I

В этой заметке речь пойдет об искажении святая святых христианства – текста Евангелия. Причем, как оказывается, искажение было, по-видимому, введено сознательно. И отношение к этому может быть разное.

«Да не может быть!» возмутятся одни, «могут, конечно иметь место случайные несущественные расхождения, но сознательное искажение исключено».

Другие скажут, что если святая церковь посчитала, что корректировки необходимы, то это следует принять смиренно, не мудрствуя.

А третьи будут возмущены: «любое нарочитое изменение евангельского текста недопустимо».

И тем не менее всем читателям автор предлагает вместе с ним попробовать разобраться в этой поистине детективной истории.

II

Все православные прекрасно знают, что в Евангелии от Матфея блаженства начинаются с фразы «Блаженны нищие духом» (Мф.5,3). Та же фраза имеется в Евангелии от Луки (Лк.6,20), но контекст совершенно иной:

«блаженны нищие духом, ибо ваше есть Царствие Божие.

Блаженны алчущие ныне, ибо насытитесь. Блаженны плачущие ныне, ибо воссмеетесь.

Блаженны вы, когда возненавидят вас люди и когда отлучат вас, и будут поносить, и пронесут имя ваше, как бесчестное, за Сына Человеческого.

Возрадуйтесь в тот день и возвеселитесь, ибо велика вам награда на небесах. Так поступали с пророками отцы их». (Лк.6,20-23)

А дальше в евангелии от Луки идет буквально гром и молния!

«Напротив горе вам, богатые! ибо вы уже получили свое утешение.

Горе вам, пресыщенные ныне! ибо взалчете.

Горе вам, смеющиеся ныне! ибо восплачете и возрыдаете.

Горе вам, когда все люди будут говорить о вас хорошо! Ибо так поступали с лжепророками отцы их».  (Лк.6,24-26)

Ух, как сурово! «Горе вам богатые!», «Горе вам, смеющиеся ныне! ибо восплачете и возрыдаете». Более того, в евангелии от Луки есть куда более развернутые обличения  ложности пути богатства. Это притча о неверном управителе и эпизод с богатым юношей («с некто из начальствующих»). Не буду сейчас раскрывать весь смысл этих замечательных отрывков. Скажу суть: по Христу «неправедность богатства» вовсе не в количестве, и даже не в его происхождении (оно может быть нажито честно), а лишь в том, присваивается ли оно себе любимому или отдается людям.  И есть еще потрясающая история Лазаря, в которой Господь властно вершит Свою справедливость. Можно найти аналогию нашего фрагмента и в послании Иакова: «Послушайте вы, богатые: плачьте и рыдайте о бедствиях ваших, находящих на вас. Богатство ваше сгнило, и одежды ваши изъедены молью» (Иак.5,1-2) и так далее. Этот путь присваивания богатства себе ведет прямиком в ад. Именно поэтому «блаженны нищие», у которых свои искушения, но этого широкого пути в преисподнюю они избегают. И главное – это говорит Сам Бог!, а человек Лука их лишь возвещает это миру. Но и слова сказанные Богом люди не слышат и делают в точности наоборот – они как бешеные бегут за богатством, стараясь приобрести себе все больше, больше и больше. Поэтому это обличение одновременно и богатых, и богатства.

Надо особо отметить, что ради усиления эффекта Лука строит свой текст на очевидном противопоставлении этих «горе вам» с блаженствами:

«блаженны … ибо ваше есть Царствие Божие», а богатые «уже получили свое утешение», и Царство им не светит;

«Блаженны алчущие ныне, ибо насытитесь» и «воссмеетесь», и наоборот «Горе вам, пресыщенные ныне! ибо взалчете, ибо восплачете и возрыдаете»,

«Блаженны вы, когда возненавидят вас люди и когда отлучат вас, и будут поносить, и пронесут имя ваше, как бесчестное, за Сына Человеческого» и напротив «Горе вам, когда все люди будут говорить о вас хорошо. Ибо так поступали со лжепророками отцы их».

Везде нарочитое противопоставление… кроме одного, наиболее важного (начального) речения: тут логика текста очевидно требует альтернативы «блаженны нищие» – «горе вам богатые», но в тексте вдруг читаем «блаженны нищие духом», что резко ломает весь пафос обличения богатства. И невольно возникает мысль: нет, тут что-то не то –– не мог Лука так топорно испортить свой же, продуманный, великолепно выстроенный текст. Тут или ошибка, или неточный перевод, или порча текста. Но дело, по-видимому, оказывается еще более неприглядным – «духом» в текст Луки было сознательно вставлено богословами еще в Византии. Дело в том, что дотошные исследования протестантских текстологов установили, что в трех самых ранних и самых авторитетных списках евангелия от Луки «духом» отсутствует – это начало III в, «Синайский кодекс, IV в.  и «Ватиканский кодекс», IV в. /1/.  «Духом» появляется где-то в V в., и окончательно закрепляется в веках VII-VIII. Об этом подлоге говорит известный критический текст Нестле-Аланда (там у Луки «духом» нет), «духом» отсутствует в «Вульгате» – переводе Библии на латинский язык, выполненный с Септуагинты в V веке Иеронимом Стридонским. Епископ Кассиан (Безобразов), известнейший ученый, всю жизнь изучавший тексты Нового Завета, полностью подтверждает приведенную аргументацию. Он пишет кратко, но совершенно определенно: «Русский перевод: «нищие духом» должен быть решительно отвергнут. Он не имеет за себя рукописных данных и противоречит контексту» /2/.

Впрочем, с евангелием от Матфея все иначе – там даже в самых ранних рукописях всегда стоит «духом».

Если взглянуть на дальнейшую судьбу выражения «блаженны нищие» в тексте Луки, то мы увидим следующую картину. В  XVI веке Эразмом Роттердамским был опубликован т.н.«Текстус рецептус» – греческий текст Нового Завета, созданный, как утверждал автор, на основе древних рукописей. И в «Текстус рецептус»  отсутствовало «духом»! Этот текст вскоре стал считаться каноническим, причем и для самой Греции. Поэтому «духом» в Евангелии от Луки нет и в подавляющем большинстве переводов  «Текстус рецептус» на европейские языки. Например, по-английски это выглядит так: «Blessed are you who are poor», или как в библии короля Иакова: «Blessed are you poor, For yours is the kingdom of God» (Luke.6:20).

Фактически, приписка «духом» у Луки осталась только в нашем церковнославянском тексте и его русском синодальном переводе. Это и не удивительно, ибо Русь приняла православие в IX веке от византийцев, у которых тогда уже господствовал текст евангелия от Луки с «духом».

 III

Теперь попытаемся рассмотреть авторитетные святоотеческие толкования этих фрагментов. Тут тоже ситуация непростая – ведь всем известно, что в нашем Евангелии есть два фрагмента «блаженны нищие духом» – у Матфея (Мф.5,3) и у Луки (Лк.6,20), и прежде всего необходимо понять, какой из фрагментов имеет в виду святой отец. Однако, над их текстами плотно поработали многочисленные редакторы как в XIX, так и в XX веках. В частности, зачастую ими в скобках поставлены ссылки на то или иное евангелие. Отметим, что подавляющее большинство ссылок отсылается к Матфею, и практически отсутствуют ссылки на Луку.  Хотя бы поэтому мы склонны не особо доверять таким редакторам – тем более, что тексты идентичны и возможность ошибки тут довольно велика. Поэтому чтобы не ошибиться мы из всего множества толкований выбрали три важнейших, в которых авторы четко выразили свое мнение.

Это прежде всего толкование Иоанна Златоуста на евангелие от Матфея, приведенное в его цикле проповедей на это евангелие /3/. Вот оно:.

«Что значит: нищие духом? Смиренные и сокрушенные сердцем. Духом Он назвал душу и расположение человека. Так как есть много смиренных не по своему расположению, а по необходимости обстоятельств, то Он, умолчав о таких (потому что в том не велика слава), называет, прежде всего, блаженными тех, которые по своей воле смиряют себя и уничижают. Почему же не сказал Он: смиренные, а сказал: «нищие«? Потому, что последнее выразительнее первого; нищими Он называет здесь тех, которые боятся и трепещут заповедей Божьих, которых и через пророка Исаию Бог называет угодными Себе, говоря: «на кого Я призрю: на смиренного и сокрушенного духом и на трепещущего перед словом Моим» (Ис. 66:2)?». 

Мы видим, что в данном случае Иоанн Златоуст толкует «нищие духом» как «смиренные». Заметим, что именно этим толкованием и воспользовались богословы V века, о чем мы расскажем чуть ниже. Впрочем, это мнение Златоуста относится только к тексту Матфея. К сожалению, его толкования на Луку. (а весьма вероятно, что Златоуст знал его в коротком варианте «блаженны нищие») не сохранилось.

Второе важное толкование оставил нам Василий Великий. Оно взято из «Правила, кратко изложенные в вопросах и ответах. Вопрос 205»/4/:

По его словам, «нищие духом» — это те, «которые обнищали не по другой какой причине, но по учению Господа, сказавшего: пой­ди продай имение твое и раздай нищим (Мф. 19:21; Лк. 18:22) Но если кто, прияв и как ни есть приключившуюся ему нищету, управит собою по воле Божией, как Лазарь; то и сей не чужд блаженства». Т.о. Василий Великий считает, что «нищие духом» – это действительно нищие, но не те, которые всеми силами стремятся стать богатыми. Нет.  Это добровольные нищие,  которые, богатству предпочли Спасителя и живут со Христом, не стараясь накопить богатство, а наоборот, раздают его. Такие поистине блаженны, они не запутались в сетях мамона и поэтому свободно продолжают свое восхождение к Богу. Впрочем, по Василию, принявший свою бедность как волю Божию тоже становится блаженным.

Редакторы считают, что это толкование Василия Великого сделано на Матфея, но надо сказать, что по смыслу оно точно соответствует первоначальному «блаженны нищие». Однако, в истории церкви оно оказалось практически забытым, а осталось вполне устраивающее богословов толкование Златоуста. Причины этого мы излагаем ниже.

Третье толкование принадлежит Феофилакту Болгарскому на евангелия (любое издание). Феофилакт строго следует тексту и дает отдельные толкования и на Матфея и на Луку. Толкуя Матфея, он, как и обычно, следует Златоусту: «Нищие духом суть душевно чувствующие свое недостоинство». Иначе говоря, «нищие духом» – это смиренные. Но на Луку он пишет иначе: «И во-первых (Христос –Н.С.), ублажает бедных; хочешь разумей под ними смиренномудрых, хочешь – ведущих жизнь несребролюбивую». Иначе говоря, Феофилакт вполне допускает, что смысл блаженств у Матфея и Луки может быть существенно разный – Матфей имеет в виду смиренных, а Лука – нищих в материальном смысле.

IV.

Конечно, было бы весьма поучительно разобраться в причинах появления обсуждаемой вставки. Но в православной литературе информации об этом найти трудно. Только в некоторых изданиях есть сноска типа «в некоторых древних рукописях слова «духом» нет». И более того, ныне, произнося проповеди, наши священники как правило убеждены, что оба евангелия в первых блаженствах всегда были совершенно идентичны. Неужели в наших семинариях и академиях их не научили, что «духом» – вставка? Но что-то не верится, чтобы все наши богословы вдруг забыли об этом; наверняка многие прекрасно осведомлены, но почему-то помалкивают. Видимо, это «духом» стало «традицией», а с традицией не поспоришь.

Однако, автор все же решается предложить свою версию событий. В своих предыдущих статьях /5, 6/ он не раз останавливался на важнейшем моменте церковной истории – периоду перехода христианства в разряд государственной религии. К сожалению, в наших учебниках истории церкви достаточно подробно говорится о проходивших тогда соборах и их решениях, но мало уделяется вниманию проблеме адаптации населения Империи к христианству. А решение этой проблемы, как оказалась, непосредственно касается разбираемого вопроса и вообще существенно повлияло на весь строй имперского православия.

Итак, Миланский эдикт в IV в. фактически присвоил христианству статус государственной религии в Римской Империи, и она стала постепенно вбирать в себя все основное население Империи.  Однако изменить господствующий общественный строй, характеризующийся рабовладением, мамонизмом и огромным имущественным расслоением, христианство не смогло – богатые неофиты, во множестве появившиеся в церкви, естественно, желали все оставить как есть. Подвизавшиеся в IV в., наши замечательные святые отцы Василий Великий и Иоанн Златоуст в своих сочинениях и беседах всячески старались приблизить нравы новых христиан к первым векам христианства, но, к сожалению, не преуспели – мир оставался тем же, по сути дела языческим. И после окончания деятельности великих перед церковью встала тяжелая проблема: как проповедовать христианство среди насквозь мамонистского социума, как сохранить и приумножить авторитет церкви, как наладить взаимодействие с новой, пришедшей из языческого мира паствой. И надо сказать, что церковь в конце концов решила эти вопросы, но путем компромисса, исказившего имущественное учение Спасителя.

Прежде всего, было решено не делать никаких уступок в догматических вопросах, и главное – в вопросе божественности Иисуса Христа; тут церковь и позже уточняла догматику христианства (проблема сочетания двух природ в одной личности Христа).

А вот что касается вопросов социально-нравственных, то тут, как церковь посчитала, неизбежны отступления от идеалов первоначального христианства. И в частности, это касается отношения к собственности и к богатым. Да, в домиланские времена у христиан процветала общинность вплоть до общей собственности. Но мы видим, что сейчас все изменилось: теперь богатые христиане являются основой социального устройства, они во многом финансируют церковь, и нам нет смысла обличать богатых, тем более такими жесткими словами, а наоборот необходимо сотрудничать с ними, считая их полноправными членами церковных общин. И в этой связи хорошо бы сгладить те места Нового Завета, которые могут вызвать вопросы по отношению к богатству и богатым.

Одной из таких мер и стала вставка «духом» в Евангелие от Луки. Если евангелие от Матфея не содержало резких социальных выпадов, то в евангелии от Луки картина иная – такие острые социальные речения, такие как «блаженны нищие!» или «горе вам, богатые!» совершено диссонировали с новой политикой по отношению к богатым и в этом смысле вызывали у некоторых богословов прямо-таки недоумение. «Горе вам богатые» уже из евангелия  выкидывать было поздно, но богословы решили ослабить этот фрагмент учением, что и богатые при определенных условиях все-таки могут пролезть сквозь игольное ушко. А вот с «блаженны нищие» был найден способ полностью его дезавуировать – просто заменить параллельным выражением из евангелия от Матфея – мол якобы переписчики частенько ошибались, невольно перенося в текст Луки фразу из Матфея. Придумано неплохо. Этим приемом сразу исключалась из евангельского рассмотрения острейшая проблема богатства и бедности, поскольку выражение «нищие духом» тут же получило совершенно другое толкование – «смиренные», в точности как у Златоуста, но которое, как мы видели, было дано святителем только на Матфея, но не на Луку. При этом мы нисколько не хотим умалить такое высокое христианское качество как смирение. Оно по  достоинству занимает первое место в блаженствах по Матфею. Но блаженства Луки – о другом, они про божественную справедливость, которую возвещает Христос тем, которые не прельстятся богатством. Вставка же «духом» коверкает эту мысль, разрушая мощный социальный посыл евангелия.

Можно назвать и другой прием с текстом Нового Завета, такой же некрасивый, появившийся примерно в тот же период. Где-то с V в. начинает формироваться новозаветный годовой круг литургийных чтений. И там, на светлой седмице, идет чтение Деяний Апостольских (написанных, кстати, тоже Лукой), в которых излагается общинная жизнь Иерусалимской общины: «Все же верующие были вместе и имели все общее. И продавали имения и всякую собственность, и разделяли всем, смотря по нужде каждого» (Деян.2,44-45) или «У множества же уверовавших было одно сердце и одна душа; и никто ничего из имения своего не называл своим, но все у них было общее» (Деян.4,32). Но именно эти самые важные фрагменты Деяний не читаются! (видимо, они показались составителями чтений чересчур коммунистическими). А ведь именно в них описывается освященный Христом и реализованный апостолами подлинно христианский образ общественной жизни.

К сожалению мы, русские православные, слишком привыкли доверять грекам, не замечая их ловких подтасовок.

 V

 Конечно, прекрасно, что церковь сумела покорить Империю. Однако, эта победа обошлась далеко не без потерь. Столкнувшись с мамонистским обществом она стала искать способы сближения с ним (о чем свидетельствуют обсуждаемые в статье манипуляции с Новыми Заветом). Обществом, надо сказать, совершенно нехристианским. А в дальнейшем церковь практически полностью примирилась с во многом капиталистическим социальным строем Империи, осуществив вместе с государством лишь его легкий косметический ремонт, но оставив его мамонистскую сущность. Государство и церковь (которая в социальных вопросах была в фарватере государства) очень боятся волнений, порожденных попранием справедливости. И в то же время спокойно относятся к вопиющей несправедливости социального строя мамоны.

К сожалению, многие христиане не видят ничего страшного в мамонизме, бизнесе, частнособственнических отношениях, кредите и прочих современных реалиях. Однако в Новом Завете мы нигде не найдем ни полслова как-то положительно характеризующих все эти атрибуты капитализма. Это однозначно говорит о том, что все это несовместимо с христианством /7/. Однако, развивать эту тему мы в этой статье не будем, поскольку намерены удержаться в рамках заявленной темы.

Что же касается тех конкретных искажений евангелия от Луки, о которых шла речь, то, по мнению автора тут двух мнений быть не может. Новый Завет – это не только основа христианства, но и в высшей степени святыня, которая просто обязана быть сохранена в неискаженном виде.

Ссылки

1. Порядин Александр. Верна ли традиция чтения первой заповеди блаженства (esxatos.com)

2. Кассиан (Безобразов). Лекции по Новому Завету. Евангелие от Луки. PARIS, 2004, с.88.

3. Св. Иоанн Златоуст. Избранные творения. Т.VIII. ч. I. Толкование на святого Матфея евангелиста.1993. с.149.

4. Св. Василий Великий. Творения. Часть V.1901, с.263.

5. Николай Сомин. Главный грех современного человечества (ruskline.ru). Византия.

6. Николай Сомин. Два богословия (ruskline.ru) Социально историческая точка зрения.

7. Николай Сомин. «О птицах небесных» (ruskline.ru)

17.11.23

Источник

Статья посвящена обсуждению и интерпретации мнений Достоевского о Церкви и ее отношении к социальному вопросу. Рассматривая две главы из «Дневника писателя», в частности, посвященные полемике с Градовским, автор обращает особое внимание на понимание писателем проблем личного спасения и справедливого общественного устройства, в частности, его отношение к социализму, «социальному христианству», его трактовку социального идеала и его осуществимости на земле.

Фёдор Михайлович Достоевский (1821-1881 гг.) в русском сознании — фигура поистине знаковая. А потому его мысли по самым важным для русского бытия проблемам приобретают исключительное значение. Проблема взаимоотношений Церкви и общества — вот что владело тогда лучшими русскими умами, и потому неудивительно, что и для Достоевского она в центре внимания. Но великий писатель одновременно — и великий христианин. В зрелый период своего творчества он всегда стремился подходить к решению любой общественной проблемы с позиций христианской нравственности, заповедей любви к Богу и ближнему. И в отношении Церкви к этим проблемам писатель старался занять наиболее ортодоксально-православную позицию. Обладая исключительно чуткой совестью и огромным стремлением к истине, Фёдор Михайлович видел, что позиция официальных структур Церкви не всегда оказывалась безупречной. И ни в коей мере не отступая от сути Православия, он старался сказать новые слова, несколько иначе осмыслить великие проблемы. В этом плане интересными являются мысли Достоевского о Церкви и ее отношении к социальному вопросу.

Ныне творчество Достоевского изучено вдоль и поперек, так что и на эту тему написано достаточно, но далеко не всегда объективно — уж слишком хочется каждому привлечь его в свой лагерь. Мы попытаемся прояснить этот вопрос на материале двух глав его «Дневника писателя».

1. Ответ Градовскому.

Пушкинская речь Достоевского, произнесенная в Москве 8 июня 1880 г., произвела на слушателей огромное, прямо-таки магическое действие. Присутствующие в зале обнимались, целовались и даже, от избытка чувств, падали в обморок. Вскоре, однако, появились более трезвые и даже отрицательные отзывы. Так, проф. А.Д. Градовский опубликовал статью «Мечты и действительность», с критикой речи писателя (газета «Голос», 25 июня 1880 г. N 174).

Стоит заметить, что Александр Дмитриевич Градовский (1841-1889 гг.) — личность в то время весьма известная: профессор Санкт-Петербургского университета, авторитетный правовед и публицист, говоря современным языком, политолог, отстаивавший мягко-консервативную идею общественного устройства на основе государства, собственности и Церкви. Градовский — патриот. Отрицательно относясь к социализму, он, тем не менее, был сторонником сильного государства, обеспечивающего, однако, развитие личности каждого из его граждан.

Для Достоевского Градовский — «либеральный профессор» и западник. И писатель, напечатав свою речь в августовском «Дневнике писателя» за 1880 г., там же дает и отповедь Градовскому. Интересно, что этот «ответ Градовскому» по горячим следам был оценен следующим образом. Так, журнал «Слово» писал: «И как жалок показался нам в своем ответе г. Достоевский (…) Это бред какого-то юродивого мистика». Но все же, благодаря Коробочке (о ней чуть ниже), известному гоголевскому персонажу, «ответ Градовскому», несмотря на нечеткость мысли, свойственную, кстати, всему «Дневнику писателя», стал хрестоматийным.

В «Дневнике» Достоевский приводит значительный фрагмент из статьи Градовского. Вот он: «Г-н Достоевский призывает работать над собой и смирить себя. Личное самосовершенствование в духе христианской любви есть, конечно, первая предпосылка для всякой деятельности, большой или малой. Но из этого не следует, чтобы люди, лично совершенные в христианском смысле, непременно образвывали совершенное общество (здесь Достоевский в «Дневнике» ставит знак (?!) — Н.С.). Позволим себе привести пример. Апостол Павел поучал рабов и господ во взаимных отношениях. И те, и другие могли послушать и обыкновенно слушали слово апостола, они лично были хорошими христианами, но рабство чрез то не освящалось и оставалось учреждением безнравственным. Точно также г-н Достоевский, а равно и каждый из нас, знал превосходных христиан-помещиков и таковых же крестьян. Но крепостное право оставалось мерзостью пред Господом, и русский царь-освободитель явился выразителем требований не только личной, но и общественной нравственности, о которой в старое время не было надлежащих понятий, несмотря на то, что «хороших людей» было, может быть, не меньше, чем теперь.

Личная и общественная нравственность не одно и то же. Отсюда следует, что никакое общественное совершенствование не может быть достигнуто только через улучшение личных качеств людей, его составляющих. Приведем опять пример. Предположим, что, начиная с 1800 г., ряд проповедников христианской любви и смирения принялся бы улучшать нравственность Коробочек и Собакевичей. Можно ли предположить, чтоб они достигли отмены крепостного права, чтобы не нужно было властного слова для устранения этого «явления»? Напротив, Коробочка стала бы доказывать, что она истинная христианка и настоящая «мать» своих крестьян, и пребывала бы в этом убеждении, несмотря на все доводы проповедника…

Улучшение людей в смысле общественном не может быть произведено только работой «над собою» и «смирением себя». Работать над собою и смирять свои страсти можно и в пустыне и на необитаемом острове. Но, как существа общественные, люди развиваются и улучшаются в работе друг подле друга, друг для друга и друг с другом. Вот почему в весьма великой степени общественное совершенство людей зависит от совершенства общественных учреждений, воспитывающих в человеке если не христианские, то гражданские доблести» [2].

Как видим, вопрос поставлен профессором ребром: достаточно ли личного христианского совершенствования для того, чтобы совершенствовалось всё общество? Градовский четко отвечает: нет, не достаточно.

Достоевский не приемлет такую позицию и в своём ответе и слишком эмоционален, и слишком поспешен. Чувствуется, что писатель задет таким приемом речи, он стремится скорее ответить обидчику, не продумав до конца его позиции. Возможно, поэтому и оказалась такой низкой оценка его ответа критиками.

Сначала Достоевский пеняет Градовскому: «Живой, целокупный организм режете вашим ученым ножом на две отдельные половинки и утверждаете, что эти две половинки должны быть совершенно независимы одна от другой»[3]. Под половинками имеются в виду христианские и «гражданские» добродетели — они должны быть вместе.

Затем Достоевский обращается к размышлениям Градовского о нравственном совершенстве гоголевских персонажей: «Курьезно вы, однако же, понимаете христианство! Представить только, что Коробочка и Собакевич стали настоящими христианами, уже совершенными (вы сами говорите о совершенстве) — можно ли де их убедить тогда отказаться от крепостного права? Вот коварный вопрос, который вы задаете, и, разумеется, отвечаете на него: «Нет, нельзя убедить Коробочку даже и совершенную христианку». На это прямо отвечу: Если б только Коробочка стала и могла стать настоящей, совершенной уже христианкой, то крепостного права в ее поместье уже не существовало бы вовсе, так что и хлопотать было бы не о чем. Несмотря на то, — замечает Достоевский, — что крепостные акты и купчие оставались бы у ней по-прежнему в сундуке» [4].

Заметим, что Градовский вовсе не предполагал христианское совершенство Коробочки — он говорил о «совершенствовании», стремлении «улучшать нравственность Коробочек и Собакевичей». Правда, перед этим утверждал: «Но из этого не следует, чтобы люди, лично совершенные в христианском смысле, непременно образовывали совершенное общество», и, ловя Градовского на слове, Достоевский переносит это общее утверждение и на Коробочку. Он продолжал: «И какое дело тогда Коробочке, совершенной уже христианке, крепостные или не крепостные ее крестьяне? Она им «мать», настоящая уже мать, «мать» тотчас же бы упразднила прежнюю «барыню» [5].

Но спросим, неужели же ее «совершенную» совесть не жгут купчие? И что же это за «совершенная христианка», если она печется только о своих крестьянах, а сосед Собакевич их порет и продает? Но если уж и Собакевич — «совершенный», то как же все стали такими «совершенными», если крепостные акты остались у них в сундуке? Ведь они развращают: шутка ли — владеть людьми, иметь право повелевать ими если не полностью, то очень во многом! Никакого приближения к совершенству достичь нельзя, пока в их сундуках припрятаны бумаги на владение людьми. Вспомним первое правило монашеской аскетики — устранить соблазн: женщину — с глаз долой, с миром — прекратить всякие связи. Устроители монашеской жизни прекрасно понимали роль «внешних условий»: если они негативны, то лишь отдельные сильные души могут им противостоять; если же внешние условия благоприятны, то открывается путь для совершенствования многих. Не исключено, что Градовский и имел в виду нечто подобное, говоря, что нужно было «властное слово» для устранения крепостного права. Но Достоевский думал иначе: каждый помещик может стать «совершенным», несмотря на действие крепостной зависимости как нормы жизни, зафиксированной в законе. Получается, что великий писатель сам разрывал «две половинки». Думается, что доказать свою правоту Достоевскому в этой схватке не удалось. Хотя этот спор — уже другими лицами — продолжался, и «совершенная христианка Коробочка» стала символом, вокруг которого скрещивались копья.

