…Житель города Кстова Игорь Самотроков покончил с собой, бросившись под колеса машины. Причиной самоубийства стал ипотечный кредит. 47-летний фермер из Волгоградской области Алексей Коромысленко свел счеты с жизнью из-за долгов по кредиту. Во всех случаях суды постановили взыскать в пользу банков имущество наследников самоубийц.

Ссудный процент подобен вирусу, он проникает в общество, множится и разрушают его изнутри, причем разрушение подвергаются все стороны жизни человека и общества: природа, техносфера, наука и культура и, конечно же, экономика. Я, Валентин Катасонов, доктор экономических наук, расскажу вам, как развивалась болезнь под названием «ссудный процент», позволившая ростовщикам навязать всему миру долговую кабалу.

Когда появился вирус ростовщичества и ссудный процент, неизвестно, за то уж наверняка он был подсказан тем, из-за кого людей изгнали из рая. Мы каждый день сталкиваемся с последствиями тяжелой болезни, наш мир отравлен. Мир, в котором 7% населения имеют больше, чем все остальные. Мир, в котором бедность и нищета становятся приемлемыми, нормой. Где даже успешные представители общества ежедневно просыпаются в страхе перед завтрашним днем, потому что могут лишиться всего бизнеса, работы, жилья. Мир, в котором знания, мораль, нравственность уже не являются приоритетами и залогом успеха.

Этот мир создан ростовщиками с помощью страшного инструмента, имя которому – ссудный процент.

«– Одолжи до ужина.

– Две пайки отдашь до ужина.

– И мне тоже.

– Четвёртку отдашь.

– И мне подкинь.

– И мне тоже.

– Отдадите по целой четверке.

Возвращает хлеб.

– Спасибо. Какой ты худенький.

– Рокфеллер, собака».

Это диалог из «Республики ШКИД». Удивительная сила искусства, за несколько минут так точно показать ростовщичество – это невероятно. Нам, экономистам, остается только завидовать. Ростовщик Слоёнов, взяв своих товарищей долговую кабалу, вскоре стал назначать президентов школьной республики. В реальной жизни происходит то же самое, только вместо хлеба – деньги, а вместо школьной республики – весь мир.

В учебниках по экономике сказано, что ссудный процент – это вознаграждение кредитора за якобы недополученную пользу, то есть, давая вам деньги взаймы, бедный ростовщик недоел, отказался от покупки квартиры, машины, яхты, в конце концов, не накупил товар и не продал его с большей прибылью. Конечно же, это ложь – всё богатство ростовщика создано тем, что он продает вам деньги за деньги. Но деньги – не товар, они универсальное средство обмена товарами. Деньги – мерило затраченного труда, материальных и природных ресурсов, потраченных на их производство. Представьте, что вы одалживаете линейку длиной в метр и требуйте вернуть вам ту же линейку, но длиной в метр двадцать – абсурд.

Ростовщики, ничего не производя, как паразиты, высасывают последние соки из тела своей жертвы. Они терпеливо ждут, когда она испустит дух, то есть не сможет платить долги с процентами. И тогда они поглотят в ней всё ценное, они заберут имущество, захватят землю. А затем предложит всё это вновь в кредит. Более 70% трудоспособного населения России являются должниками банков и отдают последние деньги для погашения кредитов.

Ростовщичество питается нашими слабостями и бедами. Ведь мы одалживаем деньги, когда не хватает средств на самые элементарные нужды, или когда не можем устоять от искушения приобрести то, на что у нас нет средств. И ростовщики старательно создают условия для процветания бедности и разжигания страсти к покупкам. И мы, как дети, увидев красивую упаковку, теряем покой и сон, пока не станем обладателями очередной игрушки.

«Люблю детишек, которые вопят: “Хочу то, хочу это”. Каждая детская слезинка – это монета. Ах, мне было бы так одиноко без моего миллиона!»

Ростовщики утверждают, что они полезны, – дескать, а где бы еще заемщик нашел нужные ему средства? Очередная ложь – ростовщики сами создают условия, при которых денег катастрофически не хватает. Реальных денег в обращении всегда меньше, чем долгов с процентами. Для того чтобы отдать долги с процентами, нужно либо кого-то разорить, это называется конкуренцией, либо вновь взять кредит, при этом новые проценты накладываются на предыдущие, и долг начинает развиваться не по линейным законам, а в геометрической прогрессии.

«Каждый, кто считает, что экспоненциальный рост может продолжаться вечно, в конечном случае либо сумасшедший, либо экономист» (Артур Болдинг, экономист).

Ссудный процент вызывает глубокие изменения в самом обществе. Раз денег не хватает всем – значит, нужно драться за них, рвать куски плоти у своих сограждан, обманывать, юлой крутиться, отталкивать. В общем, побеждать в конкурентный борьбе. Один знакомый мне экономист говорит, что, когда он видит на прилавке магазинов книги с названиями типа «Как играть и выигрывать на бирже», «Маркетинг», «Банковское дело», то стоит ему закрыть глаза, как названия книг меняются на «Как ловчее ограбить ближнего», «Как впарить покупателю некачественный товар» и тому подобное.

Хотя ссудный процент порождает инфляцию, запуская механизм выпуска не обеспеченных товаром денег, и каждый новый рубль, доллар, созданный ростовщиками из воздуха, отщипывают от законных денег малую толику, нас по-прежнему убеждают, что без банков, ростовщиков и ссудного процента невозможно существовать; что ростовщическая экономика – единственно возможный цивилизованный вариант. На самом деле большую часть своего существования цивилизация вполне обходилась без ссудного продукта.

