тогда возникают споры, тогда огорчения. А где нет ничего подобного, там ни споры, ни распри не возникают. Следовательно, для нас предназначено скорее общее, чем отдельное владение (вещами), и оно более согласно с самою природою».

Более того, у Св. Иоанна Златоуста есть формулировка совсем близкая к коммунистической: «что для богатых — поля, домы и другие источники доходов, то для бедных — их собственное тело, и весь доход их от собственных рук, а больше ниоткуда» (Из беседы о милостыне).

Таким образом, вполне можно заключить, что образ социальной жизни, соответствующий Православному Христианству, весьма близок, если не тождественен социализму или даже коммунизму.

Однако отличие от марксизма более чем существенно и состоит оно в понимании природы и источника зла, а, следовательно, и путей его преодоления. В понимании Христианства зло порождено ложным духовным выбором, приведшим к грехопадению сначала сатаны, а затем прародителей, после же падения прародителей первородный грех передаётся их потомкам по наследству как болезнь (но не вина). В материализме (долгое время неразрывно связанном с коммунизмом) зло понимается как явление порождаемое социальными условиями, нуждой, а в конечном счёте — уровнем производительных сил, обуславливающим отчуждение труда. Соответственно, и путь преодоления зла различен. В Православном Христианстве — это духовное совершенствование, возможное как результат синергии Божьей Благодати и усилия свободной человеческой воли. В марксистском (материалистическом) варианте коммунизма — это, в первую очередь, прогресс производительных сил, а во вторую очередь — преодоление капиталистических производственных отношений путём социальной революции. Изменение условий бытия должно привести к изменению сознания, являющегося его отражением, и в результате произойдёт коренное изменение характера отношений между людьми. Понятно, что в таком стремлении коммунистов построить человеческими силами материальный рай на земле с христианской точки зрения заключена лишь пустая человеческая гордыня.

Стоит отметить, что былое коммунистическое представление о достижении в историческом времени безгосударственного (то есть лишённого всякого аппарата насилия) всечеловеческого общества всеобщего равенства и братства даже если бы оно не было связано с атеизмом, а воодушевлялось религиозным чувством, с православной точки зрения могло бы вызвать небезосновательные сомнения. Такой «религиозный коммунизм» был бы весьма близок к хилиазму, главная проблема которого состояла в «материализации» духовного идеала. Впрочем, любая и всякая идеализация любой социальной конструкции несёт на себе эту печать, и в иных статьях православных монархистов такого «хилиазма» ничуть не меньше, даже когда он странным образом опрокинут из будущего в прошлое.

Таким образом, при всём сходстве представлений об «идеальном» характере социального устройства между Православием и марксизмом, имеется по меньшей мере два существенных отличия. Во-первых, путь к этому идеалу Христианство видит в личном духовном совершенствовании, а марксизм — в общественно-экономическом и социально-политическом прогрессе. Во-вторых, марксизм (по крайней мере «классический») рассматривает данный идеал как достижимый и осуществимый в историческом времени. В Христианстве же это скорее ориентиры, к которым должен стремится верующий, но которые едва ли будут достигнуты в качестве социальной реальности в пределах исторического времени, потому что природа человеческая испорчена грехом. В лучшем случае этот ориентир может достигаться в отдельных общинах верующих — монашеских или даже семейных. Но только за пределами истории в преображённом по Божьей воле мире такая форма общественного устройства может осуществиться как всеобщая.

Впрочем, сейчас многие коммунисты осознают утопичность прежних представлений об идеальном обществе будущего. Экономические категории — такие как собственность, прибыль и т.д. — есть лишь надстройка над человеческой природой, включающей биологические и биосоциальные потребности. Стремление индивидуума к максимизации прибыли и накоплению капитала есть всего лишь характерная для капиталистического общества форма выражения стремления к превосходству, к социальному лидерству, к доминированию над себе подобными. Капитал представляет социально значимую ценность не сам по себе, а только как знак, как атрибут социального успеха. Всеобщее изобилие, которое может быть достигнуто по мере развития производительных сил, может обесценить (и обесценит) накопительство материального богатства, подобно тому, как близость чистого пресного озера обесценивает до нуля владение запасами пресной воды. Тем самым, обладание собственностью утратит значение атрибута социального престижа и орудия власти, перестанет быть социально привлекательным. Именно в этом состоит значение снятия частной собственности. Но это вовсе не значит, что исчезнет сама биосоциальная потребность в доминировании, в славе, в ощущении власти. Вовсе нет. Более того, по всей видимости и после того, как обладание собственностью утратит свою роль, стимулом к труду и к социальной активности по-прежнему останется социальная конкуренция, неравенство социального статуса. Просто это неравенство не будет опосредоваться имущественным состоянием, а будет непосредственно социальным.

Изменение социально-экономических условий изменит социальные формы проявления человеческой природы, но не саму человеческую природу. Поэтому переход к социалистическому, а затем к коммунистическому обществу вовсе не будет означать построения «земного рая». Тщеславие останется тщеславием, гордость — гордостью, блуд — блудом. Преодоление порока останется личным нравственным делом каждого человека. Существо дела лишь в том, что социалистическое общество даёт меньше свободы проявлениям человеческой порочности, ограничивает проявление заключённого в падшей человеческой природе зла, задаёт такие ориентиры общественной нравственности, которые делают по крайней мере наиболее явные пороки социально осуждаемыми и непрестижными, в то время как капитализм как раз целенаправленно взращивает их и возводит в культ.

Однако раз мы признаём, что влиянию (да и то ограниченно) общественного строя поддаются лишь проявления человеческой природы, но не её суть, то и необходимость в обуздании зла насилием ни при каком общественном строе не исчезнет. Действительно, опыт построения реального социализма опроверг марксистское предположение о том, что социалистическое государство, едва возникнув, само начнёт постепенно изживать себя. Напротив, опыт показал, что и в отсутствии классовой эксплуатации и частной собственности на средства производства, сохраняется необходимость в эффективном аппарате насилия, для защиты общества от врагов как внешних, так и внутренних. В пределах исторического времени в социальной реальности зло, по-видимому, не будет изжито ни при каком уровне развития производства и всегда будет требовать обуздания насилием, то есть того самого «начальника, который не напрасно носит меч».

Осознание этого факта не отрицает коммунизм как таковой, как идею преодоления отчуждения и господства производственных отношений путём снятия частной собственности на средства производства, но переводит её в плоскость трезвого, реалистичного политического проекта. При этом уходит квазирелигиозная компонента, составлявшая главное противоречие коммунизма с христианским мировоззрением.

Подведём итог сказанному

Разумеется, Христианство не может быть отождествлено с социальной доктриной так как его содержание тотально превосходит рамки социальной реальности. Более того, социальная проблематика занимает далеко не главное место в религиозной иерархии. Однако в Православном Христианстве (в отличие от лютеранства и кальвинизма) нет тезиса о «спасении только верой» и религиозная жизнь не рассматривается как некая «автономная» от земной жизни сфера. Напротив, вся земная жизнь рассматривается как небезразличная для дела спасения, все её аспекты, начиная от материального жизнеобеспечения и заканчивая искусством, так или иначе попадают в поле религиозной оценки с точки зрения душеполезности либо душетленности. То есть для православного верующего Православие есть не отделенная от государства и от политической жизни конфессия, а всеобщий принцип, определяющий все без исключения сферы жизни — политику, науку, образование, искусство, право и др., и, среди прочего, формы социальной организации. И если мы поставим вопрос о форме социальной организации, сообразной Христианству, то таковой формой выступает общество коммунистического типа, в котором собственность имеет не частный, а обобществлённый характер — «общение имуществ». Другой вопрос, что в построении такого общества с христианской точки зрения решающую роль играют не эволюция безличных производительных сил (как в марксизме), а личностное духовное возрастание верующих. Поэтому, также как и в отношении других христианских норм, Православная Церковь обозначала данную общественную модель как ориентир, а не как норматив, не загоняла в коммунизм насильственно, но сообразовывалась с наличным состоянием человеческой природы.

Однако, если докапиталистические формы социально-экономических отношений, хотя и далеко отклонялись от христианского идеала, но, по крайней мере не являли собой воинствующего антихристианства, то можно ли признать с точки зрения Православия терпимой формой капитализм? Что можно сказать с христианской точки зрения об общественно-экономической системе, в рамках которой всеобщим эквивалентом ценности становятся деньги, в которой прибыль и преумножение богатства объявляются если не смыслом жизни, то, по меньшей мере, смыслом всей трудовой деятельности? Что можно сказать об обществе, идеальной моделью которого является принцип всеобщей конкуренции, экономической войны всех против всех? Что, наконец, можно сказать об обществе, экономической основой которого является эксплуатация человека человеком, то есть узаконенное присвоение продуктов чужого труда? Понятно, что древо, растущее из таких корней, и плоды даёт соответствующие: индустрия развлечений, рынок «сексуальных услуг», наркотики, свобода для извращенцев всех мастей, наконец, набирающий силу открытый сатанизм — одним словом весь комплекс современного либерального западного общества, порождённый тотальностью товарно-денежных отношений, абсолютизацией индивидуума и парадигмой безудержного потребления.

Вопрос о несовместимости Православия и капиталистического способа жизнеустройства достаточно подробно исследован в работах современного православного публициста Николая Владимировича Сомина, который приходит к тому же выводу, что и мы: «Итак, двигателем капиталистической экономики является стремление к прибыли. В нем все ориентировано на работу в собственный карман. Все его экономические законы (как нам утверждают — универсальные) основаны на всесильности наживы, и если из капитализма удалить эту приводную пружину, то его механизмы перестанут действовать и экономика мгновенно развалится. Капитализм без наживы — нонсенс. Но и христианство с наживой — нонсенс. Как разрешить эту дилемму? Евангелие отвечает на этот вопрос совершенно однозначно: «Не можете служить Богу и мамоне» (Мф.6,24)».

Н.В. Сомин справедливо отмечает: «Святые отцы предупреждают, что богатство — это величайший соблазн, который делает человека зверем. «Чем больше у тебя богатства, тем меньше в тебе любви» утверждает Василий Великий. Капитализм же говорит наоборот: приобретение богатства — это вожделенная цель жизни. Святые отцы единодушно выступают против ростовщичества. Капитализм, наоборот, кладет принцип взимания процентов на ссуду в основу функционирования банковского капитала. Но ныне власть наживы носит настолько всеобщий характер, что возникают новые чудовищные эффекты, еще неизвестные святым отцам. Итак, чтобы получить прибыль, надо продать. Но чтобы продать, надо производить наиболее привлекательное для человека. Но для падшего человека нет ничего привлекательнее греха. Поэтому оказывается, что раздувание грехов и пороков выгодно экономически».

Отметим и ещё одну важную деталь: инвентаризацию населения с присвоением каждому человеку личного номера как связующего звена между электронным идентификатором (пока в документах, со временем — имплантируемого в тело) и распределённой электронной базой данных, содержащей полное досье. Православный мир уже осознал реальность этой угрозы, но зачастую приписывает её полумистическим «тайным злодеям». Между тем во всей этой системе мы видим лишь доведённую до завершения логику капитализма — логику расчеловечивания человека и превращения его в простое орудие производства, в вещь, в машину. Такое отношение к человеку было свойственно капитализму с самого начала (и прекрасно показано Марксом). В современном мире эта парадигма обрела лишь более совершенные средства реализации. В этом смысле рекламные и политические технологии, НЛП, генная инженерия, клонирование и электронная идентификация стоят совершенно в одном ряду как проявления техногенного, инженерного, манипулятивного отношения к человеку, поразительно напоминая подходы оперативной магии.

Вполне очевидно, учитывая всё вышесказанное, что капитализм не может рассматриваться как социальный принцип, нейтральный или, тем более, преемлемый с православной точки зрения. Напротив, капитализм должен рассматриваться как явление сугубо антидуховное, по сути своей — как воплощение зла, т.е. нарушения гармонии в сотворённом мире.

С другой стороны, современное коммунистическое движение постепенно изживает в себе те черты, которые делали его неприемлемым с христианской точки зрения. Ведущие компартии бывшего СССР отказались от атеистической пропаганды и всё более признают значение Православия. Уходит в прошлое жёсткий экономический детерминизм, характерный для догматического марксизма. В самом деле, исторический опыт показал, что социализм СССР и капитализм Европы и США существовали на одном и том же уровне развития производительных сил. А, следовательно, этот уровень не детерминирует столь жёстко характера производственных отношений и социальный строй в целом. Что же тогда выступает причиной? Похоже, что здесь стадиальная логика формационной теории накладывается на логику цивилизационного подхода, и их совпадение определяет образ жизнеустройства той или иной цивилизации на данном конкретном уровне её экономического развития.

В этой связи стоит упомянуть любопытное наблюдение, впервые сделанное известным идеологом христианского социализма Феликсом Владимировичем Карелиным относительно того, что уровень развития капитализма у того или иного народа обратно пропорционально полноте его Евхаристической Трапезы: «Знаменосцами капиталистического развития явились кальвинисты, вовсе отвергнувшие Евхаристическое Таинство. Именно они совершили первые буржуазные революции в Европе и заложили основание капиталистической Америки. Активными строителями буржуазной цивилизации оказались умеренные протестанты, которые составляют большинство населения Англии, — страны первого промышленного переворота, — а также двух ведущих стран монополистического капитала США и Германии. Католики, первоначально упорно сопротивлявшиеся капиталистическому развитию, постепенно стали его уверенными участниками. <…> Что же касается народов православных, то здесь прежде всего следует сказать о России. Более чем семидесятилетний спор о путях социально-экономического развития России, который начался в сороковых годах прошлого века (XIXв.) и закончился Октябрьской революцией, обнаружил крайнюю антибуржуазность русского народного характера. <…> И даже марксисты-ленинцы, в начале XX века обоснованно утверждавшие, что Россия на путь капиталистического развития все-таки вступила, сделали, однако, все от них зависящее, чтобы путь этот оказался как можно более коротким. <…> То, что мы сказали о России, в значительной мере относится и к другим народам, хранящим и исповедующим Православную веру. Ни болгары, ни сербы, ни румыны, ни даже предприимчивые греки не сумели достигнуть на путях капиталистического развития никаких заметных успехов. Полнота Евхаристической Трапезы и активное служение «маммоне» в масштабах целого народа практически несовместимы». Данное наблюдение Ф.В. Карелина, впрочем, имеет ту слабость, что совсем не применимо к народам нехристианским, которые не имея вообще никакого представления о Евхаристии, оказались в то же время в подавляющем большинстве не склонными к капиталистическим формам общественных отношений. Однако, если говорить не о полноте Евхаристии, а о идейном содержании тех или иных конфессий, то прямое генетическое родство капитализма с протестантизмом отмечал ещё Макс Вебер, а родство русской социалистической революционности с Православием — Николай Александрович Бердяев.

Можно констатировать, что пропасть между, с одной стороны, коммунизмом как идеальной христианской моделью социального жизнеустройства, а, с другой стороны, коммунизмом и социализмом как актуальными политическими доктринами стремительно сокращается, и, если не устранена ещё полностью, то уже позволяет перебрасывать мостики навстречу друг другу. При этом Православие, как и положено религии, несущей в себе Истину Откровения, твёрдо стояло и стоит на тех принципах и позициях, которые были присущи ему изначально. Сближение же происходит со стороны актуального политического коммунистического движения, теория и идеология которого «обтёсываются» историческим опытом и, сохраняя свою суть, избавляются от несообразных истине второстепенных аспектов.

2006г.

Манифест большого национализма

Современная Россия –  результат отказа от большого проекта

Современная Россия переживает кризис национально-государственного развития. Распад в 1991 году большого государства, которое строили русские вместе с другими народами нашей страны в течение тысячелетия, привел к катастрофическим последствиям. Либеральный эксперимент 90-х обернулся ужасающей депопуляцией, прежде всего русских, массовым обнищание населения, циничным разделом общенародной собственности группой «олигархов», приближенных к новому режиму, формированием квазиколониальной системы управления, завязанной на Запад. Для русских распад СССР и формирование нового «российского государства» вылились также в прямой геноцид  в республиках Закавказья, Средней Азии, Чечне, присвоение русским официального статуса «граждан второго сорта» в прибалтийских республиках, ущемление прав русскоязычного большинства на Украине.

Все это стало следствием отказа от «большого проекта»: большого как в плане территориальном (распад СССР), так и идейном, отказа от проекта, предлагавшего личности в качестве цели нечто большее, нежели обыденное, «комфортное» существование. Победа «малого проекта» стала предпосылкой распада единого общерусского политического пространства и отчуждения политической власти и собственности в пользу групп, представляющих интересы социальных и этнических меньшинств в самой Российской Федерации. «Малая» Россия, «освободившаяся от Закавказья и Средней Азии (а также от миллионов русских людей, от Украины и Белоруссии), стала Россией слабой, уменьшение стало геополитическим отступлением, а отказ от собственного уникального проекта развития поставил под вопрос сам смысл существования этой государственности. Нерусские народы бывшей империи задавались вопросом, зачем им жить в одном государстве с русскими, если русские отказались от своей собственной идеи и принялись транслировать «эрзац образцы» западной культуры? Может лучше общаться с Западом (или Востоком), без посредников?». И на бессвязный лепет московских властей отвечали сепаратизмом.