Однако, писатель и дальше продолжает полемизировать. Он выдвигает тезис: общественная нравственность основана на личной нравственности. И именно этого, де, не понимает Градовский с его «ученым ножом». Что ж, тезис верный. Но в то же время, по Достоевскому, «гражданские доблести» самостоятельного значения не имеют. У него «гражданская формула» и исходит из «личного самосовершенствования», и служит ему. Писатель утверждает, что только стяжав «духовную драгоценность» люди и начинают думать «как бы отыскать такую гражданскую формулу совместного жития, которая именно помогла бы им выдвинуть на весь мир, в самой полной ее славе, ту нравственную драгоценность, которую они получили» [6]. А уж коли драгоценность отыскана, и Коробочка стала «совершенной христианкой», то и «гражданская формула» не нужна. Получается, что «гражданская формула» в саму «драгоценность» не входит.

Достоевский, как он отмечал ещё в речи на пушкинском юбилее, видел призвание русского человека в том, чтобы «в конце концов, может быть, и изречь окончательное слово великой общей гармонии, братского окончательного согласия всех племен по Христову евангельскому закону», ибо «ко всемирному, ко всечеловечески-братскому единению сердце русское, может быть, изо всех народов наиболее предназначено» [7]. И можно с большой долей уверенности предположить, что именно отрицания этой мысли, неверие в русскую все-человечность не может простить великий писатель западнику Градовскому. Но, стало быть, «великая общая гармония» — это и есть общественный плод христианства? И, значит, Церковь должна стремиться осуществить эту «гармонию». В ответе Градовскому Достоевский эту мысль нигде не отрицал. А чуть позже он выразил её с огромной силой.

2. «Вот наш русский социализм!»

Через полгода вышел следующий выпуск Дневника писателя (это время было потрачено на завершение «Братьев Карамазовых»). И вновь, казалось бы, читатели получили довольно сырой материал: вычурные названия главок, мелочность замечаний, отсутствие структуры изложения. Чувствуется, что «Дневник» снова писался второпях. Но у гения и среди необогащенной руды можно найти бриллиант. Вот это место, множество раз цитированное:

«Вся глубокая ошибка их в том, что они не признают в русском народе Церкви. Я не про здания церковные теперь говорю и не про причты, я про наш русский «социализм» теперь говорю (и это обратно противоположное Церкви слово беру именно для разъяснения моей мысли, как ни показалось бы это странным), — цель и исход которого всенародная и вселенская Церковь, осуществленная на земле, поелику земля может вместить ее. Я говорю про неустанную жажду в народе русском, всегда в нем присущую, великого, всеобщего всенародного, всебратского единения во имя Христово. И если нет еще этого единения, если не созижделась еще Церковь вполне, уже не в молитве одной, а на деле, то все-таки инстинкт этой Церкви и неустанная жажда ее, иной раз даже почти бессознательная, в сердце многомиллионного народа нашего несомненно присутствуют. Не в коммунизме, не в механических формах заключается социализм народа русского: он верит, что спасется лишь в конце концов всесветным единением во имя Христово. Вот наш русский социализм! Вот над присутствием в народе русском этой высшей единительно-»церковной» идеи вы и смеетесь, господа европейцы наши» [8].

Этот фрагмент «Дневника» стоит того, чтобы в нем внимательнее разобраться. Прежде всего, кто же такие «они»? Последнее предложение дает ответ — «европейцы наши». Это все те же западники, «градовские», с которыми полемизирует Достоевский. Далее, в тексте есть две «ударные» фразы. Первая: если объединить два предложения перед последним, то определенно получится, что русский народ «спасется лишь в конце концов всесветным единением во имя Христово — вот наш русский социализм!» Вторая фраза (для ясности ее чуть отредактируем): «цель и исход русского «социализма» — всенародная и вселенская Церковь, осуществленная на земле». При поверхностном чтении может показаться, что Достоевский сближает Церковь и социализм настолько, что чуть ли не ставит между ними знак равенства. И часто при таком прочтении Достоевского записывали в сознательные христианские социалисты. Думается, что мысль Достоевского сложнее. Он отнюдь не отождествляет Церковь и социализм. Наоборот, Достоевский говорит, что «социализм» — «обратно противоположное церкви слово». Заметим, что во второй ударной фразе в словах «русский «социализм»" «социализм» взят в кавычки. Да и было бы странно, если бы Достоевский вдруг, на пороге смерти (жить ему оставалось лишь месяц) стал социалистом. Известно, что он много лет критиковал социализм, революцию и прочую «бесятину» [9] — вспомним хотя бы роман «Бесы». Присмотревшись, можно заметить: смысл фразы «Вот наш русский социализм!» в том, что «социализм», употреблен с прилагательным «русский», а потому отношение к «социализму» из обычно отрицательного в данном случае становится у писателя положительным.

Так что же положительного усмотрел в социализме Достоевский? То, что социализм, несмотря на его атеистичность, пытается решить социальные проблемы, радикально помочь бедным и объединить всех в единую семью. Как раз то, что Церковь делать избегает, откладывая решение этих проблем до Царства Небесного. Но если это обещает сделать безбожный социализм, то тем более это сам Бог велел Церкви Христовой. И тогда русский народ спасется «в конце концов всесветным единением во имя Христово». И снова возникает тема полемики с А. Д. Градовским — «Не в коммунизме, не в механических формах заключается социализм народа русского». Но видно, что Достоевский не раз мысленно возвращался к возникшему спору, к своему не очень удачному ответу Градовскому и признал частичную правоту оппонента — отрицать силу «единения», т.е. общественности Достоевский не может и не хочет. А потому рождается формула: «я про наш русский «социализм» теперь говорю (…), цель и исход которого всенародная и вселенская церковь, осуществленная на земле». Иначе говоря, задача преображения общества включается в задачу церковную. Достоевский в конце жизни приходит если не «христианскому социализму», то уж точно к «социальному христианству».

Главная же мысль писателя в том, что реализовать «единение» на земле должна «всенародная и вселенская Церковь». Близко знавший Достоевского выдающийся русский философ B.C. Соловьев точно понял, что к Церкви писателя привели поиски общественной правды. Соловьев писал: «Если мы хотим одним словом обозначить тот общественный идеал, к которому пришел Достоевский, то это слово будет не народ, а Церковь (…) Вселенская правда воплощается в Церкви. Окончательный идеал и цель не в народности, которая сама по себе есть только служебная сила, а в Церкви, которая есть высший предмет служения, требующий нравственного подвига не только от личности, но и от целого народа» [10].

Вот какой — народной, а не клерикальной, стремящейся создать единение народа на земле, а не призывающей только к личному спасению на Небесах, видит Достоевский русскую Церковь. Такая Церковь должна стать «русским социализмом», дать подлинное решение задачи создания праведного социума, которую не смог осилить атеистический социализм. Перед взором писателя предстает Церковь соборная, Церковь, в которой уже нет различия между культом и жизнью, нет противоречия между личностью и обществом, ибо личность, воспитанная на идее жертвенной христианской любви, сознательно отдает себя на служение всем. В этом идеале народ, государство и Церковь сливаются между собой, образуя…, нет не Царство Небесное на земле, но духовное общество, в котором люди, по слову Иринея Лионского, «постепенно привыкают вмещать Бога» [11].

Что это — утопия? «Розовое христианство», в котором упрекал Достоевского К.Н. Леонтьев? Может быть. Но Достоевский чувствовал, что без этой идеи христианство не полно, оно не обретает характера универсальной истины, способной преобразить не только отдельные души, но и весь мир. Вот так — в виде «всенародной и вселенской Церкви» видит Достоевский «всемирную гармонию», а русский народ — как «всечеловека», призванного эту гармонию осуществить.

К этой мысли, венчающей все мировоззрение Достоевского, писатель шел постепенно. Она зрела в нем, медленно высвобождаясь от установившегося в те времена казенно-государственного взгляда на Церковь. И не удивительно: Достоевский старается тщательно прочувствовать этот взгляд, дабы не потерять православного духа. И отповедь Градовскому еще несет на себе следы расхожих мнений. Но все-таки то, что ему теперь открылось, уже не укладывается в официальные схемы. Достоевский приходит к «почвенничеству» и в церковном вопросе.

Пока такой народной Церкви Достоевский не видит: «нет еще этого единения», «не созижделась еще Церковь вполне». Это — последнее из его пророчеств. Но он полон надежды, ибо «инстинкт этой Церкви и неустанная жажда ее, иной раз даже почти бессознательная, в сердце многомиллионного народа нашего несомненно присутствуют». Нет такой Церкви и сейчас. Но мы вместе с Достоевским, великим писателем земли русской и гениальным выразителем христианства, верим, что такая Церковь обязательно станет реальностью. И тогда атеистический Марксов социализм окончательно забудется — ибо у нас в облике Церкви Православной явится свой, «русский социализм».

Примечания

[1] Волгин И. Последний год Достоевского. М., 1990. С. 392.

[2] Достоевский Ф.М. Дневник писателя, август 1880. Полное собрание сочинений. Т. 26. Л., 1984. С. 162.

[3] Там же. С. 161.

[4] Там же. С. 162.

[5] Там же. С. 163.

[6] Там же. С. 165-166.

[7] Там же. С. 148.

[8] Достоевский Ф.М. Дневник писателя, январь 1881. Полное собрание сочинений. Т. 27. Л., 1984. С. 18-19.

[9] Соловьев B.C. Три речи в память Достоевского // B.C. Соловьев. Сочинения в двух томах. Т. 2. М, 1990. С. 300-301.

[10] Ириней Лионский, св. Творения. М., 1996. С. 514.

[11] Приведём несколько высказываний Ф.М. Достоевского: «Социализм — это отчаяние когда-нибудь устроить человека. Они устраивают его деспотизмом и говорят, что это самая то и есть свобода» (1865-1866 гг., подготовительные материалы к «Преступлению и наказанию» // Собрание мыслей Достоевского / Сост. и авт. предисл. М.А. Фырнин. М., 2003. С. 114).

«Социализм состоит в том, чтоб, выйдя из под христианской цивилизации и для того разрушив ее, создать свою на основании отрицания небесного царства и ограничиваясь одним земным. Прямо антихрист» (1874 г., подготовительные материалы к «Подростку» // Там же. С 119).

«Нынешний социализм в Европе, да и у нас, везде устраняет Христа и хлопочет прежде всего о хлебе, призывает науку и утверждает, что причиною всех бедствий человеческих одно — нищета, борьба за существование, «среда заела» (1876 г., письмо В.А. Алексееву // Там же. С. 45).

«…христианская правда, сохранившаяся в православии, выше социализма» (1875-1876 г., запись к «Дневнику писателя» // Там же. С. 340).

«Коммунизм! нелепость!» (1876-1877, запись к «Дневнику писателя» // Там же. С. 123).

«…социализм есть не только рабочий вопрос, или так называемого четвертого сословия, но по преимуществу есть атеистический вопрос, вопрос современного воплощения атеизма, вопрос Вавилонской башни, строящейся именно без Бога, на для достижения небес с земли, а для сведения небес на землю» («Братья Карамазовы», 1879-1880 гг. // Там же. С. 124).

«Мыслят устроиться справедливо, но отвергнув Христа, кончат тем, что зальют мир кровью, ибо кровь зовет кровь, а извлекший меч, мечом погибнет» («Братья Карамазовы», 1879-1880//Там же. С. 128-129).

(Приводится по изданию: Вестник ПСТГУ 2004/3 «Философия», с. 38-47)

Источник

Есть два понятия, критически важных в жизни человека. Особенно для человека русского. Это любовь и справедливость.

Настоящая статья продолжает ряд публикаций автора, в которых он пытается раскрыть христианский смысл понятия справедливости /1, 2, 7-12/. И в этом предварительном анализе прежде всего выяснилось, что любовь и справедливость не следует смешивать – это две координаты, по-разному характеризующие человеческое бытие (/1/, там следует обратить внимание на рис.1).

Задача данной статьи – постараться углубиться в смысл этих понятий и выяснить, почему Господь учредил обе эти добродетели, а не оставил одну ­– любовь.

Справедливость

Часто определяют справедливость фразой «suum cuique» – «каждому свое». Она была сформулирована в римском праве и в Византии перешла в Кодекс Юстиниана. Но такое определение явно недостаточно, ибо не указывает, как, по каким критериям определяется то, что предназначено тебе по справедливости.

Поэтому православное богословие подходит к справедливости несколько с другой стороны. А именно: Господь, после грехопадения, дал людям Естественный закон, (под законом в данной статье всегда понимается нечто должное, подлежащее выполнению). Причем указано, что «дело закона у них написано в сердцах» (Рим.2,15). Этот закон и предполагает нормы справедливости. Можно сказать и иначе: Естественный закон, данный людям в акте творения, после грехопадения остался в душах людей хоть и поврежденным, но не уничтоженным. Отметим, что понятие Естественного закона встречается не только у ап. Павла, но и у святых отцов, в частности, у Иоанна Златоуста. Естественный закон играет важную роль в католической версии христианства.

Укажем на важнейшие свойства справедливости.

Прежде всего, справедливость есть главное в Естественном законе, данном нам, грешным. И потому справедливость есть должное. Господь требует от нас, от всех людей выполнения справедливости. И Он жестко наказывает за несправедливость.

Далее, поскольку понятие о справедливости закладывается Господом в душу каждого, то, – удивительное дело, – все так или иначе признают справедливость. И поэтому уровень справедливости характеризует степень конфликтности общества. Решенное, принятое по справедливости вызывает протест только у безнадежных эгоистов. Справедливое общество – общество здоровое, годное к развитию и процветанию.

Заметим, что В Новом Завете для ссылки на справедливость обычно используется слово «дикеосине» (правда), которое одним из основных значений имеет «справедливость». Но «дикеосине» имеет смысл и более широкий. Поэтому под «праведностью» (дикаэос») и в Новом Завете, и в святоотеческой литературе понимается совокупность основных христианских добродетелей.

Любовь

Любовь к ближнему – под этим понимается не любовь родителей к детям, не мужчины и женщины, не принадлежность к нации, а любовь прохожего к впавшему в разбойники (Лк, 10, 30-35). Любовь – это не чувство приязни, а внутренняя установка помочь нуждающемуся, вне зависимости, нравится он тебе или нет. Это то, что человек отдает другому абсолютно свободно, добровольно. Она, по ап. Павлу, вне закона.

Христос говорит: Заповедь новую даю вам, да любите друг друга (Ин.13,34). В чем новизна этой заповеди Христа? Ведь есть же ветхозаветная заповедь «возлюбиши ближняго своего яко сам себе» (Лев. 19, 18). Да в том-то и дело, что любовь тут вбита в закон и, следовательно, теряет главную свою ценность – добровольность; любовь тут становится принудиловкой. Не так у Христа. Он дает новую заповедь: любить ближнего не по закону, а потому что Сам Христос показал эту уникальную любовь, пожертвовав Своей жизнью. И Христос тут же дает разъяснение этой новой заповеди: «как Я возлюбил вас, так и вы да любите друг друга. По тому узнают все, что вы Мои ученики, если будете иметь любовь между собою» (Ин.13,34-35). Тут яснее ясного сказано, что главный признак христианина – любовь к ближнему. И только за такую любовь христианин вознаграждается Царством Христовым. Только такая любовь спасает. И если внимательно посмотреть на естественный закон, то окажется, что настоящей любви к ближнему мы там как раз не найдем. Естественный закон говорит о должном, а любовь – это сверхдолжное.

Ясно и другое: любовь – это всегда жертва. И любовь к ближнему, и любовь к Богу. Без жертвы настоящей любви не бывает. Оторви от себя что-то для тебя важное и отдай нуждающемуся – только тогда ты исполнил заповедь о новой любви к ближнему. Не бойся, отдай Богу свое сердце, пожертвуй свою душу Христу – и Он подхватит тебя и возьмет в Свое Царство.

Но любовь есть не только средство спасения. Вот что пишет Иоанн Златоуст:

«Он говорит (ученикам): «кто хочет между вами быть первым, да будет вам слугою», научая смиренномудрию и любви; притом требует любви самой сильной, почему, не останавливаясь на этом, присовокупляет: «так как Сын Человеческий не для того пришел, чтобы Ему служили, но чтобы послужить и отдать душу Свою для искупления многих» (Мф.20:26–28), выражая, что надобно любить так, чтобы даже умирать за любимых. В том особенно и состоит любовь к Нему. Потому и Петру Он говорит: если любишь Меня, «паси овец Моих» (Ин.21:16). А чтобы вы убедились, как велика (эта) добродетель, изобразим ее словом, потому что на деле нигде не видим ее, – и мы поймем, сколько было бы добра, если бы она везде была в избытке. Тогда не было бы нужды ни в законах, ни в судилищах, ни в истязаниях, ни в казнях и ни в чем подобном. Если бы мы любили и были любимы, то никто никого не обижал бы, не было бы убийств, ни ссор, ни браней, ни возмущений, ни грабительств, ни любостяжания, никакого зла, и самое имя порока было бы неизвестно». (Иоанн Златоуст Беседа 32 на 1 Кор.).

Оказывается, что любовь в принципе еще лучше справедливости может выстроить идеальное общество, где «не было бы нужды ни в законах, ни в судилищах, ни в истязаниях, ни в казнях и ни в чем подобном». Но в том-то и беда, что любви в жизни социальной мало, позорно мало. И более того – в будущем любви будет еще меньше: Ведь всем хорошо известны новозаветные пророчества об оскудении любви:

«ибо восстанет народ на народ, и царство на царство; и будут глады, моры и землетрясения по местам» (Мф.24,7);

«и, по причине умножения беззакония, во многих охладеет любовь» (Мф.24,12);

«Знай же, что в последние дни наступят времена тяжкие. Ибо люди будут самолюбивы, сребролюбивы, горды, надменны, злоречивы, родителям непокорны, неблагодарны, нечестивы, недружелюбны, непримирительны, клеветники, невоздержаны, жестоки, не любящие добра, предатели, наглы, напыщенны, более сластолюбивы, нежели боголюбивы, имеющие вид благочестия, силы же его отрекшиеся» (2 Тим.3,1-5).

Из этого ясно, что рекомендациями Златоуста насчет построения общества любви надо пользоваться осторожно, поскольку самой-то любви в социуме нет и не предвидится.

И поэтому для устроения социума мы вынуждены пользоваться более низким – справедливостью. Все государственное законодательство должно быть основано на нормах справедливости – как распределительной, так и воздающей. Это безусловно. А уже после, если не нарушается справедливость, то можно подключать и уровень любви, основываясь на милосердии населения. Но основывать социальную жизнь лишь только на любви в нашем веке беспрестанного рысканья сатаны было бы наивной утопией.

Две задачи

И справедливость, и любовь имеют в мироздании свои уникальные функции. Дело в том, что для победы христианства в этом мире Господь преследует две задачи. Первая – укрепление верующих в их достижении Царства Христова, а также проповедь и разъяснение христианского пути спасения. Для осуществления этой цели Он создал Церковь. Это главная, основная задача христианства.

Но есть и вспомогательная задача, обеспечивающая выполнение основной. Это – сохранение цивилизации, которая на своих плечах несет христианство в истории. Сейчас это русская цивилизация. И не удивительно, что ныне она оказалась ненавидимой всем «цивилизованным» миром, который уже сбросил христианство как обветшавшую одежду. Сохранение России жизненно необходимо не только для нас, русских, но и для всего мира, поскольку она является как бы скорлупой, в которой сохраняется и развивается Церковь Христова. И если русский мир погибнет, то может случиться, что спасать в вечности уже будет некого.

Обе задачи, обе цели обязательны, и ни одна из них не может быть ради другой пренебрегаема. И Господь дает для поддержания этих задач средства – любовь и справедливость.

Безусловно, спастись в вечности можно только любя. Но для того, чтобы любовь не пресеклась в этом мире, Господь учредил жизнь людей в рамках общества и дал справедливость как обязательный закон для ее продления. Поэтому если в деле спасения нам прежде всего требуется любовь к ближнему (которая невозможна без любви к Богу), то сохранить Церковь и народ, ее чтущий, возможно только в здоровом обществе, обществе, где справедливость является непреложным законом. Обо всем этом в статье /2/.

Таким образом, если очень кратко: любовь – для спасения, справедливость – для продолжения жизни в истории. Впрочем, Новый Завет не столь категоричен: выше мы приводили цитату Златоуста. Который видел в любви еще и средство устроения идеального общества.

Три общества

Поставим теперь вопрос: что выше у Бога – справедливость или любовь? Собственно, мы уже ответили: конечно же, любовь. Ибо справедливость – это должное, а любовь христианская – сверхдолжное. И поэтому неудивительно, что именно призывами к любви заполнены все проповеди, вся христианская литература, все учение.

Однако, поскольку исполнение справедливости требует Господь по своему закону должна быть выполнена в первую очередь, прежде любви. Сначала исполни справедливость, а уже потом призывай к любви. Попытки перескочить через справедливость и сразу перейти к любви в этом падшем мире не приводят к успеху. Поэтому наш народ ясно видит в справедливости некую константу, которая не может быть обнулена. И когда это все же в истории происходит, народ требует восстановления справедливости – вплоть до бунта и революции.

И все же, Церковь, вслед за Христом, призывает к любви. И прежде всего любви. И она безусловно права. Ибо любовью человек спасается в вечности. Правда, евангелист Иоанн утверждает, что спастись можно и правдой: «Кто делает правду, тот праведен, подобно как Он праведен» (1 Ин.3,7). Общество, достигшее определенного уровня любви можно назвать «обществом любви», хотя это земное общество и в прямом смысле его так называть нельзя. Оно дает наилучшие возможности для спасения человека (хотя жизнь даже в таком «сотериологически-ориентированном» обществе сама по себе не гарантирует спасения).

Мы можем указать лишь одно общество, безусловно попадающее в «зону обществ любви». Это основанная апостолами Иерусалимская христианская община, описанная в Деяниях апостольских. Однако, как мы видим, и в этом обществе справедливость оказалась востребованной. Мы имеет в виду эпизод из Деяний Апостольских, когда вдовицы эллинистов оказались обделенными в раздаянии благ (Деян.6,1). И чтобы устранить эту несправедливость и пресечь аналогичные случаи в будущем, апостолы, чтобы «пещись о столах», учредили институт диаконства.

Среди других обществ, по-видимому, попадающими в эту зону можно указать на Крестовоздвиженское Трудовое братство, основанное Н.Н. Неплюевым /3/.

Но, как мы указывали, призыв к любви и только к любви не абсолютен. Дело в том, что жизнь человеческая совершается в рамках общества, для существования которого необходимо согласие. А оно, как мы выяснили, в нашем мире достигается справедливостью. Поэтому, для того, чтобы любовь реально существовала в земной истории, она должна поддерживаться справедливостью.

Если общество ставит справедливость своей главной задачей, то его можно назвать «обществом справедливости». В эту зону попадает СССР в период его расцвета при Сталине. Было бы неправдой утверждать, что в Советском Союзе не было альтруистической любви. Была любовь и к советскому обществу и к ближним. Но любовь к Богу, увы, фактически запрещалась. И это ограничивало нравственный уровень советских людей. И в конце концов послужило причиной гибели СССР.

Но и тандема любовь-справедливость оказывается мало. Силы зла беспрестанно ополчаются на такое общество, стараясь его уничтожить. Поэтому оно должно быть сильным экономически, быть закованным в броню мощного государства. Иначе выжить у него нет шансов. Это означает, что обязательно присутствие третей компоненты ­ – материальной силы, которая в современной истории выражается в виде экономической мощи.

Если же общество, увы, эту экономическую мощь, богатство ставит превыше и справедливости и любви, то возникает «общество мамоны». Сюда попадают все капиталистические общества. Их пруд пруди. Такое общество ставит ложную цель, переворачивая установленную Богом иерархию ценностей с ног на голову. Спастись в этом обществе трудно (хотя утверждать, что совсем невозможно, было бы неверно).

Справедливость в Церкви

Нам осталось дать небольшой очерк справедливости в Церкви. Итак, и любовь и справедливость являются главными действующими силами на духовном поле. И если любовь в большей степени способствует спасению людей в вечности, то справедливость является главным средством организации социальной жизни человечества. И та, и другая сила является мощными инструментами Господа, которыми Он управляет в мироздании.

Однако, если углубиться в теорию и практику христианского богословия, то – удивительное дело – обнаружится их полная несимметричность, так сказать, не паритетность. О любви к ближнему говорится очень много и очень красиво. Любовь трактуется как главное качество христианина. Еще больше упоминается о любви к Богу, и многократно указывается, что любовь к ближнему непрочна без любви к Богу.

Куда реже упоминается справедливость. И зачастую наши батюшки частенько путают ее с завистью, и потому записывают в грехи. Принципиальная разница между двумя этими понятиями в том, что зависть – чувство сугубо личное, а справедливость думает не о себе, а о всех. Тут мы встречаемся, к сожалению, с очень частым недостатком нашего богословия: оно не умеет мыслить об обществе, не замечает его, даже не понимая, что общества созданы Творцом и являют важнейшую суть человека – жить сообща.

Почему же к справедливости такое неоднозначное отношение? Думается, что дело в том, что батюшки считают идею социальной справедливости вовсе не Божьим законом, а попросту бунтом черни против Бога и Его служителей. Особенно батюшкам не нравится та социальная справедливость (пусть и неполная), которая была достигнута при Советской Власти. Заметна ясная корреляция: если человек против справедливости, то он почти наверняка антисоветчик.

Но совсем уж отрицать справедливость даже ярые антисоветчики не могут. Правда, они видят только одну «справедливость» – владение собственностью (которое справедливости как раз не является, ибо дает массу преимуществ собственнику). В конце концов идея частной собственности вылилась в тезис, который стал общепринятым в Церкви: владеть собственностью, даже очень большой, не предосудительно, но нельзя допускать, чтобы собственность овладела тобой, твоей душой. Однако проследить вторую часть тезиса практически нет возможности, а потому это стало неопределенной нравственной нормой, в отличие от ясной юридической нормы владения любой собственностью, в том числе и средствами производства.