Поначалу в древнем Шумере, Вавилоне, Греции, Риме ростовщики пользовались полной и бесконтрольной свободой, накладывая на заемщиков огромные проценты. Они порабощали целые области и даже государства. Армии рабов пополнялись не только за счет пленников, но также за счет должников. Уже тогда лучшие умы древних государств предупреждали об опасности ростовщичества, ростовщичество с полным основанием вызывает ненависть, так как оно делает сами денежные знаки предметом собственности.

Христиане в своей борьбе против ростовщичества всегда вдохновлялись поступком Спасителя, совершенном им незадолго до распятия. Речь идет о единственном в Новом Завете случае, когда Христос проявил насилие. Он опрокинул столы менял и ростовщиков и выгнал их из храма.

В 1139 году второй Латеранский собор признал любые формы ростовщичества запрещенными. Если первоначально христианина, уличенного в ростовщичестве, просто изгоняли, то уже в XIII веке ростовщиками занялась инквизиция, считая ростовщичество видом ереси.

«Коли человек благочестив и поступает по закону справедливости, коли он не ссужает деньги в долг и под проценты, коли отрёкся он порока и дела свои ведёт по совести, коли он соблюдает заповеди, не усомнившись ни разу – жизнь его достойна. И он обретет жизнь вечную. Но коли дал он под проценты, достоин ли он вообще жить? Нет, не достоин. Тот, кто совершает такие мерзости, должен умереть. Так говорит Господь наш…».

Жесткое осуждение ростовщичества содержится и в исламском Коране и еврейской Торе. Однако в иудействе ростовщичество осуждалось только по отношению к единоверцам, поэтому в Средние века в христианских государствах понятия «еврей» и «ростовщик» стали фактически идентичны.

…и будешь давать займы многим народам, а сам не будешь брать взаймы, и будешь ты властвовать над многими народами. А над тобой не властвовать не будут…

Второзаконие 15:6

Однако вирус ростовщичество поражает не какую-либо отдельную нацию, а любое, даже изначально здоровое сообщество. В Средние века, например, католическая церковь, еще недавно сжигавшая ростовщиков на кострах, уже благословляет на подобную деятельность монашеские ордена, например, орден тамплиеров, а также монастыри и свободные города-государства. Начиная с XVI века в католических государствах происходит полная отмена запретов на ростовщичество.

В России отношение к ростовщикам изначально было двойственным. С одной стороны, их осуждали, с другой – признавали, как неизбежное зло. Власть пыталась законодательно регулировать кредитные взаимоотношения. В «Русской Правде», в первом своде отечественных законов, для заемщика устанавливались льготы по отсрочке платежа, если его постигнет стихийные бедствия. Однако этого оказалось недостаточно, чтобы унять аппетиты ростовщиков. Закончилось это, как обычно бывает на Руси, весной 1113 года, когда киевляне, возмущенные огромными процентами, вырезали ростовщиков и сожгли их дома. После этого восстания Владимир Мономах ввел устав, который резко ограничил размер процента.

В уголовном уложении Российской империи 1903 года ростовщичество признавалось преступлением, если ссудный процент был выше 12. Таких ростовщиков наказывали тюрьмой или исправительным домом. Современные же российские законы не содержат запретов или ограничений на размеры процентов вообще. Например, многие известные компании предоставляют кредиты по ставке 1750% годовых.

Отцы русской церкви долго не реагировали на ростовщичество – отчасти потому, что вплоть до середины XVI века правили ею византийцы, которые не видели зла от передачи денег в рост. Но уже первые русские патриархи начали непримиримую борьбу с ростовщичеством. В 1649 году в Соборном уложении был четко сформулирован запрет ссудного процента под угрозой отлучения от церкви. Однако несмотря на церковные и законодательные ограничения, к XIX веку вирус ростовщичество глубоко пустил корни в русском обществе. Да, формально взимание ссудного процента осуждалось. На деле же росло число тех, кто мечтал поживиться за счет должников.

Вы думаете, что я надеюсь 75.000, которые получу за Настасьей Филипповной, сейчас же карету куплю или квартиру отделаю. Нет. Когда я их получу, я таким, знаете ли, отъявленным ростовщиком заделаюсь, что я через 15 все скажут: “Вот он, Иволгин”».

Иволгин в своем стремлении стать отпетым ростовщиком отвратителен. Такими же жалкими, мелкими и смешными были другие литературные герои-ростовщики. Мольеровский Гарпагон, Бальзаковский Гобсек, Пушкинский Скупой Рыцарь или Старуха-процентщица Достоевского вызывали чувство омерзения и ненависти. В таких условиях ростовщичество могло существовать, но захватить полную власть – нет.

Порицание ростовщичества – это своего рода иммунный механизм общества, сдерживавший рост опухоли, поэтому ростовщики всегда вкладывали свои нечестно заработанные деньги в создание положительного имиджа. Примером этого стало формирование образа банкира. Журналисты и писатели, финансируемые ростовщиками, показывали банкиров образованными людьми, заботящимися о благе государства и экономической справедливости.