Путинская Россия – топтание на месте

Несмотря на патриотическую риторику Путина, существующая Российская Федерация наследует основным составляющим ельцинского проекта. Системных изменений не произошло. Заявленные Президентом на последнем Валдайском форуме задачи  и идейные ориентиры, знаменующие декларативное стремление к восстановлению великой державы, противоречат существующей политической практике, и невыполнимы без изменения всей социально-политической модели и смены нынешней «элиты».

В области межэтнических отношений наблюдается отсутствие стратегического понимания, стоящих перед страной проблем. Существующая социально-политическая система не учитывает этнический фактор и не ставит своей целью сбережение русского народа. Импортированная с Запада либеральная экономическая система, продвигаемые либеральными СМИ ценности и нормы общества потребления  продолжают работать на разрушение идентичности русских и других народов России. Неконтролируемая миграция из стран Закавказья и Средней Азии и Кавказа в традиционно русские регионы России меняет этнический баланс в них и стране в целом. Продолжается отток русских с Северного Кавказа, что сопровождается выпадением региона из общероссийского культурного пространства, превращением региона и диаспор выходцев из него в рассадник деструктивных явлений: этнической преступности и религиозного экстремизма.

Власть не хочет заниматься этнической политикой, предпочитая повторять западные мантры «толерантности» и откупаться от этнократических режимов, экспертиза в области межэтнических отношений отдается преимущественно откровенным врагам, западникам и либералам. Все это создает прямые угрозы для существования самой российской государственности даже в ее нынешнем виде.

Национал-демократия  - антирусский расизм

На этом фоне показательно появление идеологии «национал-демократии» или нацдемства как вирус поразившей русское патриотическое движение именно в путинский период. Нацдемство имеет сравнительно слабое отношение к традициям русского национального движения, и еще меньше отношения к демократии как таковой, являясь не столько идеологией, сколько политтехнологией, направленной на подрыв и раздробление существующего ныне российского государства. Это объединение «в одном флаконе» с лозунгами, взывающими к бытовой ксенофобии масс, классических западнических мифов об «европейском пути развития России», «правах человека», вечном русском авторитаризме, воспевания либеральной демократии, геополитической ориентации на глобальный Запад: США, Евросоюз, Израиль. Нацдемов с классическими либералами объединяет неприязнь к большому русскому народу, представителей которого представители обоих идеологических течений именуют презрительно «совками», и к русской исторической государственной традиции, где нацдемы видят лишь грязь, убожество, глупость, кнут, «тюрьму народов». Сами себя национал-демократы представляют русскими европейцами, призванными облагодетельствовать неразумный большой народ и начать русский государственный проект с нуля, как в цивилизованной Европе.

Наиболее радикальные из нацдемов призывают к разделу России и формированию на ее месте конфедерации маленьких русских республик, которые затем войдут в НАТО и ЕС. Менее радикальные -  к отделению Кавказа и других «нерусских» территорий.  Так или иначе, и в радикальных и в «умеренных» версиях  идеологии этого крыла новоявленных «русских националистов», присутствует ярко выраженное стремление к уменьшению России, вписыванию ее в компактные европейские формы, переделке под европейские образцы и нигилистическое отношение ко всей русской исторической традиции.

Нацдемство – это версия западноцентричного европейского расизма, который удачно пользуется сложившимися проблемами в межэтнических отношениях, мимикрируя под защитников русских. Правда в качестве лекарства от всех проблем нацдемы предлагают русским перестать быть таковыми и в писаться в придуманный ими и согласованный с западными стандартами образ «новой русскости», отделить Кавказ и строить «нормальное европейское демократическое буржуазное национальное государство». О том, что именно буржуазное государство ( а другого у нас нет) и виновно в сложившейся ситуации, сказать забывают.

Большой национализм для большого народа

И государственнический либерализм Кремля и тем более антирусское нацдемство –  версии единой западнической либеральной идеологии. Причем, второе хуже первого и обладает большим разрушительным потенциалом. Если в идейных блужданиях Кремля есть место и русскому консерватизму и попыткам геополитически обособиться в особый мировой центр силы, то нацдемство – по сути это призыв отказаться от какой-либо геополитической и культурной самостоятельности и из полуколонии Запада превратиться в полноценную колонию. Обращается эта идеология не к доводам разума, а к мифологизированным представлениям о Западе как стране всеобщего счастья, источнике норм и ценностей, которые легко перенять.  Это национализм «малого народа».

Для нас жизненно важным является консолидация сил, которые понимают пагубность как нацдмовщины, так и кремлевского топтания на месте, и выступают за обращение к корням, русской исторической традиции, за особый путь России. Эти силы можно объединить в одну категорию – большого русского национализма. Большой национализм — это национализм, выступающий на стороне «большого народа», русского народа как уникального культурно-исторического субъекта, за большое русское государство.

Большой национализм – единственное идейное течение, способное предложить адекватные современным мировым вызовам и историческим чаяниям русского народа принципы устроения русского государства, проект будущего России, в котором русский народ займет подобающее ему место.

Принципы большого национализма:

Основополагающими принципами большого национализма для нас являются следующие:

1)       Суверенитет, независимость, территориальная целостность России.

2)      Представление о русском народе как базовой ценности. Сохранение русского народа, его культуры, традиций идентичности – обязательное условие существование русского государства. Нерусская Россия нам не нужна.

3)      Понимание русского мира как уникальной цивилизации, способной не только развиваться самостоятельно без учительства извне, но и самой предложить глобальный альтернативный проект для всего человечества.

В области внутренней политики для нас является приоритетными следующие цели и задачи:

1)      Признание русского народа государствообразующим. Россия – русское государство. Россия  — исторический проект, прежде всего русских, в котором участвуют и другие коренные народы России.

2)      Отказ от либерального рыночного фундаментализма в экономике. Построение справедливого и солидарного общества. Экономика должна быть подчинена интересам русского государства и тем стратегическим приоритетам, которое оно перед собой ставит. Русский социализм.

3)      Ликвидация либеральной капиталистической системы, разрушающей общество, деформирующей традиционные духовно нравственные ценности русского народа и других коренных народов России, выступающей главной причиной безконтрольной миграции в русские города инородных полчищ.

4)      Приоритет традиционных ценностей, религиозности. Противостояние западническому секуляристскому мировоззрению, экспорту постмодернистских идеологий деградаций и вседозволенности.  Беспощадное искоренение экстремистских религиозных идеологий, в первую очередь, ваххабизма, западных протестантских сект и «новых религиозных движений».

5)      Ликвидация диспропорций в развитии регионов. Противоестественное положение Москвы и ряда других крупных городов, высасывающих из страны людские и материальные ресурсы должно быть ликвидировано.

6)      Возвращение Кавказа в общерусское культурное, политическое и правовое поле. Возвращение русских на свои исторические земли на Северном Кавказе.

7)      Введение института коллективной ответственности представителей этнических диаспор за совершенные их членами преступления на территории России в качестве временной меры до обуздания этнической преступности.

В области внешней политики мы выступаем за:

1)      Многомерную и многоскоростную интеграцию постсоветского пространства.   Воссоединение русского народа в рамках Евразийского Союза. Формирование нескольких поясов интеграции, различающихся степенью взаимной открытости в области перемещения людей, капиталов, услуг, в следующем формате:

- Ядро Союза: Россия, Украина, Белоруссия, Казахстан. – Максимальная степень интеграции, ликвидация всех возможных барьеров, в том числе миграционных.

- Промежуточная зона : Армения, Молдова. В зависимости от волеизъявления этих государств , они могут войти в состав первой или третьей зоны.

- Ближняя периферия Союза -  Закавказье, Средняя Азия. Экономический и военно-политический союз, исключающий свободную миграцию.

- Дальняя периферия Союза: включение на правах партнера Союза любых других государств Евразии, с приоритетом по отношению к странам славяно-православной, византийской цивилизации.

2) Введение жесткого визового режима со странами Средней Азии и Закавказья, отказывающимися участвовать в процессах евразийской интеграции. Вопрос о замене визового режима другими более гибкими инструментами регулирования миграционных потоков может быть поставлен только после выравнивания уровня социально-экономического развития этих регионов и ядра Союза.

3)  Превращение России и Евразийского Союза в целом в глобальный центр сопротивления однополярному миру и один из полюсов будущего многополярного мира.

Русское государство – против малого народа

Россия должна стать русским государством. Это не означает, что она не должна быть государством для удмуртов, якутов, осетин и других  ее народов.  Это означает, что русский народ, который это государство создал и вложил свои силы и смыслы в его строительство вправе претендовать на то, чтобы этим государством управлять, вправе рассматривать нормативы своей культуры в качестве общеобязательных, по-меньшей мере в местах своего исторического проживания, вправе требовать от других соблюдения этих норм. Россия должна стать для русских своей страной.

Трагедия нынешней России в том, что в ней растет отчуждение между русскими, особенно активной русской молодежью и государством, государство воспринимается как чужой, как оккупант. Государство должно стать русским, если оно хочет сохраниться как таковое.

Исследователь Французской революции Огюст Кошен ввел в обиход понятие «малый народ». Малый народ – это паразитарное меньшинство, претендующее на привилегированное положение в обществе, собственную исключительность и элитарность. Малый народ противопоставляет себя большому народу, массе, «быдлу», «совкам», с презрением относится к его ценностям и культуре, с удовольствием использует двойную мораль: одни нормы для своих, другие для чужаков. Малый народ понятие не этническое, но он с удовольствием включает в себя и солидаризуется с представителями различных этнических и других меньшинств, так как видит в большом народе угрозу для своего существования.

За фасадом политической системы сегодняшней России скрывается диктатура малого народа.

Малый народ – это чиновники и олигахи, это либеральная интеллигенция и креативный класс, это нацдемы и верные путинцы, это западники и исламисты, это представители этнических диаспор, уверенные в собственной безнаказанности в системе, где отчужденное от народа меньшинство, диктует ему свою волю.

Демократия – это правление большинства, а не меньшинств. Нацдемовщина предлагает диктатуру одной части прозападного малого народа заменить другой. Большой национализм предлагает власть большого народа, настоящую национальную демократию.

Большой национализм и есть настоящая национальная демократия, опирающаяся на русскую историческую традицию «большого», соборного, солидарного государства, сильного и справедливого, устанавливающего свой русский порядок ради торжества высших идеалов и ценностей на этой бренной земле.

Федеральная Сетевая Ставка ЕСМ

http://rossia3.ru/politics/russia/great_nationali

Наша тема – социализм и коммунизм как два больших проекта жизнеустройства и два окормляющих эти проекты социально-философских учения, социал-демократия и коммунизм.

Оба они сыграли, играют и будут играть важную роль в судьбе России. С этой точки зрения и будем их рассматривать. Оба эти проекта и учения тесно связаны с трудом Маркса, только коммунизм уходит корнями в раннее христианство, а социализм – продукт современности (модерна). В реальной практике ХХ века социал-демократия получила распространение на Западе и тесно связана с гражданским обществом, а коммунизм укоренился в традиционных обществах России и Азии.

Понятия, которыми обозначаются оба явления, расплывчаты и плохо определены, нередко перекрывают или заменяют друг друга. Часто за основание для разделения берут самоназвание или судят по простым, «внешним» признакам. Признаешь революцию – ты коммунист, не признаешь — социал-демократ. Следовать таким признакам — значит сковывать и мышление, и практику. Даже и в словах мы часто путаемся. Социальный — значит общественный (от слова социум — общество). А коммунистический — значит общинный (от слова коммуна — община). Это — огpомная pазница.

Конечно, над главными, исходными философскими основаниями любого большого движения наслаивается множество последующих понятий и доктрин. Но для проникновения в суть полезно раскопать изначальные смыслы. Маркс, указав Европе на Призрак коммунизма, видел его не просто принципиальное, но трансцендентное, «потустороннее» отличие от социализма.

Вступление в коммунизм для Маркса — завершение огромного цикла цивилизации, в известном смысле конец «этого» света, «возврат» человечества к коммуне. То есть, к жизни в общине, в семье людей, где преодолено отчуждение, порожденное первородным грехом частной собственности .

Социализм же — всего лишь экономическая формация, где разумно, с большой долей рациональной солидарности устроена совместная жизнь людей. Но не как в общине («семье»)! «Каждому по труду» — принцип не семьи, а весьма справедливого общества, в том числе и буржуазного. Кстати, главная справедливость социализма заключена в первой части формулы, которая обычно замалчивается — в том, что «от каждого по способности» .

Оставим пока в стороне проблему: допустимо ли спускать «призрак коммунизма» на землю — или он и должен быть именно Призраком, к которому мы обращаем гамлетовские вопросы. Зафиксируем, что рациональный Запад за призраком не погнался, а ограничил себя социал-демократией. Ее лозунг: «Движение — все, цель — ничто!». Уже здесь — духовное отличие от коммунизма. А подспудно — отличие почти религиозное, из которого вытекает разное понимание времени.

Время коммунистов — цикличное, мессианское, эсхатологическое. Оно устремлено к некоему идеалу (светлому будущему, Царству свободы — названия могут быть разными, но главное, что есть ожидание идеала как избавления, как возвращения, подобно второму пришествию у христиан). Это – Преображение мира, в этой идее – эсхатология коммунизма. Корнями она уходит в хилиазм ранних христиан. По словам С. Булгакова, хилиазм «есть живой нерв истории, — историческое творчество, размах, энтузиазм связаны с этим хилиастическим чувством… Практически хилиастическая теория прогресса для многих играет роль имманентной религии, особенно в наше время с его пантеистическим уклоном» [9] .

Время социал-демократов линейное, рациональное («цель — ничто»). Здесь — мир Ньютона, бесконечный и холодный. Можно сказать, что социал-демократов толкает в спину прошлое, а коммунистов притягивает будущее.

Менее очевидны различия в представлении о пространстве, но они тоже есть. Коммунизм латентно присутствует во всех культурах, сохранивших космическое чувство. Большевизм сформировался под заметным влиянием русского космизма, уходящего корнями в крестьянское холистическое мироощущение (характерно отношение большевиков к Циолковскому). Социал-демократия в своем мировоззрении тяготеет к механицизму, к ньютоновской картине мира.

Социал-демократия выросла там, где человек прошел через горнило Реформации. Она очистила мир от святости, от «призраков» и надежды на спасение души через братство людей. Человек стал одиноким индивидом. Постепенно он дорос до рационального построения более справедливого общества — добился социальных прав. А личные права и свободы рождались вместе с ним, как «естественные».

Вспомним, откуда взялся сам термин социал-демократия. Демократия на Западе означала превращение общинного человека в индивидов, каждый из которых имел равное право голоса («один человек — один голос»). Власть устанавливалась снизу, этими голосами. Но индивид не имел никаких социальных прав. Он имел право опустить в урну свой бюллетень, лечь и умереть с голоду. Социал-демократия — движение к обществу, в котором индивид наделяется и социальными правами.

История для социал-демократии — не движение к идеалу, а уход от дикости, от жестокости родовых травм цивилизации капитализма — без отрицания самой этой цивилизации. Это — постепенная гуманизация, окультуривание капитализма без его отказа от самого себя. А в чем же его суть? В том, что человек — товар на рынке и имеет цену, в зависимости от спроса и предложения. А значит, не имеет ценности (святости), не есть носитель искры Божьей. Если это перевести в плоскость социальную, то человек сам по себе не имеет права на жизнь, это право ему дает или не дает рынок. Это ясно сказал заведующий первой в истории кафедрой политэкономии Мальтус: «Человек, пришедший в занятый уже мир, если общество не в состоянии воспользоваться его трудом, не имеет ни малейшего права требовать какого бы то ни было пропитания, и в действительности он лишний на земле. Природа повелевает ему удалиться, и не замедлит сама привести в исполнение свой приговор».

Становление рыночной экономики происходило параллельно с колонизацией «диких» народов. Необходимым культурным условием для нее был расизм. Отцы политэкономии Смит и Рикардо говорили именно о «расе рабочих», а первая функция рынка — через зарплату регулировать численность этой расы. Все формулировки теории рынка были предельно жестокими: рынок должен был убивать лишних, как бездушный механизм. Это могла принять лишь культура с подспудной верой в то, что «раса рабочих» — отверженные. Классовый конфликт изначально возник как расовый.

Историки указывают на важный факт: в первой трети ХIX века характер деградации английских трудящихся, особенно в малых городах, был совершенно аналогичен тому, что претерпели африканские племена: пьянство и проституция, расточительство, потеря самоуважения и способности к предвидению (даже в покупках), апатия.

Огрубляя, обозначим, что коммунизм вытекает из идеи общины, а социал-демократия — из идеи общества. Разное у них равенство. В общине люди равны как члены братства, что не означает одинаковости. В обществе, напротив, люди равны как атомы, как индивиды с одинаковыми правами перед законом. Но вне этих прав, в отношении к Богу они не равны и братства не составляют. Чтобы возникло общество, надо было уничтожить, растереть в прах общину с ее чувством братства и дружбы.

Вот слова лидера Второго Интернационала, идеолога социал-демократов Бернштейна: «Народы, враждебные цивилизации и неспособные подняться на высшие уровни культуры, не имеют никакого права рассчитывать на наши симпатии, когда они восстают против цивилизации. Мы не перестанем критиковать некоторые методы, посредством которых закабаляют дикарей, но не ставим под сомнение и не возражаем против их подчинения и против господства над ними прав цивилизации… Свобода какой либо незначительной нации вне Европы или в центральной Европе не может быть поставлена на одну доску с развитием больших и цивилизованных народов Европы».