Надо сказать, что после того, как христианство победило в Восточной Римской Империи, многие святые отцы, в частности великий Иоанн Златоуст, боролись против страстного влечения к богатству, к которому были весьма привержены корыстолюбивые греки. Златоуст непрерывно в своих проповедях обличает их и призывает последовать апостолам, как указано выше, организовавшим христианскую Иерусалимскую коммуну с общей собственностью. Но тщетно. И более того, Златоуст в конце концов был сам обвинен в узурпации патриаршего престола, сослан в горы Армении, и в ссылке умер. Была разгромлена и богословская школа, которая начала образовываться на основе его воззрений. В результате учение Златоуста о собственности стало забываться вместе с заповедью не прилепляться душой к богатству. Так была открыта дорога современному капитализму. В результате чего идея справедливости стала замещаться идеей бесконтрольного владения деньгами и прочими богатствами. По этому пути пошел Запад. И надо сказать, что к сожалению Византия тоже пошла по тому же пути, скорректировав и богословие и реальную практику. В результате, по мнению наших русских философов А.С. Хомякова и В. С. Соловьева, Византия так и не сумела создать подлинно христианский социум /4, 5/и, потеряв поэтому у Бога смысл своего существования, пала под ударами иноверцев.

Слава Богу, Византия сумела передать свою христианскую веру русским. Но русские – другая цивилизация, в основе которой лежат архетипы, отличные от греческих. И прежде всего они относятся к таким свойствам как справедливость, и общинная жизнь. Согласно исследованиям Игоря Фроянова /6/, в Киевский период подавляющее большинство Населения Руси были свободными хлебопашцами, объединенными в общины, что особенно вырабатывает справедливость и взаимопомощь. И впечатление такое, что русы оказались ближе к христианской имущественной этике, чем их меркантильные учителя.

В отличие от Византии, Россия уже в советский период все-таки предприняла попытку реализовать свое предназначение и создать христианское общество. Но засилье иудеев в период революции привело к трагичному парадоксу: советское общество было построено во многом согласно христианским нравственным ценностям, но отрицало Христа. После войны христианские ценности стали размываться, и такая Россия стала Господу уже не нужна.

Гибель СССР и последующее капиталистическое десятилетие стали для русской истории куда тяжелее татарского ига. Но конец виден ­ Западное иго, кажется, заканчивается. Великая русская цивилизация скоро освободится от плена и засияет невиданным светом справедливости и любви.

Список используемых источников

1. Сомин Н.В. Почему важна справедливость? - http://chri-soc.narod.ru/pochemu_vazhna_spravedlivost.htm

2. Сомин Н.В. О началах христианской социологии. - http://chri-soc.narod.ru/O_nachalah_hristianskoy_sociologii.htm

3. Сомин Н.В. Апостол братской любви (Жизнь и труды Николая Николаевича Неплюева). - http://www.chri-soc.narod.ru/nepluev_b.htm

4. Соловьев В.С. Византизм и Россия // Сочинения в двух томах. Т. 2. М.: «Правда», 1989. – С.562-601.

5. Хомяков А.С. О старом и новом // О старом и новом. Статьи и очерки. М.: «Современник». 1988. – с. 41-55.

6. Фроянов И.Я. Киевская Русь. СПБ, Изд-во СПГУ, 1999.

7. Сомин Н.В. Справедливость в русский истории. - http://chri-soc.narod.ru/spravedlivost_v_istorii_Rossii.htm

8. Сомин Н.В. Милостыня и справедливость. - http://chri-soc.narod.ru/milosinja_i_spravedlivist.htm

9. Сомин Н.В. Заметки о справедливости. I. Справедливость как Божие веление. - http://chri-soc.narod.ru/spravedlivost_kak_Bojie_velenie.htm

10. Сомин Н.В. Заметки о справедливости. II. Любовь и справедливость. - http://chri-soc.narod.ru/Lubov_i_spravedlivost.htm

11. Сомин Н.В. Заметки о справедливости. III. Справедливость и общественный строй. - http://chri-soc.narod.ru/Spravedlivost_i_obshestvenniy_stroy.htm

12. Сомин Н.В. Лекция 7. Христианское осмысление справедливости. - http://chri-soc.narod.ru/lecSV_7.htm

Тот факт, что ныне Церковь занимает такую позицию, вызывает у наших православных верующих разные эмоции. Одни будут с пеной у рта это отрицать. Другие говорят об этом с огромным удовлетворением, считая, что таково Божие установление. Третьи только пожимают плечами – спасаться надо, думать о своих грехах, а не о социальных проблемах. Для меня же и моих единомышленников это повод для неизбывной скорби. Как же так? Почему так случилось, что Церковь, которая всегда бескомпромиссно исповедовала Иисуса Христа, которая самозабвенно совершает причастие телом и кровью Христовой, которая хранит в своем предании мудрость и святость, вдруг в этом важном для земной жизни христиан вопросе отошла от заповеди Христа и исповедует самую настоящую мерзость «века сего»?

Только сначала одно маленькое пояснение: под словом «Церковь» в статье понимается земная православная Церковь. Причем, поскольку даже теоретики не договорились о границах Церкви, под Церковью понимаются все, кто определяют ее мировоззрение: епископат, клир и активные миряне.

I

Сразу перейдем к сути дела. А дело в том, что такое отношение к имущественному вопросу имеет давнюю традицию. А именно, в православном богословии существуют две имущественные доктрины:

Святоотеческая доктрина. Это заповедь о братской жизни на коммунистических началах, т.е. в условиях общей собственности. Она дана нам Христом и содержится в Евангелии. Эта заповедь дает христианам идеальный образ христианской социальной жизни в этом мире и готовит их к жизни в Царстве. Подробно эта доктрина изложена в большой статье автора «Два богословия. Взгляд из Евангелия» /1/. И поэтому все содержащиеся там евангельские примеры в данной статье не повторяются – к читателям убедительная просьба ознакомиться с этой статьей.

Официальная доктрина. Однако, сейчас учение нашей Церкви другое. Основой его является убеждение, что христиане должны жить в условиях частной собственности. Но, понимая, что ничем не ограниченная частная собственность приводит к обществу нелюбви, Церковь вводит принцип милостыни. За идеал берется формула «богатые благотворят, а бедные благодарят»; У католиков по этому поводу даже бытует выражение: «богатые созданы для спасения бедных, а бедные для спасения богатых». Иначе говоря, это жизнь в рамках общества частной собственности, когда наличествуют и богатые и бедные, но между ними присутствует солидарность.

Кто пытался жить по-христиански, тот, наверное, понимает, что до конца, на 100% исполнить заповеди Христовы нельзя (попробуйте, например, исполнить «любите врагов ваших», или «не заботьтесь, что вам есть и что пить», или «не судите, да не судимы будете»). Но заповеди являются маяками, освещающими христианину правильный путь, они сверкают своей высшей красотой и привлекательностью. Именно такова и заповедь братской жизни, когда все имение «обща». Это социальный идеал, но к которому возможно приближаться и приближаться.

Заповедь же милостыни имеет сугубо личный характер. Недаром в Евангелии Господь предупреждает, чтобы ее творили втайне («когда творишь милостыню, пусть левая рука твоя не знает, что делает правая, чтобы милостыня твоя была втайне; и Отец твой, видящий тайное, воздаст тебе явно» (Мф. 6:3-4)). Милостыня помогает возгревать любовь к обездоленным, и поэтому Златоуст считает, что она полезна прежде всего дающему. Безусловно, эта заповедь прекрасна. Однако, какого-либо социального значения она не имеет. И поэтому ставить ее в качестве оправдания социального порядка бессмысленно. Но, однако именно это делает современное богословие.

Эта асоциальность официальной доктрины порождает бессилие в борьбе со сребролюбием. Точнее, против индивидуального сребролюбия святые отцы рекомендуют именно милостыню. Но в XIX-XX веках христианство стало умаляться и пышным цветом расцвел маммонизм – социальный вариант сребролюбия, которому индивидуальная милостыня уже противостоять не может /2/. А маммонизм влечет разделение на богатых и бедных, и, как следствие в обезбоженном мире, – социальное неравенство и эксплуатацию. А вот святоотеческая парадигма, имея в своем арсенале такой мощный социальный механизм как общественная собственность на средства производства, сумела создать преграду маммонизму даже в своем атеистическом варианте – советском социализме.

Впрочем, благодаря появлению протестантизма появилась еще одна концепция – «протестантская этика». Она объясняет, что частная собственность абсолютно необходима. И более того, что бизнесмены – самые замечательные христиане, поскольку они обеспечивают рабочие места всем остальным. Слава Богу, эта «концепция» в нашей Церкви не прижилась, хотя уважение к богатым предпринимателям у наших батюшек присутствует, и немалое.

Первые христиане жили в братских общинах согласно заповеди Христовой. Однако после того как христианство победило в Византии и Церковь стала государственной, все стало меняться. И в начале V в. после смерти св. Иоанна Златоуста святоотеческая Церковная парадигма стала постепенно модифицироваться и в конце концов приобрела современный вид. Таким образом, подмена заповеди произошла давно, чуть ли не полтора тысячелетия назад и за это время настолько укрепилась в Церковном учении, что стала казаться незыблемой традицией. И с тех пор, продолжая исповедовать подвиг Христа, Церковь, увы, в истории поддерживает богатство и богатых. Идея же братской жизни была вытеснена из большого мира в монастыри, где обитает крошечный процент человечества /3/.

Разумеется, основная причина смены парадигмы – падшесть человеческая, вследствие которой моральный уровень людей, принимающих христианство, не соответствовал заповеди о братской жизни. Как писал патриарх Сергий (Страгородский): «Это [рост монашества – Н.С.] был как бы протест самого христианства против того компромисса, который ему пришлось допустить, чтобы удержать в своих недрах людей «мира», которым не по силам путь чисто идеальный. Не возражая против владения собствен­ностью, не удаляя из своей среды и богатых, христианство все­гда считает «спасением», когда богатый раздаст свое богатство нищим. Находясь в союзе с собственническим государством и своим авторитетом как бы поддерживая соб­ственнической строй, христианство (точнее, наша православная Церковь в отличие от протестантства) идеальной или совер­шенной жизнью, наиболее близкой к идеалу, считало, все-таки, монашество с его отречением от частной собственности. Это господствующая мысль и православного богослужения, и православного нравоучения, и всего православно-церковного ук­лада жизни. Тем легче, следовательно, было бы христианству помирится с коммунистическим строем, если бы он оказался в наличности в тогдашнем или в каком-либо другом государстве» /4/.

И действительно, компромисс заключался в том, что Церковь, желая вовлечь в свою орбиту как можно больше населения Империи, стала подстраиваться под привычные для этого населения частнособственническое товарно-денежные отношения, утеряв при этом (а точнее – отправив в монастыри) заповедь Христову о общем имуществе – «первую любовь» по слову Л. Тихомирова. Она была подменена другой, гораздо менее высокой. Тем самым учение Христово было искажено.

Автор меньше всего склонен к обличению матери-Церкви, в которой он живет много лет. Но надо смотреть правде в глаза. А ситуация и впрямь такова, что Церковь исповедует учение, которое не является евангельским. Пусть это искажение и не в области догматики, но оно оказывает очень сильное влияние как на жизнь нашего народа, так и на существование самой Церкви. И влияние это отрицательное – и для народа и для Церкви. Последние 30 лет капитализма в России ясно показали, насколько он мерзопакостен – тут много говорить не нужно, ибо весь народ это прочувствовал на себе. Что же касается Церкви, то о последствиях капиталистического влияния на нее будет сказано ниже.

II

Никакой подмены не может быть – скажут ортодоксы, – ибо Церковь безошибочна, поскольку она водится Духом Святым, а Он не ошибается. Это написано в Послании восточных патриархов 1723 г.: «исповедуем, как твердую истину, что Кафолическая Церковь не может погрешать или заблуждаться и изрекать ложь вместо истины; ибо Дух Святой, всегда действующий чрез вернослужащих Отцов и учителей Церкви, предохраняет её от всякого заблуждения» /5/.

Однако, относительно авторитетности этого послания среди православных есть большие сомнения, поскольку оно направлено епископам Великобритании и носит полемический характер. К тому же сама мысль, что Церковь «не может прегрешать» не встречается у святых отцов. Всем известно, что в Символе веры имеет место формулировка «веруем во единую, святую, соборную и апостольскую Церковь». Но «святая» вовсе не тождественно «безгрешная», «безошибочная». Да и из того, что главой Церкви является Господь, единственно безгрешный, не следует, что этим свойством обладает Церковь. Поэтому даже принимая положение о безошибочности Церкви, современные авторы ограничивают его чисто догматическими рамками. Например, о. Олег Давыденков в своем известном учебнике «Догматическое богословие» пишет: «непогрешимость Церкви в вопросах вероучения распространяется только на истины вероучительные, но н имеет отношения, например, к истинам естественнонаучным, а также к суждениям Церкви по вопросам социально-политическим, экономической жизни и т.п.» /6/. Именно это и имеет место в случае нашего обсуждения, ибо этот случай как раз и дает пример ошибочного церковного мнения.

III

Итак, если взять чисто богословскую сферу, то официальная доктрина определенно победила святоотеческую парадигму. Но оказывается, что богословские парадигмы имеют ясный социальный коррелят. Действительно, благодаря общественной собственности (на средства производства) социализм можно рассматривать как приземленный вариант святоотеческой парадигмы. В то же время капитализм, базирующийся на частной собственности, является на этой грешной земле воплощением официальной парадигмы парадигма (впрочем, как и «протестантской этики»).

Что это в самом деле так, показывает тот факт, что в конце XIX – начале XX вв. в нашей богословской литературе появилось множество статей против социализма /7/. Его ругали за атеизм, но не только; еще больше ругали за общественную собственность, в пику проповедуя собственность частную.

Но для Бога подмена святоотеческой парадигмы неприемлема. И видимо не было иного способа исправить ситуацию, как только наказать Церковь и наложить на нее епитимью, принуждающую Церковь все-таки принять святоотеческое учение. Наши церковные историки видят в этом лишь нападение сатанинских сил на беспорочную Церковь. Но первые христиане, не отягощенные концепцией безгрешности, о наказании Церкви имели куда более здравое суждение. Еще первый историк Церкви Евсевий Кесарийский в своей «Церковной истории» /8/ разъяснял, что если первые гонения II-III вв. были к вящей славе Церкви и лишь подтверждали ее ортодоксальность и неуязвимость, то гонения начала IV в. — Диоклетиана, Максимина и Лициния – уже носят иной характер: они нарушают нормальное течение Церковной жизни и должны восприниматься как кара Божия. Разумеется, элемент зла в наказании – от диавола, а не от Бога. Но Бог умеет зло обратить на пользу, привнеся момент научения, очищения, выведения на новые пути, и поэтому становится уже Господним наказанием.

Такое Господне наказание наступило в Революции 1917 г., когда святоотеческая парадигма (в ее социальной ипостаси, т.е. в виде социализма) победила, а Церковь, поскольку она исповедовала официальную доктрину ,критикующую социализм, атеистами-большевиками была объявлена классовым врагом и подверглась гонениям. Эти гонения в конце концов заставили Церковь так или иначе примириться с социализмом.

Конечно, Церковь останется на земле до скончания века. И гонения обнаружили множество христиан, для которых Христос был важнее земного благополучия или даже жизни. Но нужно четко понимать, что глубинная причина гонений XX века лежит именно в ложном понимании учения Христа по вопросам собственности и богатства /9/. Почему? Да потому, что ясно видна та историческая логика, которой Господь сопровождает события XX века. Действительно, так уж получилось, что социальный вариант официальной доктрины был сметен социальным вариантом доктрины святоотеческой. И воистину оказалось, что «сыны века сего догадливее сынов света в своем роде» (Лк 16:8). К сожалению, такой взгляд так до сих пор и не усвоен Церковью.

Но необходимо особо подчеркнуть, что этим нисколько не оправдываются жестокие большевистские гонения на Церковь. Их деяниям Господь в свою очередь уже дал оценку, разрушив атеистический Советский Союз. Речь идет о деяниях нашей Церкви, поддерживающей капиталистическую власть и за это сурово наказанной Господом, но тем не менее хранимой и оставленной далее существовать в истории.

IV

Но вот наступили девяностые, советский социализм пал. И что же оказалось? А оказалось, что Церковь лишь делала вид, что смирилась со святоотеческой парадигмой. Возвращение капитализма она встретила с нескрываемым удовлетворением. Сначала, в период создания «Основ социальной концепции РПЦ», она еще пыталась как-то стоять над схваткой. Но затем Церковные документы становились все более и более прокапиталистическими, и сейчас критика капитализма, даже мягкая, в официальных документах свернута: пусть властвует частная собственность, предпринимательство, бизнес, банкиры – это хорошо и для Церкви и для страны. При этом за капитализм определенно стоят богатые приходы в больших мегаполисах, а вот что касается провинции, то симпатии к капитализму там уже размывается – местные батюшки постепенно начинают видеть весь кошмар современного строя. Но в целом приходится констатировать, что мы, Церковь православная, наступили на те же грабли, и причем сделали это с полным сознанием, что так и надо.

Но Господь поругаем не бывает. И поэтому новое наказание неотвратимо, причем более тяжелое, чем было – таковы законы высшей справедливости, о которых не раз предупреждали духовные люди.

И складывается впечатление, что наказание уже началось. Наказание совершенно другое – если раньше шло противостояние двух парадигм, то сейчас катком надвигаются последствия безоговорочной победы официальной доктрины. И действительно, капитализм принес с собой не только неравенство, но и жутчайшее снижение культуры и духовности, принес культ удовольствий и денег. И этот девятый вал нечистот ударяет по самой Церкви.

Суть в том, что современной, выросшей при капитализме публике Церковь становится все более и более ненужной. Старое поколение верующих, пришедшее еще в начале перестройки, уходит в мир иной. А нынешней молодежи подвиг Христа и аскетическая работа над собой стали ненужной для успешной жизни заботой. Святая Русь, Третий Рим – все эти идеи уже совершенно не трогают людей, занятых добыванием денег. Молодежь из Церкви стремительно исчезает, уже сейчас ее почти не осталось – в основном это дети священников. Как говорил Бердяев «капитализм – практический атеизм».

Есть еще одна непростая тема: Церковь и деньги. Но о ней сложно говорить ввиду того, что эта сторона деятельности Церкви тщательно охраняется от посторонних глаз и совершенно скрыта от прихожан. Как, какими путями добываются деньги? И куда они идут? – Неизвестно. Но, видя неслабую хозяйственную активность современной Церкви, многие – и стар и млад – уверяются, что это-то и составляет главную заботу Церкви. И ехидно улыбаются – мол, это нам как раз понятно, сами знаем, как нужны денежки…

Поэтому для населения России авторитет Церкви падает (впрочем, как и популярность Патриарха). И за последние годы эта тенденция приобретает просто обвальный характер. Получилось, как говорится, «за что боролись, на то и напоролись» – капитализм (неважно какой – инклюзивный или классический) всем своим существом выталкивает православие на обочину жизни и делает его уделом маргиналов. А поскольку Церковь упорно поддерживает капитализм, то тем самым она постоянно взращивает своего ликвидатора. Тут историческая логика опять-таки вырисовывается совершенно ясно.

Конечно же, Церковь сохранится. Но, боюсь, сохранится в виде «малого стада» практически не влияющего на реальную жизнь России, и к тому же исповедующего официальную доктрину. Но тогда спасительный для России путь православного социализма будет закрыт, ибо без поддержки Церковью он не будет иметь силы и останется лишь красивой теорией. Так что для нас ясно вырисовывается иной путь – путь к воцарению антихриста, когда «будет великая скорбь, какой не было от начала мира доныне, и не будет» (Мф 24:21).

V

В Церкви тщательно соблюдают традицию. И поскольку официальная доктрина за полторы тысячи лет из частного богословского мнения превратилась в нормативное церковное учение, то что-то изменить кажется совершенно немыслимым. Тем более, что наша Церковь и в самом деле считает себя безошибочной (пока я не встречал случаев покаяния Церкви в своих действиях).

И все-таки думается, что подвижки могут произойти. И произойдут они, если Церковь более глубоко исследует понятие предания. Ибо есть предание и есть компромисс с миром. И это разные вещи. Подлинное предание, это то, что не уместилось в Евангелии, но Духом Святым было понято Церковью как непреложная истина. А есть другое, выгодное или вынужденное, но что Евангелию противоречит, и поэтому в конце концов должно быть отброшено. В приведенной выше цитате Патриарха Сергия поворот от святоотеческой доктрины очень точно характеризован как компромисс с миром. И то, что это правда, нам указывает тот факт, что учение о братской жизни в условиях общей собственности сформулировано в самом Евангелии.

Спаситель сказал: «невозможное человекам возможно Богу» (Лк 18:27), и это дает нам надежду на возврат нашей Церкви к евангельскому имущественному учению.

Ссылки

1. Николай Сомин. Два богословия. I. Взгляд из Евангелия (ruskline.ru).

2. Николай Сомин. Главный грех современного человечества (ruskline.ru).

3. Николай Сомин. Два богословия. II. Социально историческая точка зрения (ruskline.ru).

4. Митр. Сергий (Страгородский). Православная Русская Церковь и советская власть (к созыву Поместного Собора Православной церкви).// Богословский сборник. N 1., ПСТБИ, Москва, 1997. – с.236-267.

5. Послание патриархов восточно-кафолической церкви. 1723 г. Послание патриархов Восточно-кафолическия Церкви о Православной вере. 1723 г.

6. Прот. Олег Давыденков. Догматическое богословие. Москва, Издательство ПСТГУ, 2014. – С. 509-510.

7. Николай Сомин. Спор о социализме в Русской Церкви (по публикациям конца XIX — начала XX веков) (chri-soc.narod.ru).

8. Евсевий Памфил. Церковная история. М.: Спасо-Преображенский Валаамский монастырь, 1993. – 446 с.

9. Николай Сомин. «По грехам нашим». О причинах гонений на Церковь в XX веке  (ruskline.ru).

(с) Николай СОМИН. Источник, 06.02.22

Есть странный парадокс православного сознания. С одной стороны, на православных ресурсах, причем вполне добропорядочных, число публикаций по социальным проблемам зашкаливает. Например, на РНЛ их приблизительно 70%. А с другой стороны, богословие социальной жизни отсутствует. И у богословов нет никакого желания этот вопрос рассматривать. Всегда слышишь «внимай себе», «думай о своих грехах», «спастись можно при любом общественном строе». Всегда индивид со всеми своими грехами ставится один на один с Богом, вне всякого социального окружения.

Любители традиции скажут: «И не надо никакого окружения – жили две тысячи лет без этого и дальше проживем; оно только заслоняет главное – отношения человека с Богом; снимает ответственность с человека – мол, среда заела, и поэтому я грешу. И судится Господом каждый человек после смерти индивидуально, по личным грехам».

Хорошо. Но не следует ли отсюда, что мы  христианство сводим лишь к теории сугубо личного спасения? В этом случае, в первом приближении, можно социальный уровень и не обсуждать – именно таковой и является хорошо известная нам христианская традиция. Но ведь кроме личной души есть еще народы, государства, их жизнь в истории, есть политика, социальные и национальные движения и все прочее, что связано с общественным уровнем бытия. И если мы хотим все это осмыслить с христианской точки зрения, игнорируя социальность, то мы будем совершать тяжелую ошибку. И в настоящей статье мы постараемся указать те печальные следствия, к которым она приводит. В том числе – и для спасения в вечности. И если Господь нам определил жить по-Божьи всем вместе в этом огромном и сложном мире, а не в индивидуальной келлии, то мы просто обязаны  рассматривать человека в социальном контексте.

II

Впрочем, русская мысль давно и упорно пытается постичь социальную сферу, расширяя тем самым сферу лично-ориентированного христианства. Мы имеем в виду русскую религиозную философию, которая всегда во главу угла ставила рассмотрение социальных проблем. В небольшой статье не место подробно излагать мнения наших философов на жизнь человека в обществе. Только один пример: наш замечательный философ Лев Платонович Карсавин ясно видел окутывающую людей сложную сеть «симфонических личностей» (СЛ), каждая из которых состоит из некоторого числа людей, а также, может быть, других компонент. Причем, величина и прочность таких СЛ могут быть самыми различными – от компании в купе поезда, которая распадется по окончании поездки, и до существующих тысячелетиями народов и государств, действующих в истории как единое целое. Но всегда у Карсавина СЛ – не номинальные фантомы, а живущие своей уникальной жизнью реальные социальные объекты.

 III

«Ангельский собор и человеческий род» – эта строка из Богородична говорит нам о замысле Божьем о человеке, точнее – человечестве: оно являет собой не просто множество индивидов, пусть и объединенное верой во Христа, но «род», т.е. общество, связанное и социальными узами,  и узами родства. Так определено Божественным велением. И этим, кстати, и объясняется превалирование социальной тематики в наших СМИ.

Епископ Василий (Родзянко) в своей интересной книге «Теория распада вселенной и вера отцов» пишет, что по Василию Великому человечество сотворено по образу Пресвятой Троицы – единая человеческая природа и множество ипостасей.  Но грехопадение разделило эту единую природу на множество «осколков» по числу ипостасей. Но тут надо добавить, что это разделение произошло не полностью – сохранилась связь между осколками-ипостасями через кровное родство и через архисложную сеть различного рода СЛ. Эта сеть фактически и образует общество. Николай Федоров считал, что образ Троицы символизирует социальную программу человечества. И так – в рамках социального бытия – определено нам жить не только в этом веке, но и будущем.

Таким образом, человечество после грехопадения выглядит отнюдь не как россыпь отдельных душ, а как многообразно связанная сложнейшей сетью общественных отношений система, элементами которой являются человеческие ипостаси. По этому поводу В. С. Соловьев очень точно писал: «К счастью, человечество не есть куча психической пыли, а живое одушевленное тело». По сути дела, это тот же человек, но показанный как бы с другой стороны – не стороны индивидуальной души, а с точки зрения его жизни в человеческой среде. Вот насколько получившееся образование является (или может быть) организмом – тут можно спорить. Но совершенно абстрагироваться от этого клубка связей (что, к сожалению, характерно для наших православных) нельзя – воля Господа такова, что человек может жить и развиваться только в обществе. Это Божий закон мироздания. И игнорируя его, мы рискуем утерять нечто крайне важное в замысле Божием о творении.