Они прославляли конкуренцию и ссудный процент, как двигатель цивилизации. Банкиры щедро предлагали стать каждому маленьким ростовщиком, любой мог поместить свои деньги в банк и ощутить сладостное волнение от роста цифр на своем счете. Постепенно обществу была навязана новая мораль, отделившая вредительских ростовщиков от прогрессивных банкиров. Однако вся разница между ними заключалась в масштабе воровства. По сравнению с банкиром, ростовщик – не более чем мелкий уличный воришка.

Ростовщичество подобно раковой опухоли, она постоянно дает метастазы, которые проникают во все сферы человеческой деятельности. Сегодня даже в псевдоправославных кругах начинают поговаривать, дескать, мы против ростовщичества, но при этом считаем возможным кредитование под разумный процент, так называемый православный демпинг. Чушь.

Благодаря этой медиа-атаке ростовщики стали вхожи в высшее общество и получили возможность переустроить мир под себя. Первым шагом стало формирование центральных банков, своего рода национальных штабов банкиров. Владельцами центральных банков стали сверхростовщики, такие как семейства Ротшильдов, Рокфеллеров, Морганов, Голдманов и другие.

Они получили возможность управлять всеми деньгами. В 2011 году эксперты Цюрихского университета, проведя скрупулезный компьютерные анализ, пришли к шокирующим выводам. 60% общих мировых доходов приходится на 1318 компаний. В центре этой гигантской транснациональной корпорации есть ядро – 147 финансовых и инвестиционных институтов. В списке одними из первых значатся банк «Барклай», GP Морган-кэш, UBS AG, «Голдман Сакс». По оценкам швейцарцев, эти банки контролируют 40% мировых активов. Швейцарский эксперты оценивали только участие одних фирм капитале других. Что действительно является способом контроля.

Но ведь имеются и другие, среди них ссудный капитал. Например, в России иностранцы контролируют наши предприятия не только и не столько с помощью прямых инвестиций, сколько через установление долговой зависимости. Таким образом оценка Цюрихского университета некорректна и занижена. Эти 147 компаний способны контролировать не 40, а как минимум 90% мирового финансового ядра современного экономического мира. Они принадлежат узкому кругу семей, кланов. Любая попытка противодействовать их интересам беспощадно и эффективно подавляется.

В декабре 1834 года президент Эндрю Джексон объявил о том, что он выплатит национальный долг Центральному банку и ликвидирует его. На следующий месяц прямо в здании Капитолия к Джексону подошел человек, достал пистолет и дважды нажал на курок. Произошла осечка. «Банк пытался убить меня, – сказал тогда Джексон, – но я убью его». Джексон – один из немногих, кому удалось устоять в борьбе с ростовщиками. У ростовщиков такие осечки случались редко.

4 июня 1963 года президент Кеннеди подписал президентский декрет, исполнительный приказ номер 1110, который лишал Федеральной резервный банк полномочий давать ссуды правительству США под проценты и давал право министерству финансов выпускать деньги под серебро, имеющееся в казне. Через пять месяцев президент Кеннеди был убит…

В 2011 году Муаммар Каддафи приступил к подготовке выхода Ливии и еще 12 арабских государств из мировой банковской системы и перехода на собственную валюту – арабский золотой динар.

«Соединенные Штаты вместе с международным сообществом поддерживают народ Ливии. Эта революция обеспечит новые возможности и достойную жизнь», – заявили в Белом доме и убили Каддафи.

В 2005 году вышла книга Зона Перкинса «Исповедь экономического убийцы». В ней он рассказал, как банкротил целые страны, чтобы ростовщики, считающиеся себя мировой элитой, могли скупить все за бесценок. Схема захвата власти начиналась с подкупа лидеров страны. Если это не помогало, в ход шел шантаж. Когда и это не срабатывало, наступал третий этап – вооруженная агрессия. Конечно же, под соусом защиты демократии и свободы. Весь этот механизм сегодня запущен в России.

Ссудный процент – тот вирус, который за несколько веков полностью преобразил наш мир, он уничтожил экономику, превратив деньги и средства в цель, товар, его производство продвижение к покупателю – не более чем в средства получения денег, а не средства удовлетворения потребности человека. Именно поэтому в магазинах нас обступают представители банков, заманивая специальными предложениями.

Нас старательно убеждает, что жажда ничто, а имидж всё. На нас со всех сторон обрушивается реклама, призывающая приобрести то или это. Поэтому нам предлагают льготные проценты и якобы беспроцентные пластиковые карты. Так формируется и старательно пестуется новый вид человека-потребителя, идеальный объект манипуляции для ростовщиков. Человека бездуховного, но богатого, не работающего, но сытого. Живи сегодня – плати завтра. И мы живем даже не подозревая, что завтра уже наступило для ростовщиков, правящих миром, пришло время стричь баранов, то есть своих клиентов: правительства и политиков, крупные и мелкие предприятия и простых граждан. А уж если на дворе кризис, то стрижка идет веселее: падают цены на всё и вся, и банкиры, бесплатно получившие триллионы, обменивают их на реальные активы по всему миру. Скупают фирмы, компании, предприятия, земли и дома.

То, что нас научили считать демократией и свободой, в реальности является хитроумной формой скрытого экономического рабства. И пока всё наше общество зависит от банковских кредитов, порождающих деньги, именно банкиры будут принимать решения за нас.