Русский коммунизм исходит из совершенно другого представления о человеке, поэтому между ним и социал-демократией — не мост, а духовная пропасть. Она в философии бытия, хотя в политике можно и надо быть союзниками и друзьями. Коммунисты могут вести дела, «как социал-демократы» — приходится приспосабливаться. Но думать, как они, коммунисты не могут. Из этого вовсе не следует, что коммунисты лучше социал-демократов. Например, абсурдно желать, чтобы западные социал-демократы превратились в большевиков — это было бы катастрофой .

Что же касается западных коммунистов, то это (если не считать выходцев из анклавов традиционного общества, примером которых можно считать Долорес Ибаррури) — левое крыло социал-демократов, в котором сохранилась верность «призраку коммунизма» как мечте. Кризис коммунистов на Западе во многом порожден их наивной верой в возможность повторения пути советской России — при несоответствии большевизма западному представлению о человеке .

Как же социал-демократы «окультурили» этот расово-классовый конфликт? Они объяснили, что выгоднее не оскорблять рабочих, а обращаться с ними вежливо, как с равными. Так же теперь обращаются с неграми. Но социал-демократы были частью этого процесса: отказавшись от «призрака коммунизма», они приняли расизм. В этом смысле социал-демократия уходит корнями в протестантизм, а коммунизм — в раннее христианство (к которому ближе всего Православие).

Чтобы понять социал-демократию, надо понять, чтó она преодолевает, не отвергая. Рабочее движение завоевало многие социальные блага, которые вначале отрицались буржуазным обществом, ибо мешали Природе вершить свой суд над «слабыми».

Хлебнув дикого капитализма, рабочие стали разумно объединяться и выгрызать у капитала социальные права и гарантии. Шведская модель выросла из голода и одиночества начала века. Полезно прочесть роман Кнута Гамсуна «Голод». В зажиточном Осло молодой писатель был одной ногой в могиле от голода — уже и волосы выпали. Ему не только никто не подумал помочь — он сам не мог заставить себя украсть булку или пирожок, хотя это было не трудно. Святость частной собственности и отсутствие права на жизнь были вбиты ему в подсознание так же, как святость его личных прав гражданина.

На какой же духовной матрице вырастала «социальная защита»? На благотворительности, из которой принципиально была вычищена человечность (М. Вебер). Социал-демократия произвела огромную работу, изживая раскол между обществом и «расой отверженных», превращая подачки в социальные права. Только поняв, от чего она шла, можно в полной мере оценить гуманистический подвиг социал-демократов. Но в России современный коммунизм начинался совершенно с иной базы — с человека, который был проникнут солидарным чувством. Это – иная траектория. Не может уже Россия пройти путь Запада. Не было у нас рабства, да и феодализм захватил небольшую часть России и очень недолгое время.

Общинное сознание не перенесло капитализма и после Февраля 1917 г. и гражданской войны рвануло назад (или слишком вперед) — к коммунизму. Здесь ребенок рождался с коллективными правами как член общины, а вот личные права и свободы надо было требовать и завоевывать.

Именно глубинные представления о человеке, а не социальная теория, породили русскую революцию и предопределили ее характер. Ленин, когда решил сменить название партии с РСДРП на РКП(б), понял, что революция занесла не туда, куда предполагали социал-демократы — она не то чтобы «проскочила» социал-демократию, она пошла по своему, иному пути.

В этом и есть суть развода коммунистов с социал-демократами в России: массы сочли, что могут не проходить через страдания капитализма, а проскочить сразу в пост-рыночную жизнь. Идея народников (пусть обновленная) победила в большевизме, как ни старался Ленин следовать за Марксом. Оказалось, что это было возможно, но сейчас нас пытаются «вернуть» на место.

Мы не понимали фундаментальных оснований советского строя («не знали общества, в котором живем»). Внешне блага социал-демократии, например, в Швеции, кажутся просто улучшенными советскими благами. А ведь суть их совершенно разная. Так, одним из социальных прав как в СССР, как и в некоторых странах при социал-демократических правительствах было право на бесплатное медицинское обслуживание. При внешней схожести этого конкретного права, его основания в СССР и в Швеции были различны. Согласно концепции индивида (в Швеции), человек рождается вместе со своими неотчуждаемыми личными правами. В совокупности они входят в его естественное право. Но бесплатное медицинское обслуживание не входит в естественное право человека. Он это право должен завоевать как социальное право — и закрепить в какой-то форме общественного договора.

В советском обществе человек являлся не индивидом, а членом общины. Он рождался не только с некоторыми личными, но и с неотчуждаемыми общественными, социальными правами. Поскольку человек — не индивид (он «делим»), его здоровье в большой мере было национальным достоянием. Поэтому бесплатное здравоохранение рассматривалось (даже бессознательно) как естественное право. Оберегать здоровье человека было обязанностью и государства как распорядителя национальным достоянием, и самого человека.

Вспомните, как трудно было нас загнать на диспансеризацию. На Западе это никому объяснить невозможно: бесплатно врачи, рентген — а не шли. А причина в том, что индивид (т.е. «неделимый») имеет свое тело в частной собственности. Наш человек собственником не был, его тело во многом было «общенародным достоянием», и государство обязывало его хранить и предоставляло для этого средства. В 90-е годы врачи были еще бесплатны, люди много болели — а к врачу не шли. Почему? Они уже освободились от обязанности перед государством — быть здоровым, но еще не осознали себя собственниками своего тела.

Что же позволило социал-демократам «очеловечить» капитализм, не порывая с ним? Есть ли это условие в России сегодня — ведь от этого зависит шанс нашей социал-демократии на успех. Пока что попытки были неудачными – и Горбачева с Яковлевым, и Роя Медведева с Рыбкиным, и Селезнева, а теперь и С. Миронова с Бабаковым. Фундаментальны ли причины этих неудач? Чтобы разобраться, надо вспомнить историю социал-демократии и коммунизма в России.

2.

ХХ век – это несколько исторических периодов в жизни России, периодов критических. Суть каждого из них была в столкновении противоборствующих сил, созревавших в течение веков. В разных формах эти силы будут определять и нашу судьбу в ХХI веке. Но весь ХХ век Россия жила в силовом поле большой мировоззренческой конструкции, называемой русский коммунизм.

Русский коммунизм – сплетение очень разных течений, необходимых, но в какие-то моменты враждебных друг другу. Советское обществоведение дало нам облегченную модель этого явления, почти пустышку. Главные вещи мы начали изучать и понимать в ходе катастрофы СССР – глядя на те точки, по которым бьют в последние двадцать пять лет.

В самой грубой форме русский коммунизм можно представить как синтез двух больших блоков, которые начали соединяться в ходе революции 1905-1907 гг. и стали единым целым перед войной (а если заострять, то после 1938 г.). Первый блок – то, что Макс Вебер назвал «крестьянский общинный коммунизм». Второй – русская социалистическая мысль, которая к началу ХХ в. взяла как свою идеологию марксизм, но им было прикрыто наследие всех русских проектов модернизации, начиная с Ивана IV.

Оба эти блока были частями русской культуры, оба имели сильные религиозные компоненты. Общинный коммунизм питался «народным православием», не вполне согласным с официальной церковью, со многими ересями. Он имел идеалом град Китеж (хилиастическую ересь «Царство Божье на земле»). Социалисты исповедовали идеал прогресса и гуманизм, доходящий до человекобожия. Революция 1905 г. – дело общинного коммунизма, почти без влияния блока социалистов. Зеркало ее – Лев Толстой. После нее произошел раскол у марксистов (социал-демократов), и их «более русская» часть пошла на смычку с общинным коммунизмом. Отсюда «союз рабочего класса и крестьянства», ересь марксизма. Возник большевизм, первый эшелон русского коммунизма.

Соединение в русском коммунизме двух блоков, двух мировоззренческих матриц, было в российском обществе уникальным. Ни один другой большой проект такой структуры не имел – ни народники (и их наследники эсеры), ни либералы-кадеты, ни марксисты-меньшевики, ни консерваторы-модернисты (Столыпин), ни консерваторы-реакционеры (черносотенцы), ни анархисты (Махно) . В то же время, большевизм многое взял у всех этих движений, так что после Гражданской войны видные кадры из всех них включились в советское строительство.

В русской революции 1917 г. с первых ее дней стали формироваться два типа государственности – буржуазно-демократическая республика и Советская власть. Это были две ветви (а не два этапа) революции, которые находились на двух разных и расходящихся цивилизационных траекториях. Их «конвергенция» была невозможна, хотя поначалу особых идеологических различий между ними не было видно. Временное правительство не скупилось на «социалистическую» риторику.

Таким образом, под знаменем марксизма в России возникло два разных (и даже враждебных) социалистических движения, которые в Гражданской войне оказались, в общем, по разные стороны линии фронта. Из марксизма они взяли разные смыслы.

Маркс предсказывал приход коммунизма, как пророк. Революция – конец старого мира, мессия – пролетариат. Но апокалиптика Маркса, то есть, описание пути к преображению (пролетарской революции), исходила из идеи распространения капитализма во всемирном масштабе с полным исчерпанием его потенциала развития производительных сил, вслед за которым произойдет всемирная революция под руководством пролетариата Запада. В России крестьянский коммунизм легко принял пророчество Маркса, но отвел рассуждения о благодати капитализма. Большевики, освоив опыт 1905 года и реальное состояние мировой системы капитализма (империализма), примкнули к коммунизму. Меньшевики остались верны ортодоксии.

А. Грамши опубликовал 5 января 1918 г. статью об Октябрьской революции под названием “Революция против “Капитала”. Он писал: “Это революция против “Капитала” Карла Маркса. “Капитал” Маркса был в России книгой скорее для буржуазии, чем для пролетариата. Он неопровержимо доказывал фатальную необходимость формирования в России буржуазии, наступления эры капитализма и утверждения цивилизации западного типа… Но факты пересилили идеологию. Факты вызвали взрыв, который разнес на куски те схемы, согласно которым история России должна была следовать канонам исторического материализма. Большевики отвергли Маркса. Они доказали делом, своими завоеваниями, что каноны исторического материализма не такие железные, как могло казаться и казалось» [1].

Маркс прозорливо предвидел такую возможность и заранее предупредил, что считает «преждевременную» антикапиталистическую революцию реакционной. В «Манифесте коммунистической партии» специально говорится, что сословия, которые «борются с буржуазией для того, чтобы спасти свое существование от гибели,.. реакционны: они стремятся повернуть назад колесо истории”. Таким сословием было в России крестьянство, составлявшее 85% населения.

Положение о том, что сопротивление капитализму, пока он не исчерпал своей потенции в развитии производительных сил, является реакционным, было заложено в марксизм, как непререкаемый постулат. Красноречиво высказывание Энгельса (1890 г.): «В настоящее время капитал и наемный труд неразрывно связаны друг с другом. Чем сильнее капитал, тем сильнее класс наемных рабочих, тем ближе, следовательно, конец господства капиталистов. Нашим немцам … я желаю поэтому поистине бурного развития капиталистического хозяйства и вовсе не желаю, чтобы оно коснело в состоянии застоя» [2]. Вот вам и диалектика – нужно всемерно укреплять капитализм, потому что это приближает «конец господства капиталистов».

В отличие от марксистской теории классовой революции в России создавалась теория революции, предотвращающей разделение на классы (Бакунин, Ткачев и народники, позже Ленин). Для крестьянских стран это была революция цивилизационная – она была средством спасения от втягивания страны в периферию западного капитализма. Это – принципиально иная теория, можно даже сказать, что она является частью другой парадигмы, другого представления о мироустройстве, нежели у Маркса. Между этими теориями не могло не возникнуть глубокого когнитивного конфликта. А такие конфликты всегда вызывают размежевание и даже острый конфликт сообществ, следующих разным парадигмам. Тот факт, что в России большевикам, следующим ленинской теории революции, приходилось маскироваться под марксистов, привел к тяжелым деформациям и в ходе революционного процесса, и в ходе социалистического строительства.

Однако совмещение крестьянского коммунизма с марксизмом было проведено виртуозно. Так произошло, например, с понятием «диктатура пролетариата». Она воспринималась русскими людьми как диктатура тех, кому нечего терять, кроме цепей — тех, кому не страшно постоять за правду. Н.А. Бердяев писал: «Марксизм разложил понятие народа как целостного организма, разложил на классы с противоположными интересами. Но в мифе о пролетариате по-новому восстановился миф о русском народе. Произошло как бы отождествление русского народа с пролетариатом, русского мессианизма с пролетарским мессианизмом. Поднялась рабоче-крестьянская, советская Россия. В ней народ-крестьянство соединился с народом-пролетариатом вопреки всему тому, что говорил Маркс, который считал крестьянство мелкобуржуазным, реакционным классом» [3, c. 88].

Суть Октября как цивилизационного выбора сразу отметили многие левые идеологи России и Европы. Лидер эсеров В.М. Чернов считал это воплощением «фантазий народников-максималистов», лидер Бунда М.И. Либер (Гольдман) видел ее корни в славянофильстве, на Западе сторонники Каутского определили большевизм как «азиатизацию Европы». Настойчиво повторялась идея, что советский проект и большевики — сила Азии, в то время как и либералы-кадеты, и марксисты-меньшевики считали себя силой Европы. Они подчеркивали, что их столкновение с большевиками представляет собой войну цивилизаций. Н. Бердяев неоднократно высказывал такую мысль: «Большевизм гораздо более традиционен, чем принято думать. Он согласен со своеобразием русского исторического процесса. Произошла русификация и ориентализация марксизма» [3, c. 89].

В условиях революции когнитивный конфликт перерос в политический. Марксист Жордания, в прошлом член ЦК РСДРП, в Грузии убедил меньшевиков не идти на коалицию с буржуазией и взять власть. Сразу была образована Красная гвардия из рабочих, которая разоружила солдатские Советы, которые поддерживали большевиков. В феврале 1918 г. эта Красная гвардия подавила демонстрацию большевиков в Тифлисе.

При этом внутренняя политики правительства Жордании была социалистической. В Грузии была проведена стремительная аграрная реформа – земля помещиков конфискована без выкупа и продана в кредит крестьянам . Затем национализированы рудники и почти вся промышленность, введена монополия на внешнюю торговлю.

Таким образом, возникло социалистическое правительство под руководством марксистской партии, которое было непримиримым врагом Октябрьской революции. И это правительство вело войну против большевиков. Жордания так объяснил это в своей речи 16 января 1920 г.: «Наша дорога ведет к Европе, дорога России – к Азии. Я знаю, наши враги скажут, что мы на стороне империализма. Поэтому я должен сказать со всей решительностью: я предпочту империализм Запада фанатикам Востока!»

…Верно понять природу Советов и социальную базу большевиков нельзя без рассмотрения трудового самоуправления, которое после Февраля сразу же стало складываться на промышленных предприятиях. Его ячейкой был фабрично-заводской комитет (фабзавком). Ими в Центральной России было охвачено 87% средних предприятий и 92% крупных.

В те годы фабзавкомы возникали и в на Западе, там они вырастали из средневековых традиций цеховой организации ремесленников, как вид ассоциаций гражданского общества. А в России — из традиций крестьянской общины. Во время Мировой войны на фабрики пришло пополнение из деревни, и доля «полукрестьян» составляла до 60% рабочей силы. Из деревни на заводы пришел середняк, составлявший костяк сельской общины. Эти люди обеспечили господство в среде городских рабочих общинного крестьянского мировоззрения и общинной самоорганизации.

Фабзавкомы, в организации которых большую роль сыграли Советы, быстро сами стали опорой Советов. Они финансировали деятельность Советов, перечисляя им «штрафные деньги», а также 1% дневного заработка рабочих. Они обеспечили Советам массовую и прекрасно организованную социальную базу. Фабзавкомы рассматривали Советы как безальтернативную форму государственной власти. Они сыграли ключевую роль в организации рабочей милиции и Красной гвардии. В них возник лозунг «Вcя власть Советам!» — на заводе Михельсона уже в апреле, а на заводе братьев Бромлей – 1 июня 1917 г.

Антибуржуазность фабзавкомов была порождена не классовой ненавистью, а именно ненавистью к классовому разделению, категорией цивилизационной. Фабзавкомы предлагали владельцам стать «членами трудового коллектива», войти в «артель» – на правах умелого мастера с большей, чем у других, долей дохода (как крестьяне в деревне, предлагали и помещику взять его трудовую норму и стать членом общины). Ленин писал о рабочем в фабзавкоме: «Правильно ли, но он делает дело так, как крестьянин в сельскохозяйственной коммуне» [см. 4, с. 86].

Меньшевики, ориентированные марксизмом на опыт рабочего движения Запада, сразу же резко отрицательно отнеслись к фабзавкомам как «патриархальным» и «заскорузлым» органам. Они стремились «европеизировать» русское рабочее движение по образцу западноевропейских профсоюзов. Поначалу фабзавкомы (в 90% случаев) помогали организовать профсоюзы, но затем стали им сопротивляться. Например, фабзавкомы стремились создать трудовой коллектив, включающий в себя всех работников предприятия, включая инженеров, управленцев и даже самих владельцев. Профсоюзы же разделяли этот коллектив по профессиям, так что на предприятии возникали организации десятка разных профсоюзов из трех-четырех человек.