IV

Вглядываясь в это новое, социальное, лицо человечества мы, к своему удивлению, обнаруживаем в нем многие черты, которые мы привыкли приписывать только индивиду, отдельному человеку.

Прежде всего это касается понятия греха. Грех может быть не только личным, но и общественным. Мне уже приходилось писать об общественных грехах (Грех личный и грех общественный).  Они существуют, они реальны, они необычайно сильны и многообразны. Только следует учитывать, что общественные грехи – это те же человеческие грехи, т.е. они первоначально проявляются в человеческих индивидах и лишь затем переходят в общество, оседают в нем, как-то преобразуются и начинают уже в преображенной форме новую жизнь. Поэтому у каждого общественного греха есть инспирировавший его родительский индивидуальный грех (или таких несколько грехов).

Примеров пруд пруди. Возьмем самый яркий – индивидуальный грех сребролюбия. У святых отцов это один из восьми смертных грехов, его описанию уделяется место, приводятся случаи духовной гибели из–за сребролюбия. но, тем не менее, грех не самый страшный (гордость и уныние куда страшнее). Но когда сребролюбие попадает в общественную среду и захватывает экономическую сферу, то оно расправляет крылья и, становясь сутью социального строя, начинает командовать всеми: одними через  возможность получать наслаждение, другими через властолюбие, а третьими – через голод, необходимость  зарабатывать гроши ради прокормления семьи. Так сребролюбие в социуме превращается в самый тяжелый грех человечества – мамонизм. Его обратное влияние на людей очевидно – оно огромное и очевидно негативное. Конечно, победе мамонизма способствует эгоизм, который ради толерантности ныне называют индивидуализмом. Теперь становится ясным известное высказывание ап. Павла «сребролюбие есть корень всех зол» (1 Тим. 6,11) – там под «злом» обозначены общественные грехи. И действительно, в обществе, где все продается и все покупается, самым прибыльным бизнесом является продажа греха – тут и проституция, и порнография, и наркомания, и алкоголизм, и коррупция, и лудомания (компьютерные игры). Мамонизмом заражены все социальные феномены и институты – властные и управляющие структуры, экономика, наука, армия, медицина, культура, спорт. Мамонизмом определяется повседневный быт каждого человека. Это столь чудовищное явление, что становится совершенно непонятным, как эту вакханалию денег можно пресечь или хотя бы притушить. Советский союз был такой попыткой преодоления мамонизма, попыткой удивительной, попыткой великой. Естественно, все силы мамонистов были брошены на подрыв его устоев, разложения общества (и главным образом элиты) разлагающе действующими мамонистическими ценностями. Это тяжелое поражение, как «вяземский котел», но еще не проигрыш войны. Уверен, что еще будет Сталинград.

Общества впитывают и несут в себе и другие отвратительные человеческие грехи. Так блуд влечет разрушение семьи, порнографию, педофилию. Гордыня, пересаженная на социальную почву, превращается в национальное превозношение, расизм, фашизм. Примеры можно умножать и умножать.

 V

Но симфонические личности несут не только грехи – они могут заключать в себе добродетели и ими воспитывать индивидов в положительном духе. Обе главные заповеди Христа – люби Бога и люби ближнего – они могут с успехом нести в себе. Разве не помогала верить в Бога византийская симфония между церковью и государством? Очень даже помогала. Разве не верующее население России давало и дает пример всем остальным? Безусловно так.

А что касается любви к ближнему, то, как следует из притчи о милосердном самарянине, главным в любви к ближнему является не личная симпатия, а милость, т.е. реальная бескорыстная помощь. Но разве общество, прежде всего, в лице государства не помогает разнообразно своим гражданам? Только нужно уточнение – должно помогать; но если оно само впитало грехи нашей элиты и помогает только ей, то… Но не будем о печальном – скажем, в СССР были общественные фонды, и очень значительные, которые распределялись между жителями (вспомним бесплатные медицину, образование, путевки, квартиры). Этот пример показывает, что общество может любить своих членов, причем это именно любовь, хотя она и осуществляется без эмоций, а буднично, осуществляя, казалось бы, должное.

Но есть и обратный феномен – индивиды любят общество. Яркий пример – любовь к Родине, к России. Тут и эмоции зашкаливают. Мы хорошо знаем возглас Суворова «мы русские, какой восторг!» А еще все помнят взахлеб произносимое Михаилом Задорновым (разумеется, не без доброй иронии) «А Наши!».

А вот куда более серьезное свидетельство: воин настолько любит Россию, что отдает за нее свою жизнь. Причем именно за Россию,  ибо ее любить – это значит любить живущих в ней людей, любить своих, все они – ближние. Но не только. Любить Россию – любить ее идею, любить ее социальный строй, любить ее красоту, любить ее культуру. Все это солдат любит больше жизни. ВОВ наполнена миллионами такого рода жертв (причем, все они отдали они свои жизни не за себя, не за свою семью или город, а именно за всю Россию). И такого героизма, такой  потрясающей отдачи не было во всей всемирной истории. Подвиг солдата свят. И церковь во все времена такой ратный подвиг благословляет, считая его подлинным проявлением любви.

Да и не только на войне. Сплошь и рядом человек отдает все силы, все свое умение, весь свой талант, а иногда здоровье или жизнь, трудясь на благо Родины, отдает не за зарплату и не по тщеславию, а именно по любви к Родине. Сейчас такие попадаются  все реже и реже (хотя и не исчезли совсем), а в советское время таких любящих Отечество людей, честно исполняющих долг перед Родиной-матерью, я встречал очень часто.

Таким образом получается, что игнорирование социальной сферы ведет к умалению любви. Ведь огромный (если не превалирующий) поток любви к ближнему идет через социум. И это вовсе не то, что сейчас называют в церкви «социальной работой» (это служение, к сожалению, сейчас практически выродилось в патронажную медицину для клира и их родственников). Нет, речь идет о великой задаче выстраивания справедливых, солидарных и любовных отношений «в миру». Не в отыскании единомышленников, а затем замыкании их в церковных стенах, а в апостольстве, в преображении этого мира Христовой верой и состоит задача  подлинной христианской миссии.

В связи с этим представляется сомнительным взятый ныне курс на неучастие клира в общественной жизни (например, запрет на участие священников выборных общественных организациях и деятельности политических партий). Тем самым церковь замыкается сама в себе –  в богослужении и внутренних заботах, становясь как бы «государством в государстве». Такая политика может привести к дальнейшему снижению авторитета РПЦ у населения. Уже сейчас процент прихожан сократился до 2%, и лет через пять не ужмется ли он до 0,2%? Ведь это будет означать исчезновение православия в России как значащей социальной силы.

Некоторым может показаться, что все описанное – это не любовь, а нечто другое: долг, обязанность. Это не так– все это не что иное, как любовь между людьми, но только она осуществляется через общественные отношения, опосредуется обществом, организуется им. Это любовь, совершаемая не на уровне сентиментальных симпатий, а действующая добрыми делами, причем делами не спонтанно совершаемыми, а упорядоченными, продуманными, чем в сочетании со справедливостью достигается максимальный эффект – и материальный, и моральный.

VI

Еще важный вопрос: насколько общество сильно влияет на человека? Как-то в проповеди о. Дмитрия Смирнова прозвучала цифра – на 10%, не более, а все остальное поведение человека определяется его внутренней сущностью. Думается, что соотношение, скорее, обратное. Точнее, существует и личность (ипостась) и влияющий на нее социум. Грубо говоря, ситуация такая: личность оценивает и принимает решение, но информацию для этого она берет из многочисленных СЛ, в которых личность задействована. Конечно, можно говорить и об интуиции, и о полученных непосредственно свидетельствах (например, в молитве), но основной механизм именно таков.

Ныне объем информации, получаемой из СЛ растет, и соответственно растет ее роль. Кроме того, общество принуждает: уголовно, административно. Но огромно и влияние мощных идеологий – фашизм, коммунизм, либерализм. Да и христианство – идеология, имеющая огромную силу воздействия. Ментальные портреты советской молодежи и молодежи современной совершенно различны – они накачаны разной идеологией. Да и не только молодежь – все изменились. Тут наглядно видна степень влияния общества.

Что же касается личности и момента принятия ею решения, то для нее главным является степень доверия к источнику информации. Но поскольку человек грешен, то критерии доверия у него искажены, в результате чего доверие  формируется у каждого свое собственное. Недаром говорят, что у каждого своя правда (хотя истина строго одна – она в Боге). Эта ситуация двойственная. С одной стороны, человек подвержен обману, манипуляциям. Но с другой стороны, если информация доброкачественна, то имеется реальная возможность воспитания человека, обучения его добру и справедливости.

 VII

Но оказывается, что без учета социального уровня вообще невозможно осмыслить, кто мы такие. Речь идет о русской идее. Отсутствие которой губит нацию, превращая ее в безликое множество обывателей. Русская идея – это краткая формулировка того, ради чего Господь создал русскую нацию. Разумеется, православие должно быть указано в русской идее. Но этого недостаточно. Ибо русские вопросы – это и национальное призвание, это и организация власти, это и социально-экономический строй. И нам надо ясно понимать, каких решений по всем этим проблемам ждет от нас Господь. Однако до сих пор объединяющей всех и угодной Господу русской идеи пока не сформулировано. Действительно, посмотрим на несколько попыток.

Первой по времени является концепция «Третьего Рима». Конечно, она греет душу нашим истинно православным. Однако, во-первых, эта концепция касается только места русского народа в истории, но ничего не говорит о том, какой именно должна быть Россия. И, во-вторых, она являет скорее желаемое, чем действительное. Ибо лишь в имперский период русская церковь превалировала над остальными, да и то по численности, а не по авторитету. А сейчас тем более –и  число прихожан уменьшается, и  совершившийся недавно раскола Православия авторитета РПЦ не прибавил, ибо она оказалась почти в одиночестве. Какой уж там Третий Рим!

Далее, долгое время  в качестве русской идеи витала формула «Православие, Самодержавие, Народность». Она, конечно, более содержательна и говорит об основных (по мнению автора формулировки Уварова) чертах русского мира. Однако тут налицо полное игнорирование социально-экономической плоскости. А ведь для русского народа должное устроение хозяйственной сферы имеет исключительное значение. Причем, не в плане стремления к деньгам, а в смысле соблюдения справедливости. Поэтому и революция у нас произошла – ибо правда в социально-экономических отношениях (тогда вполне капиталистических) попиралась. Так что и эту формулу нельзя рассматривать как полноценную русскую идею.

Следующей по времени русской идеей является советский социализм – совмещение социалистической индустриальной экономики с нравственностью, близкой к христианству, но без Христа. Но поскольку мораль от Бога, а Бог в СССР был запрещен, то такое построение быстро выродилось – высокими принципами социализма стали пренебрегать, сначала втихую, а затем они были в одночасье разрушены.

Наконец, в постсоветское время, боюсь, русская идея стала предметом болтологии, пустых заявлений, манипуляции, банальностей, типа «семья», «патриотизм», «здоровый консерватизм». Это все слова, выполнять которые никто не собирается, просто ширма – при господстве либерального капитализма фактической русской идеей стало «делать деньги», что прямиком ведет страну к исчезновению.

Даже из этого простенького обзора вытекает вывод, что и Бог, и социализм (как способ жизни нации на земле) необходимо должны входить в русскую идею. Это и называется «православный социализм». Вне его ни о расцвете, ни даже о выживании России говорить вряд ли возможно. Правда, сейчас наши русские люди заняты другим – они восстают против повальных прививок и «кукарекодов» – иначе говоря, против того, чтобы заставить плясать всех под дудку глобализаторов. Борьба обещает быть  упорной, ибо нас решили переформатировать очень радикально. Но если Господь дарует победу, то тогда наступит время, чтобы рассмотреть православный социализм не как утопию, а всерьез, как путь дальнейшего развития России. Ибо этот путь совершенно противоположен куар-фашизму.

 VIII

Немного об истории вопроса. Как же сложилось богословие, в котором нет места социуму? Дело в том, что для всего восточного христианства характерно постепенное принятие монашеского мировоззрения как идеала христианства. Монашество возникло как реакция на снижение духовного уровня христиан вследствие массового обращения населения Восточной Римской Империи в христианство в IV веке.   Наиболее ревностные христиане, видя такое обмирщение,  стали выходить из городов и деревень и поселяться в пустыню. При этом момент отречения от «мира», погрязшего в разврате и мамонизме, был принципиальным – исправить такой «мир» нельзя, и надо удалиться от него в места, где еще возможна беспрепятственная молитва. Так что с самого возникновения монашеского мировоззрения вопрос о преображении «мира» не стоял, и соответственно никакой социальной теории в монашеской среде и возникнуть не могло. Но постепенно монашество стало неким образцом для всех христиан, которые в конце концов приняли и монашеское богословие и монашеское богослужение. Окончательно это произошло после победы над иконоборчеством, в которой монахи сыграли решающую роль.

Безусловно, непререкаемой, очень сильной стороной монашеского мировоззрения явилась аскетика, учение о личных страстях. Однако, в результате ухода из социальной сферы социология – как теория богоугодной жизни христианина «в миру», как теория понимания и преображения  социума – так в Византии и не появилась.

 IX

В заключение кратко суммируем наши потери при отбрасывании социальности.

Главное, что хотелось бы донести: отказываясь от социальности, христианство не может полностью выполнить заповедь о любви к ближнему. Ибо любовь между людьми по большей части опосредуется общественными отношениями.

Непонимание того, что грехи ютятся не только в душах людских, но и в обществе. И поэтому мы становимся беззащитными, когда эти грехи обрушиваются на нас.

Отрицание того, что сила воздействия общества на душу огромна. Соответственно, мы игнорируем метод воспитания души социумом.

К сожалению, наши батюшки зачастую тенденциозно трактуют общественные процессы, объясняя их своими богословскими схемами, заточенными не на общество, а на отдельную личность.

Без христианской социологии мы не можем сформулировать нечто очень важное – русскую идею. Ибо она – прежде всего о народе, о социуме, а не об отдельной личности.

Церковь уже в ближайшее время ждут очень тяжелые времена, когда ей придется реагировать на многие бесовские вызовы этого мира. И без понимания социальных процессов адекватно ответить на эти вызовы просто невозможно.

 (с) Николай СОМИН 13.11.21

Дело в том, что Евангелие содержит христианскую социальную заповедь – заповедь о жизни христиан в рамках общинной жизни с общей собственностью.  На РНЛ опубликована моя статья Два богословия (ruskline.ru), в которой на материале хорошо известных евангельских текстов (а также «Деяний апостольских») подробно доказывается, что такая заповедь действительно содержится в Новом Завете (К сожалению, редакция не опубликовала вторую часть этой статьи, в результате чего тема оказалась раскрытой не полностью. Привожу ссылку на эту вторую часть: Николай Сомин. Два богословия. Социально-историческая точка зрения (narod.ru)  ). И эту заметку надо рассматривать, как краткий пересказ моей большой статьи.

Необходимо подчеркнуть, что это именно заповедь Христова. А заповеди Христа надо выполнять – этим и отличаются христиане от других людей. Подлежит исполнению христианами и социальная заповедь, хотя многим кажется, что она неисполнима. Замечу в скобках, что Господь неисполнимых заповедей не дает, хотя для падшего человечества они оказываются сложными. Это в полной мере относится и к данной заповеди.

Время этой социальной заповеди подошло уже после Вознесения и Пятидесятницы, когда апостолы, верные ученики Христа,  решили осуществить ее делом и создали Иерусалимскую общину, где христианство сочеталось со строгим коммунизмом. Эта заповедь подробно разъяснялась святыми отцами  III-V веков: Киприаном Карфагенским, Василием Великим, Амвросием Медиоланским и в особенности Иоанном Златоустом, который создал  глубоко продуманную систему имущественного богословия. На уровне социально-историческом такое богословие становится основанием православного социализма, реализующего идею христианского социального строя.

Ясно, что такая перспектива рушит все планы сатаны по подчинению человечества темным силам. И поэтому он всячески старается этот путь опорочить. Особенно лукавый бьет по братству. Он старается развернуть технический прогресс, замешивая его на индивидуализме и стяжательстве. Это развращает людей и уводит от выполнения социальной заповеди христианства. Более того, сатана разворачивает хитрую клеветническую кампанию по дискриминации Христовой заповеди общинного братства. Сколько ушатов грязи вылито на идею коммунизма и сколько хвалебных песен сложено насчет священной частной собственности, ее абсолютной необходимости для процветания человечества. Таким образом, ясно видны два пути: путь узкий, путь братства, ведущий ко Христу, и путь широкий, путь мамонизма, ведущий народы в духовную пагубу. Сейчас это – основная мировая коллизия, вокруг которой идет яростная борьба.

К несчастью, эта борьба затронула и нашу церковь (везде «церковь» с малой буквы означает церковь земную), в результате чего святоотеческое имущественное учение начинает постепенно забываться. В результате церковь лишь частично приняла принцип братства – только для общежительных монастырей, которые предназначены для личного спасения. Для мирян предлагается другой путь – не братство, а личная милостыня. Но ведь индивидуальная благотворительность возможна только из своего, что в свою очередь предполагает господство и благодатность частной собственности. Это уже не святоотеческое, а совсем другое богословие, оправдывающее весь омерзительный современный капиталистический порядок.

Характерно, что когда в конце XIX в замечательный христианский деятель Николай Неплюев, следуя образу Иерусалимской общины, стал строить свое Трудовое   Крестовоздвиженское Братство, то многие тогдашние «истинно православные» его жестко критиковали за пренебрежение благотворительностью, называли его дело протестантством и всячески вставляли палки в колеса. Тем не менее Братство Неплюева просуществовало более 40 лет, пережив три революции, три войны и было разрушено лишь в начале 30-х годов. Однако, оно так и осталось единственным примером успешного осуществления у нас в церкви святоотеческой доктрины. Остальная Россия подошла к началу XX в., к сожалению, имея на вооружении частнособственническое богословие. И не удивительно, что последовала Господня епитимья – гонения на церковь в советское время. Нам бы над этим событием глубоко поразмыслить, покаяться и больше не совершать таких ошибок. Но, увы, пока церковь придерживается прежней имущественной парадигмы. Воистину, «история ничему не учит, а лишь наказывает за незнание уроков» (Ключевский).

В заключение хочется еще раз напомнить, что те, кто нудно доказывают невозможность социализма, должны понять, что отрицают заповеданное Самим Христом. Поэтому я бы советовал им изменить свое мышление – с отрицания на размышления о том, как эту заповедь можно исполнить.

(с) Николай СОМИН, 01.08.2021

В первой части нашего повествования («Два богословия. Взгляд из Евангелия») мы показали, что в православии имело место два имущественных богословия, причем, разных, где-то даже противоположных (разумеется, большинство богословов будет это полностью отрицать). Это богословие святоотеческое, вытекающее из Нового Завета и проповедующего общинную жизнь, и богословие «официальное», в основе которого лежит частнособственническое устроение имущественной сферы христиан, которое к концу XIX в. полностью победило первое (хотя и использующее массу святоотеческих цитат – а как же иначе). В этой части статьи мы делаем попытку ответить на вопросы: каким образом и почему «официальное» богословие сумело оттеснить святоотеческое учение.

Подлинная история есть история обществ и общественных идей, а не отдельных личностей. И потому, описывая историю имущественного богословия, мы будем свободно вставлять в изложение социологические рассуждения. И начнем мы с двух важных социологических соображений.

 Социальные следствия двух богословий

Может показаться, что имущественная этика не так важна, как догматические вопросы христианства. Однако это не так. Оказывается, что она оказывает огромное влияние на устройство мира, выплескиваясь тем или иным социальным строем.

Социальным следствием святоотеческой этики является социализм. Иначе говоря, именно социализм оказывается ближе к христианству, чем рыночная экономика, ибо социализм реализуем общинную жизнь в условиях индустриализации. Поэтому социалистическое устроение общества благословляется Самим Христом. В этом ракурсе православный социализм как синтез православной веры и социалистического хозяйствования выглядит не как некое экзотическое сочетание понятий, а как единственно возможный путь, который реализует чаяния русских людей о Святой Руси. Правда, этот синтез возможен, если церковь вернется на святоотеческие позиции. Если же она будет продолжать «официальный» курс, то идея православного социализма будет заблокирована.

В то же время ясно, что из «официальной» этики вытекает капитализм, который является высшей стадией социального греха мамонизма. Поэтому надо четко отдавать себе отчет, что все те, кто ратует за капитализм, идут против имущественного учения Христа. И несмотря на это многие из них считают себя православными христианами, исповедующими все христианское учение…

Зачастую любимым занятием, сторонников официального богословия является выискивание негативных сторон социализма. Так, например, они часто утверждают, что христианство добровольно, а социализм принудителен, и потому это вещи не могут быть совместимы. Да, христианство как учение ничего не запрещает. Оно лишь указывает, где добро и где зло, что по Божьи, а что нет. А уж человек волен исполнять ему Господни заповеди, или нет. «Все мне позволительно, но не все полезно» (1 Кор.10,23). Но когда на основе учения возникает организация, то неизбежно она обзаводится сводом законов. Не может избежать этого и сама Церковь – ее каноны наполнены прещениями, вплоть до извержения из сана и анафематствования. Тем более государство – его функция законодательно поощрять добро и запрещать грех. Таково назначение любого государства, в том числе и социалистического. Поэтому надо сравнивать советское законодательство с Книгой правил – думаю, что последняя по жесткости даст сто очков вперед.

Правда с запретом греха часто получается наоборот – для падшего человека запретный плод сладок. Но в случае частной собственности социалистические ограничения вполне оправданы. Дело в том, что сребролюбие является огромным соблазном, и если с ним не бороться, то оно захватывает мир и превращается тяжелейший общественный недуг – мамонизм, о мерзости которого мы уже говорили. Социализм с этой общественной заразой борется путем запрета на частную собственность. И правильно делает. Ибо по-другому нельзя: мамонизм – верный путь всего земного общества в ад. И этот благодетельный запрет позволил в свое время России провести индустриализация, победить в жестокой борьбе гидру фашизма, воспитать поколение советских людей, нравственность которых была наголову выше нынешних. Увы, мамонизму удалось расшатать устои СССР и сломать советскую цивилизацию. Теперь путь в социальный тартар открыт, и весь мир быстро движется к духовной погибели.

И тут надо предостеречь наших православных от одной иллюзии. Вернемся еще раз к милостыне, на всесильность которой уповают наши христиане. Мы уже говорили, что, безусловно, милостыня прекрасна, поскольку ее совершитель осуществляет акт любви к принимающему милостыню. Но основать только на милостыне социальное христианство нельзя. Теперь можно ответить – почему. Как ни парадоксально, именно из-за добровольности милостыни. Милостыня – именно заповедь, причем, личная, но не закон, и остаться она должна в ранге личной добродетели. Но нужна еще законодательная социальная поддержка населения, которую милостыня заменить не может в силу своей нерегулярности.  Так что идиллия «богатые благотворят, и бедные благодарят», якобы являющаяся христианским социальным идеалом, тем более оказывается иллюзией.

 Социология и собственность

Отношение к собственности имеет две стороны: 1) отношение человека к вещи и 2) отношение между людьми, которое возникает из-за собственности. Если первое достаточно четко разобрано еще в «схеме Климента», то второе так и осталось в нашем богословии недостаточно выясненным. Хотя странно – ведь отношение между людьми и есть любовь. Мы видели, что, что официальное богословие всячески стремится умалить общественные отношения и свести их к личному отношению к вещи. Однако, как мы видели, даже очевидные социальные соображения Златоуста кардинально меняют картину. Поэтому социологическая (а значит и классовая) точка зрения на вопрос необходима. Более того, в имущественных вопросах она должна быть рассмотрена в первую очередь. Для этого необходимо серьезное развитие христианской социологии, важность которой у нас пока не осознана нашей православной общественностью. В частности, у нас крайне однобоко рассматривается очевидная и весьма актуальная коллизия между социализмом и капитализмом. Поэтому давайте рассмотрим капитализм и социализм с точки зрения схемы Климента. Только дополним ее уже рассмотренными ехидными социологическими вопросами Златоуста.

По Клименту, есть люди, подчинившиеся мамону, и люди, оставшиеся от его влияния свободными. Спрашивается, сколько первых и сколько вторых? Разумеется, оценить очень трудно, но все же попробуем. Как мы видели, уже во времена Златоуста первых, было огромное количество. Златоуст утверждал, что «все». Но думается, что он в порыве риторической гиперболы преувеличивал – не все, но скорее всего большинство. Сейчас ситуация вряд ли лучше – большинство совершенно сознательно бежит за мамоном, поскольку хочет много денег. Хотя опять-таки большинство, но не все.

Теперь посмотрим, что же получается. Капитализм всем этим любителям денег дает свободу проявить свое хотение, предоставляя им возможность владеть частной собственностью и крутить бизнес. При этом он недоплачивает простым работягам, но ставит очень высокие зарплаты топ менеджерам (так хозяевам выгодно).  Советский же социализм все это обрубает, запрещая частный бизнес, но дает этим людям зарабатывать «как все», включая и топ менеджеров. Да, поклонники мамона (а их, как мы помним, большинство) недовольны. Они либо охая социализируются, держа фигу в кармане, или устраивают заговоры. Неудивительно, что в советское время была масса вредителей и еще больше недовольных.

Но есть и другие, свободные от денежного ярма. Их грубо можно разделить на две группы: 1) люди, одержимые идеей, творчеством, наукой, изобретательством и 2) коллективисты, готовые трудиться не на себя, а на общество. Что касается первой группы, то вряд ли можно утверждать, что при капитализме им проще. Наоборот, такие люди, при их поддержке государством,  могут выдавать гораздо более качественную продукцию, чем при капитализме. И действительно, вспомним замечательный советский кинематограф, великолепный театр, гениальные творения наших советских композиторов, науку очень высокого качества и пр. А уж люди второй группы – без пяти минут христиане. Дело в том, что по мнению Златоуста «что принадлежит Владыке, то принадлежит вообще всем» /XI:704/, и, следовательно, служение «всем» одновременно является и уподоблением Богу. Таким людям остается только поверить в Бога, и они станут истинными христианами. При капитализме же коллективисты в загоне, им в условиях индивидуализма очень трудно проявить свои лучшие качества.

Таким образом, даже с точки зрения схемы Климента социализм оказывается ближе к христианству, чем капитализм. И все же собственность для падшего человека очень притягательна, настолько, что многих переделать просто невозможно. Поэтому, если даже Россия сумеет перейти к православному социализму, то частнособственнический сектор придется оставить, предоставив желающим там существовать. Но необходимо прочно оградить его от мира социализма, дабы исключить его разлагающее влияние.