Валентин КАТАСОНОВ

Источник: «Советская Россия»

(Из книги «Религия денег. Духовно-религиозные основы капитализма»)

Отсутствие серьезной духовной оценки нынешнего общества не способствует, мягко говоря, спасению души христиан в современных крайне трудных (не только с социально-экономической точки зрения) условиях. Уже не приходится говорить о том, что это делает малопродуктивной деятельность наших социологов, экономистов и политологов по поиску выхода России из ее социально-экономических и политических «тупиков».

Определенная отстраненность Церкви от социальных проблем имеет свои исторические корни. На протяжении многих веков Церковь существовала в условиях традиционного общества и руководствовалась так называемой умеренной хозяйственной доктриной. Суть ее в том, что Церковь не возражает против богатства, накапливаемого человеком, но призывает не привязываться к нему душой. При этом допускается частная собственность. Большая часть жизни человека традиционного общества протекает в «малом» круге — круге своих единомышленников (для христианина — это окружение таких же, как он, христиан). При распаде традиционного общества и быстром развитии товарно-денежных отношений христианин оказывается втянутым в «большой» социум, где привычное ему христианское окружение почти отсутствует. Невольно такой человек начинает задумываться над вопросом: как ему, будучи христианином, жить в этом «большом» социуме? Приспосабливаться? Бежать из этого социума «в леса»? Преобразовывать «большой» социум на христианских началах? Искать пути возвращения в традиционное общество? Церковь, к сожалению, слабо помогает человеку разобраться в этих сложных вопросах, продолжая по инерции общаться со своей паствой как сообществом асоциальных людей.

Но в какой-то момент времени не только перед паствой, но и перед самой Церковью как земной организацией, которая сама существует не в «четвертом» измерении, а в «большом» социуме, такие вопросы встают в полный рост. Становится очевидным, что «умеренная» хозяйственная доктрина христианства, асоциальная по своей сути, сегодня не устраивает никого. Остается выбор двух достаточно «социально заточенных» доктрин:

а) «святоотеческая» доктрина (идея коллективизма, общественной собственности и т. п.);

б) «протестантская» доктрина (ориентация на прибыль, частная собственность, наемный труд и т. п.).

И церковная иерархия делает выбор в пользу «протестантской» доктрины. Выбор этот не афишируется. Иногда он даже прикрывается небольшими дозами антикапиталистической риторики.

Наши церковные власти порой критикуют отдельные стороны сложившейся в России социально-экономической системы, но при этом не дают принципиальной и целостной духовной ее оценки. Здесь мы имеем в виду, прежде всего, такой документ, как «Основы социальной концепции Русской Православной Церкви» (принят на Архиерейском Соборе РПЦ в 2000 году). Также можно отметить «Соборное слово XI Всемирного Русского Народного Собора», посвященное проблеме богатства и бедности в мире и современной России (март 2007 года) и т. д. К большому сожалению, подобного рода документы не дают сколько-нибудь ясного представления о том, каков социально-экономический идеал нашей православной Церкви, и даже могут создавать иллюзии относительно того, что капитализм и христианство способны уживаться и даже в чем-то дополнять друг друга.

В своем ощущении отсутствия внятной позиции нашего церковного руководства по социально-экономическим вопросам я не одинок. Например, А. Журавлев в своей статье «Религиозная этика и бизнес» в начале 2004 года писал: «Основы социальной концепции Русской Православной Церкви», принятые юбилейным архиерейским собором в августе 2000 года, к сожалению, не дают ясного представления о православном взгляде на экономическую жизнь во всем ее разнообразии. Возможно, это является следствием компромиссного характера данного документа, четко формулирующего позицию РПЦ в основном по вопросу собственности: «Церковь признает существование многообразных форм собственности. Государственная, общественная, корпоративная, частная и смешанные формы собственности в разных странах получили различное укоренение в ходе исторического развития. Церковь не отдает предпочтения ни одной из этих форм…» Видимо, «Основы социальной концепции…» — не тот документ, в котором пристало разбирать в подробностях макроэкономическую и даже политэкономическую проблематику. Однако когда автор, готовя эту статью, обратился в службу коммуникации Московской патриархии с просьбой назвать иные, кроме «Основ…», источники, имеющие отношение к экономическим воззрениям русского православия, ответа не было»^[42].

Однако как раз в начале 2004 года на свет появился «православный» документ, имеющий отношение к экономической проблематике, — «Свод нравственных принципов и правил в хозяйствовании» (он разрабатывался при активном участии наших церковных властей и был принят в феврале 2004 года на VIII Всемирном Русском Народном Соборе). Мне пришлось провести детальный анализ данного документа, в результате которого я пришел к следующему выводу: «Свод нравственных принципов» призван лишь упорядочить «дикий» капитализм в России и придать ему некий вид «цивилизованного» капитализма, а погоню бизнеса за прибылью узаконить как «норму» нашей жизни (на языке разработчиков документа это называется «православное предпринимательство»). В этой связи у меня родилось предложение дать ему более короткое и точное название: «Моральный кодекс строителя капитализма»^[43]. Некоторые скажут, что автор данной книги слишком строг и придирчив в своей оценке. Но, слава богу, он не одинок в своей оценке.