Часто рабочие считали профсоюзы чужеродным телом в связке фабзавкомы-Советы. Говорилось даже, что «профсоюзы – это детище буржуазии, завкомы – это детище революции». В результате к середине лета 1917 г. произошло размежевание – в фабзавкомах преобладали большевики, а в профсоюзах меньшевики. Однако в дальнейшем, в процессе индустриализации, когда на стройки и на заводы пришла крестьянская молодежь, профсоюзы все же приобрели сущность фабзавкомов. Они не разделяли работников завода по профессиям, а всех объединяли в один трудовой коллектив.

Антисоветские силы искали поддержки марксистов-меньшевиков. Так, в мае 1917 г. при Временном правительстве создавался Отдел пропаганды. Искали лучших авторов, и вот с кем была достигнута договоренность: Г.В. Плеханов, В.И. Засулич, В.Н. Фигнер, Л.Г. Дейч, Н.С. Чхеидзе, Г.А. Лопатин. Все это виднейшие деятели российской социал-демократии. По главнейшим тогда вопросам они стояли на антисоветской позиции.

На допросе в чрезвычайной комиссии Временного правительства генерал Л.Г. Корнилов после провала его мятежа сказал, что в список будущих министров при нем как диктаторе был включен основоположник российской социал-демократии Г.В. Плеханов (а также эсер Савинков). В это надо вдуматься, чтобы понять суть противостояния между белыми и красными, между меньшевиками и большевиками.

Генерал Слащов-Крымский писал, что по своим политическим убеждениям Белая армия была «мешаниной кадетствующих и октябриствующих верхов и меньшевистско-эсерствующих низов… «Боже Царя храни» провозглашали только отдельные тупицы, а масса Добровольческой армии надеялась на «учредилку», избранную по «четыреххвостке», так что, по-видимому, эсеровский элемент преобладал».

Вот выдержки из документа, который называют «Политическим завещанием» лидера меньшевиков Аксельрода (письмо Ю.О. Мартову, сентябрь 1920 г.). Он пишет о большевиках: «Самой главной … изменой их собственному знамени является сама большевистская диктатура для водворения коммунизма в экономически отсталой России в то время, когда в экономически наиболее развитых странах еще царит капитализм. Вам мне незачем напоминать, что с первого дня своего появления на русской почве марксизм начал борьбу со всеми русскими разновидностями утопического социализма, провозглашавшими Россию страной, исторически призванной перескочить от крепостничества и полупримитивного капитализма прямо в царство социализма…

Большевизм зачат в преступлении, и весь его рост отмечен преступлениями против социал-демократии… Где же выход из тупика? Ответом на этот вопрос и явилась мысль об организации интернациональной социалистической интервенции против большевистской политики… и в пользу восстановления политических завоеваний февральско-мартовской революции» 8.

Суть конфликта между социал-демократией и коммунизмом в «точке бифуркации» представлена ясно. Из этой точки Россия пошла по пути реализации проекта коммунизма (хотя он и назывался социализмом).

3.

Какие главные задачи, важные для судьбы России, смог решить русский коммунизм? Что из этих решений необратимо, а в чем 90-е годы пресекли этот корень? Что из разработок коммунистов будет использовано в будущем? Главное я вижу так.

Большевизм преодолел цивилизационную раздвоенность России, соединил «западников и славянофилов». Это произошло в советском проекте, где удалось произвести синтез космического чувства русских крестьян с идеалами Просвещения и прогресса. Это – исключительно сложная задача, и сегодня, разбирая ее суть, поражаешься тому, как это удалось сделать. Японцам это было сделать гораздо проще, а уже Китай очень многое почерпнул из опыта большевиков.

Если брать шире, то большевики выдвинули большой проект модернизации России, но, в отличие от Петра и Столыпина, не в конфронтации с традиционной Россией, а с опорой на ее главные культурные ресурсы. Прежде всего, на культурные ресурсы русской общины, как это предвидели народники. Этот проект был в главных своих чертах реализован – в виде индустриализации, модернизации деревни, культурной революции и создания специфической системы народного образования, своеобразной научной системы и армии. Тем «подкожным жиром», который был накоплен в этом проекте, мы питаемся до сих пор. А главное, будем питаться и в будущем – если ума хватит. Пока что другого источника не просматривается (нефть и газ – из того же «жира»).

Второе, чего смогли добиться большевики своим синтезом, это на целый исторический период нейтрализовать западную русофобию и ослабить накал изнуряющего противостояния с Западом. С 1920 по конец 60-х годов престиж СССР на Западе был очень высок, и это дало России важную передышку. Россия в облике СССР стала сверхдержавой, а русские – полноправной нацией. О значении этого перелома писали и западные, и русские философы, очень важные уроки извлек из него первый президент Китая Сунь Ятсен и положил их в основу большого проекта, который успешно выполняется.

Из современных об этом хорошо сказал А.С. Панарин: «Русский коммунизм по-своему блестяще решил эту проблему. С одной стороны, он наделил Россию колоссальным «символическим капиталом» в глазах левых сил Запада — тех самых, что тогда осуществляли неформальную, но непреодолимую власть над умами — власть символическую.

Русский коммунизм осуществил на глазах у всего мира антропологическую метаморфозу: русского национального типа, с бородой и в одежде «а la cozak», вызывающего у западного обывателя впечатление «дурной азиатской экзотики», он превратил в типа узнаваемого и высокочтимого: «передового пролетария». Этот передовой пролетарий получил платформы для равноправного диалога с Западом, причем на одном и том же языке «передового учения». Превратившись из экзотического национального типа в «общечеловечески приятного» пролетария, русский человек стал партнером в стратегическом «переговорном процессе», касающемся поиска действительно назревших, эпохальных альтернатив» [5, с. 139].

Третья задача, которую решили большевики и масштаб которой мы только сейчас начинаем понимать, состоит в том, что они нашли способ «пересобрать» русский народ, а затем и вновь собрать земли «Империи» на новой основе – как СССР. Способ этот был настолько фундаментальным и новаторским, что приводит современных специалистов по этнологии в восхищение – после того, как опыт второй половины ХХ века показал, какой мощью обладает взбунтовавшийся этнический национализм.

Но в решении этой задачи еще важнее было снова собрать русских в имперский (теперь «державный») народ. Этот народ упорно «демонтировали» начиная с середины ХIХ века – и сама российская элита, перешедшая от «народопоклонства» к «народоненавистничеству», и Запад, справедливо видевший в русском народе «всемирного подпольщика» с мессианской идеей, и западническая российская интеллигенция. Слава Богу, что сильна была крестьянская община, и она сама, вопреки всем этим силам, начала сборку народа на новой матрице. Матрица эта (представление о благой жизни) изложена в тысячах наказов и приговоров сельских сходов 1905-1907 гг., составленных и подписанных крестьянами России. И слава Богу, что нашлось развитое политическое движение, которое от марксизма и перешло на эту матрицу («платформу»). Так и возник русский коммунизм. Это был случай, о котором Брехт сказал: «Ведомые ведут ведущих».

Сборка народа была совершена быстро и на высшем уровне качества. Так, что Запад этого не мог и ожидать – в 1941 г. его Нашествие встретил не «колосс на глиняных ногах», а образованная и здоровая молодежь с высоким уровнем самоуважения и ответственности. Давайте сегодня трезво оглянемся вокруг: видим ли мы после уничтожения русского коммунизма хотя бы зародыш такого типа мышления, духовного устремления и стиля организации, который смог бы, созревая, выполнить задачи тех же масштабов и сложности, что выполнил советский народ в 30-40-е годы, «ведомый» русским коммунизмом? А ведь такие задачи на нас уже накатывают.

Русский коммунизм доработал ту модель государственности, которая была необходима для России в новых, труднейших условиях ХХ века. Основные ее контуры задала та же общинная мысль («Вся власть Советам»), но в этом крестьянском самодержавии было слишком много анархизма, и мириады Советов надо было стянуть в мобильное современное государство. Это и сделали коммунисты, и это была творческая работа высшего класса.

Русский коммунизм (именно в его двуединой сущности) спроектировал и построил большие технико-социальные системы жизнеустройства России, которые позволили ей вырваться из исторической ловушки периферийного капитализма начала ХХ века, стать индустриальной и научной державой и в исторически короткий срок подтянуть тип быта всего населения к современному уровню развитых стран. Мы не понимали масштабов и сложности этой задачи, потому что жили «внутри нее» — как не думаем о воздухе, которым дышим (пока нас не взяла за горло чья-то мерзкая рука).

На деле большие системы «советского типа» — большое творческое достижение. Достаточно упомянуть такие создания, как советская школа и наука, советское здравоохранение и советская армия, советское промышленное предприятие с его трудовым коллективом и советская колхозная деревня, советское теплоснабжение и Единая энергетическая система.

За первыми шагами на этом пути наблюдал Кейнс (в 20-е годы он работал в Москве). Он сказал, что в России тогда была главная лаборатория жизни, что Советская Россия, как никто, близка и к земле, и к небу. Это объяснялось тем, что в СССР выполнялся самобытный цивилизационный проект, движимый мощной духовной энергией, а не эпигонское повторение формул западной социал-демократии. Кейнс писал в 1925 г.: «Ленинизм — странная комбинация двух вещей, которые европейцы на протяжении нескольких столетий помещают в разных уголках своей души, — религии и бизнеса».

Ортега и Гассет в «Восстании масс» (1930) предупреждал: «В Москве существует тонкая пленка европейских идей – марксизм, — рожденных в Европе в приложении к европейским проблемам и реальности. Под ней — народ, не только отличный от европейского в этническом смысле, но, что гораздо важнее, и другого возраста, чем наш. Это народ еще бурлящий, то есть юный… Я жду появления книги, в которой марксизм Сталина был бы переведен на язык истории России. Потому что именно в том, что он имеет от русского, его сила, а не в том, что он имеет от коммуниста».

Все мы – наследники русского коммунизма, никакая партия или группа не имеет монополии на его явное и тайное знание. И все же, антисоветизм и антикоммунизм отвращают от него. Отворачиваться от этого знания глупо.

Для советского строя, который складывался на матрице крестьянского общинного коммунизма, был характерен высокий уровень уравнительности – прежде всего, выражавшийся в искоренении безработицы («право на труд»), в доступе к главным социальным благам (жилье, образование и здравоохранение) и в ценообразовании. Маркс называл это «казарменным коммунизмом». Мысль о его реакционности сохраняла свой антисоветский потенциал. Он был активизирован после смерти Сталина, когда резко ослабли инструменты «вульгаризации марксизма».

C 60-х годов, в условиях спокойной и все более зажиточной жизни, в умах заметной части горожан начался отход от жесткой идеи коммунизма в сторону социал-демократии. Это явно наблюдалось в среде интеллигенции и управленцев, понемногу захватывая и квалифицированных рабочих. Для перерождения были объективные причины. Главная — глубокая модернизация России, переход к городскому образу жизни и быта, к новым способам общения, европейское образование, раскрытие Западу. Идеологическая машина КПСС не позволила людям увидеть этот сдвиг и поразмыслить, к чему он ведет. Беда в том, что левая интеллигенция, вскормленная рационализмом и гуманизмом Просвещения, равнодушна к фундаментальным, «последним» вопросам. А обществоведы не могли внятно объяснить, в чем суть отказа от коммунизма и отхода к социал-демократии, который мечтал осуществить Горбачев.

В интеллигентных кругах стали ходить цитаты Маркса такого рода: «Первое положительное упразднение частной собственности, грубый коммунизм, есть только форма проявления гнусности частной собственности» [6, с. 114-115]. Эта изощренная конструкция была квинтэссенцией антисоветского кредо меньшевиков в 1917-1921 гг. и команды Горбачева и Ельцина в конце ХХ века. Согласно идеологии перестройки, советский коммунизм был выражением зависти и жажды нивелирования, он отрицал личность человека и весь мир культуры и цивилизации, он возвращал нас к неестественной простоте бедного, грубого и не имеющего потребностей человека, который не дорос еще до частной собственности.

Антисоветским идеологам Горбачева и Ельцина не пришлось ничего изобретать, все главные тезисы они взяли у Маркса почти буквально. Более того, даже сегодня ортодоксальные марксисты опираются на концепцию «грубого уравнительного коммунизма» в своем отрицании советского строя. Вновь стал муссироваться и старый тезис о «неправильности» русской революции «в одной стране», тем более «отсталой». Есть и в нынешней России марксисты, которые считают советский строй «мутантным социализмом», используя слово «мутант» как ругательство.

4.

Каковы же перспективы восстановления, модернизации и создания структур социализма и коммунизма в России на путях ее развития из «точки 2010»? Дело видится так.

Кризис, который переживает Россия – эпизод русской революции. Ее заряд не был исчерпан в первой трети ХХ века, процесс был лишь «заморожен» после схватки 30-х годов сталинизмом, войной и восстановительной программой. Он начал оттаивать в «оттепели», снова слегка «подморожен» в период Брежнева, но вырвался наружу в перестройке. На арену вновь вышли духовные «внучата» прежних акторов с прежними проектами, вплоть до столыпинской реформы. Такая их живучесть свидетельствует о том, что советское общество было традиционным. Оно сохранило почти все множество «малых народов», групп и сословий, а классовое гражданское общество все их сплавило бы в своем тигле.

Какова же социокультурная «карта» общества в свете нашего вопроса? Грубо, ее надо представить в двух пространствах – плоскости скрытых, не всегда осознаваемых чаяний и в плоскости расхожих суждений (идеологических, конъюнктурных, внушенных СМИ). Ортега-и-Гассет писал: «Секрет политики состоит всего-навсего в провозглашении того, что есть, где под тем, что есть, понимается реальность, существующая в подсознании людей, которая в каждую эпоху, в каждый момент составляет истинное и глубоко проникновенное чаяние какой-либо части общества… В эпохи кризисов расхожие суждения не выражают истинное общественное мнение».

Сведения о такой «карте», если она кем-то составляется, не публикуются, это было бы контрпродуктивно и для власти, и для всех входящих в «систему» политических организаций. Поэтому мои оценки основаны на совокупности отрывочных данных и на интуиции.

Прежде всего, почти очевидными являются два важных факта: легкость свержения советской власти под социал-демократическими и либеральными лозунгами – и в то же время невозможность осуществить социал-демократические и либеральные реформы. Как объяснить эти, на первый взгляд, противоречащие друг другу факты?

Первый факт я объясняю тем, что в ходе урбанизации иссяк ресурс общинного крестьянского коммунизма, который служил центральным блоком мировоззренческой матрицы, которая легитимировала советский строй. Обновления и «ремонта» этой матрицы идеологическая машина КПСС провести не могла (да она сама была поражена культурным кризисом гораздо больше, чем остальные подсистемы). Подорвать остатки легитимности «сверху», воздействуя именно на стереотипы советской идеологии (равенство и справедливость), было нетрудно. С помощью «гласности» были возбуждены расхожие суждения.

СССР и его политическая система были ликвидированы, но затем оказалось, что реформа во всех своих главных установках противоречит чаяниям большинства. Это большинство, не имея политических средств, чтобы остановить реформу, оказывает ей пассивное «молекулярное» сопротивление. Каков его вектор? Исходит ли он из системы ценностей социал-демократии или из коммунизма?

Я считаю, что из коммунизма, как это и было сто лет назад. Это резко осложняет всю картину. А.С. Панарин писал: «Современный «цивилизованный Запад» после своей победы над коммунизмом открыл «русское народное подполье», стоящее за коммунизмом и втайне питавшее его потенциалом скрытой общинности… В тайных нишах народной общинности находил укрытие жизненный мир с его до сих пор скрытыми законами, может быть, в принципе не переводимыми на язык прогрессизма» 59, с. 243.

Первые же шаги реформы оживили и резко усилили коммунистические «архетипы». Уже в предчувствии реформы общественное мнение стало жестко уравнительным. В октябpе 1989 года на вопpос «Считаете ли вы спpаведливым нынешнее pаспpеделение доходов в нашем обществе?» 52,8% ответили «не спpаведливо», а 44,7% — «не совсем спpаведливо». Что же считали неспpаведливым 98% жителей СССР — невыносимую уpавниловку? Совсем наобоpот — люди считали pаспpеделение недостаточно уpавнительным.

84,5% опрошенных считали, что «госудаpство должно пpедоставлять больше льгот людям с низкими доходами» и 84,2% считали, что «госудаpство дол¬жно гаpантиpовать каждому доход не ниже пpожиточного минимума» . В 1996 г. ВЦИОМ повторил этот опрос, и выяснилось, что уравнительные настроения усилились: 93% опрошенных считали, что государство должно обеспечивать всех желающих работой, 91% — что оно должно гарантировать доход не ниже прожиточного минимума. Это — уpавнительная пpогpамма коммунизма, а не рациональной социальной защиты социал-демократии.

И дело не только в социальных установках. Парадоксальным образом, и рыцари реформы следуют культурным принципам, несовместимым с либерализмом и социал-демократией. Они исполнены иррационального мессианского чувства, которое было присуще именно большевикам. Теперь оно было направлено на разрушение советского строя, но это люди из породы большевиков. Их можно уподобить зомби – умершим большевикам, вышедшим из могилы и выполняющим волю оживившего их колдуна. Конечно, наличие в стране контигента таких людей, да еще гиперактивных, не улучшает шансы коммунизма, но сильно ухудшает положение мягкого социал-демократического направления.