 До Златоуста

После сделанных замечаний теперь можно перейти к краткому историческому рассмотрению вопроса. Скажем сразу: официальное богословие зародилось еще в Византии где-то в V веке. Но до этого имущественное богословие было другим.

В первые века христианства (I-III вв.) идеалом христиан была первоапостольская Иерусалимская община, и все другие общины старались ей подражать. Однако где то в III веке в общинах стали появляться богатые христиане, которые стали требовать выявления своей роди в поддержании общинной жизни. Поэтому неудивительно, что появилась концепция Климента Александрийского, которая уже поставила вопрос о богатых иначе: спасение зависит не от величины богатства, а от того, насколько ты свободен от власти богатства. Хотя его мнения еще вполне корректны, но его последователи постепенно превращали их в официальную доктрину. Так что Климента можно считать отцом «официальной» доктрины.

В IV веке статус Церкви резко изменился: из гонимой она стала государственной. Масса римских граждан, исповедующих римское право с его понятиями о собственности, ринулось в Церковь. Как следствие, этот собственнический менталитет неофитов пришел в противоречие с общинным менталитетом старых христиан. И поэтому у многих святых отцов, которые выступили с активной проповедью в этот период: Амвросия Медиоланского, Василия Великого, Григория Богослова, Иоанна Златоуста появляются нотки обличения своих прихожан и попытки разрушить их собственнические инстинкты. Особенная роль в этом принадлежит св. Иоанну Златоусту. Великий святитель очень часто обращается к теме богатства и собственности – чаще, чем остальные святые отцы вместе взятые. И в совокупности его высказываний нам предстает глубоко продуманная, взвешенная и разветвленная концепция имущественной этике, где находят свое место и коммунизм Иерусалимской общины, и соображения Климента.

Проповедь Златоуста становится столь известной, что к нему в Константинополь начинают стекаться многочисленные ученики и единомышленники, вскоре составившие целое святоотеческое направление в нравственном богословии, и в частности – в имущественной этике. Однако растущая популярность Златоуста начинает многим не нравиться. Против него образовался заговор из светских и церковных высокопоставленных персон, которые по надуманному поводу сумели предать его церковному суду. В конце концов Златоуст был извержен из сана и отправлен в ссылку, где и умер. Были также преданы суду, репрессированы и даже убиты многие сторонники Златоуста. Хотя остались некоторые его известные ученики: Исидор Пелусиот, Иоанн Кассиан Римлянин, Феодорит Кирский, но их популярность была несравнима со Златоустовой.

 Церковь меняет парадигму

Смерть Златоуста и разгром его школы явились трагичным событием для церкви. После Златоуста таких активных борцов за чистоту имущественного богословия церковь больше не выдвигает. Да и сама тематика постепенно сходит на нет – на первый план выходят догматические споры: сначала триадологические, потом христологические. Этот переломный момент в имущественной этике – церковь фактически меняет парадигму с общинной на собственническую. Меняет постепенно, полегоньку, но вполне определенно. Как же так получилось, что церковь, понявшая божественность Христа и вполне воспринявшая его подвиг по спасению человечества, церковь, увидевшая тайну Пресвятой Троицы и преклонившаяся перед ней, в имущественном вопросе уклонилась от Христовых заповедей и склонилась к необходимости собственнических отношений между христианами? Тут необходимо более тщательное рассмотрение. Думается, что дело в двух основных причинах.

1) Падшесть человеческая. Церковь, ставшая господствующей, все более и более убеждается, что переломить собственнические устремления ромеев не удается. И церковь в конце-концов отказывается от воплощения в жизни Византии евангельского социального идеала. Интересную трактовку этому переломному моменту дает наш известный философ Г.П. Федотов. Утверждая, что Церковь несет в себе «социальный догмат», т.е. заповедь о том, как жить христианам на земле, и понимая также, что этот догмат включает общинную жизнь с общей собственностью, философ тем не менее всю ситуацию оправдывает: «С прекращением гонений перед христианской церковью открывались два пути: или остаться небольшой общиной чистых, ожидающих исполнения обетования Христова и его возвращения для суда над миром, предоставив этот мир своей неизбежной гибели, — или идти в мир, чтобы учить и спасать его, чтобы привить ему, что возможно из недосягаемого христианского идеала, неизбежно снижая этот идеал до уровня мира. Церковь пошла вторым путем — путем любви и снисхождения. Сектанты до сих пор не могут простить ей этого. Но в ригоризме чистоты есть много жестокости — равнодушия к гибели других людей» /25:63/. Поэтому, по мнению Федотова, «поставив своей задачей христианизацию греко-римского мира, церковь должна была принять сложившийся в нем социальный, как и политический строй. Переменить его было не в ее власти» /25:63/. Только тогда получается, что первыми злостными «сектантами» были апостолы Христовы, с огромным упорством взявшиеся реализовать «социальный догмат». И надо ясно понимать, что в результате такой «любви и снисхождения» церковь потеряла свою «первую любовь» (Лев Тихомиров) – свой социальный идеал.

Да, безусловно, падшесть людская велика, и в первую очередь она проявляется по отношению к антитезе «мое и твое». Мы уже видели, насколько был ошеломлен и опечален Златоуст, описывая неистовство людей в их стремлении к собственности. Он даже прямо с амвона призывал своих прихожан одуматься и последовать примеру Иерусалимской общины: «Но если бы мы сделали опыт, тогда отважились бы на это дело. И какая была бы благодать! Если тогда, когда не было верных, кроме лишь трех и пяти тысяч, когда все по всей вселенной были врагами веры, когда ниоткуда не ожидали утешения, они столь смело приступили к этому делу, то не тем ли более это возможно теперь, когда, по благодати Божией, везде во вселенной пребывают верные? И остался ли бы тогда кто язычником? Я, по крайней мере, думаю, никто: таким образом мы всех склонили бы и привлекли бы к себе. Впрочем, если пойдем этим путем, то уповаю на Бога, будет и это. Только послушайтесь меня, и устроим дело таким порядком; и если Бог продлит жизнь, то, я уверен, мы скоро будем вести такой образ жизни» /IX:114/. Однако его призыв остается втуне ­– никто из прихожан на него не откликнулся. Но смысл христианства – в избавлении от падшести. Причем, это нужно сделать здесь на земле – тогда только и можно рассчитывать на Царство Небесное. И Господь, призывая в Царство, предполагает и очищение души, в том числе – и в имущественной этике. Поэтому, несмотря на людскую падшесть, Христос призывает перейти из жизни в условиях собственности к жизни в общине. Повторяем – это главная социальная заповедь Господня. Однако, тогдашние пастыри решают по-другому: чтобы не потерять паству, они, увы, меняют свою позицию.

В дополнение к этому симфония с собственническим государством заставляет церковь поменять позицию. Драма состояла в том, что это было уже сложившееся Римское государство, причем именно государство привлекло церковь для своей поддержки. Тут христиане к сожалению не восприняли рекомендации Христа, озвученные в притче о молодом вине и старых мехах. Но создать новое государство, как и новое общество христианству не удалось, так что пришлось к ним приспосабливаться, пытаясь их как-то облагородить. Отчасти это удалось, но только отчасти. По сути дела, церковь новое христианское общество в большом масштабе создать не сумела. В конце концов это и явилось глубинной причиной падения Византии.

2) Необходимость финансирования церкви. Эта необходимость, включая обеспечение клира и затраты на культ, совершенно законна и должна быть удовлетворена. Но финансироваться можно по-разному. Намечается три способа (названия условные):

– «государственный», когда церковь финансирует государство;

– «капиталистический», когда церковь финансируют прихожане и

– «олигархический», при котором львиная доля средств идет от богатых бизнесменов («олигархов»).

Очевидно, при всех этих способах церковь вынужденно вступает в отношение зависимости от источника финансирования – «кто платит, тот и заказывает музыку».  Зависимость от государства приемлема, если само государство православное. Так и было в Византии, и поэтому большую часть средств (обычно в виде земли с деревнями). церковь получала через пожалования императора. Так же было и в России, но в синодальный период многие церковные деятели считали, что государство необоснованно влезает в дела церкви требовали независимости. Капиталистический способ популярен сейчас в жизни западных православных церквей. Но зависимость от прихожан оказывается еще более неприятной – богатые прихожане говорят: «раз мы платим, то и хотим, чтобы все было по-нашему». И кроме того, ввиду бедности наших прихожан такой способ у нас не эффективен – пожертвований слишком мало. Поэтому сейчас основным способом финансирования наших храмов является способ олигархический /13/. Тут нет зависимости ни от государства, ни от прихожан (что очень нравится нашим батюшкам), но в полной мере возникает зависимость от социального строя – капитализма. Ибо «олигархи» (в том числе и верующие) – дети нашего варианта мамонизма, и они обеими руками держатся за капитализм. Наши же батюшки, естественно, не могут рубить сук, на котором сидят, и потому тоже за капитализм. Таким образом, получается удивительный парадокс: церковь за капитализм, который   является антихристианством и который губит Россию.

Какая из причин более весома? В византийские времена, по-видимому, была сильнее первая причина, но сейчас вес их поменялся. С одной стороны, реализация социализма в России доказала, что евангельский подход – не утопия, а вполне реализуемая концепция даже при существующем уровне падшести.  А с другой –  церковь осталась отделенной от государства, и поэтому вопрос ее финансирования выходит на первый план.

 После Златоуста

Вернемся к историческому повествованию. После гибели Златоуста тон высказываний о богатстве и собственности постепенно меняется. Так, тот же Феодорит Кирский уже проповедует, что раз и богатый и бедный – оба христиане, то разница между ними не существенна и они должны жить, тем более, что они друг без друга и не могут прожить: «Итак, почему же ты гневаешься и обвиняешь бедность, когда видишь, что и богатство имеет великую в ней нужду, и обладающие богатством не могут без нее прожить? Подивись Тому, Кто так премудро распоряжается в этом: одним дает деньги, другим – искусства, и посредством нужды приводит их в согласие и приязнь» /14:99/.

Что же касается монашества, то расцветшая в VI веке монашеская литература («Лествица», «Поучения Аввы Дорофея» и др.) во многом солидарна с предыдущей святоотеческой традицией, например «Стяжавший любовь – расточил деньги; а кто говорит, что имеет и то и другое, тот сам себя обманывает» /15:131/. Однако в сочинениях монахов-отшельников вопрос сводится исключительно к личному сребролюбию, которое, разумеется, осуждается и рассматривается как одна из восьми основных греховных страстей.  Такой взгляд и неудивителен – он выработан в монашеской среде, которая принципиально ушла из общества в пустыню, поскольку считала, что общество безнадежно испорчено (в том числе и сребролюбием), и преображению не подлежит. Ясно, что такая точка зрения не позволяет выработать объемный глубокий взгляд на предмет.

Однако заметим, что церковь тогда помнила о старой общинной парадигме и стремилась хоть как-то удержать ее. В результате эта парадигма воплотилась в монашеском общежитии (оно появилось в IV в стало активно развиваться именно в этот период), и в то же время совершенно исчезла в миру – никаких социалистических идей в византийском обществе мы не видим. Но ясно, что подавляющее большинство христианского населения оставалось именно в миру, и именно к нему была обращена новая доктрина, уже содержащая черты «официальной».

Дальше – больше. Где-то в VIII веке устанавливается круг евангельских и апостольских чтений на литургии, который постепенно модифицируется. И в итоге оказываются выброшенными «коммунистические фрагменты» из Деяний Апостольских (видимо, чтобы не смущать простой народ, что апостолы ввели общую собственность).

Иоанн Златоуст был после кончины достаточно быстро канонизирован. Однако парадокс в том, что самое замечательное его достижение – учение о богатстве и собственности – во всей его полное так и не было воспринято.  Например, учение Златоуста о новоначальных и совершенных применительно к имущественным воззрениям: если для совершенных естественным была общая собственность, то для новоначальных Златоуст снижает планку, считая для них достаточным просто честность в имущественных расчетах. Тем самым Златоуст, понимая, что в одночасье совершенным стать нельзя, обозначает лестницу восхождения к имущественному идеалу. Однако, эти его мысли остались втуне. А в поздней Византии  его учение, видимо,  уже перестало быть востребованным. Так, монах Евфимий Зигабен (XII век) пишет толкования на Евангелия Матфея и Иоанна, утверждая при этом, что они составлены на основании Златоустовых. Но на самом деле там используются лишь крохи его учения.

Но и в истории позднего византийского богословия не все так однозначно. Уже много позже Златоуста появляется христианский проповедник, во многом возродивший традицию великого святителя. Это св. Симеон Новый Богослов (XI век). Вот его высказывание:

«Вещи и деньги в мире являются общими для всех, как свет и этот воздух, которым мы дышим, и сами пастбища неразумных животных на равнинах и горах. Все, следовательно, было установлено общим, для одного пользования плодами, но по господству (не дано) никому. Однако, страсть к стяжанию, проникшая в жизнь, как некий узурпатор, раз­делила различным образом между своими рабами и слугами то, что было дано Владыкою всем в общее пользование. Она окружила все оградами и закрепила башнями, засовами и воротами, тем самым лишив остальных людей пользования благами Владыки. При этом, эта бесстыдница утверждает, что она является владетельницей всего этого, и спорит, что она не совершила несправедливости по отношению к кому бы то ни было» (цит. по /16:134/).

Очень интересно, что далее преп. Симеон высказывает мысли в духе самых заветных идей Златоуста, но формулирует их еще резче, чем великий святитель:

«Итак, каким образом, если они (владельцы – Н.С.), взяв что-нибудь или даже все из этих денег из страха угрожающих наказаний или в надежде получить сторицею или склоненные несчастиями людей, подадут находящимся в лишениях и скудости, то разве можно считать их милостивыми или напитавшими Христа или совершившими дело, достойное награды? Ни в коем случае, но как я утверждаю, они должны каяться до самой смерти в том, что они столько времени удерживали (эти материаль­ные блага) и лишали своих братьев пользоваться ими» (цит. по /16:135/).

«Поэтому тот, кто раздает всем из собранных себе денег, не дол­жен получить за это награды, но скорее остается виновным в том, что он до этого времени несправедливо лишал их других. Более того, он виновен в потери жизни тех, кто умирал за это время от голода и жаж­ды. Ибо он был в состоянии их напитать, но не напитал, а зарыл в землю то, что принадлежит бедным, оставив их насильственно умирать от холода и голода. На самом деле он убийца всех тех, кого он мог напитать» (цит. по /16:135/)

Это значительно превосходит ригоризм Златоуста. Даже если богатый раздаст все свое имение, он остается убийцей тех, кого он мог бы напитать, но не сделал этого. Таким образом, по преп. Симеону, чтобы богатому спастись, ему нужно не только раздать все свое име­ние, но и каяться до самой смерти в своем жестокосердии. А вот еще, очень радикальное, мнение преп. Симеона:

«Диавол внушает нам сделать частной собственностью и превратить в наше сбережение то, что было предназначено для общего пользования» /16:135/.

Снова, как и у Златоуста, частная собственность – от диавола. Но преп. Симеон идет дальше: он развивает эту мысль и бесстрашно делает крайние выводы из учения Златоуста, на которые сам великий святитель только намекал.

Остается, однако, отметить, что мысли св. Симеона, несмотря на их яркость,  остались его частным мнением и никакого серьезного резонанса в обществе не произвели. Византия, номинально христианская, но так и не сумевшая создать подлинно христианский социум, неслась к своей гибели, наступившей в 1453 г.

Отметим, что в католической церкви совершалась аналогичная трансформация имущественной этики. Только временные рамки были другими: вплоть до XIII в у католиков преобладало мнение, что община и общественная собственность, в отличие от частной, соответствует замыслу Бога о человеке. Однако знаменитый католический богослов Фома Аквинат все переиграл, посчитав, что  частная собственность сама по себе как институт безгрешна; погрешают же конкретные люди, неверно ее использующие. Позже католики, постоянно упираясь сдавали одну позицию за другой. И наконец, папа Иоанн-Павел II торжественно благословил современный капиталистический порядок /17/.

 Русское богословие

В X веке византийское имущественное богословие, уже наполовину «официальное», вместе с догматикой и богослужением, попадает к нам на Русь. Однако неожиданно оказалось, что именно привнесенная имущественная этика проигрывает русским языческим традициям, ибо в то время в России, по мнению И.Я.Фроянова /18/, господствовала родовая и соседская община, в которой была широко распространена общая собственность. То есть местное население исповедовало боле христианские имущественные отношения, чем привнесенные из Византии. Не исключено, что это является одним из факторов, обусловивших долговременное влияние язычества на Руси. Впрочем, мы не будем дальше развивать эту тему, поскольку она очень слабо изучена.

Следующий эпизод – иосифляне и нестяжатели в XVI в. Спор был о конкретном вопросе: допустимо ли монастырям владеть селами /19/. Но если брать более широко, то вопрос шел о том, какой быть Русской церкви – по возможности богатой, владеющей большой собственностью, или аскетичной, бедной, но духовно авторитетной. Победила первая точка зрения, что и на долгие века определило отношение церкви как к собственности в миру, так и к церковной собственности. Что касается последней, то победа иосифлян привела к резкому укрупнению земельных владений наших монастырей. Смысл этого был в том, что земля приобреталась с деревнями, крестьяне которых работали на монахов. Например, Троице-Сергиева лавра. Надо сказать, что при самом Сергии Радонежском у монастыря вовсе не было земли. Но уже при преемнике Сергия св. Никоне деревеньки стали прикупаться, и в XVIII в. лавра стала чуть ли не крупнейшим земельным собственником в России (106 тыс. душ крестьян). Слава Богу, государыня Екатерина освободила церковь от этого бесчестия, отобрав монастырскую землю и заменив ее государственными дотациями.

Ну, а что же святоотеческое богословие? О нем русские люди тоже знали. Об этом, прежде всего, говорит необычайная популярность на Руси творений Златоуста. Первые переводы святителя появились на Руси в XII в. Широкое распространение получил сборник его творений под названием «Златоструй». Кроме того, были известны такие собрания гомилий Златоуста, как «Маргарит» и «Учительное Евангелие». В XVI – XVII вв. на Руси был известен сборник, который так и назывался – «Златоуст». Таким образом, современное ему православное общество было ознакомлено с подлинным святоотеческим учением по имущественному вопросу.

Далее, в начале XVIII в заметно влияние Киевского богословия во многом зависимого от католичества, в котором к тому времени прочно победила «официальная» доктрина. В Самом начале XIX в. у нас в имущественной этике начинается засилье протестантизма /20/. В 1804 г. протоиерей Иаков Арсеньев выпускает книгу «Богословия нравственная» /21/, которая, как быстро выяснилось, была переводом с латинского творения протестантского философа Шуберта. В ней можно прочитать:  «владение оным (имением – Н.С.) нужно в нынешнее время к сохранению нашему и совершенству. А поколику должны мы оное снискивать и умножать, сколько возможно. Христиане также обязываются к снисканию и сохранению имений (Мф.6,11,33; Еф.4,28)» /21:157/. Тут же можно найти и богословское обоснование: «Многими доводами утверждать можно сие, что старание о приобретении имения не осуждения, но похвалы достойно понеже: 1) Бог владычество вещей одобряет (…) 2) богатство есть благодеяние Божие 3) которые не стараются о приобретении имения, несносны бывают другим (…) 4) бесчестно и Богопротивно есть не приобретать для себя и своих домашних вещей нужных 5) бедность многим препятствует должностям, которые исполнять обязаны бедные и неимущие» /21:159/. Еще раньше, в 1775 г. была переведена книга протестанта Х.Ф.Геллерта, где мысль, что копить богатство «стараться долженствует», выражена в терминах греха: «Кто по лености малейшим достатком доволен, за тем что он более не требует, однако же бы через попечительнейшее и вернейшее наблюдение своего звания большее приобресть мог, тот грешит».

Католический период. В 1867 г. в результате реформы духовного образования была утверждена Программа по нравственному богословию, и в качестве учебника был рекомендована вышедшая в 1864 г. книга о. Павла Солярского «Записки по нравственному православному богословию» /22/. В этой книге, составленной, как утверждают критики, по руководству католического моралиста Риглера, содержится гораздо более развернутое имущественное учение. Основная мысль та же: «Иметь собственность и пещись о умножении ее Христианину не предосудительно» /22:156/, причем эта мысль подтверждается рядом ссылок на Быт.1, 26 («и да владычествуют они (люди – Н.С.)… над всею землею»), Климента Александрийского, Гангрский собор, Василия Великого и даже Иоанна Златоуста. Упоминает автор и «аргумент от благотворения», введенный еще Климентом: «давать можно только из своего». Кроме того, о. Солярский видит в богатстве и другие положительные стороны: богатство дает возможность освободиться от тяжелого бремени труда, дает средства к образованию, позволяет приобрести любовь и уважение в обществе, оживляет чувство благодарности Богу и, наконец, распространяет «здравые понятия и чистую нравственность» /22:158/.

Однако о. П. Солярский говорит и об отрицательных сторонах богатства – и в этом новизна его учебника по сравнению с книгами «протестантского периода». Упоминается «петля Златоуста» – так иногда называют не раз высказываемую Златоустом закономерность: чем больше у человека имений, тем сильнее он хочет приобретать их еще больше. Например: «Разве вы не знаете, что чем больше кто имеет, тем большего желает?» /XII:26/; «Как пьяные, чем больше вливают в себя вина, тем большей распаляются жаждой, так и сребролюбцы никогда не могут остановить этой неукротимой страсти, но чем более возрастает их имущество, тем сильнее разжигаются они корыстолюбием и не отстают от этой страсти, пока не низринутся в самую бездну зла» /IV:211/.

Однако ссылка делается не на великого святителя, а на его ученика св. Исидора Пелусиота. В списке условий корректного употребления собственности появляются новые: не прилепляться к богатству, помнить о его непостоянстве, избегать роскоши. О бедности говорится, что она «сама по себе не есть зло» /22:169/ — она имеет как преимущества, так и опасные стороны.

В конце 60-х – начале 70-х годах наблюдается оживление нашего богословия, и в связи с этим выходит целый ряд книг известных священников по нравственному богословию. В них по-прежнему господствует «официальный» тезис о незыблемости  собственности. «Для поддержания своей жизни и для достижения полезных целей человек имеет не только право, но и долг приобретать и сохранять свою собственность» (прот. Иоанн Скворцов) или несколько мягче: «Христианину не запрещается ни приобретать богатство, ни пользоваться им, когда оно есть» (прот. Назарий Фаворов) И по прежнему, все эти книги, по мнению Бронзова, испытали «влияние» тех или иных католических богословов.  Чуть позже, в 1913 г., у нас издается книга иезуита Игнатия Зейпеля «Хозяйственно этические взгляды отцов церкви» /6/, в которой тенденциозно, в духе официальной доктрины излагаются взгляды святых отцов на имущественную проблему. К сожалению, эта книга приобретает большую популярность и становится для церкви как бы образцовой в этом вопросе.

А что же святоотеческая доктрина? Она существовала, несмотря на засилье «официального» богословия. Так в 1905 г. выходит статья Владимира Эрна «Христианское отношение к собственности», возрождающая евангельское понимание имущественных проблем/23/. А в 1911 г. появилась книга В.И. Экземплярского «Учение древней церкви о собственности и милостыне» /7/, книга замечательная, восстанавливающая  подлинное отношение святых отцов к богатству и бедности. Но судьба автора этой книги незавидна –  сразу после выхода книги в свет его увольняют из Киевской Духовной академии, причем о своем увольнении он узнал из газет…  Помимо этого, в конце XIX в.  в нашей церкви возникает удивительно успешная реализация святоотеческого богословия – это Крестовоздвиженское трудовое Братство, созданное Н.Н. Неплюевым, В братстве успешно сочетались полноценное православие, высокий технический уровень хозяйствования и коммунистический быт.

Кроме того, в России появляется целая плеяда замечательных философов, с одной стороны воспринявших православную традицию, а с другой понимающих важность социальной сферы для спасения человека: В.С. Соловьев, С.Н. Булгаков, Н.А. Бердяев, Л.П. Карсавин, Г.П. Федотов и другие. Именно они становятся продолжателями святоотеческой концепции.

В целом же, в «католический» период официальная доктрина была обогащена рядом новых положений, по большей части критического характера. Активно стали использоваться святоотеческие творения. В таком виде она фактически дожила до нашего времени.

Но русские – не ромеи, и не западные буржуа – большинству населения России такая философия в общем-то поперек горла. Об этом, например, свидетельствуют пословицы русского народа. Вот некоторые:

«Пусти в душу ад — будешь богат»

«Деньги копил, да нелегкого купил»

«Богатому черти деньги куют»

«Когда деньги говорят, то правда молчит»

«Деньгами души не выкупишь»

«Отец богатый, да сын неудатый».

И поэтому оно так горячо приветствует социалистические идеи, которые появились в России в конце XIX века. Церковь против них начинает борьбу, но при этом еще более погружается в апологию частной собственности и капитализма, в огромной степени утратив свое реноме защитницы правды. Многочисленные примеры высказываний апологетов официальной доктрины приведены в первой части настоящей статьи. Но результат известен – революция и последующие притеснения церкви.

 Судьбы церкви в советский период

Неожиданно церковь со своей официальной доктриной оказывается в совершенно другом социуме, отрицающем христианство вообще. Конечно, новомученики официальную доктрину не защищали. Они защищали Христа, противились Его поруганию, являли верность Христу, и в этом были абсолютно правы. Надо сказать, что церковные историки у нас долгое время придерживались «черно-белой» позиции (и придерживаются до сих пор) – чистая и непорочная церковь в советское время подверглась беспричинному нападению темных бесовских сил. Однако еще Евсевий Кесарийский в IV веке отмечал, что только небольшие гонения клонятся к славе церкви; если же гонения сильны, то они попущены Самим Богом и надо искать причины в самой церкви. Но понимания, почему же случилась катастрофа с церковью, новомученики так и не достигли – они сразу были вовлечены в круговорот гонений, и для глубокого осмысления просто не оставалось времени. И лишь некоторые, например митрополит Кирилл (Смирнов), видели в гонениях суд Божий за недостаточную работу с прихожанами. Впрочем, не достигли понимания и современные историки.