Вот что пишет по поводу данного документа современный исследователь капитализма Александр Молотков: «Даже при самых благонамеренных попытках христианского оправдания предпринимательской деятельности, основанной на личном интересе, при самых обтекаемых и сбалансированных формулировках, никогда не преодолевается этот принципиальный нравственно ущербный барьер — служения себе. К сожалению, наглядный пример подобной ущербной (если не сказать извращенной) попытки христианского оправдания предпринимательской нравственности дает «Свод нравственных принципов и правил в хозяйствовании», принятый в феврале 2004 года на Всемирном Русском Народном Соборе. Этот документ невозможно читать без какой-то внутренней тошноты, настолько густо он замешан на духовно-нравственном лукавстве. Каждый его пункт, каждая его мысль, как бы высоко и благородно ни поднимались, в итоге все равно замыкается на себя, на отчужденную от общества самость предпринимателя, ищущего даже в самых высоких заповедях личный предпринимательский интерес. В этом документе нет ничего специфически христианского или русского, в своей нравственной обтекаемости он вполне удовлетворит и любого предпринимателя-иудея (что, видимо, и подразумевалось разработчиками), так как всегда оставляет некоторую нравственную нишу для относительно личного понимания меры экономической справедливости в отношениях с обществом и ближними. Это же относится и к мере жертвенности и благотворительности — в любом случае она ограничивается личной (остаточной) мерой достатка, которую предприниматель определяет для себя сам. В то время как христианское понимание жертвенности предполагает полную самоотдачу Богу и ближнему по примеру «лепты вдовы» (Мк. 12: 41-44)»^[44].

Под эгидой Московской Патриархии РПЦ все чаше стали проводиться семинары, круглые столы и конференции с достаточно непривычной для нашей церкви тематикой: «православный бэнкинг», «православный фандрейзинг», «православные эндаунтменты», «православные финансовые инструменты» и т. п. Слова исключительно иностранные, которые и на Западе появились сравнительно недавно, когда там уже прочно утвердился капитализм. Часть нашей церковной иерархии, видимо, хочет не отставать от «прогресса» и внедрять капитализм не только в стране, но и внутри церковной ограды. Появляются сообщения о том, что в Патриархии обсуждаются проекты создания и использования в интересах Церкви «православных эндаунтментов» (фондов, инвестиционные доходы которых могут использоваться на финансирование текущих расходов церкви, а основной капитал остается в неприкосновенности) и различных «православных финансовых инструментов» (банковские депозиты, ценные бумаги)^[45].

Все это в точности повторяет тот путь, по которому шла католическая церковь, которая сегодня превратилась в весьма профессионального игрока на финансовых рынках и вполне вписалась в «рыночную экономику»^[46].

Справедливости ради отметим, что попытки «вписаться» в «рыночную экономику» наблюдались в нашей церкви до 1917 года, однако они тогда своевременно пресекались; свободные средства церкви могли размещаться лишь в государственных учреждениях (Государственный банк, Министерство финансов). Дадим небольшую справку по данному вопросу: «Все церковные денежные капиталы должны были в обязательном порядке помещаться в государственные ценные бумаги и храниться в Государственном банке. Когда в 70-е годы XIX века появились городские и частные банки, платившие больший процент, чем Госбанк, и церковные учреждения стали помещать в них свои средства, правительство оценило это как преступление, и в 1882 году Синод отдал строжайший приказ передать все церковные вклады из частных банков в Госбанк и впредь не иметь дела с частным денежным рынком»^[47].

Вот самая последняя информация на тему о том, как наша церковь стремится вписаться в «рыночную экономику». 12 сентября 2011 года в храме Христа Спасителя состоялось заседание Экспертного совета «Экономика и этика» при Святейшем Патриархе Московском и всея Руси совместно с Центром социально-консервативной политики партии «Единая Россия» и Клубом православных предпринимателей на тему «Вера, труд и капитал. Базовые социально-консервативные ценности — основа новой промышленной и кадровой политики»^[48]. Даже само анонсированное название мероприятия навело на мысль, что его организаторы попытаются «синтезировать» православие («веру») и капитализм («капитал»). Интуиция нас не подвела. Как сообщается в информации о проведенном заседании, одним из главных вопросов обсуждения был «перспективы построения в России «социального капитализма»». Вот так: оказывается, «социальным идеалом» экспертов при МП РПЦ является построение в России «социального капитализма»!

«Социальный капитализм» — словосочетание примерно из того же разряда, что и «человеколюбивый убийца», «целомудренная блудница» или «христолюбивый сатанист». «Круче» «социального капитализма» разве что «православный капитализм». Впрочем, скоро может дойти и до этого. Религиозный обозреватель и публицист Егор Холмогоров, считающий себя православным человеком, сумел в своем сознании «синтезировать» капитализм и православие и делится своим «открытием» с читателями: «Если проецировать основы «православной этики» (ее идеалом он считает этику русских дореволюционных старообрядцев. — В. К.) на хозяйственную и социальную жизнь, то можно сказать, что ее внедрение (точнее — восстановление) приведет в России к формированию постиндустриального социального капитализма»^[49].

Мы не отрицаем необходимости изучения положительного опыта хозяйственной деятельности старообрядцев в дореволюционной России. По нашему мнению, одной из главных причин торговых и промышленных успехов старообрядцев был дух солидарности и взаимной поддержки. И такой дух нам сегодня надо возрождать в Церкви. Мы против того, чтобы, ссылаясь на успехи старообрядцев, начать возрождение «духа капитализма», который как раз и ведет к разрушению духа солидарности и взаимной поддержки. Если подходить к оценке старообрядчества честно и непредвзято, то следует признать: оно действительно сыграло немалую роль в становлении в дореволюционной России «духа капитализма». Сегодня неопровержимо доказано, что старообрядчество (наряду с масонством) было той силой внутри страны, которая активно вела Россию к февралю 1917 года^[50].