Каким может быть проект «нового коммунизма» (или, не используя такой шокирующий термин, «нового советского строя»)? Уход активного крестьянского коммунизма на подсознательный уровень «архетипов» очень сильно меняет институциональную матрицу желаемого будущего жизнеустройства. Если смена вектора нынешнего развития произойдет до катастрофы, то можно предвидеть, что будущий строй будет складываться как система с принципиально бóльшим разнообразием, нежели «первый советский строй». Большинство ограничений, которые предопределили тип жизни в старом СССР, утратили свою силу, нет нужды их восстанавливать. Коммунизм СССР обладал большим потенциалом для прорыва в постиндустриализм посредством «туннельного эффекта» — в отличие от социал-демократии, обязанной «исчерпать конструктивный потенциал капитализма». Этот потенциал можно оживить и быстро провести модернизацию хозяйства и быта, создать эффективную инновационную систему. Нынешний «переходный» тип государства и экономики таких возможностей не имеет.

Политический механизм «перехода» требует для разработки больших усилий, нежели конструирование «образа будущего». Предварительно можно сказать, что надо ожидать возникновения сильной партии, которую можно назвать «социал-демократической на российский манер» — совмещающей стереотипы (расхожие суждения) социал-демократии с подсознательными архетипами русского коммунизма. Такие гибриды возможны и эффективно действуют, не вступая в борьбу с устоями национальной культуры. К несчастью, этого не получилось в начале ХХ века, но вполне может быть достигнуто сейчас. Если бы возникла такая партия, достаточно интеллектуальная и честная, она бы завоевала культурную гегемонию, и вокруг нее сложился бы исторический блок, способный изменить ход событий.

Литература

1. A. Gramsci. La revolución contra “El Capital”. – In: A. Gramsci. Antología. México: Siglo XXI Eds. 1984. P. 34-37.

2. Ф. Энгельс. Соч., т. 39.

3. Н.А. Бердяев. Истоки и смысл русского коммунизма. М.: Наука. 1990.

4. Д.О.Чураков. Русская революция и рабочее самоуправление. М.: Аиро-ХХ. 1998.

5. А. Панарин. Народ без элиты. М.: Алгоритм-ЭКСМО. 2006.

6. К. Маркс. Экономико-философские рукописи 1844 г. Соч., т. 42.

7. К. Маркс, Ф. Энгельс. Немецкая идеология. Соч., т. 3, с. 30-31.

8. А. Ненароков, Д. Павлов. Политическое завещание П.Б.Аксельрода. — «Россия XXI». 1999, № 6.

9. Булгаков С.Н. Апокалиптика и социализм. – Соч., т. 2. М.: Наука, 1993. С. 388-389.

История объективна

То, что Россия последние двадцать лет находится в глубоком системном кризисе, кажется, ни у кого не вызывает сомнений. Вопрос лишь о путях выхода из него. Власть, подгоняемая со всех сторон патриотами, пытается удержать собственное статус-кво путем паллиативных технологий, расточая направо и налево очередные многообещающие декларации. Но это пустая трата времени. Процессы деградации зашли уже слишком далеко, и нынешний курс обречен, спасти положение может только полная системная перезагрузка. По существу, чтобы выйти из кризиса, нам необходимо целиком переустановить собственную цивилизационную модель – найти для нее новую историческую форму.

Существо нынешнего кризиса носит сугубо идеологический характер,  связанный с глубочайшей ломкой системных основ русской цивилизации через навязывание российскому обществу в начале 90-х откровенно чуждой русскому духу либерально-рыночной модели развития. Эта модель противоречит как национальной духовной традиции, всецело определяемой православием, так и общинному строю народной жизни, в полной мере реализованной в советское время. Реформаторы, в лице нынешних самых высокопоставленных чиновников, по-прежнему уверяют, что «иного не дано», что рыночная модель универсальна и единственно возможна. Что попытки строить жизнь по иному, по своему, по каким-то высоким идеальным представлениям – об обществе, человеке и истории – бессмысленны, и типа, «мы уже видели, к чему это приводит»…  Увы, нам не менее очевидно и то, к чему приводит данная прагматичная логика «эффективных менеджеров» от власти, приведших за 20 лет еще недавно могучую русскую цивилизацию на грань исторического банкротства!

К счастью, историософская логика не исчерпывается прагматизмом. У всякой подлинной цивилизации помимо внешней исторической формы, которая может периодически меняться, есть внутренние, идеальные, метафизические силы, способные включаться в кризисные моменты истории и восстанавливать утраченные цивилизационные параметры. Если бы это было иначе, цивилизаций как таковых давно бы уже не существовало, они были бы снесены первым же собственным «системным кризисом». И мы сегодня стоим именно перед этой задачей – включить внутренние, метафизические резервы русской цивилизации ради восстановления ее «рухнувшей» системы.

Идеологический сюжет нынешнего кризиса обусловлен объективными и субъективными факторами. Рубеж «перестройки» советского общества, фактически достаточно точно характеризовавшийся «застоем», и требовавший качественного обновления государственной идеологии, был исторически объективным моментом. Однако путь и специфика этой «перестройки», ее волюнтаристски заданное западно-либеральное направление и активная роль в этом процессе внутренней «пятой колонны» как агентуры Запада – безусловно, субъективный фактор. И тяжесть кризиса, его все нарастающая безысходность во многом определяется именно тем, что данный «субъективный фактор» продолжает всецело довлеть над ситуацией, не давая кризису выйти на объективно-естественный путь разрешения. В итоге мы имеем управляемый, контролируемый, искусственно затягиваемый системный кризис, направление которого только в одну сторону – исчезновение русской цивилизации.

Это принципиальный момент нынешней ситуации, совершенно не учитываемый огромной частью патриотической элиты, пытающейся что-то делать в  рамках навязанной «путинской» модели развития, в пределах предложенных правил игры. Необходимо выйти за эти рамки! – только тогда мы восстановим объективность исторического процесса и проявим аутентичный образ русского Будущего.

Объективный ход русской истории в XX веке определялся Советской цивилизацией. Это не требует доказательств – об этом свидетельствует само ее геополитическое величие. Однако к концу столетия многие идеологические опоры этой цивилизации обветшали, а те, кто был призван следить за их крепостью, этого не заметили. Безответственная попытка их «перестроечного» демонтажа, граничившая с государственным преступлением, и вызвала идеологический коллапс, повлекший за собой обрушение всей системы. Произошла так называемая «либеральная революция 90-х», по всем параметрам схожая с Февральской революцией 1917г. Тогда, хаос государственного безвременья периода «временного правительства» продолжался недолго, Россия восстановила свое объективное историческое направление достаточно быстро – в Октябре 17-го. Нынешний же «октябрь 17-го» все еще не наступил! Современное либеральное «временное правительство», продолжает держать Россию в состоянии безысходности – с полной утратой исторической перспективы, территориальной целостности, национальной идентичности, оставляя для нас лишь одну перспективу – стать колониальным придатком Запада. И все это еще называется «эпохой стабильности»!

Это мучительное состояние «временности» затягивается искусственно. Путем циничных манипуляций общественным сознанием, бесконечным сериалом пиар-компаний, интригами «политических рокировок», терапией реалити-шоу и смехом «во время чумы». Но рано или поздно (а может быть совсем скоро) этот спектакль закончиться и на арену истории вновь выйдет подлинная национально-государственная политика, имеющая крупные и ясные очертания русской Правды, вмещающая в себя и земной политический прагматизм, и возвышенную духовную идею.

Поэтому задача ответственного патриотизма сегодня – перечеркнуть ложную политическую «временность» и сформулировать собственный Стратегический консенсус, опирающийся на фундаментальные смыслы русской цивилизации, способный переформатировать политическое поле в соответствии с объективным вектором русской истории.

Метафизика революции

Всякая видимая «политическая революция» имеет под собой более глубокую, неподвластную политтехнологам, «идеологическую революцию», происходящую в глубинах общественного сознания и состоящую в эволюционном переходе от одной идеологической надстройки общества к другой, более отвечающей на данный момент интересам исторического Развития. В борьбе ценностных идеологических смыслов и состоит вся метафизика революции, – когда в хаосе общественного сознания, в форме новой идеологической доминанты, происходит таинственный выбор Будущего!В целом весь идеологический контекст и механику Революции можно разложить на пять последовательных этапов:

1. Внутренний распад старого идеологического единства общества на несколько идеологических альтернатив;

2. Идеологический кризис общества, сопровождающийся коллапсом старой идеологической системы и разрушением политической системы общества;

3. Идеологический и политический хаос, как борьба носителей альтернативных идеологий;

4. Появление новой идеологической доминанты и консолидация на ее основе новой политической стратегии общества;

5. Политическая легитимация нового идеологического единства как следующая ступень национальной эволюции.

Эта схема вполне пригодна для системного анализа как первой русской революции 1917-го, так и второй – конца XX века, с той лишь разницей, что последняя, начавшись вначале 90-х, все еще не завершена.

Если заглянуть за ширму «путинской стабильности», то нынешнее состояние российского общества в данных идеологических координатах оценивается не иначе, как «идеологический и политический хаос» – т.е. промежуточное, самое бесформенное и бессильное состояние общества, характеризующееся распадом и деградацией всех систем жизнедеятельности. Могут возразить, что этот этап мы уже проскочили в ельцинские 90-е, а нынешняя эпоха Путина и есть именно ее отрицание – т.е. эпоха стабильности. Но это самообман, умело инспирируемый партией власти. Это всего лишь «стабилизация разрухи» – управляемый хаос.

Идеологически на переходе от «эпохи ельцина» к «эпохе путина» ничего не изменилось! – и это надо понять самым принципиальным образом. Это одна и та же эпоха, одна и та же либеральная «февральская революция», одна и та же власть «временного правительства», только вписанная политтехнологами в респектабельные рамки неоконсерватизма. «Стабильность» эта условна и, как показывают общественные опросы, совершенно неубедительна. Внутренняя духовно-идеологическая борьба, битва метафизических смыслов за подлинную историю России, продолжается и нарастает. Революция еще не завершена, ее подлинное откровение – в «Октябре»!

И это не призыв к революции «до победного конца». Просто сама логика исторического процесса не может остановиться на полпути, на бурной турбулентной переправе, но неизбежно стремится к своему завершению – к спасительному другому берегу. Это призыв к окончанию Революции!

Революция – это суровый механизм Эволюции и не надо ее бояться. Ее внутренняя энергия призвана создавать новые общественные формы, выводить на новые исторические рубежи – в этом ее созидательный смысл. Но те, кто оседлал русскую историю, хотят эту энергию погасить, или на худой конец спалить оранжевым пламенем. Режиссеры болотно-поклонных спектаклей на прошлых выборах предложили простую схему – ты за Путина, или за «оранжевых»?! Или – или! И многие испугались… Но история не делается пугливыми, пятящимися назад при первых же признаках «нестабильности» – как бы чего не вышло! История делается убежденными – способными прямо глядеть в глаза Будущему, готовыми перейти реку Новой истории вброд.

Есть иной выбор. В последнее время в российском обществе начались новые процессы. В измученном либерализмом общественном сознании все отчетливей начинает звучать новая идеологическая доминанта – потребность в НОВОМ СОЦИАЛИЗМЕ! Тупик рыночно-капиталистической системы, вместе с олицетворяемой ее властью, вызывает нарастающее отторжение в обществе. Об этом свидетельствует полный провал всяких попыток «десталинизации» (как десоветизации), появление новых патриотических движений на левом фланге, и наконец, последние парламентские выборы, где две откровенно социалистические партии (КПРФ и Справ.Россия) получили небывалую ранее поддержку общества. Это означает только одно – лед тронулся, на метафизическом плане национального подсознания начался исторический сдвиг. Люди делают необратимый интуитивный выбор. Погасить эту восходящую идеологическую тенденцию, повернуть ее вспять, теперь уже никому не удастся. Новая нарастающая идеологическая доминанта общественного сознания стучится в дверь Будущего. Можно назвать ее – Новый социализм!

Это, то новое направление общественного развития, которое поднимет знамя разрушенной Советской цивилизации и, одухотворив его новым смыслом, осуществит переход к аутентичной истории России XXI века. Причем, Новый социализм в данном понимании – это не социал-демократия западного типа, которую проповедует С.Миронов – в этом как раз ничего нового нет. Речь о другом. О качественно новом, подлинно русском социализме, в идеологическое основание которого помимо экономической классики марксизма и национально ориентированной политической демократии, заложена духовно-нравственная матрица русского православия, способная структурировать экономические, политические и культурные смыслы нового социализма в соответствии с базовыми параметрами Русской цивилизации. Эта христианская составляющая Нового социализма и поднимет его цивилизационную планку до принципиально новых высот.

Вся социал-демократия западного типа не выходит за рамки рыночно-капиталистических отношений, и в этом смысле целиком остается в контурах западной цивилизации, как предельное выражение идеи социализма в традиции Запада. Новый русский социализм должен стать большим – воплощением русской цивилизационной модели на уровне XXI века. Подключение к его реализации духовно-нравственного потенциала православия и явится тем метафизическим резервом, который обеспечит новому историческому проекту фундаментальную цивилизационную идентичность и высокую цель Развития.

Процесс формирования Русской цивилизации еще не завершен. Советская эпоха – лишь переходная ступень к следующему, более высокому уровню социальной организации – в единстве коммунистической социальности, национальной державности и христианской духовности. Впереди в этом смысле более светлые горизонты. Нынешняя же «временная» эпоха, лишь пауза на этом пути.

Идеологический консенсус

Либеральный капитализм в России исчерпан. Это уже очевидно не только патриотической оппозиции, но и широкому общественному сознанию. Поэтому закономерно, что левая идея (новый социализм) становится восходящей политической альтернативой нынешнему курсу.

Однако эта альтернатива остается пока потенциальной – целенаправленного подхода к политической актуализации идеи нового социализма в патриотическом сообществе не наблюдается! О «новом социализме» с разных сторон упоминают довольно часто, но в основном в духе благого пожелания. Это связано с неготовностью думать и говорить о новом социализме всерьез (комплексно, конструктивно, фундаментально) в масштабе новой цивилизационной альтернативы – как того требует время! Интеллектуальной патриотической элите никак не удается консолидировать свои усилия в одном стратегическом направлении – ради преодоления барьера исторической бифуркации.

По существу ключевой проблемой остается идеологическая интеграция ведущих субъектов патриотизма – коммунистов, православных и националистов – в рамках единого исторического проекта. Концепция «нового социализма» открывает такую возможность! Именно новый социалистический проект, в самом процессе его становления, способен стать местом согласования общих интересов – духовных, национальных и социальных. Во всех трех сегментах патриотизма есть убежденные сторонники нового «левого поворота», но внутренняя замкнутость на собственной догматике не позволяет выйти на новый уровень задачи. И это закономерно: концепция нового социализма, как современная формула русской идеи, может родиться лишь в русле большого идеологического синтеза, объединяющего запросы всех субъектов патриотизма. Теоретически и практически данный синтез осуществим лишь в режиме дискуссии (пересечения и взаимопроникновения позиций и мнений) и нужна площадка, где встреча различных точек зрения на новый социализм могла бы происходить в самом активном и деловом режиме!

Проблема в том, что с капитализмом и либерализмом всем все ясно, но контуры новой социалистической альтернативы абсолютно не прописаны и не просматриваются – и об этом надо начинать говорить предельно конструктивно, связывая различные точки зрения на социализм (научные, религиозные, национальные, державные и т.д.) в один узел. Когда что-то свяжется – новый политический процесс начнется, появится крепкая политическая сила, которая возьмется за реализацию нового проекта. Ведь в этом все дело – в отсутствии внятно обозначенного стратегического направления, в котором можно было бы двигаться.

Общественные процессы, после десятилетнего периода «путинского застоя», вновь приходят в движение. Чтобы это движение не переросло в разрушительный «революционный хаос», или, наоборот, не было уловлено политтехнологами и слито в очередную политическую «канализацию», патриотическая оппозиция должна скорейшим образом сформулировать и придать этому движению собственную позитивную перспективу. То, что предлагает КПРФ под программой «обновленного социализма» вполне достаточно для «национализации» русской истории в современной политической ситуации, но дальнейшее историческое развитие требует большего – качественно нового социалистического проекта, обогащенного новыми духовными, социальными и научными смыслами. Простой социалистический дубликат ни народ, ни история не примут.

Поэтому уже сейчас необходима интенсивная мировоззренческая работа на опережение. Не ждать, пока власть примерит очередной «идеологический симулякр» для своей патриотической мимикрии, а смотреть дальше – за горизонт Новой истории. Уже сейчас надо задавать идеологическое русло, предлагать экономические формы и готовить политический плацдарм Нового социализма, что бы, когда нынешняя система окончательно рухнет, не было заминок и хаоса в становлении новой модели Развития. Все здоровые патриотические силы уже сейчас должны подключить к этому процессу свои главные интеллектуальные, духовные и информационные резервы.

Период двадцатилетней идеологической раздробленности и разделений исчерпан. Главный принцип следующего этапа – консолидация. Все идеологические альтернативы взвешены на весах общественного сознания, и последние выборы завершили период сомнений. Дальнейшее направление – новый социалистический вектор! И это надо признать всем ответственным патриотическим силам, а признав, включиться в новый этап консолидированного идеологического, политического и практического строительства Новой модели социализма. Пора уже самим определять направление политического и исторического процесса, а не плестись в конце событий, ловко фабрикуемых за кулисами «партии власти».