Разумеется, гонения на церковь, развязанные большевиками оправданы быть не могут, но надо ясно понимать, что они явились орудием Божиим, с помощью которого Господь судил церковные грехи. Кроме того, надо отметить, что большевики проявили больше адекватности в  понимании событий – церковь ими рассматривалась как классовый враг, защищающий капитал и помещиков. И, заметим, поскольку официальная доктрина господствовала, то такой взгляд в то время имел основания.  Однако надо иметь в виду, что уже с момента октябрьской революции имели место два клана большевиков: большевики-«сталинцы»: они не принимали церковь за ее поддержку капитализма; и большевики-троцкисты: они стремились уничтожить церковь как исповедующую Христа, и лишь прикрывались классовыми соображениями. Сталинцы в конце концов победили и сумели в 1943 г. примириться с церковью и примирить ее с советской властью.

Сейчас некоторые наши патриоты думают, что нашу церковь постигли гонения из-за того, что она после отречения Николая быстро и недвусмысленно поддержала падение монархии. Думается, что дело в другом – ведь царь Николай, будучи главой церкви, сам, в добром здравии и твердой памяти подписал акт отречения, и естественно, что синодалам фактически осталось лишь констатировать происшедшее. А дело том, что церковь в течение фактически полутора тысяч лет исповедует неверную, неевангельскую имущественную этику. И вот пришел момент расплаты. Десять лет назад я этот суд Божий комментировал так:

«Игнорируя социальное поле битвы за правду Божию, Церковь оказалась наказанной именно социальным движением, на знаменах которой были написаны лозунги восстановления справедливости и правды земной. Не услышав призыв Бога строить вместе с Ним Царство Божие на земле, Церковь стала гонимой от людей, которые вознамерились строить на земле рай без Бога. Отвергнув христианский социализм, Церковь была судима социализмом атеистическим» /24/.

Теперь же, думается, что надо сказать более определенно: церковь наказана Богом за неверную имущественную позицию, за то, что была за богатых, а должна была встать на сторону бедных. Именно это, а не что-либо иное, вызвало гнев Божий и явилось глубинной причиной гонений. Весь советский период для церкви – это сплошная епитимья: Бог заставил  Свою церковь принять советскую власть с ее имущественной концепцией, ибо она ближе к Евангелию, чем принятая тогда церковью. И социализм, на построение которого была направлена вся деятельность советской власти, оказался попыткой в условиях огромной страны создать общинный строй с общей собственностью, т.е. по большому счету именно то, к чему призывал Христос. Попыткой, увы, без Бога и потому в конце концов окончившейся неудачей, но попыткой в правильном направлении.

Хотя, если говорить начистоту, то никакого внутреннего согласия с социальной концепцией советской власти не было; церковь смирялась под нажимом, но как свое она советский социализм так и не приняла. Лишь отдельные иерархи (например, патриарх Сергий) признавали верность советского подхода к собственности. Но даже в период полной победы социализма церковь всегда держала фигу в кармане. Это видно хотя бы по тому факту, что, несмотря на, казалось бы, благоприятные условия для актуализации святоотеческой имущественной этики, богословы советского времени уклонялись от этой задачи и в этом направлении фактически ничего не сделали. И чуть советская власть зашаталась, они быстренько во весь голос провозгласили старую официальную доктрину.

Гонения прошли, уже 30 лет наша церковь совершенно свободна. Но не усвоены уроки XX века; снова переизданы дореволюционные учебники, снова возрождено официальное богословие, которое теперь сопровождается филиппиками против большевиков, и советского строя. В результате наша церковь фактически благословила тот жуткий мамонический капитализм, который сейчас накрыл Россию.

Это тяжелая ошибка наших современных богословов, которую надо срочно исправлять. По сути дела, церковь наступает не те же грабли, на которые она наткнулась в начале XX века. Тогда наказание Господне было тяжелым; и сейчас оно будет не легче, а может быть еще более страшным. Ибо за вторичное неисполнение Его заповеди Он наказывает гораздо больнее. Каким это наказание, не дай Бог, будет – мы не знаем. Но уже сейчас начинают доноситься очень неприятные звоночки.  Так, в разговорах с людьми нецерковными слышатся такое мнение, что церковь ныне – бизнес-структура по добыванию денег и недвижимости. Конечно, это неправда – церковь земная прежде всего исповедует Христа, и в этом видит сущность своей деятельности. Но раковая опухоль собственности и денег разрастается, и она видна всем – может быть неверующим даже виднее, чем верующим. Капиталистическая жизнь затягивает и оторваться от официальной доктрины нашим батюшкам очень трудно. Но это путь неверный, путь, который не только дискредитирует нашу церковь, но и религиозно оправдывает нынешний чудовищный мамонизм, и к какой катастрофе он приведет – один Бог знает.

Мы уверены, что в конце концов правда воссияет и общинное святоотеческое имущественное богословие ранней церкви и отцов IV века одержит верх. Уверены, потому что глава Церкви – Христос и Он укажет пути для утверждения Своей истины. Ибо, по сути дела, это богословие Самого Христа. И его не нужно придумывать – оно давно создано величайшими святыми нашей Церкви. Его просто нужно вспомнить, актуализировать и применить к существующей ситуации. Чем скорее, тем лучше.

Литература

I-XII. Творения святого отца нашего Иоанна Златоуста, Архиеписко­па Константинопольского, в русском переводе. тт. I-XII. С.-Петербург. Издание С.-Петербургской Духовной Академии. 1894-1911.

1. Николай Сомин. «Удобнее верблюду…». //Православный социализм как русская идея, Москва, 2015.– С. 283-303.

2. Климент Александрийский. Кто из богатых спасется? Православный приход Храма иконы Казанской Божией Матери в Ясенево при участии ООО «Синтагма». М.: 2000. – 64 с..

3. Николай Сомин. Спор вокруг Иерусалимской общины // Православный социализм как русская идея, Москва, 2015.– С. 265-282.

4. Николай Сомин. Лекция 4. Коммунистические фрагменты Деяний апостольских (narod.ru)

5. И.А. Ильин. Социальность или социализм? // Иван Ильин. «О грядущей России». Избранные статьи из книги «Наши задачи». Под. ред. Н.П. Полторацкого. – М.: Воениздат., 1993. – С. 60-63.

6. Игнатий Зейпель. Хозяйственно-этические взгляды  отцов  церкви. М., 1913.

7. В.И. Экземплярский. Учение древней Церкви о собственности и милостыне. Киев, 1910. – 279 с.

8. А.Генц.  Христианство и социализм.  Религия социализма.  М., 1906. — 32 с.

9. Николай Сомин «Ты не можешь более управлять» // Православный социализм как русская идея, Москва, 2015.– С. 327-347.

10. Прот. И. Восторгов. Христианский социализм / Полн. собр. соч., т. 5, ч. 1. М., 1913 – С. 48-144.

11 Прот. И. Восторгов. Опыт противосоциалистического катехизиса / Полн. собр. соч., т. 5, ч. 1, М., 1913 – С. 224-330.

12. Св. Григорий Богослов. О любви к бедным. Творения, т. 1. – Свято-Троицкая Сергиева Лавра, 1994.

13. Николай Сомин. Уранополитизм и капиталофилия (ruskline.ru)

14. Блаженный Феодорит епископ Кирский. Десять слов о промыс­ле. Сергиев Посад, Типография Св.-Тр. Сергиевой Лавры, 1907.

15. Св. Иоанн Лествичник. Лествица. – Сергиев-Посад, 1908.

16. Архиеп.  Василий (Кривошеин). Преподобный Симеон Новый Бо­гослов. М., 1992.

17.  Николай Сомин. Католическая социальная доктрина: спуск в преисподнюю? (ruskline.ru)

18. Игорь Фроянов - Начало христианства на Руси читать онлайн и скачать бесплатно (libfox.ru)

19. Сомин Н.В. «Стяжатели» и «нестяжатели» (narod.ru)

20. Сомин Н.В. Как учили в наших семинариях о богатстве и собственности (narod.ru)

21.  Богословия нравственныя или христианские наставления, в которых ясно и твердо доказаны должности Христианина, в общественном или гражданском, в домашнем или Церковном состоянии находящегося. Пер. с латинского свящ. Иаковым Арсеньевым. Ч. II. – М.: 1804.

22. Прот. П. Солярский. Записки по нравственному православному богословию. Т. III. СПб. 1864. – 584 с.

23. В. Эрн. Христианское отношение к собственности. Религиозно-общественная библиотека. Серия I, N 3. М., 1906.

24.  Николай Сомин. «По грехам нашим» (ruskline.ru)

25.  Г.П.Федотов. Социальное значение христианства. В сб. Г.П.Федотов. О святости, интеллигенции и большевизме. Избранные статьи. СПб,: Изд. С-Петербургского университета, 1994. — С. 152.

(с) Николай СОМИН, июль 2021 г.

Введение. О чем эта статья?

Наши богословы об этом предпочитают помалкивать. Но сказать все-таки необходимо. Речь идет о нашем православном имущественном учении, т.е. об отношении к богатству и собственности, которое обычно излагается в наших православных книжках, и которым руководствуются наши пастыри. Дело в том, что при более внимательном рассмотрении ясно выявляются две разных концепции имущественной этики, причем настолько разных, что объединение их в единую теорию становится практически невозможным. Одна из концепций в основном опирается на наследие святых отцов III-V веков: Киприана Карфагенского, Василия Великого, Амвросия Медиоланского, и конечно же – на уникальное наследие  св. Иоанна Златоуста. Поэтому мы будем называть ее святоотеческой. Другая окончательно сформировалась у нас в России в конце XIX века. Увы, это богословие, всегда следуя частнособственническому взгляду на собственность и богатство, оказалось неспособным должным образом осмыслить это сложнейшую сторону человеческой жизни. Фактически оно капитулировало перед бурно развивавшемся в XIX веке капитализмом, выстраивая апологию буржуазному строю и предавая анафеме социализм, появившийся в России как реакция на экспансию капиталистических отношений. Ранее я называл такое богословие «общепринятым». Но теперь я думаю, что лучше последовать выдающемуся русскому богослову В.И. Экземплярскому, который присваивал этому богословию эпитеты «казенное» или «официальное». Это гораздо точнее, и потому в этой статье мы будем именовать его «официальным». Надо сказать, что именно Экземплярский впервые разграничил эти два богословия, четко указав, что суть святоотеческого решения имущественного вопроса – в организации братских общин с общей собственностью, в то время как официальное богословие смотрит на экономические отношения через призму частной собственности.

Эта статья во многом подытоживает размышления автора на тему христианской имущественной этики, и потому содержит ряд ссылок на его прежние работы. Основное внимание уделено толкованию новозаветных фрагментов о богатстве и собственности. Таких фрагментов в Новом Завете вполне достаточно, а важность их огромна. Именно вокруг них и построено обсуждение споров по имущественному богословию. Поскольку статья ориентирована на христиан, которые обычно хорошо знают новозаветные тексты, то ради краткости эти тексты во многих случаях опускаются – зачем утяжелять текст цитатами, которые и так все знают.

Статья состоит из двух частей. В первой части оба богословия рассматриваются с новозаветных позиций. В части II приводится очерк возникновения и развития официального богословия. Литература указана в конце второй части.

Итак, начинаем с хорошо известного всем верующим евангельского фрагмента.

Эпизод с богатым юношей. Схема Климента Александрийского

Этот эпизод настолько замечателен, что его поместили все три синоптика (Мф.19,16-30; Мк.10,17-31; Лк.18,18-30), изложив немого по-своему, но в целом согласно друг с другом /1/.

Кульминация эпизода поражает своей пронзительностью – когда Христос предложил юноше «пойди, продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи и следуй за Мною» (Мф.19,21), то тот «отошел с печалью, потому что у него было большое имение» (Мф.19,22). Сила соблазна собственности оказалась столь велика, что помешала юноше несмотря на то, что Сам Христос указывал ему путь ко спасению! Казалось бы, вот подлинный смысл этого фрагмента.

Но оказывается, что этот очевидный смысл настолько сильно бьет по человеческой совести, что многие ищут другой смысл. Так, на толковании именно этого эпизода основана книжка известного богослова конца II – начала III века Климента Александрийского «Кто из богатых спасется?», которая стала теоретической базой официального богословия. В ней Климент утверждает, что слова Христа богатому юноше «все, что имеешь, продай и раздай нищим» (Лк.18,22) понимать буквально нельзя: Христос имел в виду не внешний отказ от имения, а внутреннее отвержение той власти, которую имеет богатство над людьми. Климент пишет:

«Продай имение твое. Но что значит это? Не это повелевает Господь, о чем некоторые слишком поспешно думают, что наличное свое имущество он должен был разбросать и со своими богатствами расстаться; нет, он должен только (ложные) мнения относительно богатства из своей души выкинуть, алчность и жажду их, беспокоиться о них перестать, устранить со своего пути это терния жизни, заглушающие собой семена Слова» /2:16/.

Иначе говоря, Климент, в соответствии со своей аллегорической манерой экзегезы, слова Спасителя понимает так: само богатство нравственно нейтрально – оно не есть ни добро, ни зло. Все дело в отношении к нему: если человек прилеплен к богатству, является его рабом, то это достойно осуждения, а если он свободен от его влияния, властвует над ним, то владей сколько хочешь – это тебе не повредит.

Но как лучшим образом пользоваться богатством? Лучше всего, по Клименту, тратить его на благотворение сиротам, кротким вдовам и бедным богобоязненным мужам: «Всякому просящему у тебя, давай» (Лк.6,30).

Как видим, положения, на которых Климент выстраивает свою схему – вполне христианские. Климент совершенно прав: да, очень важно отношение человека к богатству, ибо если он от богатства независим, то он может с помощью своего богатства помочь большому количеству людей. Но в том-то и дело, что основывать христианское отношение к богатству только на этих принципах недостаточно. Основной грех предложенной Климентом схемы – односторонность, схема носит чисто личный характер и умалчивает о социальных соображениях. Это как бы первое, еще грубое приближение к осмыслению проблемы, «сферический конь в вакууме». Схема таит в себе массу недомолвок, развивая которые в нужном направлении сторонники официальной доктрины превращают ее в апологию богатства и богатых. Причем, проявляют при этом чудеса изобретательности.

Например, часто на проповеди священники, следующие официальной доктрине, объясняют, что юноша – в общем-то хороший, он исполнил все ветхозаветные заповеди, но вот на совершенство не потянул. Ну что же – не всем быть совершенными. Однако Иоанн Златоуст совершенно другого мнения: «юноша сам себя обличил в пустом самодовольстве. Ведь если он жил в таком изобилии, а других, находившихся в бедности, презирал, то как же он мог сказать, что возлюбил ближнего?» /VIII:262/.  О каком же «совершенстве» может идти речь, если юноша отказался от Христа, предпочтя Ему мамону? Лучше полагать, что здесь звучит тонкая ирония Христа: «ну, если уж ты такой совершенный, то яви это совершенство на деле – продай имение, раздай деньги нищим и следуй за Мной». Но ничего из этого юноша сделать не смог – мамона крепко держал его в своих лапах. В этом и заключается основная трагедия этого эпизода.

Но вот по поводу знаменитых слов: «удобнее верблюду пройти сквозь игольные уши, нежели богатому войти в Царство Божие» (Мф.19,24) – разыгрывается целая вакханалия оправдания собственности. Златоуст комментирует эту фразу так:

«Сказав здесь, что неудобно богатому войти в царство небесное, далее показывает, что и невозможно, не просто невозможно, но и в высшей степени невозможно, что и объясняет примером верблюда и игольных ушей» /VII:646/.

То есть тут Христом намеренно высказано невозможное – верблюд никак не пролезет в игольное ушко. Но любители частной собственности – люди очень изощренные, и вот что они придумали.

Во-первых, кому-то пришло в голову, что «игольные уши» – это узкие ворота в Иерусалимской стене, через которые можно попасть в город после того, как основные ворота закроют. И действительно, такие ворота есть (на Александрийском подворье). А это уже совсем другое дело – трудно, но не невозможно. Тем более что и Христос, как бы соглашаясь с Климентом, замечает: «трудно НАДЕЮЩЕМУСЯ на богатство войти в Царствие Божие» (Мк.10,24). Говорят, что однажды даже верблюжонка через «игольные уши» протащили… Теперь толкование «игольных ушей» как ворот в иерусалимской стене стало фактически единственной версией. Правда, все эти ухищрения разрушает евангелист Лука, который, говоря об игле, использует термин «белоне», т.е. игла медицинская, а вовсе не ворота. Впрочем, нет и сведений, что ворота с таким названием были во времена Христа – ранние комментаторы Евангелия о таком толковании не знают вовсе.

А во-вторых, утверждается, что это никакой не «верблюд», а «канат» (по-гречески эти слова схожи, и, мол, переписчики сделали описку). Хотя и это мало помогает: поскольку имеется в виду корабельный канат, то просунуть его в игольное ушко  – дело безнадежное. Но если хорошенько постараться…  В общем, как говорят французы: «если нельзя, но очень хочется, то можно». Вот как стараются официальные богословы, чтобы доказать и себе и другим, что богатые могут спастись. А ведь Христос вроде ясно говорит: спасение богатого в том, чтобы перестать быть богатым.

«Не можете служить Богу и мамоне» (Мф.6,24; Лк.16,13)

Это страшное по силе речение Спасителя можно найти и в Нагорной проповеди, и в притче о неверном управителе. Его сила заключается в его универсальности, – оно распространяется на обе сферы, связанные с человеком: как личную, так и социальную. Но для официальных богословов уж очень оно категорично. И они находят способы это речение обойти. Прежде всего, они его ловко смягчают, переводя в разряд сугубо личных заповедей. Мол, согласно схеме Климента, да, есть люди, подпавшие под власть мамоны, и, конечно, это плохо. Но есть и другие, которых мамона закабалить не сумел. Вот такие, свободные от власти мамоны, могут без ущерба для себя иметь любые богатства и как угодно управлять ими. И на этом можно было бы остановиться, если бы… люди были совершенно изолированы друг от друга. Но по воле Божией люди живут в обществе, что радикально меняет дело. И уже в IV веке Иоанн Златоуст преодолевает такой чисто личный взгляд на богатство.

Златоуст очень часто проповедует о богатстве и собственности – это его тема номер один. И, отмечая относительную правду в позиции Климента, он обычно начинает с предупреждения, что дело не в самом богатстве, а в отношении к нему. Но через некоторое время, например, он вдруг задается вопросом: а сколько людей подвержено пленению мамоне и сколько свободно от него? Это уже отход от чисто личного взгляда и приближение к точке зрения социологической, учитывающей статистику и социальные связи. Ответ святителя очень поучителен: люди в своем огромном большинстве с рвением бегут за богатством, а вторые, которые не подчинились мамоне, оказываются редкими экземплярами, о которых, как говорит Златоуст, можно узнать из Ветхого Завета (Авраам, Иов), но которых сейчас встретить очень трудно. Вот цитаты из проповедей святителя:

«От неистовой любви к деньгам все погибло. Кого, кого мне ви­нить – не знаю: до такой степени это зло завладело всеми – правда, одними в большей, другими в меньшей мере, однако – всеми. И подобно тому, как сильный огонь, будучи брошен в лес, все ниспровергает и опустошает, так и эта страсть губит вселенную: цари, правители, частные люди, нищие, женщины, мужчины, дети – все в равной мере поработились этому злу. Как будто какой-то мрак объял вселенную – никто не выходит из опьянения! Правда, против любостяжания слышатся бесчисленные обвинения, и в частном разговоре, и среди народа; но исправления нигде не видим» /XI:748/.

«Сребролюбие возмутило всю вселенную; все привело в беспорядок; оно удаляет нас от блаженнейшего служения Христу: не можете, говорится, Богу работати и мамоне (Матф.6,24), – потому что мамона требует совершенно противного Христу. Христос говорит: подай нуждающимся, а мамона: отними у нуждающихся; Христос говорит: прощай злоумышляющим на тебя и обидящим, а мамона напротив: строй козни против людей, нисколько не обижающих тебя; Христос говорит: будь человеколюбив и кроток, а мамона напротив: будь жесток и бесчеловечен, считай ни за что слезы бедных» /VIII:270/.

«В том-то и беда, что зло увеличилось до такой степени, что (добродетель нестяжания) стала, по-видимому, невозможной, – и что даже не верится, чтобы кто-нибудь ей следовал» /VIII:441/.

«В самом деле, кто от слов моих сделался склоннее к подаче ми­лостыни? Кто расточил имение? Кто половину, кто третью часть роздал? Никто!» /VII:872/.

«Этот недуг (хищение и любостяжание – Н.С.) объял всю вселенную, обладает душами всех, — и, поистине, велика сила мамоны!» /VIII:509/.

Надо сказать, что во времена Златоуста Византия, хотя и представляла собой общество крепких частных собственников, но имела и значительное число государственных предприятий. Однако с точки зрения великого святителя весь экономический строй страны представляется катастрофой, поскольку наблюдается массовое, всеобщее устремление к обладанию материальными ценностями. Сейчас же ситуация куда более плачевная, и поэтому с полным основанием можно говорить о мамонизме – тяжелом общественном недуге, который, пройдя через рабовладение и феодализм, обрел полную глобальную победу в лице современного капитализма. Суть мамонизма – в подчинении душ и поступков людей богатству, деньгам, собственности. Отметим, что введение нового термина «мамонизм» оправдано, поскольку это понятие отличается от «сребролюбия» – под сребролюбием обычно подразумевается личный грех привязанности к богатству; мамонизм же грех общественный, он означает общество, пораженное стремлением к деньгам и вообще к богатству. Мамонизм – зловонная мерзость, совершенно противоположная христианству. Но, увы, теперь все человечество живет в мамонизме, который убивает духовно бегущих за богатством и физически тех, которые пытаются сопротивляться  мамоне. Поэтому сегодня речение «не можете Богу работати и мамоне» означает не что иное как необходимость разрушения мамонизма. Революцией или мирными преобразованиями – как Бог положит. Но при засилье мамонизма у России нет будущего. Ее удел – либо гибель как государства, либо прозябание в статусе колонии при чудовищной коррупции, оголтелом социальном неравенстве и наглом разграблении наших природных ресурсов.

Задает Златоуст и другой, еще более неприятный для любителей богатства вопрос: кто же дает человеку богатство – Бог или сам человек по наветам диавола овладевает им? Сейчас нас священники убеждают, что такой вопрос выказывает зависть, и потому в устах христианина непозволителен. Но великий святитель считает иначе. Прежде всего, Златоуст отмежевывается от ветхозаветного взгляда. Так, комментируя изречение «богатство и нищета от Господа» (Сир.11,14), дает ему такое толкование:

«Это было сказано в Ветхом Завете, когда богатство счи­талось весьма важным, а бедность была презираема, одно было прокля­тием, а другое – благословением. А теперь не так» /XII:160/.

Иначе говоря, новозаветное имущественное учение, данное нам Христом, кардинально отличается от ветхозаветного. Именно поэтому мы не апеллируем к многочисленным ветхозаветным фрагментам, а опираемся только на Новый Завет.

Так как же по мнению святителя, обстоит дело с источниками богатства? А вот так:

«Мы видим, что многие собирают великое богатство хищением (…) отвечай мне, можно ли сказать, что это богатство от Бога? Нет. От­куда же? От греха» /X:350/.

«Почему же, скажешь, Он многим дает? Но откуда видно, что Он дает? Кто же, скажешь, дает другой? Собственное их любостяжание, грабительство» /XII:173-174/.

Еще раз заметим, что такое говорится про христианнейшую Византию IV в. А что делалось у нас в 90-х – уму непостижимо (вспомнить хотя бы «залоговые аукционы»). Буквально все наши богатеи заимели миллиарды в точности по Златоусту – грабительством, воровством, несправедливостью.

Златоусту вторит и его старший современник Василий Великий. Вот что он говорит:

«кто любит ближнего как самого себя, тот ничего не имеет у се­бя излишнего перед ближним. Но ты оказываешься имеющим «стяжания многа». Откуда же это у тебя? Не ясно ли видно, что свое собствен­ное удовольствие предпочитаешь ты облегчению участи многих? Поэтому чем больше у тебя богатства, тем меньше в тебе любви» (Беседа 7. «К обогащающимся»).

«Скажи же мне, что у тебя собственного? Откуда ты взял и при­нес с собою в жизнь? Положим, что иной, заняв место на зрелище, стал бы потом выгонять входящих, почитая своею собственностью представляемое для общего всем употребления; таковы точно и бога­тые. Захватив всем общее, обращают в свою собственность, потому что овладели сим прежде других… Не наг ли ты вышел из матернего чре­ва? Не наг ли и опять возвратишься в землю? Откуда же у тебя, что имеешь теперь? Если скажешь, что это от случая: то ты безбожник, не признаешь Творца, не имеешь благодарности к Даровавшему. А если признаешь, что это от Бога; то скажи причину, ради которой получил ты? Ужели несправедлив Бог, неравно разделяющий нам потребное для жизни? Для чего ты богатеешь, а тот пребывает в бедности? Не для того ли, конечно, чтоб и ты получил свою мзду за доброту и верное домостоительство, и он почтен был великими наградами за терпение? А ты, захватив все в ненаполнимые недра любостяжательности, думаешь, что никого не обижаешь, лишая сего столь многих? Кто любостяжатель? Не удерживающийся в пределах умеренности. А кто хищник? Отнимающий у всякого, что ему принадлежит. Как же ты не любостяжателен, как же ты не хищник, когда обращаешь в собственность, что получил только в распоряжение? Кто обнажает одетого, того назовут грабителем; а кто не одевает нагого, хотя может это сделать, тот достоин ли другого названия?» (Беседа 6 «На сло­ва из Евангелия от Луки (12,18): разорю житницы моя, и большия со­зижду; и о любостяжательности»).

Аналогичную позицию по вопросам богатства и собственности занимали Киприан Карфагенский и Амвросий Медиоланский.

Таким образом, взгляды Златоуста и других святых отцов, включающие социальные соображения, сильно корректируют нарисованную Климентом картину и до удивительности точно подтверждают истину о полной несовместимости Бога и мамоны.

Иерусалимская община

Хорошо известны фрагменты «Деяний апостольских», посвященные описанию жизни Иерусалимской общины (их часто называют «коммунистическими»): (Деян.2,44-45 и Деян.4, 32-35). Сюда можно добавить эпизоды про Ананию и Сапфиру (Деян.5,1-10), и о пренебрежении вдовицами (Деян.6,1-5) /3,4/. Все эти фрагменты поставили перед апологетами частной собственности XIX в. трудные проблемы – ведь тут говорится о новом христианском обществе, причем обществе коммунистическом, и потому свести их к чисто личным заповедям нет никакой возможности. Как умалить их силу?  Решено было играть на понижение.