Кстати, даже в православной нашей церкви (не старообрядческой) до революции существовало достаточно «толерантное» отношение к капитализму. Как пишет Н. В. Сомин, «теория благодатности русского капитализма бытует в нашей Церкви, к сожалению, давно. Весь XIX век в наших семинариях и академиях учили, что частная собственность «священна»^[51]. Даже сегодня, когда перед нашими глазами имеется печальный опыт революций 1905 и 1917 годов и гражданской войны, многие патриоты и христиане ностальгически вспоминают об «успехах» «русского капитализма» начала XX века. Выше мы привели образец такой оценки — книгу М. В. Назарова, который восхищается «успехами» дореволюционной России, но забывает сказать про цену этих «успехов»: быстро растущую внешнюю задолженность России, установление контроля иностранного капитала над рядом ключевых отраслей российской экономики, социальную поляризацию общества, рост бедности и обезземеливание крестьянства на селе и т. п. Быстрое разрушение крестьянской общины (которая была не только экономической, но и религиозной общиной) повлекло за собой ослабление веры и утрату благочестия во всех слоях населения России.

Тот же Сомин совершенно правильно указывает, что всякого рода проекты создания (или возрождения) «православного капитализма» свидетельствуют о непонимании сущности капитализма и христианства, сеют опасные иллюзии: «Капитализм с православным лицом» противоречив — это гибрид волка с ягненком. И неважно, какой он — русский или западный. Надежды на то, что гигантская машина капитализма вдруг вместо греха начнет производить добродетель, иллюзорны. Полагая в основу экономики капитализм, создать подлинно православное государство вряд ли возможно»^[52].

Даже в Америке, где, как известно, христианство существует в форме протестантизма, и где интенсивная «промывка мозгов» среди населения велась на протяжении длительного периода, очень многие люди интуитивно ощущают: христианство и капитализм несовместимы. Об этом свидетельствуют различные социологические исследования. Например, опрос общественного мнения, проведенный в 2010 году в США, показал, что 44% респондентов согласились с тем, что «капитализм и свободная рыночная экономика противоречат христианским принципам»; не согласились 36 % респондентов; остальные затруднились с ответом^[53]. С учетом таких настроений американские пасторы и проповедники воздерживаются от прямого восхваления капитализма как социального идеала, иногда даже позволяя критику отдельных его сторон. Мы не питаем никаких иллюзий насчет этой критики: она рассчитана на публику, является заигрыванием с паствой. По умолчанию западная церковь давно уже приняла капитализм. Капитализм «научно обоснован» в западной богословской литературе (которую простые граждане не читают): «Западные богословы утверждают, что капиталистический способ производства справедлив, эффективен и, главное, обеспечивает людям свободу. Да и сами бизнесмены — люди совершенно необходимые: они производят нужные людям товары и предоставляют рабочие места. Так что именно их следует считать настоящими христианами»^[54]. В западном богословии речь идет не об отмене капитализма, а об «исправлении отдельных его недостатков». Примечательно, что в энциклике Папы Римского Иоанна Павла II Centressimus annus (1991 год) социально-экономическая доктрина Римского престола была «скорректирована» таким образом, что католицизм встал полностью на позиции «протестантской этики». Произошла полная «конвергенция» католицизма и протестантизма во взглядах на капитализм и финансово-экономическую сферу общественной жизни. Теперь у Запада стоит задача, чтобы такой «конвергенции» подвергнуть православие.

Наши религиозные «эксперты» и некоторые представители церковной иерархии стараются в вопросах «научного осмысления» капитализма не отставать от западных (католических и протестантских) коллег. Мы не удивимся, если следующим шагом в направлении осмысления нашими иерархами и их «экспертами» общественной жизни станет «богословское заключение» о том, что лишь капитализм создает условия для реализации христианством своей духовной миссии. А там, глядишь, в России появится гибрид под названием «протестантское православие» или «православный протестантизм». Впрочем, в России уже был «православный протестантизм» в виде старообрядчества, хозяйственная этика которого весьма была похожа на западную протестантскую этику. Упомянутый нами Е. Холмогоров фактически и призывает к возрождению «православного протестантизма», который, в свою очередь, позволит построить в России «социальный капитализм», а одновременно и спасти души его строителей. Ему вторит кандидат богословия М. В. Первушин (сотрудник Отдела внешних церковных связей Московского Патриархата), который считает, что будущее России — в так называемом русском капитализме, который можно построить на базе возрожденной хозяйственной этики старообрядцев^[55].

Метания наших «православных теоретиков» в вопросе определения экономической модели для России доходят даже до того, что они предлагают ориентироваться на «исламскую модель экономики». Правда, слава богу, это не мнение церковной иерархии, а частные мнения, высказываемые на форумах в Интернете или в периодических изданиях^[56]. Даже не погружаясь в многочисленные тонкости «исламской этики» хозяйствования, можно сказать, что «исламская модель экономики» — дутый пузырь. Главная норма «исламской этики» в экономике — запрет на взимание процента по ссудам и кредитам. Для практической реализации этой нормы были созданы так называемые исламские банки. Однако фактически конкурентоспособность таких банков, функционирующих в капиталистической среде, обеспечивается за счет разных форм государственного субсидирования (часто хорошо закамуфлированного). «Исламские банки» — это искусственные «оазисы» в мире капитализма.