]]> https://novsoc.ru/a-molotkov-strategiya-novyiy-sotsializm/feed/ 14 https://novsoc.ru/m-kalashnikov-kitezh-manifest-russkaya-missiya/ https://novsoc.ru/m-kalashnikov-kitezh-manifest-russkaya-missiya/#comments Wed, 18 Dec 2013 20:04:35 +0000 http://novsoc.ru/?p=1033 *Проект новой национальной идеологии на новый век*

Оказавшись в ночи и тумане, русские сегодня стоят на распутье. Куда идти? И есть ли вообще у нас будущее, кроме наркотического, расслабленного угасания под сенью нефтегазовой «трубы», под навевающие последние сны сказания о новом величии?

Время написать наш манифест Будущего.

Мы пережили крах двух больших проектов – «Москва – Третий Рим» и Петербуржской империи. СССР был реинкарнацией Третьего Рима. Мы приобрели, с одной стороны, горький и страшный опыт, а, с другой – опыт исторических побед. Ценой стало теперешнее состояние, грань физического вымирания и вырождения.

Но нам смертельно опасно складывать крылья и превращаться в скопище смертельно уставших людей, в банальных «средних европейцев»! Только новая Мечта, только новое Общее Дело способно дать нам яркую жизнь, а не бесславный переход в небытие под воспоминания о былой славе.

Нам ведом вызов эпохи: чужая, нечеловечески жестокая сила готовит миру свой кощеев план: мировой порядок, где люди разделены на касты, где осталась всего одна Черная Антицивилизация с кастой вечноживущих господ во главе. Это уготовано не только нам – всем на Земле. Именно для этого сейчас катится по свету зловещая мировая революция, сносящая остатки всего человеческого, светлого, освященного веками традиции. Именно ради этого род людской превращается в сонмище порочных, немыслящих, примитивных тварей. И мы понимаем, что нынешняя, урезанная и обессиленная Россия, не устоит перед сим мутным и беспощадным валом. Ибо гниль поселилась в самом сердце постсоветского остатка Великой Страны. Многие даже не представляют, какие силы Зла оказались на свободе, когда в декабре 1991-го пала наша Великая Страна, когда мы разделились и впали в смертельный грех деградации и эгоизма.

У нас нет иного выхода. Нужно дать бой Злу. Спасти прежде всего себя – и тем выручить из беды все человечество. Ибо просто некому этого делать. Ключ к победе над Злом и собственной смертью – создание своей модели Будущего. Русской, светлой, альтернативы мрачной ступенчатой башне, что намерены возвести авторы новой мировой революции.

А это значит, что русским надобно создать новый мир: человека и общество Будущего. Новые светлые города, полные сильных и добрых людей, способных трудиться и творить, крепко любить, растить детишек и внуков, а главное – быть Людьми, подобиями Бога. Вместо порочной «экономики», стоящей на всех смертельных грехах и мерзостях – построить креаномику. Нет, не в погружении в вонь и инферно премодерна – наш путь, а дорога к цивилизации, что органично сочетает традицию и звездолеты. Города-сады и великолепные храмы науки – с верой. Нам не нужны монстры-мегаполисы, перемалывающие людей и превращающие их в жадных, нездоровых и жестоких чудовищ. Наше Завтра – футурополисы, преодолевшие и деревенскую ограниченность, и бездушность каменных джунглей.

Нам нужны не просто индустриализация, не просто постройка дорог или возвращение десятков миллионов вверженных в запустение гектаров пахоты, не просто жилищное строительство – нам необходимо воздвигнуть именно Новый Мир. Мир уже не Третьего Рима, а Китежа. Империю Света. Нам нужно не подражать кому-то, не пытаться примерить ризы давно мертвых цивилизаций – а породить свою, самобытную, русскую от начала и до конца. И тем воссоединить разобщенные нынче русские земли.

Наша миссия – создать первое на свете народовластие. Прямое и непрерывное. Народовластие Нейромира. Сочетать сильную, суверенную верховную власть с самым широким и глубоким местным самоуправлением. Преодолеть зло бюрократии.

Наше призвание – породить мир без Маммоны, без ужасов стяжательства, без деградации людей и власти человека над человеком. Без казармы – но и без борделя с вертепом.

Царство Божье на Земле? Только так – и не меньше! Очистившись от страшных недугов, поразивших русских, мы спасем не только себя, но и всех.

Развивая творческие силы народа, новое общество и креаномику, мы станем могильщиками капитализма, идущего к самой жестокой своей стадии. Мы войдем в такое Будущее волей большинства, без расстрельных подвалов и без директивных кампаний. Органично.

Мы будем рваться к звездам и бессмертию – но не забудем и о родном крае, делая жизнь светлой и осмысленной здесь и сейчас. Мы совместим самый страстный порыв к космическому могуществу с крепкой семьей и тысячелетними идеалами. Мы знаем, что двуногий скот без чести и совести никогда не станет племенем звездоплавателей. Нам предстоит покончить с безумным потребительством, грозящим самому существованию нашей планеты, совместив при этом самые высокие технологии со сбережением природы. Человек с новой этикой, с психологией доброго творца – наш идеал. Не замшелый ретроградом он выйдет, но и не оголтелым разрушителем, адептом перемен ради перемен.

Дабы справиться с тяжелым этим делом, русским потребно забыть всякий страх перед творчеством, перед необходимостью быть первыми в мире и созидать без трусоватой оглядки: «А это уже кто-то делал в мире?». Нам нужно осознать, что подсмотреть будет не у кого. Не у кого будет скопировать историю успеха. Ни в прошлом, ни в настоящем. Разве что взять и творчески развить некоторые элементы. Ибо для всех впереди – неведомое. Тот, кто не убоится быть первым, кто обретет независимость мышления и уверенность в себе и станет творить законы Будущего – тот и станет победителем.

Русский – это не судьба! Русский – это миссия, победа над казалось бы неизбежной смертью и сотворение невозможного! Это – воля, разум и вера!

Все это и есть наше оружие в борьбе за Будущее с силами Зла. Наш ответ на эпоху Нового Зиккурата. Мы должны снова, как и во времена Сталинградской битвы, опять выправить земную ось и указать путь всем прочим. Первым придти в наш Китеж, задав его каноны всему миру. Впервые в истории мы можем сделать не столько мечом, сколько мирным созиданием. Хотя и меч на сем пути нам пригодится.

Успех нашего дела – жизнь. Неуспех – бесславная и страшная кончина.

Но сначала нам предстоит вырвать из лап Зла собственную страну…

Такова наша судьба…

http://falangeurasia.blogspot.ru/2013/12/blog-post_16.html#more

В первом номере журнала «Альтернативы» за 2007 год опубликован обзор научной конференции «Социализм после социализма: новый интеллектуальный вектор в постсоциалистических странах».[1] Конференция состоялась в декабре 2006 г. в Институте экономики РАН.

Казалось бы, солидный академический состав конференции (академики, члены-корреспонденты, директора научных институтов, доктора наук, научные сотрудники) должен был обеспечить соответствующий научный уровень выступлений. Однако даже краткий обзор докладов, помещенный в журнале, оставляет удручающее впечатление. «Новый интеллектуальный вектор» насквозь пропах нафталином. После двадцати лет национального позора и геноцида ученые мужи продолжают повторять шаблоны четвертьвековой давности. Впору согласиться с Гадамером, что все они «грезят на своем языке». Конференция напоминала колонию динозавров, уцелевшую в каком-то заповедном реликтовом лесу наподобие академических учреждений. Вихри враждебные, веющие над страной подобно смертоносному самуму, их не коснулись.

Даже как-то неловко повторять эти академические грезы. Но научная добросовестность обязывает. Один ученый муж видит в современном умертвлении России «мучительный переход от бюрократического общества советского типа к свободному и демократическому» (с. 69). Страна стонет под игом чиновничьей шайки; бюрократизм проник даже в те сферы, где его никогда не было; образовательные и медицинские учреждения скоро сгинут под кипой бюрократической отчетности; все поры общества пропитаны коррупцией; каждая чиновничья должность превращена в кормушку; госаппарат перестал выполнять какие-либо социально-значимые и созидательные задачи, а перешел к откровенному паразитизму, а ученый муж все талдычит о переходе от бюрократии к демократии. Впрочем, Россия действительно свободная страна — свободная от свободы и демократии.

Другой ученый муж требует «ликвидации рабских форм труда» и «сохранения всех видов собственности» (с. 70). Рабовладельческой, что ли? Ведь сказано: «всех». Если же автор имел в виду сохранение частной собственности наряду с государственной, то как он мог не заметить того исторического факта, что на протяжении всего своего существования частная собственность всегда приводила и всегда требовала именно «рабских форм труда»: от рабовладения и крепостничества до наемного рабства. Требование упразднения частной собственности — это и есть требование ликвидации «рабских форм труда», и без решения первой задачи нельзя достичь и второй.

Третий ученый муж полагает, что «сейчас мало кто задумывается, что и европейский, и американский опыт не беспорочен» (с.71). Непонятно только, о ком идет речь? Те, кто имеет привычку «задумываться», уже давно поняли, что западный опыт глубоко порочен. Если же речь идет о баранах, то они вообще вряд ли задумываются над такими вещами и понимают что-либо только тогда, когда об этом скажут в телевизоре. Тем более странно слышать такие утверждения от академика не какой-нибудь бразильской, а российской академии наук. В России о порочности «западного опыта» задумываются не со вчерашнего дня. Представители «старого интеллектуального вектора», в частности, славянофилы, твердили об этом аж с 30-х годов XIX века.

Странно звучит и тезис о неудаче «реального социализма», поскольку он, дескать, «не выдержал соревнования с Западом» (с. 70-71). Термин «соревнование», может быть, и толерантен, но не адекватен. Безжалостная схватка за ресурсы, жестокая конкуренция, борьба за существование — это не соревнование, это война. Спору нет, Советский Союз под конец своего существования стал отставать в конкурентной борьбе с Западом. Однако вопрос, имеет ли «социализм» какое-либо отношение к этому отставанию? Андрей Паршев в своей блестящей работе «Почему Россия не Америка» достаточно доходчиво объяснил основные геополитические и экономико-географические факторы отставания России. Людям, претендующим на новый интеллектуальный вектор, не мешало бы освоить идеи этой книги. Однако до сих пор не перевелись динозавры, которые продолжают утверждать, что «социализм пал, так как не обеспечил уровень жизни, сопоставимый с западными странами» (с. 77). А что, российский капитализм его обеспечил? Так что же он не падает? Увы, но, ни капитализм, ни социализм не превратят Воронежскую или Вологодскую область в Майами или Неаполь. Климат не тот. Бананы на елке расти все равно не будут.

Пора, наконец, отделить мух от котлет и на научном уровне, а не на уровне дешевой бульварной публицистики определить, что в поражении СССР приходится на долю объективных, а что — на долю субъективных факторов. Играл ли вообще здесь какую-то роль такой фактор, как «социализм»? Но, похоже, что в академических кругах, нет интереса разбираться в этой проблеме. Как ни убедителен Паршев, думается, что главную роль в бесславном конце советской истории сыграли причины не объективного, а субъективного характера. А именно, просчеты, если не сказать бездарность, недееспособность и просто продажность политического руководства. Или ученое собрание считает, что политическое руководство страны за последние тридцать лет денно и нощно пеклось о процветании державы, но вот беда, социализм подкачал!

И лидеры у нас были прекрасные, и сами мы хоть куда, да вот система оказалась, понимаешь ли, не та. Пора, наконец, посмотреть правде в глаза и не валить на «социализм» собственную неспособность справиться с решением национально-государственных задач.

Кстати, о решениях. Что говорить о политических лидерах, если доктора наук после пятнадцати лет оголтелой капитализации продолжают призывать «возвратиться к частной собственности» (с. 77) и видят в этом панацею от нищеты и всех прочих российских бед. Совет, который еще мог восприниматься лет двадцать тому назад, но который в современной России равносилен совету врача, прописывающему голодную диету пациенту, страдающему дистрофией. Хочется спросить: родной, который год на дворе? Ведь давно уже возвратились. Уровень жизни опустился ниже унитаза. Правда, капитализм от этого не падает, а только крепчает.

Далеко ли уедешь с такими советчиками? И не в них ли одна из причин нашего поражения? Ведь политические лидеры — не боги, а зачастую и малообразованные люди. На выработку политических решений немалое влияние оказывают рекомендации научных кругов. И если там задают тон такие, как, например, пещерный Ципко, продолжающий отравлять атмосферу миазмами антикоммунизма, то для страны это представляет опасность большую, чем землетрясение или эпидемия чумы. Не частная собственность, а кадровая проблема — вот истинная беда России, как советской, так и нынешней. К сожалению, отдельные здравые и толковые выступления, как, например, у С. Дзарасова или С. Кара-Мурзы, как-то терялись в общем хоре людей, продолжающих мыслить категориями горбачевской «перестройки». «Новый интеллектуальный вектор» оказался старой конъюнктурой, безболезненно сменившей апологетику плановой экономики на апологетику рыночной. Как говорится, другие времена — другие песни.

Впрочем, все это присказка, не сказка. Главный центр тяжести современной дискуссии о социализме лежит совершенно в другой плоскости. Дискуссия показала, что все её участники — как противники социализма, так и его защитники — совершенно выпускают из вида геополитический аспект этой проблемы. Складывается впечатление, что и бывшие, и нынешние марксисты дружно пытаются замолчать (или не замечать) тех фактов, которые не вписываются в привычные для них теоретические схемы. События ХХ века, а особенно национально-государственные катаклизмы последних двадцати лет выявили недостаточность традиционных марксистских представлений о ходе и закономерностях исторического процесса.

Специфическая черта марксизма как теоретической системы взглядов — игнорирование и даже прямое отрицание самостоятельности и приоритетности национальных интересов перед интересами классовыми. Согласно марксизму, в основе исторического развития лежат социальные, а не национальные конфликты. Последние, даже если и имеют место, являются превращенной формой классового антагонизма, а то и просто ширмой, «предрассудком масс», который верхушка использует в своих корыстных классовых интересах.

Правда, такое понимание истории — как проявления и развития социально-классовых конфликтов — оказывается в противоречии с историческим материалом и не в состоянии объяснить самих исторических фактов. Каким социально-классовым конфликтом можно объяснить греко-персидские войны V века до н.э.? Какой социальный антагонизм вызвал завоевательные походы Александра Македонского или войну между Римом и Карфагеном? Какое отношение имеет классовая борьба к нашествию Чингисхана или Батыя? Из каких классовых соображений Наполеон вторгся в Россию? Какими интересами руководствовались деятели европейской социал-демократии, когда в 1914 году голосовали в парламентах за предоставление своим правительствам военных кредитов? Вопросы такого рода можно множить до бесконечности. И речь идет не о каких-то малозначительных событиях в истории, а о таких, которые на столетия определили судьбы целых народов и государств.

Недостаточность классового анализа при объяснении исторических событий давно ощущалась в исторической науке.[2] Советские историки умели обходить это затруднение, заменяя «классовый» анализ «экономическим». Например, известный советский историк С.Я. Лурье, усматривал экономическую подоплеку Троянской войны в борьбе микенских греков и малоазийских троянцев за черноморский хлеб, точнее, за контроль над торговыми путями и доходами от транзитной торговли. Допустим, что так. Но что из этого следует? Перед нами классический случай межэтнической конкуренции на экономической почве.[3] Никакого социального конфликта здесь нет. Экономический конфликт еще не есть конфликт классовый. Верно, что всякий классовый конфликт имеет экономическую природу. Но не всякий экономический конфликт имеет классовую природу.

Два брата делят отцовское наследство. Дело доходит до поножовщины и убийства. Экономический конфликт налицо, но где классовый? Муж и жена заняты дележом имущества при разводе. Дело доходит до судебного разбирательства. Экономические интересы сторон понятны, но есть ли тут классовые? Венгерский и французский крестьянин в кровавой драке решают вопрос о рынке сбыта для своей продукции. Конфликт экономический? Бесспорно! Классовый? Но обе враждующие стороны принадлежат к одному социальному слою! Половцы совершают набеги на Русь — чтобы пограбить. Русские князья совершают походы на половцев — чтобы пограбить. Обе стороны таким путем решают свои экономические проблемы. Межэтническое столкновение очевидно, но где здесь классовый конфликт?

Понимание истории через призму социально-классовых конфликтов чересчур узко. Ни один добросовестный историк не может удержаться на этой точке зрения. При таком подходе многие исторические события оказываются вообще недоступны для понимания. Строжайшее табу, наложенное марксистской теорией на исследование общественных конфликтов иной природы, нежели классовые, сослужило плохую службу и самой теории и практической политике. Нельзя отрицать в классовом обществе наличие межклассовой и внутриклассовой конкуренции. Но столь, же ошибочно не замечать наряду с ней конкуренции межэтнической, а в эпоху национальных государств — национально-государственной. Именно геополитические (национально-государственные) противоречия являются базовым антагонизмом в истории, вокруг которого и на основе которого развертываются все остальные социальные конфликты.

Понятно, что в обществе все процессы взаимосвязаны. Это трюизм. Национальные, классовые, клановые, личные интересы образуют самые разнообразные сочетания, и всякий раз накладывают индивидуальный отпечаток на ход исторических событий. Но если мы хотим остаться на почве исторических фактов, следует, наконец, признать, что национальная (геополитическая) борьба является самостоятельным и ведущим фактором исторического процесса.