Первая идея: доказать, что никакого коммунизма в Иерусалимской общине не было. А действительно – Мария, мать Иоанна Марка имела в Иерусалиме собственный дом. Значит, не все продавали собственность! А значит, скорее всего, апостолы просто устроили складчину, «кассу взаимопомощи», с помощью которой организовывались агапы. Так думают многие богословы официальной школы, например прот. Николай Стеллецкий, а прот. Петр Альбицкий вообще отрицает, что у первохристиан был коммунизм, впрочем как и священномученик о. Иоанн Восторгов, известный специалист по критике социализма.   Однако все это опровергается текстами Деяний. Оказывается дом Марии использовался общиной для общих собраний (и потому продавать его не имело смысла), а само повествование в Деяниях изобильно наполнено словами «все», «всякий», «каждый», которые убедительно говорят о полном единодушии общинников  в вопросе об общей собственности: «Все же верующие были вместе и имели все общее», «И продавали имения и всякую собственность и разделяли ее всем, смотря по нужде каждого», «никто ничего из имения своего не называл своим, но все у них было общее», «Не было между ними никого нуждающегося, ибо все, которые владели землями или домами, продавая их, приносили цену проданного», «И каждому давалось, в чем кто имел нужду», «в ежедневном раздаянии потребностей» и пр.

Ну что ж, если не удается поколебать общность имуществ, то можно попробовать выставить их как неудачу, дискредитирующую идею обобществления. Вот что пишет известный философ Иван Ильин, кстати, ярый апологет частной собственности:

«Первые христиане попытались достигнуть «социальности» пос­редством своего рода добровольной складчины и жертвенно распредели­тельной общности имущества; но они скоро убедились в том, что и не­кая элементарная форма непринудительной негосударственной имущест­венной общности – наталкивается у людей на недостаток самоотрече­ния, взаимного доверия, правдивости и честности. В Деяниях Апос­тольских (4,34-37; 5,1-11) эта неудача описывается с великим объективизмом и потрясающей простотой: участники складчины, расставаясь со своим имуществом и беднея, начали скрывать свое состояние и лгать, последовали тягостные объяснения с обличениями и даже со смертными исходами; жертва не удавалась, богатые беднели, а бедные не обеспечивались; и этот способ осуществления христианской «соци­альности» был оставлен как хозяйственно-несостоятельный, а религи­озно-нравственный – неудавшийся. Ни идеализировать его, ни возрож­дать его в государственном масштабе нам не приходится» /5:61/.

Круто. Но совершенно противоречит святоотеческой письменности. Ибо многие святые отцы –Киприан Карфагенский, Василий Великий, Иоанн Златоуст – с огромной симпатией отзываются о происшедшем в Иерусалимской общине. Особенно восторгается ею Златоуст. Об общине он говорит:

«Когда был исторгнут корень зол, – разумею сребролюбие, – то превзошли все блага и они тесно были соединены друг с другом, так как ничто не разделяло их. Это жестокое и произведшее бесчисленные войны во вселенной выражение:  мое и твое, было изгнано из той святой церкви, и они жили на земле, как ангелы на небе: ни бедные не завидовали богатым, потому что не было богатых, ни богатые презирали бедных, потому что не было бедных» /III:257-258/

«Видишь, как велика сила этой добродетели (общения имений), если она была нужна и там (т.е. в Иерусалимской общине). Действительно,  она – виновница благ» /IX:112/.

«Это было ангельское общество, потому что они ничего не называли своим… Никто не думал, что ест свое; никто (не думал), что ест чужое, хотя это и кажется загадкою. Не считали чужим того, что принадлежало братьям, – так как то было Господне; не считали и своим, но – принадлежащим братьям» /IX:73/.

Однако, утверждения, аналогичные рассуждениям Ильина мы можем найти и работах проф. нравственного богословия М. А. Олесницкого: «Известно, что общение имуществ первых христиан было кратковре­менным и местным; существовало оно недолго, только в Иерусалиме, и оказалось оно непрактичным: Иерусалимская община настолько обеднела, что другие христианские общины посылали ей вспоможения» («Из системы христианского нравоучения», с.409; цит. по /7:24/). Такое же мнение высказывает и о. Иоанн Восторгов.

Что можно по этому поводу сказать? Прежде всего, нигде в Новом Завете не сказано, что иерусалимская община была кратковременной и быстро развалилась. Наш замечательный богослов В.И. Экземплярский считает, что община прекратила свое существование только в 70 г. в связи со взятием Иерусалима римлянами.  Вопреки позиции Ильина он утверждает: «Самая неудача (предположительная) организации жизни первенствующей Церкви, – пишет он, – не могла бы послужить помехою видеть в этой организации идеальную ее форму» /7:25/. Поэтому, в отличие от Ильина, оценка Экземплярского совсем иная: «Общение имуществ в первенствующей Церкви есть и навсегда пребудет идеалом устроения материальной сто­роны жизни членов Христовой Церкви (…) этот взгляд совпадает все­цело с учением отцов и учителей вселенской Церкви, которые в устрое­нии первохристианской общины видели идеальную форму церковного обще­ния, а в общении имуществ – естественное выражение христианской люб­ви, объединяющей людей в братскую семью, – выражение, являющееся же­лательным во всякое мгновение жизни на земле Церкви Христовой» /7:25/.

Оценка Экземплярского подтверждается тем несомненным фактом, что Иерусалимская община была создана по велению Самого Христа. Действительно, в самом начале Деяний говорится, что перед Своим Вознесением Христос учил апостолов, «в продолжение сорока дней являясь им и говоря о Царствии Божием» (Деян.1,3). И вот через небольшой промежуток времени после того, как апостолы приняли Духа Свята и собрали общину, они вводят в ней строгий коммунизм. Ах, какие хилиасты! Но почему вводят? Да разумеется, потому, что они, как верные ученики Христа, выполняют те заветы, которые недавно дал им Христос. Иное и предположить невозможно. А это означает, что коммунистическое устроение Иерусалимской общины является заповедью Христовой. И тогда становится ничуть не удивительным, что апостолы с большим упорством сохраняли в общине коммунистические принципы, несмотря на кризисы, которые в жизни общины возникали (Анания и Сапфира, пренебрежение вдовиц эллинистов, сборы средств с других христиан на общину). И всегда трудности успешно преодолевались.

Что это означает? А то, что Сам Христос считал жизнь в условиях общности идеалом общежития, и заповедал христианам по возможности соблюдать этот строй жизни. Ибо Он прозревал, что противоположный строй на основе частной собственности в конце концов ведет к мамонизму и следовательно – к катастрофическому умалению любви между людьми. Поэтому отрицающий коммунизм отвергает эту важнейшую заповедь Христа, на которой должна стоять вся социальная жизнь человечества.

Заметим, что та же мысль: высказана и во фрагменте с богатым юношей: «и приходи и следуй за Мной» (Мф.10,21) – это отнюдь не отвлеченная сентенция следовать за Христом, а конкретное приглашение вступить в общину апостолов, которые все время следовали за Христом, оставив всякую собственность. Это еще раз подтверждает заповедь Христа организовать жизнь христиан в виде общин с общей собственностью.

Эпизод  с Ананией и Сапфирой (Деян.5,1-10)

Этот эпизод является одной из удивительных жемчужин в Новозаветном повествовании. Как никакой другой он показывает кардинальную разницу между жизнью, которую предлагает людям Христос и жизнью обычной, в которой погружено все падшее человечество. Христос призывает к общинной братской жизни, где нет «моего и твоего», и именно такими являют себя члены Иерусалимской общины. Анания же и Сапфира – типичные представители другого мира, где властвуют деньги и собственность. И столкновение этих двух миров поразительно ярко являет нам этот эпизод. Миры оказываются абсолютно несовместимыми, и в мир общины не может попасть даже тень из мира собственнического – та грань оказывается гранью жизни и смерти, причем смерти и духовной, и физической.

Наши официальные горе-богословы, наоборот, видят в этом эпизоде смешение этих миров, рассуждая, что если Петр говорит: «Чем ты владел, не твое ли было, и приобретенное продажею не в твоей ли власти находилось?» (Деян.5,4), то это, мол, обычное для Иерусалимской общины явление: кто-то продал собственность и выручку отдал апостолам, а кто-то нет – тут, де, была полная свобода, поскольку община всех равняет. Вину же Анании и Сапфиры официальные богословы сводят сугубо к обману.

Конечно, каждый в общине мог поступать по своему усмотрению. Только не отдав всё и заначив часть, такой человек тем самым громогласно говорил всем общинникам, что он еще в нижнем, собственническом мире и не готов к жизни во Христе. Ясно, что отношение к таким членам общины будет уже другим. Этого-то и очень не хотели Анания  Сапфира. Они, видимо, не были какими-то злодеями или ярыми стяжателями. Это были обычные люди и, поддавшись общему энтузиазму, они крестились. Но когда Варнава взял и отдал все свое имение апостолам, они поняли, что все серьезно, что общинники действительно хотят жить высшей жизнью, а они к ней совершенно не готовы. И они решили обмануть – утаить часть проданного, и сделав вид, что хотят жить в общине, (и получать от общины помощь), но самом деле продолжать жить прежней, собственнической жизнью. Обман раскрылся, и Господь его не потерпел, наказав их смертью.

Крайняя жесткость наказания иногда смущает, Но, во-первых, мы, христиане, должны твердо помнить, что только Господь является хозяином жизни и смерти. А, во вторых, такое крайнее наказание направлено на вразумление остальных членов общины – они должны были полностью осознать, насколько велико то космическое расстояние между жизнью в мамоническом обществе и жизнью в общине. Жизнь в общине столь высока, что любая слабина, любое искажение чистоты такой жизни эту жизнь разрушает, чего нельзя было допустить ни при каких обстоятельствах.

Но адептов официального богословия вразумить трудно, они будут с пеной на губах доказывать, что все это не соответствует действительности, что Христос нигде не осуждает частной собственности, а наоборот полагает ее в основу человеческой жизни на земле. Поэтому продолжим наше рассмотрение, чтобы окончательно уяснить, насколько официальное богословие право в своей апологии частной собственности.

Некоторые фрагменты о собственности

Богословы XIX века (да и современные тоже) частенько говорят, что Господь нигде не осуждает частной собственности. И более того, они приводят новозаветные фрагменты, в которых якобы высказывается положительное отношение к ней.

Ну, например, притча о талантах (Мф.25,14-30). Вот что пишет ругатель социализма А. Генц (начало XX в.): «Он не осуждает в то же время прямых капиталистических спекуляций: вспомни­те притчу о господине, раздавшем деньги рабам для приращения и ска­завшем тому «хорошо, добрый и верный раб! в малом ты был верен, над многим тебя поставлю» (Мф.25,21); напротив, строгое порицание встре­чает раб, не сдавший денег торгующим, от которых господин мог бы по­лучить их обратно с прибылью (Мф.25,27)» /8:20/. Но на самом деле тут Господь вовсе не намеревался давать оценку никаким «капиталистическим спекуляциям». Дело в том, что притчи Господни обычно построены по схеме: говорится о духовном, но иллюстрируется понятным каждому житейскими ситуациями. Вот и в этой притче речь идет о талантах в смысле подаренных Богом способностей, которые человек должен приумножить ради Бога и ближнего. Но рассказано это на примере рыночных отношений: в духовной области поступай так, как поступают эти ушлые дельцы, преумножающие свои капиталы.

Рассмотрим другой известный пример: Закхей (Лк. 19,1-10). Говорят, что Закхей был богат, но Господь не посмотрел ни на величину его богатства, ни на то, что оно сомнительного происхождения (Закхей был начальником мытарей и присваивал себе собранные подати – ведь недаром говорили, что он «человек грешный»), а благословил и его и всю его семью. Да, благословил. Но перед этим Закхей сказал: «Половину имения моего я отдам нищим … и, если кого чем обидел, воздам вчетверо» (Лк.19,8). Вдумайтесь – половину имения отдать нищим, а всем, кого он обидел, воздать вчетверо. А ведь обижал-то он сплошь и рядом. Теперь спрашивается: после этого что-нибудь у Закхея останется? Я думаю, вряд ли. Думаю, что он, наоборот, влезет в большие долги, чтобы исполнить то, о чём он торжественно провозгласил Господу. И, естественно, Господь такой поступок одобрил. Так что Закхей сначала все отдал, перестал быть богачом, а уж затем получил похвалу от Господа.

Еще пример: эпизод с дележом наследства между двумя братьями (Лк.12,13-14):

 «Некто из народа сказал ему: Учитель! Скажи брату моему, чтобы он разделил со мною наследство. Он же сказал человеку тому: кто поставил меня судить или делить вас?» (Лк.12,13-14).

Обычно этот фрагмент толкуют в том смысле, что право собственности настолько абсолютно, что даже Сам Господь не стал в это право вмешиваться и по-своему делить наследство. На самом деле смысл этого фрагмента прямо противоположный. Действительно, Господь не стал делить это наследство. Но почему? Да потому, что собственность разделяет. Братья захотели именно разделить наследство. Господь же хочет от людей любви и солидарности, а не разделения. И кроме того, Спаситель увидел, что братья любостяжательны, и каждый хочет получить большую часть. И Господь отказался делить наследство, и тут же предупредил: «Смотрите, берегитесь любостяжания, ибо жизнь человека не зависит от изобилия его имения» (Лк.12,15). 

«Нищих всегда имеете с собою, а Меня не всегда» (Мф.26,11; Мк.14,7; Ин.12,8).

Смотрите, говорят наши официальные богословы, Сам Господь утверждает, что нищие будут всегда. Но прислушаемся внимательнее – тут нигде не утверждается, что это хорошо, что так и должно быть. Скорее, Господь говорит: увы, в обществе, которое вы нам предлагаете, нищие будут всегда. И поскольку перед этим высказыванием Иуда даже осудил женщину – ведь она могла бы все истраченное на миро отдать нищим, уместно разъяснить вопрос о милостыне в христианстве.

Дело в том, что милостыня – прекрасная, человеколюбивая традиция, идущая еще с Ветхого Завета. Однако Златоуст замечает, что милостыня прежде всего полезна дающему, но для нищего она в большинстве случаев бесполезна, ибо не решает его проблем (Златоуст говорит: «на другой день он снова есть просит»). Нищету милостыней победить нельзя; наоборот, упование на нее и приводит к ситуации, когда «нищих всегда имеете с собою». Однако некоторые православные богословы, особенно за рубежом, уверены, что формула «богатые благотворят, а нищие благодарят» являет нам высший, подлинно христианский социальный порядок. Действительно, как здорово: богатые уделяют бедным от своего богатства, а нищие, принимая милостыню, благодарят – и те и другие ведут себя по-христиански. Однако, всю идиллию разрушает «запретный» вопрос Златоуста: «откуда у богатых деньги, кто дает их богатым?». И мы помним ответ святителя: «Собственное их любостяжание, грабительство». Причем, этот ответ сделан не в сердцах. Видно, что Златоуст этот вопрос обдумывал и вывел глубокие заключения:

«В отношении имущества невозможно быть одному богатым без того, чтобы наперед другой не сделался бедным» /X:419/.

А вот вообще убийственная, формулировка:

«невозможно разбогатеть тому, кто не делает несправедливости» /XI:703/.

Да и Христос в эпизоде с богатым юношей не милостыню стал просить у юноши, а предложил ему совершенно другое – вступить в Свою общину: «пойди, продай имение твое и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах; и приходи и следуй за Мною» (Мф,10,21)

Так что, христианский идеал – вовсе не милостыня богатых бедным, а община, где нет ни богатых, ни бедных. К этому вопросу мы еще вернемся во второй части статьи.

И так далее, и тому подобное – оказывается, что если повнимательнее посмотреть и прочитать новозаветный текст, тот всё, что предлагают сторонники собственности рассыпается в прах. Никакой апологии частной собственности в Новом Завете нет вовсе.

Притча о неверном управителе (Лк.16,1-15).

А есть совершенно противоположное – порицание частной собственности, которое замечательно зашифровал Господь в удивительной притче о неверном управителе (Лк.16,1-15). Подробно об этой притче рассказано в /9/.

Эта притча всегда считалась трудной для толкования. И действительно, как понять, что господин (т.е. Сам Бог) хвалит управителя, который его, вроде бы, обманул, да еще призывает находить себе друзей богатством неправедным? Однако, мудрый подход к ее расшифровке предложил знаменитый богослов XI в. Феофилакт Болгарский. Он утверждает, что именно в этой притче особенно ясно видно святоотеческое положение, что собственником всего сотворенного является Бог. Роль человека сводится лишь к управлению этими богатствами. Люди же, увы, стараются отобрать у Бога это право и сами хотят стать собственниками.  Однако эти усилия тщетны – они остаются в очах Божьих управителями, но управителями неверными. Феофилакт не уточняет, о какой собственности идет речь. Но если предположить, что речь идет именно о частной собственности, с помощью которой люди присваивают себе богатства, смысл притчи становится особенно прозрачным. А именно, человек-управитель, поставленный Господом только управлять, захватил имение Господа в свою собственность, и начал его использовать чисто по-капиталистически, извлекая прибыль из самого факта обладания,  в точности, как это делает современный частный собственник. Но Господь призвал такого человека к ответу, ибо тот присвоил себе  в собственность то, что принадлежит одному Богу. Но управитель вовремя понял свою ошибку – он мудро сложил с себя статус собственника, перестал получать нетрудовую ренту с присвоенного имения (что в притче изображено с помощью замены записок на справедливые). Именно за это и похвалил его Господь. И тогда «приобретайте себе друзей богатством неправедным» расшифровывается как «отказывайтесь от прибавочной стоимости, ибо она и делает богатство неправедным». И тогда он может просить святых о селениях праведных после смерти.

Таким образом, согласно притче, хотя частное владение «высоко у людей», оно «мерзость пред Богом». В ней частная собственность удостаивается таких эпитетов, как «мамона неправды», «мерзость», «чужое», «неправедное», и в то же время «малое» по сравнению с дарами Царства. И, как заключительный аккорд, Господь произносит свое знаменитое: «Не можете служить Богу и мамоне» (Лк.16,13), подчеркивая, что частный собственник служит мамоне, а не Богу.  Вот сколь негативная характеристика дается Господом частной собственности! И не удивительно: ведь она послужила основой для построения в истории чудовищного мамонического мира, апофеоз которого мы сейчас наблюдаем.

Однако богословие XIX века, под влиянием протестантизма и католичества, частную собственность защищает изо всех сил. Так прот. И. Восторгов, основываясь на высказываниях Ветхого Заве­та, утверждает, что богатство и бедность даются Богом: «Господь делает нищим и обогащает, унижает и возвышает» (1 Царств. 2,7). «От Господа стопы человеку исправляются. Бедность и богатство от Господа» (Сир.11,14). Таковы воззрения Ветхого Завета. Они перешли и в Новый» /10:74/. Совсем не перешли – мы уже видели, что Златоуст совершенно иначе трактует последнее высказывание. Однако, Восторгов ищет тексты, оправдывающие частную собствен­ность, и в Новом Завете. Но среди текстов Евангелия Восторгов находит немного. Вот фрагмент его «Катехизиса»:

«В. Что говорят об отношении Иисуса Христа к собственности эти тексты Евангелия?

О. В этих текстах говорится, что Иисус Христос подтверждает За­кон Моисеев и, в частности, десятословие, а десятословие охраняет частную собственность: «не укради» (заповедь 8-я) и «не пожелай жены искреннего твоего, не пожелай дому ближнего твоего, ни села его, ни раба его, ни всякого скота его, ни всего, елика суть ближнего твое­го» (заповедь 10-я). Слова эти как бы нарочно направлены против со­циализма и его вожделений» /11:307/.

Если учесть, что правило «не укради» соблюдалось и в советском законодательстве, причем особенно строго по отношению к общественной собственности, а 10 заповедь святыми отцами трактуется как «не завидуй», то «улов» из Евангелия надо признать ничтожным. Несмотря на это, многие именитые богословы защищают частную собственность. Например, так считают протоиереи Стеллецкий, Альбицкий и Загоровский, а профессор прот. Аквилонов характеризует право собственности как «священное». Апология частной собственности также закладывается в учебники для семинарий и академий.

Святые отцы о происхождении права собственности

В Новом завете нет фрагментов, поясняющих происхождение права собственности. Однако у ранних святых отцов этот вопрос подробно освящен.

Златоуст краток: «Но вначале не было золота, и никто не любил золота» /VIII:441/. Саму же собственность великий святитель характеризует словами «холодное слово «твое и мое». Другие святые отцы тему исторического генезиса собственности развивают более подробно.

Лактанций (IV в.) рассуждает на эту тему так:

«Любостяжание есть источник всех зол: оно происходит от презрения к истинному величию Божию. Люди, обилующие в чем-либо, не только пе­рестали уделять другим избытки свои, начали присваивать и похищать се­бе чужое, будучи влекомы к тому собственною корыстью. То, что прежде было в общем употреблении у всех людей, начало скопляться часто в до­мах у немногих. Чтобы других подвергнуть своему рабству, люди стали собирать себе в одни руки первые потребности жизни и беречь их тща­тельно, дабы небесные дары сделать своею собственностью не для того, чтобы уделять их ближнему из человеколюбия, которого в них не было, но чтобы удовлетворять единственно своему любостяжанию и корысти. После того составили они себе самые несправедливые законы под личиною мни­мого правосудия, посредством которых защитили против силы народа свое хищничество» («Божественные наставления», кн. 5, гл. 6, цит. по /7:35/).

Интересно, что ту же мысль высказывает и святитель Григорий Богослов, который, казалось бы, далек от земных проблем:

«По крайней мере, представили бы они (богатые. – Н.С.), что бед­ность и богатство, свободное, в обыкновенном смысле понимаемое сос­тояние, (…) в последствие времени появились в роде человеческом и, как некоторые недуги, вторглись вместе с неправдою, которая и изобрела их. Сначала же было не так. (…) Свобода и богатство (раньше. – Н.С.) заключались единственно в соблюдении заповеди; а истинная бедность и рабство – в преступлении оной; но с того времени, как появились за­висть и раздоры, с того времени расторглось родство между людьми, отчуждение их друг от друга выразилось в различных наименованиях званий и любостяжании, призвав и закон на помощь своей власти, заставило позабыть о благородстве естества человеческого – ты же смотри на первоначальное равенство прав, а не на последовавшее разделение; не на законы властителя, а на законы Создателя» /12:221/.

То же утверждает Амвросий Медиоланский:

«Тогда как Господь Бог наш именно желал, чтобы земля была общим владением всех и всем служила (своими) продуктами, скупость, однако, распределяет права владения» (Толкование на Пс.118, бес. 8,22, цит. по /6:112/).

«Затем они полагали форму справедливости в том, чтобы каждый относился к тому, что общее, т.е. общественное, как к общественному, а к тому, что частное, как к своему. Но и это не согласно с приро­дой. Ибо природа дала все всем сообща. Бог велел всему родиться так, чтобы быть общей всем пищей, и чтобы земля была, так сказать, общим владением всех. Значит, природа создала общее право, захват (usurpa­tio) – частное» («Об обязанностях», 1, 28, цит. по /6: 110/).

Таким образом, мнение святых отцов совершенно ясно: право собственности не есть «естественное право». Оно является следствием страсти любостяжания. Хищничество, корысть – первичны; а право собственности вводилось, чтобы легализовать захваченное и силою закона защитить «против силы народа свое хищничество». Здесь Лактанций, Григорий Богослов и Амвросий Медиоланский ясно увидели негативную роль частной собственности в развитии общества.

 Итоговый вывод

Что же «сухом остатке»? А то, что налицо два богословия: официальное и святоотеческое. Официальное богословие отталкивается от тезиса Климента Александрийского, но видит в нем только дозволение иметь большую собственность. Святоотеческое богословие опирается на Новый Завет и мощный корпус святоотеческих текстов. Официальное богословие допускает личную и частную собственность в неограниченно больших размерах. Святоотеческое же богословие видит в собственности огромный соблазн, который могут преодолеть лишь отдельные личности, и потому предлагает другие ценности: общинность и коллективизм, в основе которых лежит общественная собственность. Официальное богословие учит индивидуализму и оправдает греховный строй жизни, в которых человек погружается все больше и больше. Святоотеческое богословие учит человека высшим христианским ценностям и тем самым готовит к жизни будущего века.

Но самое главное, что такое собственническое богословие неверно с точки зрения веры Православной. И это подтверждается как существованием настоящего, евангельского, святоотеческого богословия, так и несоответствием официального богословия евангельским текстам. Объем статьи не позволил нам осветить целый ряд новозаветных эпизодов, таких как: гибель вавилонской блудницы, «равномерность» ап. Павла (2 Кор.8,13), «корень всех зол есть сребролюбие» (1 Тим.6,10), «птицы небесные» в Нагорной проповеди, страшное «Горе вам, богатые» (Лк.6,24),  притча о безумном богаче (Лк.12,16-21), отделение овец от козлов (Мф.25,32-46).  Но и представленные в тексте статьи новозаветные фрагменты ясно говорит о том, что  Христос призывает не к частнособственническому строю, а к совершенно другому – общинной жизни в братстве. А такое братство всегда ущербно без объединения собственности  и совместного труда. Не просто церковный приход, куда люди собираются как в клуб, а общинный коммунизм, общие быт, труд и судьба – вот признаки настоящей общины.

Разумеется, «официальные» богословы будут отрицать само раздвоение имущественной этики и доказывать (причем, виртуозно цитируя Писание), что никакого разделения нет. С этим нельзя согласиться. Более того, нарочитое смешение позиций затемняет ту истину, что церковь обладает давно созданной в ее лоне святоотеческой имущественной этикой – одной из жемчужин православного богословия, которая только и является подлинным учением церкви. Более того, в святоотеческом имущественном богословии сформулирована социальная заповедь христианства. Это поразительно красивая заповедь, которую, увы, слишком многие пытаются охаять и растоптать. Это Христова заповедь сродни и другим хорошо известным всем заповедям, например, «всякий, кто смотрит на женщину с вожделением, уже прелюбодействовал с нею в сердце своем», «любите врагов ваших» и пр. Но только заповедь это не личная, а  обращенная к обществу – Христос призывает народ жить именно так!  Заповедь исполнимая, хотя и трудная, но ничуть не больше, чем остальные заповеди.

Однако, необходимо признать, что ее альтернатива – «официальное» богословие – к концу XIX века сумела одержать победу, отодвинув богословие святоотеческое. Как это случилось? Почему в этом вопросе наша церковь (упоминая церковь со строчной буквы, мы подразумеваем церковь земную) уклонилась от заповедей Христовых? Мы постараемся ответить на эти вопросы в следующей части статьи.