Небольшие по числу жителей страны Персидского залива обеспечивают своему населению высокий уровень жизни не за счет «исламской модели экономики», а за счет продажи капиталистическому Западу заложенной в их недрах природной нефти. А те мусульманские страны, где нет больших запасов углеводородного сырья, имеют очень скромный уровень жизни или даже влачат нищенское существование. Все мусульманские страны (и богатые, и бедные) — периферийные части глобальной капиталистической экономики. Заглядываясь на них как на эталон, мы фактически ориентируемся на модель зависимой (полуколониальной) капиталистической экономики.

Экономический кризис, или Суд Божий?

Так, в последние годы в связи с развернувшимся в России и во всем мире экономическим и финансовым кризисом даже самые отстраненные от светской и мирской жизни представители церкви (православной, католической, протестантской) вынуждены были обсуждать вопросы, связанные с причинами указанного кризиса и путями выхода из него. Примечательно, что большинство этих представителей (не только в протестантской и католической церквях, но, к сожалению, также в православной церкви) обсуждение вели и ведут на языке экономистов и социологов. Совершенно справедливо указывается на социально-имущественную дифференциацию и поляризацию капиталистического общества; на недостаточность платежеспособного спроса, вызванного снижением доли заработной платы в валовом продукте; на неконтролируемую эмиссию американского доллара и т. д. и т. п. Для преодоления кризиса предлагается совершенствовать механизмы перераспределения общественного продукта, умерить алчность корпораций, прекратить строительство «финансовых пирамид» и т.п. Все это необходимо, но не достаточно. Все это вторично по отношению к духовным средствам борьбы с кризисом. К сожалению, серьезная оценка причин кризиса и определение путей выхода из него с позиций истинно христианской социологии встречаются в выступлениях представителей нашей Церкви крайне редко. Иногда они могут даже «лягнуть» капитализм, но подобные смелые заявления «повисают в воздухе», поскольку не вписываются в общий контекст их заявлений и выступлений.

Приведем в качестве примера мероприятие, которое проходило летом 2011 года в Париже, — XVIII ежегодная конференция Межпарламентской ассамблеи Православия (МАП). В Конференции участвовали также представители Русской Православной Церкви. Процитируем фрагмент из официальной информации об этом мероприятии: «По благословению Святейшего Патриарха Кирилла в Конференции принял участие священник Андрей Елисеев, секретарь Представительства Русской Православной Церкви при европейских международных организациях в Брюсселе. В своем выступлении он отметил, что Церковь призвана на основании Священного Писания пророчески и действенно утверждать в сердцах людей Высший Закон и давать нравственную оценку всем важнейшим событиям, происходящим в мире, содействовать справедливому общественному устройству. «Очевидно, подчеркнул он, что мировой экономический кризис — это очередное напоминание о том, что необходимы такие механизмы, которые бы ограничивали благосостояние отдельных личностей и мегакорпораций с целью перераспределения ресурсов планеты в интересах людей, в том числе будущих поколений, а не узких деловых кругов. Экономические решения не дают ответов на все вопросы, связанные с кризисом. Он сам является порождением порочной практики и духа капитализма, все более утрачивающего гуманистическую составляющую. Нам нужен не только эффективный, но и нравственно ответственный бизнес, экономика должна иметь в том числе и духовное, и человеческое измерение»^[57].

Данное публичное заявление представителя церковной иерархии является типичным (или «типовым»).

Во-первых, в нем есть ритуальный «камень», брошенный в адрес капитализма: кризис «является порождением порочной практики и духа капитализма». Тезис правильный, но не раскрытый.

Во-вторых, в нем есть ритуальный призыв создать «механизмы» по обеспечению более равномерного распределения ресурсов и ограничению благосостояния «отдельных личностей». В истории человечества уже были случаи, когда одни личности «ограничивали благосостояние» других «отдельных личностей». Например, в 1917 году в нашей стране. Мы уже это проходили.

К сожалению, в данном тезисе не раскрываются тонкости предлагаемых «механизмов», а без этого он превращается в декларацию.

Но дальше (как всегда) начинаются странности. Выступающий сказал, что капитализм все более утрачивает «гуманистическую составляющую». Здесь он показывает полное непонимание духовной сущности капитализма.

По его логике, получается, что есть «плохой», а есть «хороший» капитализм и что кризис — порождение «плохого», утратившего «гуманистическую составляющую» капитализма. Заметим, что капитализм уже, по крайней мере, два столетия переживает так называемые «циклические кризисы», на которые в свое время обратил пристальное внимание К. Маркс.

Кроме того, выступающий предложил делать ставку на «эффективный» и «нравственный» бизнес. Заметим, что «бизнес» — слово английского происхождения. Смысл этого слова не вызывает сомнений: «бизнес — самостоятельная, осуществляемая на свой риск деятельность, направленная на систематическое получение прибыли от пользования имуществом, продажи товаров, выполнения работ или оказания услуг лицами, зарегистрированными в этом качестве в установленном законом порядке. Эффективность предпринимательской деятельности может оцениваться не только размерами полученной прибыли, но и изменением стоимости бизнеса (рыночной стоимости предприятия)»^[58]. Нетрудно заметить, что бизнес с его стремлением к максимальной прибыли (а выступающий призывает делать ставку на «эффективный» бизнес!) и есть суть капитализма. Капитализм без бизнеса (эффективного или, по крайней мере, стремящегося быть эффективным) — такая же бессмыслица, как и церковь без прихожан или лес без деревьев.