Иначе говоря, классовый антагонизм не является единственной причиной исторических событий. Думать, что в обществе существует только конкуренция классов, т. е. социальных групп, значит закрывать глаза на факты. Необходимо различать три основных вида социальной конкуренции, каждый из которых обладает относительной самостоятельностью: межличностную, классовую и межэтническую (национально-государственную). Базовым историческим конфликтом, который — по крайней мере, до сих пор — определял динамику исторического процесса, является не столько классовый, сколько национально-государственный антагонизм. За собственность и власть, за источники сырья и жизненное пространство, иначе говоря, за ресурсы развития конкурируют не только индивиды и социальные группы, но и этнические общности, в том числе и организованные в государство.[4]

Могут спросить: а причем тут социализм? Какую роль он играет в национальной борьбе? Как соотносится решение социальных задач с национально-государственными? Начнем с фактов.

Первый факт, с которым мы сталкиваемся (и который, кстати, признается марксистами): все социалистические революции произошли не по Марксу, а вопреки его теоретическим прогнозам.

Маркс полагал, что социалистические революции произойдут обязательно в индустриально развитых капиталистических странах (где рабочий класс составляет большинство занятого населения) и в международном масштабе, а не в отдельной стране, поскольку капитализм — это мировая система, и социализм в одной стране попросту невозможен. Однако все произошло с точностью до наоборот: социалистические революции победили в отдельных и к тому же слаборазвитых, аграрных и даже полуфеодальных странах (Россия, Китай, Вьетнам, Куба и т. д.). Ни в одной индустриально развитой капиталистической стране социалистическая революция успеха не имела — даже тогда, когда такие попытки предпринимались, как, например, в Германии в 1918 году.

Ленин пытался сгладить это вопиющее противоречие теории с фактами (вернее, на тот момент, с практическими потребностями) учением о неравномерности созревания предпосылок социалистической революции в силу неравномерного развития капиталистических стран в эпоху империализма (хотя это развитие никогда не было равномерным) и учением о «слабом звене» в цепи империализма. Однако он, как и Троцкий, считал русскую революцию только началом всемирного революционного процесса и возлагал все надежды на мировую революцию.

Известно, какое теоретическое замешательство царило в среде большевиков, когда стало ясно, что западный пролетариат «не поможет». Плеханов, следуя формуле Маркса, полагал, что русская революция «неправильная», ибо в крестьянской стране, без наличия индустриальной и социальной базы, социализм невозможен.

Собственно, эти теоретические позиции, так или иначе, сохраняются в марксистской традиции до сих пор. Одни, следуя большевистской трактовке, связывают неудачу социалистического строительства в СССР с его изолированным положением в мировой капиталистической системе. Капитализм навязывал свои «правила игры» (хотя бы, например, милитаризацию экономики), что и приводило к внутренним деформациям системы. Другие, следуя меньшевистской линии, главную причину неудачи видят в «преждевременности» социалистической революции в отсталой стране. После революции пришлось решать, по сути дела, буржуазные задачи (индустриализация, грамотность), так что на решение собственно социалистических задач просто не хватило внутренних ресурсов.

Однако еще никто не объяснил, почему же все-таки социалистические революции и так называемые социалистические режимы возникли на периферии капиталистической системы в аграрно-сырьевых, индустриально малоразвитых, и даже полуфеодальных странах? Россия, Китай, Монголия, Северная Корея, Вьетнам, Куба, Венесуэла — именно там государство взяло на себя социальные функции, осуществляя политику протекционизма, проводя индустриализацию, ликвидируя неграмотность, осуществляя патернализм по отношению ко всему населению.

Здесь мы сталкиваемся со вторым существенным фактом. Стоит присмотреться к обстоятельствам возникновения социализма в этих странах, чтобы убедиться, что «социализм» утвердился в них в ходе национально-освободительной или антиимпериалистической борьбы и был ее прямым результатом. В России революция явилась следствием империалистической войны и утверждалась не только в гражданской войне (которая была спровоцирована и поддержана извне), но и в борьбе с интервенцией девятнадцати (!) иностранных государств. В Китае коммунисты пришли к власти, возглавив борьбу с японскими захватчиками. Во Вьетнаме социализм утвердился в ходе длительной и кровопролитной борьбы с империалистической агрессией — сначала французской, затем американской. На Кубе — в результате борьбы с проамериканским режимом Батисты, превратившем страну в публичный и игорный дом Америки. Ту же картину мы наблюдаем в Ливии, Венесуэле, Белоруссии — везде «социальное государство» возникало в ответ на угрозу утраты национальной независимости или национального уничтожения. И «система социализма» в Восточной Европе тоже возникла в результате национально-освободительной войны против антиславянской западноевропейской агрессии.

Эти факты позволяют сделать некоторые выводы. Все так называемые «социалистические страны», каков бы ни был их политический режим и экономическая база, представляют собой национально-ориентированные режимы, главная цель которых — сохранение собственной нации, государственности и культуры. Все они возникли как реакция на угрозу национального порабощения. Инстинкт национального самосохранения обусловил проведение однотипной политики, направленной на предотвращение не только военной, но и товарной, валютной, культурной и лингвистической интервенции. Именно в интересах национально-государственного самосохранения эти страны должны были проводить политику протекционизма и, в известном смысле, «железного занавеса». Главной же внутренней задачей этноса, который сталкивается с внешней угрозой, является обеспечение внутреннего консенсуса за счет снижения уровня внутриэтнической конкуренции, или, проще говоря, социального неравенства. Внутренне расколотый этнос теряет способность к совместным действиям и потому оказывается легкой добычей со стороны любой организованной внешней силы. Исторический опыт показывает, что в конкурентной борьбе выигрывают группы с максимальной внутренней консолидацией. Эта консолидация достигается, прежде всего, за счет снижения внутригрупповой конкуренции. Не случайно, поэтому, успешные этносоциальные группы в той или иной степени практиковали «социализм», т. е. социальную политику, направленную на сдерживание социального расслоения и оказание помощи неимущим.

Так, например, законы Ликурга в Спарте и реформы Солона в Афинах были направлены на достижение именно этой цели — обеспечить консолидацию гражданской общины путем создания жестких барьеров на пути имущественного расслоения. Случайно ли, что именно эти два государства оказались на лидирующих позициях в греческом мире? Вообще специфика социальной политики греческих полисов классического периода заключалась в сочетании довольно жестких ограничений на имущественное расслоение с высокой социальной мобильностью.[5] Такая социальная система в немалой степени способствовала быстрому развитию греческого мира. Она позволила маленькой и нищей Греции успешно конкурировать с геополитическими лидерами того времени — старейшими цивилизационными центрами Востока. Геополитическое противоборство Греции и восточных монархий закончилось греческим завоеванием Ближнего Востока и эллинизацией всего восточного Средиземноморья.

Но бесспорным лидером античного мира оказался Рим. Устройство римской гражданской общины было во многом аналогичным греческой. Длительная классовая борьба между патрициями и плебеями закончилась социальным компромиссом и предоставлением плебеям равных прав с патрициями. Этот обеспеченный «социальный тыл» позволил Риму выйти победителем в международной конкуренции с сильнейшими государствами Средиземноморья: Карфагеном, Грецией, эллинистическими государствами Востока. Правда, социальная подпитка низов осуществлялась в Риме за счет грабежа соседей, но в отношении интересующего нас вопроса важно то, что она, тем не менее, осуществлялась.

Особенно наглядно роль внутриэтнического консенсуса проявилась в ходе Пунических войн, т. е. конкурентной борьбы Рима и Карфагена. Выдающийся карфагенский полководец Ганнибал не проиграл почти ни одного сражения в Италии и, тем не менее, проиграл войну с Римом! Битва при Каннах была национальной катастрофой для Рима: там погибло порядка 70 тысяч человек (и 16 тысяч взято в плен) — 1/7 часть боеспособного населения римского государства. Рим, однако, выстоял, а Карфаген впоследствии был разрушен римлянами до основания.[6] Немецкий историк Теодор Моммзен усматривал причину этого парадоксального явления в близорукой, мелочной, своекорыстной политике карфагенских правителей. Олигархический строй Карфагена, резкая социальная поляризация финикийского общества исключали возможность совместных усилий ради общенационально интереса. Собственно, такого интереса для внутренне разобщенной этнической группы и не существовало. Социальный эгоизм олигархической верхушки, равнодушной ко всему, кроме собственного барыша, и социальная апатия низов, задавленных нуждой и исключенных из политической жизни, в совокупности привели к национальному краху.

Пример Карфагена и Рима весьма показателен. Мощная Карфагенская держава, располагавшая всеми финансовыми и материальными возможностями, проиграла в национально-государственной конкуренции по причине отсутствия социального консенсуса. Рим, которому удалось достичь (хотя и временно) социального компромисса и снизить накал классовой борьбы, т. е. уровень внутриэтнической конкуренции, стал властелином мира.

Аналогичную картину представляют события второй мировой войны. Тактика Гитлера в геополитической борьбе была весьма продуманной. Подготовку к войне он начал с социальной консолидации нации: покончил с безработицей и нищетой, обуздал преступность, создал эффективную систему вертикальной мобильности (путем создания молодежных и партийных организаций, позволявших способным людям быстро продвигаться по карьерной лестнице). Не упустил он из вида и внешних атрибутов равенства: в национал-социалистической партии официально было принято обращение «товарищ» («геноссе»). Только обеспечив крепкий социальный тыл, Гитлер решился на внешнюю экспансию. И она была весьма успешной — до поры до времени — пока он имел дело с национально-государственными организмами, подточенными внутренней конкуренцией. Общеизвестно, что при нападении на СССР главный расчет Гитлера был на социальный антагонизм внутри советского общества (коллективизация, репрессии). Гитлер рассчитывал на то, что общество, находящееся в состоянии затяжного внутриполитического конфликта, окажется неспособным к организованному отпору. Но он недооценил консолидирующих сил советского общества: государствообразующей нации, партийно-идеологической системы, низкой конкурентности социальной среды. Расчет оказался просчетом, который привел к краху Третьего рейха. Новая римская империя не состоялась.

Правда, претенденты на мировое господство не перевелись. Не случайно в вышеупомянутой дискуссии о социализме прозвучала мысль, о том, что Запад выиграл «соревнование» с соцлагерем по той причине, что у него «социализма» оказалось больше, чем в СССР.[7] Вывод вовсе не крамольный, хотя и требует весьма существенного уточнения. Образование СССР, а после второй мировой войны — стран социалистического содружества действительно превратило эти периферийные, аграрно-сырьевые придатки индустриального Запада в серьезных конкурентов развитых стран. Нельзя сказать, чтобы Запад совсем утратил позиции исторического лидерства, но он был серьезно потеснен в этом качестве. Экономические потери тоже были велики: западные компании утратили и рынки сбыта, и прибыли от промышленных предприятий, и контроль над источниками сырья. В случае же прихода к власти в западных странах радикальных левых сил ситуация вообще могла стать катастрофичной для капитала.

В этих исторических условиях: наличия мощного геополитического конкурента и возможности внутриполитического кризиса, единственная тактика, которая могла предотвратить крах капитализма — это политика «дозированного социализма». Западные режимы в целях собственного выживания должны были снижать накал классовой борьбы, т. е. уровень внутриэтнической конкуренции. Чтобы окончательно не утратить выигрышных позиций по отношению к новым историческим конкурентам, политическое руководство западных стран вынуждено было создавать более высокие жизненные стандарты для своего среднего класса. Среди индустриально развитых стран Запада практически не осталось государств, которые бы не были «социальными». Но как только с распадом СССР и восточного блока угроза внешнеполитической конкуренции резко снизилась, «социальное государство» на Западе тоже пошло на убыль. Это говорит о том, что сам феномен «социального государства» есть ни что иное, как инструмент национальной борьбы, к которому в равной степени прибегают (с большей или меньшей степенью сознательности) обе противоборствующие стороны.

Социализм является защитной реакцией именно слабых наций, которые с его помощью укрепляют свой национальный иммунитет. Но и нации-лидеры в условиях обострения геополитической конкуренции по необходимости используют, то, же средство. Большая эффективность западного «дозированного социализма» объясняется вовсе не тем, что социализма там было «больше», а теми источниками финансирования социальной политики, которые использовали западные страны. Мы уже упоминали, что милитаристский Рим, эта нация-воин, финансировал свою социальную политику за счет внешних захватов и грабежа колоний. На этом держался внутренний консенсус римского народа. Аналогичным образом дело обстояло и в западных странах. Вроде бы никто не скрывает того факта, что Запад, начиная с эпохи Возрождения, а, вернее, с эпохи Великих географических открытий, жил грабежом целых континентов, вывозя оттуда сначала горы золота, а затем горы всевозможного сырья. Вообще, эти события: великие географические открытия, эпоха Возрождения и начало западноевропейского капитализма, — как-то подозрительным образом совпадают. Еще большой вопрос, какова была бы динамика развития западного общества, если бы оно на протяжении пятисот лет не имело этой колоссальной внешней подпитки.

Думается, что судьбы капитализма в этом случае были бы не столь успешными. Ведь что касается внутренних резервов западных стран, то в самой Европе уже давно ничего нет, кроме норвежской селедки да кое-каких остатков нефти и угля. Система колониализма, а затем неоколониализма — вот мощный дополнительный резерв западного развития, которого никогда не имели социалистические страны.

Этого колоссального резерва не было не только у Кубы или Болгарии, его никогда не было и у Советского Союза. И если младшие члены социалистической семьи ещё могли получать подпитку от «большого брата», то сам «большой брат» был начисто лишен такой возможности. По сути дела, СССР был чем-то вроде добровольной колонии стран социалистического содружества, продавая по бросовым ценам свое энергетическое и минеральное сырье и оказывая кадровую поддержку, часто совершенно безвозмездно. Бывшие социалистические страны отплатили за это черной неблагодарностью, что подтверждает старую истину, что добро никогда не остается безнаказанным. Прав был Лайош Мештерхази со своей «загадкой Прометея». Ах, да, был же «идеологический диктат». А у Америки его нет?! Но американский идеологический диктат сочетается с финансовой кабалой и сырьевым паразитизмом, усиливая «диктатора» и ослабляя его сателлитов.

Что касается СССР, то он мог использовать для проведения социальной политики только внутренние ресурсы, что в немалой степени влияло на более низкие жизненные стандарты населения. Даже левацкие группы, вроде выродившегося троцкизма, любящие пошуметь насчет «советской империи» и поразглагольствовать о «внутренних (!) колониях» российской «метрополии», не могут привести ни одного реального факта, подтверждающего эти крикливые заявления. Факты убеждают в обратном: на всем протяжении советской истории «метрополия» была донором для других национальных республик (то есть их колонией), а Советский Союз в целом — донором для других социалистических стран. Учитывая эти существенные поправки о различии в источниках финансирования социальной политики, можно согласиться с утверждением, что в соревновании западного и восточного блока победил социализм! Ибо главная привлекательность западных стран для их восточноевропейских соседей заключалась не в безработице, конкуренции, мигрантах, монополиях, а в более высоких жизненных стандартах широких слоев населения, что было результатом «социального государства».

Правда, здесь могут упрекнуть в некорректном использовании терминов. Если на Западе социализм и на Востоке социализм, то где же тогда капитализм? Действительно, следует различать социализм как чаемую социальную систему (которая и в самом деле существует пока только в теории) и как известное и давно практикуемое социально-историческое явление: как политику, направленную на социальную консолидацию национально-государственного организма (этнической группы). Говоря привычным для марксистской традиции языком, политику «классового мира», классового компромисса, призванную сдерживать социальное расслоение и сглаживать наиболее резкие проявления социального неравенства. Впрочем, между ними нет такой уж непроходимой границы. Скорее, они соотносятся как разные генетические формы — высшая и низшая — одного исторического вектора развития. К социализму как политике национальной консолидации вынуждены прибегать всякий раз, когда нация хочет занять более выгодные позиции в конкурентной борьбе или избежать угрозы внешнего порабощения. Социализм — это инстинкт национального самосохранения, который обостряется в минуты национальной опасности.[8]

Мы уже видели на примере древних государств, как политика социальной интеграции помогала им в конкурентной борьбе, и, наоборот, как социальная дезинтеграция приводила к национальному краху. Специфика этого этапа заключалась в том, что социальная политика и практика социальной помощи распространялась здесь только на привилегированные группы, а не на все население в целом. Узко-племенное деление сохранялось как пережиток во всех древних государствах. Более радикальную социальную программу принесли с собой мировые религии, что и обеспечило им такой повсеместный успех. Принцип социальной помощи они распространили на всех единоверцев, возводя «помощь ближнему» в ранг обязательной нормы поведения. Со временем выявилась ограниченность этого «религиозного социализма». В условиях многоконфессиональных государств ограничение социальной помощи рамками одной религиозной общины сделалось анахронизмом. Кроме того, недостаточность религиозного социализма заключалась в том, что социальная помощь не носила юридически обязательного характера, а рассматривалась лишь в качестве моральной обязанности верующего. Это делало её непостоянной, крайне изменчивой и целиком зависящей от личных качеств индивидов. Религиозный принцип оказания социальной помощи был преодолен и расширен до масштаба всего населения государства в целом — без изъятия каких-либо религиозных, национальных и социальных групп. Эта стадия в развитии социального государства и есть современный социализм. Его отличительная черта — сознательность и всеобщность в проведении социальной политики. Таким образом, современный социализм представляет собой теоретическое обобщение предшествующей исторической практики и возведение её в степень осознанной государственной политики.