(с) Николай СОМИН, июль 2021 г.

(доклад на конференции по христианскому социализму, 20.03.21)

I.

Мои коллеги уже достаточно подробно охарактеризовали тот объект, которому посвящена наша конференция. Если быть кратким, то это – социальный строй, экономическая составляющая которого основана на идеях социализма, а идеология в основном базируется на православных ценностях. Основная цель этого строя – сохранить Россию, вытащить ее из той чудовищной ямы, в которую ее загнал навязанный нам капитализм.

Предыдущие докладчики называли этот строй христианским социализмом или русским христианским социализмом. Я предпочитаю термин «православный социализм». На самом деле, конечно, речь идет об одном и том же. Просто разные названия отражают немного различный взгляд на объект.  Я построю свой доклад на обсуждении  смысла термина «православный социализм».

Отметим, что само слово «православие» вовсе не связано с обрядовостью или с клерикализмом, как как можно было бы подумать. Православие – это старейшая ветвь христианства, та самая, которая уже более тысячи лет охраняет душу России и ведет ее народ ко Христу. И поскольку именно русский народ является государствообразующим для России – огромной, великой Империи, то название его религии – «ПРАВОСЛАВИЕ» – и  отражено в нашем термине. И все последнее время окормлением русского народа занимается самая большая из Православных церквей – Русская Православная церковь, и я, будучи ее членом, уверен, что только через взаимодействие с РПЦ возможно созидние православного социализма.

Но сегодня просто верности христианству мало. Силы зла начали последнюю яростную атаку на Россию, и поэтому каждый русский человек, кроме исповедания православия, должен делать все возможное для того, чтобы Россия не только вылезла из чудовищной ямы, но и преобразилась настолько, чтобы стать светочем для всего мира. А для этого необходимо взглянуть на мир духовными очами . И мы сразу увидим страшный  общественный грех – грех мамонизма, захвативший весь мир и в особенности нынешнюю Россию.  Мамонизм означает, что денежно-рыночные отношения стали главным содержанием жизни человечества. Буквально все продается и все покупается. Эти отношения носят не только антихристианский характер, но  и вообще характер богоборческий, ибо человечество вместо Бога поклоняется мамоне.  Противостоять этому и призван православный социализм. И противостоять не только духовно, но и экономически. Мы считаем, что только социализм, реализующий общественную собственность на средства производства, может построить заслон от мамонизма. И  поэтому не капитализм, а именно социализм необходим России. Отсюда «СОЦИАЛИЗМ» в нашем названии. К сожалению, сложилась такая практика, что под словом «социализм» обычно понимают все стороны соответствующего общественного строя, включая идеологию и экономику. Мы же понимаем это слово в более  узком смысле – только как экономический уклад.  Цель этого уклада – по возможности противостоять мамоне, предоставить людям альтернативную систему хозяйствования, где деньги играют присущую им  инструментальную роль оценки стоимости, но не роль идола, которому подчиняются все и вся. Причем думается, что лучшим аналогом организации такой экономики является сталинская экономика 1925-1953 гг.

II.

Несколько слов об идеологии православного социализма. В нее прежде всего закладываются основные христианские духовные ценности: вера в Бога, личная чистота, умеренный личный аскетизм, смирение, милосердие, жертвенность. Такая идеология включает почтение к православной традиции, а также симфонию между государством и Церковью, которая де-факто отводит определенную роль РПЦ в управлении государством.

Но чисто православной компоненты идеологии мало, ибо так уж исторически сложилось, что Православие предстает перед нами как чисто личное учение, в котором практически отсутствует социальная составляющая. Мы же заняты построением нового общественного строя, идеология которого всеобъемлюща и позволяет России успешно существовать и развиваться в непростых условиях этого мира. Поэтому к евангельским заповедям, составляющим основу личного и семейного благочестия, нужно добавить важные социальные принципы:

- положительное отношение общества к труду;

– справедливость (как распределительную, так и судебную);

– державность  русского народа, реальное выполнение им государство-образующей роли.

III.

Теперь о соединении слов «православный» и «социализм», которое смущает многих и кажется оксюмороном, т.е. логическим противоречием. На самом деле тут никакого противоречия нет. Вот, например, «православие» и «ислам» — это понятия, занимающие одну сферу и потому несовместимые – «православный ислам» – это действительно логическое противоречие. Термин же «православный социализм» означает сочетание понятий из разнородных сфер бытия. «Социализм» – это сфера экономики, а «православный» – сфера идеологии и веры. И в любом обществе эти сферы не противоречат, а дополняют друг друга.

Но тут мы переходим к самому важному. Ибо почему мы связываем православие именно с социализмом? Почему, например, не с капитализмом?  Именно потому, что между христианством и социализмом существует глубокое единство, в результате чего строй приобретает огромную духовную силу, соответствующую задачам русского народа.

Я постараюсь обосновать эту мысль через Новый Завет – главный источник христианских смыслов. Из-за ограниченного регламента я остановлюсь только на нескольких новозаветных фрагментах.

Всем христианам известно жесткое высказывание Христа «Не можете служить Богу и мамоне» (Матф.6,24), (Лк.16,13). Великий святой IV века Иоанн Златоуст говорит: не можете, говорится, Богу работати и мамоне, — потому что мамона требует совершенно противного Христу. Христос говорит: подай нуждающимся, а мамона: отними у нуждающихся; Христос говорит: прощай злоумышляющим на тебя и обидящим, а мамона напротив: строй козни против людей, нисколько не обижающих тебя; Христос говорит: будь человеколюбив и кроток, а мамона напротив: будь жесток и бесчеловечен, считай ни за что слезы бедных». Современный капитализм – это самое откровенное служение Мамоне. Но в том-то и дело, что ныне срединного ничего нет – либо капитализм, любо социализм. Или, в контектсте разбираемого высказывания это выражается так: Христос или мамона? Поэтому всем, кто за «православный капитализм», надо крепко задуматься, а не противники ли они Христа?

Но самый значительный эпизод связан с т.н. «коммунистическим фрагментами» из Деяний апостольских. В них  рассказывается, что после Пятидесятницы апостолы образовали общину уверовавших во Христа, и все они, «пребывая в преломлении хлеба и в молитвах» (Деян.1,42) тут же образовали коммуну: «Все же верующие были вместе и имели всё общее.   И продавали имения и всякую собственность, и разделяли всем, смотря по нужде каждого» (Деян.2,44-45). Евхаристия и общность имуществ – вот основы этого нового общества верующих.

И нам надо понять, что это никакая не самодеятельность апостолов, ибо в самом начале Деяния апостольские свидетельствуют, что Христос перед Вознесением давал повеления апостолам, «в продолжение сорока дней являясь им и говоря о Царствии Божием» (Деян.1,3). И естественно, апостолы с жаром кинулись выполнять услышанные от Христа заповеди – иначе они поступить просто не могли.  Таким образом, логика Деяний апостольских» показывает, что Сам Христос призывает к реализации коммунизма здесь на земле! Именно коммунизм, включающий веру и общность имуществ, а вовсе не капиталистическое, вовсе не клан богатых, владеющих основными ценностями страны.

И более того, если внимательно проанализировать все евангельские моменты, связанные с собственностью, то окажется, что ни в одном из них Господь частную собственность не одобряет. А вот фрагмент, выставляющий частную собственность в негативном свете, имеется. А именно, это притча о неверном управителе(Лк.16,1-15).  Эта притча всегда вызывала трудности в толковании. Но ее смысл становится прозрачным, если ее рассматривать как притчу о частной собственности. А именно, , поставленный  Господом (в притче –господином) только управлять, человек (в притче – управитель) захватил имение Господа в свою собственность, и начал его использовать чисто по-капиталистически, завышая стоимость аренды и тем самым извлекая прибыль из самого факта обладания. Но Господь призвал такого человека  к ответу, ибо тот присвоил себе  в собственность то, что принадлежит одному Богу. Но управитель оказался «догадливее сынов света в своем роде», он вовремя понял свою ошибку и мудро сложил с себя статус собственника, перестал получать нетрудовую ренту с присвоенного им имения, что в притче показывается через замену управителем долговых расписок на справедливые.   Именно за это и похвалил его Господь. Такая роль – управителя, не претендующего на владение – соответствует замыслу Господа о человеке. Кстати, в конце этой притчи Господь и произносит свое грозное «Не можете служить Богу и мамоне».

Наконец, еще один замечательный фрагмент – это эпизод с богатым юношей (Мф.19,16-30; Мк.10,17-31; Лк.18,18-30), в котором Христос дает юноше совет «все, что имеешь, продай и раздай нищим, и будешь иметь сокровище на небесах, и приходи, следуй за Мною» – совет, который богатый юноша не исполнил и «отошел с печалью», поскольку имел большое имение.  Этот эпизод ярко рисует нам картину гибельности пленения богатством, которое губит души даже людей, казалось бы, благочестивых – увы юноша предпочел богатство Самому Христу. Сейчас в ловушку пленения богатством попал весь наш народ, и избавление от нее только в православном социализме.

Таким образом, мы видим, что Писание поддерживает главные идеи православного социализма. И смысл такого сочетания в том, чтобы христианская любовь получила благоприятную социальную почву для своего произрастания.

Однако надо заметить, что коммунизм, общность имущества были заповеданы Господом  не всему народу, а лишь небольшой общине верных. Причина очевидна – это падшесть человеческая, ибо норма эта очень высока, и далеко не всем по зубам, даже уверовавшим.  И только через тысячу лет жизни в православии  Россия приходит к социальному строю, в котором слышатся отголоски коммунистической жизни ранних христиан. Это советский социализм, в рамках которого мы жили 70 лет и реализовали великие свершения. Разумеется,  этот строй гораздо менее высок, чем первоапостольский коммунизм, но зато его оказалось возможным реализовать в масштабах всей страны. Разница, действительно, велика, но все же смысл у социализма и коммунизма один – победить мамонизм,  преодолеть «ненавистную рознь этого мира» через общую собственность. Поэтому  социализм и православие не только совместимы, но и связаны причинно-следственной связью – социалистическая идеология имеет своим источником именно христианство.

Однако, к сожалению, при переходе к социализму православие в СССР было умалено и даже подвергалось гонениям. Совместить обе идеи – православие и социализм – русскому народу на государственном уровне не удавалось. Однако, мечта о Святой Руси, сочетающей пламенную веру во Христа-Бога с праведной жизнью на земле, всегда была тем идеалом, который освещал путь русского человека. Именно этот идеал и стремится воплотить православный социализм. Таким образом, Православный социализм – это и есть краткая формулировка русской идеи.

IV.

Что же касается конкретных форм, в которые может вылиться жизнь при этом общественном строе, то думается, что сейчас их еще рано предрешать – предстоит тяжелая работа по становлению православного социализма, в ходе которой и должны отлиться новые формы государственного устройства. Сейчас же для русских людей важна решимость идти по пути православного социализма, поскольку только эта великая идея дает возможность совместить нашу традиционный образ жизни с не только выживанием, но и с расцветом нашей русской цивилизации в этом сатанеющем мире.

Спасибо за внимание.

Источник

I

Эта статья посвящена христианской социологии. А точнее – ее самым общим, первоначальным принципам. Большинство христиан вынуждено жить в двух мирах – в церкви и в обществе. Как писал наш выдающийся философ А.С. Хомяков: «Между тем каждый христианин есть в одно и то же время гражданин обоих обществ: совершенного, небесного — Церкви, и несовершенного, земного — государства». Поэтому представляется, что в настоящее время христианская социология, стремящаяся осмыслить социум с точки зрения христианства, является одной из важнейших богословских наук, и потому требует скорейшего развития.

При этом,  под словом «общество» будет пониматься «большое» общество, т.е. не ограниченная община, где все всех знают, а многомиллионная совокупность людей, например Россия – именно ее мы и будем всегда подразумевать, если нет других указаний.

Заметим также, что предлагаемые в статье положения кажутся очевидными (во всяком случае – очевидными автору). Но все же они сопровождаются необходимыми разъяснениями, по возможности краткими.

II

По большому счету русским людям нужно только две вещи:

– Спастись, стяжать Царство Небесное, быть ближе к Богу;

– Продолжить в веках свой род, свою русскую цивилизацию, несмотря на все трудности земного существования.

Первая цель определяет смысл существования человека. Она утверждает подлинную цель человеческой жизни. Помочь нам спасти свою душу старается Церковь православная. Без нее эта задача становится невыполнимой. Поэтому православие – необходимая составная часть задуманного самим Богом проекта «Россия».

Но есть и вторая цель – сохранение земной жизни. Она осуществляется «в миру», т.е. в обществе, существующем в истории. Причем сразу следует указать, что обе указанные цели необходимы, ни от одной отказаться нельзя. Казалось бы, очевидно. Однако огромное число православных христиан (т.н. «уранополитов») будет возражать, твердя, что нужна только первая цель, что, де, она объемлет все. А потому приходится объяснять, что вторая цель жизненно необходима, и что ее игнорирование неминуемо ведет к гибели русского народа. И на это есть несколько причин.

Во-первых, эта гибель буквальная. Слабую Россию быстро раздавят, раздерут на кусочки. А вместе с ней уничтожат и Православную веру. Таковы реалии этого мира. И не нужно будет сетовать на Господа – Он даровал русским людям все для защиты: богатую ресурсами огромную территорию, большое по численности население, наконец, руки, ноги и голову каждому русскому. Нужна только любовь к своей земле и решимость ее защищать.

Во-вторых, «мир» служит для церкви защитной скорлупой, позволяющей церкви функционировать в этом падшем мире. Ведь у церкви нет ни армии, ни полиции, ни даже производительной экономики – все это церковь получает от мира. Без этой скорлупы функционирование церкви просто невозможно.

В-третьих, внешний мир есть среда, живя в которой христианин проявляет и совершенствует свою любовь к ближнему. Именно социум в первую очередь требует любви и милосердия, и он заставляет каждого определиться, будет ли он эгоистом, думающим только о себе, или человеком, умеющим забывать свои хотения ради другого. И кроме того, в этом мире каждый человек так или иначе проявляет свои таланты и тем самым служит Богу. И более того, добросовестно работая на социальной ниве, человек обретает спасение.

Это и есть первый принцип христианской социологии: и личное спасение, и социальное преображение – обе цели абсолютно необходимы. Думается, что даже нет смысла их ранжировать, ибо эти цели настолько связаны, что игнорирование любой из них ведет к катастрофе – потере обеих целей. Отсюда вытекает исключительная важность христианской социологии, которая занимается осмыслением второй цели.

Две цели (а не одна ­ первая) и указывают на уже отмеченный факт, что христианин живет в двух сферах: сфере церковной, нацеленной на спасение в вечности, и сфере мирской, старающейся утвердить будущее для своих детей, своего Отечества, своего народа. Упрощая, можно сказать, что если в первой сфере более всего любят Бога, то во второй – Россию. И надо еще раз подчеркнуть: обе стороны жизни важны. Но надо иметь в виду одно существенное обстоятельство: есть два понятия важности. Первый – важность абсолютная, т.е. высшая цель, смысл существования. И второй: важность как степень необходимости – очень необходимое тоже важно. Первая цель важна абсолютно, вторая цель – обязательна, необходима.

Христианское учение очень консервативно – мы все время обращаемся к прошлым векам: как думали тогда? Поэтому не удивительно, что сейчас раздаются голоса, что, мол, не нужно нам, православным, никакой христианской социологии, что мы две тысячи лет жили без нее и прекрасно проживем и дальше. А чтобы преодолеть нестроения в обществе, надо молиться, и Бог все устроит.

Безусловно, молиться надо. Только надо помнить о качестве наших молитв – что-то не видно людей, молитва которых горы сдвигает, хотя для этого, по слову Господа, надо иметь веру лишь с горчичное зерно. А уж в масштабе России и говорить нечего – народ наш, после еще недавнего кратковременного искреннего увлечения православием в начале 90-х, теперь уходит и уходит из церкви, совокупная молитва оскудевает и оскудевает. Так что рекомендация ТОЛЬКО молиться явно недостаточна. Но, понимая это, милостивый Господь дал нам и другие средства: дал руки и ноги, чтобы делать общественные дела, дал душу, чтобы дела эти клонились на добро, а не на зло, наконец, дал ум, чтобы осмыслять цели и средства этих дел. В этом и состоит цель христианской социологии. И жить без нее становится все труднее и труднее – ведь надо выносить суждения о мире, причем – квалифицированные, а не наивные, как частенько получается у наших священников.

III

 Человек призван стать сыном Божьим, и поэтому исключительное значение приобретает, насколько он сумеет это призвание осуществить. В полной мере это относится и к обществу. Иначе говоря, и все общество в целом, и все его подсистемы имеют  «высоту», т.е. степень приближения к Богу. Второй принцип христианской социологии можно сформулировать так: необходимо стремиться все стороны социума делать по возможности максимально выше, приближать его к Божьим заповедям; другими словами – стремиться к царствоподобию, пусть даже в некоторых аспектах.

Я надеюсь, что этот постулат также очевиден, как и первый. Однако, как это ни удивительно, и он вызывает у православных возражения. Прежде всего, это известное изречение: «спастись можно при любом строе», а значит, что устроение социума и в частности его социальный строй для спасения не важны.

Дело в том, что мир, социум очень сильно влияет на каждого человека, а значит влияет на его спасение или духовную гибель.  И, почему-то, это влияние у нас недооценивается – по оценкам священников не более 10% (о. Дмитрий Смирнов). Но думается, что на самом деле мера этого влияния гораздо выше – не менее 50%. И это влияние может быть как положительным, так и отрицательным. Положительное влияние означает, что социум помогает человеку, и эта помощь распространяется и на слабых, помогая им преодолеть грехи. Если же влияние отрицательное, то спастись тоже можно, но уже вопреки влиянию социума, и естественно, что таких, идущих против течения будет значительно меньше. Так что тезис о безразличии социума для спасения представляется ошибочным.

Другие утверждают, что все устроить одним сплошным праздником было бы неправильно, ибо скорби необходимы для воспитания души. Да, зачастую скорби служат горьким, но необходимым лекарством для нас. Но дело в том, скорби, которые действительно возвышают душу или выжигают из нее тяжелые грехи, дает только Бог. Ибо только Он, по своему всеведению и мудрости, может сделать так, что скорби оказываются нам полезными.  Человек же сплошь и рядом действует наоборот – он творит социальное зло, направленное на развращение основных групп населения, на пропаганду удовольствий, непотребства и пошлости, но подается все это в красивой, привлекательной для многих обертке толерантности и свободы.

Поэтому стратегия социального делания, основанная на достижении царствоподобия является единственно приемлемой; принципы же «неважно как» или даже «чем хуже, тем лучше» ложны.

Но в то же время надо всегда иметь в виду, что наш мир – падший. И это касается не только секулярной части мира – но и церкви, поскольку она связана с обществом и зависит от него, все время соприкасается с падшестью мира. Можно было бы даже рассматривать факт мировой падшести как «нулевой принцип христианской социологии», если бы он не был до банальности очевиден. Однако этот «нулевой принцип» корректирует рассматриваемый второй принцип: да, нужно всегда стремиться к царствоподобию, но понимать, что на земле возможно лишь частичное, его достижение, ограниченное рамками возможного.

IV

Почему эти простые принципы так непопулярны у православных? Или несколько шире: почему отрицается сама идея христианской социологии? Дело в том, что в истории православия однажды победил монашеский менталитет, т.е. особое отношение к миру, богословие, богослужение. Монашеское стало образцовым, с чего нужно брать пример. Но монашество от слова «монос» – один. Монашество как раз выросло из идеи ухода от мира, отрицания его ценностей. Монахи принципиально дистанцировались от социума, сосредотачиваясь на собственной душе. Конечно, и они прекрасно осознавали, что Господь дал не одну заповедь «люби Бога», а плюс еще вторую «люби ближнего». Но как любить ближнего, если монах избегает общества? Возникла идея, что «монах – молитвенник за весь мир». Но, во-первых, молиться за весь мир могли только наиболее продвинутые монахи (большинство же стремилось и стремится сейчас только к личному спасению). А, во-вторых, ставилась задача лишь молитвы за мир, но не реальной работы по его преображению. В любом случае христианская социология оказывалась ненужной, и тем более не были в явной форме сформулированы приведенные выше принципы социологии.

Таким образом, наша замечательная устремленность к Богу, исповедание святости Его имени (что, конечно, прекрасно) сочетается в Православии с пренебрежительным отношением к социальной сфере, которая является важнейшей формой человеческого бытия. Даже само слово «социальная работа» у нас переиначено и вместо деятельности по широкому преображению социума означает просто акции милосердия, помощь больным и старикам.  Такое игнорирование во многом повлияло на историческую судьбу православных народов, в частности Византии. После победы монашеского мировоззрения (VII-VIII  века) она еще долго пыталась стать великой христианской державой. Но в конечном счете ничего не получилось – христианский социум так и не был выработан, да и такой цели не ставилось. В результате, Византия бесславно кончила свои дни под ударами магометан.

Мы, Россия, долгое время пытались копировать византийские схемы, но, так и не создав Святую Русь (ибо ее одной духовностью не создашь – нужно выстраивание подлинно христианского социума), в начале XX века стали терять и Православие. Революция, создав ориентированный на справедливость социум, на 70 лет продлила жизнь России, и даже вывела ее на передовые позиции в мире. Но контрреволюция 1991 года стала катастрофой русской цивилизации. Оправится ли она от нее когда-нибудь? Кто знает…

V

Пойдем дальше в социальном анализе. Первый принцип христианской социологии отделяет сакральное (Церковь) от земного (мир), но призывает к преображению мира, а не его игнорированию. Второй принцип утверждает, что и в миру все имеет меру приближения к Богу и призывает к достижению максимальной высоты мира. Третий же принцип посвящен важности различных общественных подсистем.

Нет ничего удивительного в том, что существует соответствие между основными компонентами человека и главными подсистемами общества. Духу соответствует идеология, душе соответствует культура, телу – экономика. Правда, в силу множественности индивидов социума в обществе существует еще один важный институт – аппарат власти и управления. Но можно поставить вопрос: «а что важнее?». Причем, именно с точки зрения выживания русской цивилизации? Третий принцип христианской социологии говорит, что иерархия по важности социальных подсистем такова:

– идеология;

– экономика;

– власть.

Такое утверждение может удивить некоторых и потому требует пояснений.

Примат идеологии объясняется тем, что идеология определяет лицо всех остальных подсистем общества. Определяет через ту правду, которую она в себе содержит. Сама же идеология является совместным продуктом творчества Бога и духовной стороны общества. Дело в том, что Бог каждому народу предлагает национальную идею, которую следует рассматривать как волю Божию о народе. И поэтому, чем идеология точнее отвечает национальной идее, тем она более высока.

На втором месте стоит экономика. Она важнее власти, потому что именно она в этом пораженным грехом мире прежде всего определяет, так сказать, силу, «мускулы» нации, ее способность противостоять другой силе вести защитную войну. Кроме того, тип экономики определяет наиболее распространенные и важные в человеческом обществе отношения – трудовые отношения, затрагивающие буквально всех людей. Особенно важна экономика в современном мире. Ибо нацию со слабой экономикой (и соответственно слабой по численности и вооружению армией) легко уничтожат более сильные соседи. И тут не помогут ни высокая культура, ни разумная организация власти. Увы, таковы реалии этого жестокого, падшего мира.

Пара идеология-экономика составляют социальный строй, определяющий основные параметры жизни народа. Именно от социального строя зависит победа или поражение в геополитическом противостоянии. Яркий пример – наша победа в ВОВ, которая была достигнута с одной стороны удивительной сплоченностью нашего народа, его верой в социалистические идеалы, а с другой – сильной и гибкой экономикой, сумевшей быстро перестроиться на военные рельсы.

Согласно второму принципу, надо стремиться к лучшему реально возможному социальному строю. Для России такой строй может быть охарактеризован следующим образом.

Идеология должна включать в себя основные евангельские заповеди: веру в потусторонний мир, в который человек по смерти переходит через Божий суд, а также главные нравственные добродетели (личная чистота, умеренный аскетизм, смирение, милосердие, жертвенность).  Однако поскольку у нас Православие в первую очередь развито как личная система, то необходим ряд дополнений уже социального характера, а именно:

­ – примат общественного перед личным;

– справедливость;

– признание труда как ценности;

– государственно-образующая роль русского народа.

Экономика должна быть построена на основе общественной собственности на средства производства, планомерности развития и участии работников в управлении предприятием. В нашей истории ближе всего мы к этому подошли в период «сталинской экономики» (1927-1953 гг.).

Такой социальный строй мы называем православным социализмом. Это будущее России (близкое или далекое – время покажет).

Осталось пояснить, почему власть менее важна, хотя на первый взгляд кажется, что именно она больше всего занимает умы наших граждан.

Каково назначение власти? Только одно –  сохранять и укреплять существующий социальный строй. Поэтому роль власти по сути дела подсобная; власть вторична по отношению к строю и поэтому должна занимать в иерархии важностей более низкое место. Мы не станем выяснять наилучшую форму власти – она не столь важна, если власть выполняет свои функции.  Заметим только, что главной характеристикой хорошей власти является ее справедливость – как распределительная, так и судебная.

Таким образом, можно сформулировать еще одну, упрощенную формулировку третьего принципа христианской социологии: социальный строй важнее формы власти.

VI

Как уже заметили читатели, христианская социология не есть переложение на другой язык святоотеческого учения, а является его развитием. И уже первые попытки напрямую применить евангельские принципы к обществу натолкнулись на трудности. Дело в том, что святые отцы великолепно выяснили отношение христианина к Богу и ближнему, но они построили чисто личную теорию. Сегодня мы уже вступили в период, когда этого мало, ибо настала необходимость ввести в рассмотрение общество, которое не есть церковь (хотя в идеале должно быть к церкви приближено). Поэтому построение христианской социологии является чрезвычайно трудной задачей. В классическом святоотеческом учении можно найти лишь отдельные мысли по этому вопросу. Например, хорошо известно изречение св. Филарета Московского: «Люби врагов своих, сокрушай врагов Отечества, гнушайся врагами Божьими». Тут речь идет не только об отношении к личным врагам, но и врагам Отечества, что является уже социологическим высказыванием. И, заметим, что рекомендации св. Филарета применительно к этим случаям существенно различаются.  Поэтому для возведения здания христианской социологии необходимо не повторение святых отцов, а умение прежде всего православно мыслить, впитать образ и методику их богословствования.

Источник