Следующим этапом на пути социального строительства должно стать распространение социализма на область национально-государственных отношений. Правда, социалистические принципы практиковались в области межгосударственных отношений уже странами восточного блока. Но в этой сфере давление национально-государственной конкуренции ощущалось сильнее всего, поэтому добиться гармонии интересов удавалось далеко не всегда. Советско-китайские, советско-югославские и прочие конфликты тому подтверждение. Но была бы политическая воля. О социализме как мировой системе станет возможным говорить тогда, когда не только внутриэтнические, но и межэтнические отношения будут строиться не на принципе конкуренции, а на принципе кооперации.

Таким образом, основной вектор исторического развития или, если угодно, исторической эволюции заключается в распространении социализма как практики социальной кооперации и взаимопомощи на все большее число людей и все большие области жизни. Сначала он практиковался внутри узкой родоплеменной группы, затем — внутри отдельного социального слоя свободных граждан; мировые религии распространяют его на общину верующих; современные социальные государства — на все население страны без изъятия. Следующий шаг — кооперация на межгосударственном уровне.

Удастся ли человечеству сделать этот шаг? Если да — оно поднимется на новую ступень исторического прогресса. Если нет — прогресс останется нереализованной исторической возможностью. Не всякое развитие есть прогресс, эволюция, т. е. повышение уровня организации. Развитие может носить и характер инволюции, т.е. понижения уровня организации. Крушение цивилизаций, исчезновение этносов — явление заурядное в истории. По подсчетам современных историков, из четырех десятков когда-либо существовавших цивилизаций в «живых» осталось не более семи. Если западному капиталу вкупе с буржуазно-чиновничьей кастой удастся окончательно добить Россию, то это количество сократится еще на одну.

Одно можно сказать с полной уверенностью: процессы, которые мы наблюдаем в современной России, восточной Европе и вообще повсюду, где утверждается господство транснационального капитала, представляет собой колоссальную историческую инволюцию, т.е. осуществление вектора развития, диаметрально противоположного прогрессу. Дело даже не в нищете населения самой по себе (в России всегда жили бедно) и не в благополучии отдельных групп, особенно непристойном на фоне этой всеобщей нищеты и вымирания нации, а в понижении уровня социальной организации общества, в переходе с более высокого уровня развития на более низкий. Переход от «социального государства» к государству — «ночному сторожу» (а на деле —грабителю среди бела дня) и есть возврат на уже пройденную историческую ступень. Закономерно, что эта гигантская социальная инволюция сопровождается катастрофической деградацией человеческого материала. Подобно тому, как инволюционные процессы в неживой природе характеризуются распадением молекулярных и иных связей сложного целого, так и социальная инволюция приводит к распаду человеческих отношений на макро — и микроуровнях.

Теперь, после всего вышесказанного, мы можем вернуться к уяснению того парадокса, о котором шла речь в самом начале. Почему все социалистические революции произошли не «по Марксу», а вопреки его теоретической схеме: не в индустриально-развитых, а аграрно-отсталых странах? Ошибка в прогнозе объясняется тем, что Маркс видел только одну сторону проблемы — внутрисоциальную, но совершенно выпускал из вида геополитический аспект. Для Маркса, как позже и для Ленина, национально-государственная конкуренция была лишь продолжением и превращенной формой «буржуазной» (хотя исторически межэтническая конкуренция намного старше классовой борьбы вообще). Ленин обозначил эту национально-государственную конкуренцию понятием «империализм», рассматривая её в качестве особой стадии развития капитализма. В любом случае, для теоретиков марксизма геополитические конфликты не имели самостоятельного значения, а являлись лишь производной формой внутрисоциальных. Отсюда — упование на более развитые в техническом и социально-историческом отношении общества.

Но как раз в технически передовых странах, занимавших наиболее выгодные позиции в конкурентной борьбе, потребность в социализме, национальном консенсусе за счет снижения внутриэтнической конкуренции была минимальной. Гораздо сильнее она ощущалась среди наций-изгоев, в «периферийных», неиндустриальных странах, не имевших исторических перспектив при сохранении системы международной капиталистической эксплуатации. Точно так же как христианство зародилось среди беднейших слоев населения, жаждавших морального реванша, так и социализм стал стратегией и тактикой беднейших стран, жаждавших исторического реванша. Для таких стран социализм был единственно приемлемой политикой, способной обеспечить им суверенитет и прорыв на исторически передовые позиции.

И в самом деле, что требовалось нациям, не пожелавшим оставаться на обочине истории, для «преодоления отсталости» или, иначе, для создания более благоприятных условий для национального развития? Необходима была такая система отношений, которая, во-первых, резко снижает уровень внутриэтнической конкуренции, что создает почву для совместного решения общенациональных задач; во-вторых, создает «синэргийный эффект» в обществе («эффект кооперации») за счет организации и сложения в единый вектор ранее раздробленных и конкурирующих друг с другом индивидуальных сил; в-третьих, обеспечивает более высокую вертикальную мобильность; в-четвертых, более равномерное и справедливое распределение ресурсов развития (материальных и культурных благ) и, в-пятых, обеспечивает защиту национального рынка и национальной культуры. Это была единственная политика, которая давала возможность аграрно-сырьевой стране противостоять экспансионистской политике индустриально развитых держав.

В этом плане чудовищной нелепостью является утверждение, будто социализм был великим злом для России. Он был её великим благом и позволил полуфеодальной стране, истекшей кровью в двух мировых войнах, пережившей к тому же кадровые потери в трех революциях, гражданской войне, внутриполитических и межэтнических конфликтах, стать одной из двух супердержав мира. Революция в России была совершенно «правильная». И то, что она произошла не «по Марксу», нисколько не умаляет её значения. «Отсталость» была не только не помехой революции, а, наоборот, её главной причиной. Русская революция и была вызвана к жизни, прежде всего потребностью борьбы с национальной отсталостью. С этой задачей она справилась — и в этом её историческое значение. «Закат России» начался не в 1917 году, а в 1991. Никакие потоки лжи не могут замазать уже очевидный для всех инволюционный характер нынешнего пути развития страны.

Скажут: а пример Японии? Но он не опровергает сказанного. Япония шла по пути «дозированного социализма», умеряя внутриэтническую конкуренцию корпоративной и общинной солидарностью. Да и не японцы выиграли вторую мировую войну, не они полетелив космос, не они создали первый спутник, первый атомный ледокол, первую атомную электростанцию.

Цивилизационная роль Японии в ХХ веке не идет ни в какое сравнение с той ролью, которую сыграл в мировой истории Советский Союз. В огромном количестве научных и публицистических работ (в том числе, и в выступлениях участников конференции) без конца и на все лады повторяется тезис о «крушении социализма». Дескать, социализм потерпел поражение, разбит, дискредитирован. Этот тезис приобрел прочность предрассудка. Но в, то, же время многие подвергают сомнению, а, то и вовсе отрицают «социалистичность» советского строя. Что же получается: социализма не было, но он потерпел поражение. Весьма логично.

Неплохо бы разобраться, что же на самом деле произошло. Когда некоторые частники дискуссии предлагали отказаться от терминов «социализм» и «капитализм» ввиду их «устарелости», в этом есть определенный резон. Но не в том смысле, что нет таких явлений, как социализм и капитализм, а в том, что конфликт «социальных систем» и в самом деле маскировал другой, более фундаментальный, конфликт — геополитический. Более фундаментальный потому, что социальный строй может меняться, но «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с мест они не сойдут». Нации остаются, остается и различие их интересов, независимо от характера политического стоя и социальных систем.

Противоборство двух социальных систем было идеологически замаскированной и превращенной формой давнего геополитического противоборства Запада и России. И даже шире — индустриально развитых держав со своей бывшей зависимой и полузависимой периферией, власть над которой Запад мечтал вернуть в свои руки. Вот почему с «поражением социализма» Запад не только не «подружился» с Россией, а, напротив, придвинул свои военные базы к самым её границам. Вещь необъяснимая, если пытаться понять её в категориях «социального противоборства», но закономерная, если исходить из геополитической точки зрения.

На самом деле потерпел поражение вовсе не социализм. Наоборот, опыт последних полутора десятилетий доказал абсолютное превосходство социального государства как формы организации общества над рыночной экономикой. Потерпел поражение восточный блок, т.е. экономический и военно-политический союз восточноевропейских государств. Не социализм потерпел крушение, а Советский Союз, Россия, а вместе с ней — вся восточная Европа. Под лозунги о «крушении социализма» крушили Россию. Именно она была истинной целью, а «социализм» — только идеологическим прикрытием этой акции. Немногие это поняли. Большинство не поняло до сих пор и продолжает анализировать действительность в неадекватных теоретических схемах.

Если спившаяся нация во главе со спившимися лидерами утрачивает все — не только ум, честь и совесть, но даже инстинкты, кроме половых, то в этом виновата только она сама, а не Маркс и Энгельс. Политическое невежество, политическое легковерие, политическая апатия, политический маразм характеризовали поведение как «верхов», так и «низов». Возможно, социализм, создавший ощущение безопасности и социального комфорта, и был в какой-то степени повинен в притуплении инстинкта национального самосохранения, но в столь масштабной и длительной утрате национальной ответственности нация должна винить только саму себя. Никто не обязан решать за нас наши национальные проблемы.

Таким образом, опыт ХХ века показал, что в реальности дело обстоит обратным образом, чем в теории: не «национальное» служит превращенной формой «социального», а, наоборот, социальная политика служит средством решения национально-государственных задач. Социальной политике, нацеленной на социальный консенсус, приходит конец тогда, когда разрывается связь с национальными интересами. А это, в свою очередь, происходит тогда, когда капитал становится полностью интернациональным. Именно интернациональный характер денежного капитала делает его национально «отвязанным», а потому социально безответственным. Старая марксистская дихотомия труда и капитала сегодня принимает форму не только социального, но и геополитического антагонизма. Ведь современный финансовый капитал интернационален, тогда как труд и производство национальны.

Таким образом, «социальное» и «национальное» жестко взаимосвязаны. Пока сохраняется «национальное» мышление, сохраняется и социально-ответственное мышление и наоборот. Социальная политика служит средством достижения национальных целей и определяется положением нации в конкурентной борьбе. Социализм является средством защиты слабых наций от конкуренции сильных; рыночная экономика — средством разрушения национальных границ. «Свободный рынок» — это привилегия стран, не имеющих реальных международных конкурентов. Вот почему он остался в прошлом. В современном мире «свободный рынок» — это троянский конь, приносимый в дар осажденной крепости. По отношению к «своим» его свободу, так или иначе, ограничивают, используя тактику «дозированного социализма». Так называемый «глобальный рынок» — это бандитский лом, взламывающий «национальные сейфы» с золотом, алмазами, нефтью, древесиной, черными и цветными металлами и тому подобными вещами.

Не случайно глобальный капитал, стремящийся прибрать к рукам все национальные рынки, ведет оголтелую антикоммунистическую пропаганду. Не случайно его адепты, если не сказать — агенты, проповедуют на всех углах конкуренцию, рынок, индивидуализм — все то, что подрывает национальное единство и национальный суверенитет. Социализм — спасение исторически запаздывающих наций, антикоммунизм — орудие их уничтожения. Кто не хочет гибели своей нации — тот должен быть за социализм. Кто желает победы своей нации, тот должен быть за социализм. Национальное предательство и антикоммунизм — слова-синонимы. Пятая колонна и антикоммунизм — явления однопорядковые. Способствовать поражению своей нации и проповедовать ей антикоммунизм — делать одно дело.

Все так называемые социалистические страны — и бывшие и ныне существующие — представляли и представляют собой национально-ориентированные режимы, призванные защитить национальное производство и национальную культуру — эти основы национальной жизни — от посягательств инонациональных сил. В современных условиях отсутствие социального государства — признак оккупированной страны и побежденной нации. Социализм есть главное средство национально-государственной независимости. Разрушение социального государства ведет сначала к национальному расколу, а затем — к национальному порабощению. Забвение этой истины — прямая дорога к Карфагену.

Об авторе: Федотова Полина Игоревна, кандидат философских наук, доцент кафедры «Связи с общественностью, истории и политологии», ГУИЭиУ (Инжекон), член Союза писателей России. Санкт-Петербург.

[1] См.: Альтернативы, 2007. № 1. С. 69 — 87. Ссылки на это издание даются в тексте с указанием страницы.

[2] Так, например, Лев Гумилев в одной из своих работ довольно ядовито высказывался относительно принципов марксистской историографии: « …в древности были рабовладельцы и рабы. Рабовладельцы были плохие, но им жилось хорошо; рабы были хорошие, но им было плохо. А крестьянам жилось хуже. Все это, конечно, правильно, но вот беда … это не объясняет, например, почему одни армии одерживали победы, а другие терпели поражение, и отчего одни страны усиливались, а другие слабели. И, наконец, почему возникали могучие этносы и куда они пропадали…». (Гумилев Л. Н. «Этногенез и биосфера Земли». — Л.: Гидрометеоиздат, 1990. С. 14-15). Методологический эклектизм Гумилева не позволил ему удовлетворительным образом ответить на эти вопросы, но он шел в правильном направлении: по пути анализа этнической истории. [3] Этот давний конфликт можно пояснить реалиями сегодняшнего дня. Аналитики предсказывают, что к 2025 году развернется грандиозная битва за энергетические ресурсы между США, Китаем и другими геополитическими тяжеловесами: Европейским Союзом, Индией, Японией. Ни «социальные системы», ни «классовая борьба» здесь ни при чем — это межэтническая конкуренция на экономической основе.

[4] Конкуренция как социальное явление не означает, что общество держится исключительно благодаря ей. Скорее, это центробежная социальная тенденция, которая становится разрушительной силой, если не уравновешивается прямо противоположной — центростремительной силой. Если конкуренцию индивидов и социальных групп не сдерживать путем юридических законов, моральных и культурных запретов, системой воспитания и другими средствами социальной консолидации, такое общество придет к саморазрушению и исчезнет с лица земли. То же самое верно и в отношении национальной конкуренции. Если разрушить систему международных юридических запретов, моральных и культурных преград на пути межэтнической конкуренции, — вся земля превратиться в битву народов, при помощи ножа и топора решающих свои экономические проблемы. Однако, если перед фактами не следует преклоняться, то с ними следует считаться. Не стоит делать вид, будто межэтническая конкуренция — это выдумка расистов. За политическую наивность в таких вопросах приходится платить слишком большую цену — цену человеческой крови.

[5] Самой важной законодательной мерой, препятствующей социальному расслоению гражданской общины, был запрет долгового рабства для единоплеменников. Препятствовали этому и различные литургии — денежные и натуральные повинности богатых граждан, часто весьма разорительные (устройство театральных представлений, праздников, строительство флота) — своего рода античный аналог прогрессивного налогообложения. Возможность вертикальной мобильности обеспечивала система общественного образования, доступного для всех свободных граждан, даже беднейших (явление уникальное в древнем мире), и состязательный принцип занятия должностей. Понятно, что античная демократия носила ограниченный характер: она касалась только свободных и полноправных граждан. Женщины, иноплеменники и рабы (как правило, тоже иноплеменники) стояли вне политической жизни гражданской общины.

[6] Не видевшие дальше своего кармана финикийские олигархи отказались прислать деньги и военное подкрепление войску Ганнибала в Италии. В итоге Ганнибал вынужден был покинуть италийский полуостров. Моммзен в «Истории Рима» указывает, что именно уничтожение среднего класса олигархическим капиталом, т.е. резкая социальная поляризация, послужила причиной упадка всех основных цивилизаций античности: «…везде, где в рабовладельческом государстве вполне развивается господство капитала, оно одинаково опустошает прекрасный мир божий.

…Италия цицероновской эпохи, по существу, похожа на Элладу эпохи Полибия и ещё более на Карфаген эпохи Ганнибала, где совершенно таким же путем всемогущий капитал довел средний класс до уничтожения, а торговлю и земледелие поднял до крайних пределов процветания, и под конец привел к лицемерно прикрытому нравственному и политическому падению нации». (Моммзен Т. История Рима. Т. 3. — СПб.: Наука, 1995. С. 360-361).

[7] Некоторые участники дискуссии отстаивали идею о том, что «американская система содержит больше социализма, чем было в СССР. Это можно проследить по самым различным направлениям — планированию, общественным фондам, роли научно-технического прогресса. И в этом смысле более совершенная социалистическая система победила более убогую» (с. 73).

[8] Пример современного Китая или Ирана — наглядное тому доказательство. Иран, который представляет собой наиболее вероятную следующую жертву американской агрессии, вынужден принимать меры по укреплению национального консенсуса. Именно к этой цели устремлена политика нового президента Ирана М. Ахмади Нежада. Вот как описывает социальную политику правительства Ахмади Нежада известный публицист А. Казинцев: «Новый президент … почти на треть увеличил расходы бюджета, что позволило на 40% поднять заработную плату. Кроме того, зримо увеличились жилищные субсидии и помощь мелким предпринимателям из депрессивных регионов. Ещё больший размах приобрело ценовое регулирование, в частности, в сфере продовольственных товаров. …в Иране и так поддерживают низкие цены на основные продукты питания — хлеб, сахар, чай, растительное и животное масло, сыр, мясо, молоко и рис, а цена на бензин не превышает 10 центов». (Казинцев А. Возвращение масс // Наш современник. 2007. № 6. С. 228). Все это, безусловно, социалистические меры и неудивительно, что Ахмади Нежада называют «консервативным социалистом». Неслучайно и то, что победа на президентских выборах исламского «социалиста» совпала с обострением внешнеполитических угроз для Ирана. Дальнейшая судьба этого государства будет во многом зависеть от того, сумеет ли новый президент добиться консолидации иранского общества.