И наконец, насчет призыва священника к тому, чтобы экономика имела «духовное измерение». Вообще-то экономики без «духовного измерения» в природе не бывает. Вопрос в том, каково это «духовное измерение». Даже «дикий капитализм», который появился на просторах нашей страны, также имеет «духовное измерение». Кто-то называет это «язычеством», кто-то — «протестантской этикой», кто-то — «талмудическим иудаизмом» и т.п.

А вот какое «духовное измерение» экономики нужно нам, православным, священник так и не раскрыл.

К сожалению, подобные малосодержательные (а порой бессмысленные) заявления и выступления от имени Церкви стали нормой, что не помогает выходу России из кризиса, а наоборот, затрудняет его. По сути это попытка если не служить, то, по крайней мере, оправдать служение Богу и мамоне одновременно. А это, как сказал Иисус Христос, невозможно. Следовательно, имеет место вольное или невольное поощрение тех, кто служит мамоне.

Примечательно, что наши церковные иерархи и окружающие их «эксперты» очень полюбили всякие иностранные слова, смысл которых, как мне кажется, они не всегда хорошо понимают: фандрайзинг, банкинг, маркетинг, консалтинг и т. п. Причем всегда стараются добавить «православный», чтобы казалось благопристойно и «духовно».

И в то же время русские слова им кажутся устаревшими и неубедительными. Подмена слов в лексиконе христианских людей — знамение нашего времени, она все более затрудняет понимание духовных причин нашего жизненного неустройства и незримо меняет христианское сознание. Например, «кризис» — слово греческое и означает «суд». Если бы мы говорили не «кризис», а «суд» (естественно, суд Божий), то до нас быстрее дошло бы понимание духовной сущности современной капиталистической экономики. Еще в прошлом веке верующие люди (не только православные, но даже католики и протестанты) понимали духовный смысл кризиса как некоего «сигнала» (часто очень «болевого»), посылаемого Богом человеку за грехи. Понятно, что если кризис экономический, то он напоминал о таких грехах, как алчность, сребролюбие, любостяжание, лихоимство, зависть, отсутствие любви к ближнему, жадность и т. п. Повторим: даже протестанты (наиболее духовно чуткие) понимали причинно-следственную связь между грехом и экономическим кризисом. Швейцарский протестантский богослов Карл Барт (1886—1968) даже создал новое направление в богословии — «теологию кризиса»^[59]. <…>

Современным грехам — современный и кризис. И действительно, Бог использовал современное средство, ударив по современным людям: ударил по банкам, по биржам, по финансам, по валюте. Опрокинул столы менял по целому свету, как некогда в Иерусалимском храме. Произвел небывалую панику среди купцов и менял. <…>

Сегодня в православии появилось большое количество людей, которых условно можно назвать «христианскими агностиками». Они демонстративно устраняются от размышления над метафизическими вопросами устройства современного общества, заявляя, что такие «ненужные» вопросы лишь отвлекают человека от дела личного спасения.

Довольно часто даже маститые богословы говорят о том, что христианство не должно заниматься поиском путей преображения социальной действительности. Но это мнение вступает в противоречие с положениями главы I «Основ социальной концепции» Русской Православной Церкви: «Церковь должна пройти через процесс исторического кенозиса, осуществляя свою искупительную миссию. Ее целью является не только спасение людей в этом мире, но также спасение и восстановление самого мира». Чуть далее «Основы» гласят: «Недопустимо манихейское гнушение жизнью окружающего мира. Участие христианина в ней должно основываться на понимании того, что мир, социум, государство являются объектом любви Божией, ибо предназначены к преображению и очищению на началах богозаповеданной любви. Христианин должен видеть мир и общество в свете его конечного предназначения, в эсхатологическом свете Царства Божия».

Впрочем, о том, что внешние, социальные условия совсем не безразличны для христианина — как с точки зрения его земной жизни, так и тем более с точки зрения спасения его души, отмечали некоторые святые отцы — как раннего христианства, так и уже нашего времени. Священномученик архиепископ Андроник Пермский, например, говорил: «Пусть никто не верит наговорам обольстителей, которые говорят, что для христианина совершенно безразличен тот или иной порядок гражданской жизни. Нет, мы — христиане — в мире живем и из этого мира до времени, определенного Творцом, выйти не можем (1 Кор. 510). А потому нам вовсе не безразлично, что совершается в гражданском нашем быту; ибо тот или иной строй, те или иные порядки жизни могут содействовать или препятствовать делу спасения, а в иных случаях и вовсе его преследовать насмерть… Итак, если все в этом видимом и даже невидимом, ангельском мире существует для нашего душевного спасения, то мы имеем самое твердое основание и непременную обязанность разобраться в том старом, что было доселе, и том новом, что нам предлагают, насколько то и другое способно помочь главному назначению нашей жизни на земле — спасению — или, наоборот, препятствовать ему»^[63].

Вспомним, что Православная Церковь, согласно Символу Веры является «святой, соборной и апостольской».

Если Церковь «святая», это значит, что ее главой является Бог — Тот, кто противоположен мамоне («Не можете служить Богу и мамоне»).

Если Церковь «соборная», это значит, что она представляет собой сообщество объединенных любовью людей. Истинная любовь исключает частную собственность. Невозможно себе представить соборную общность людей, в которой каждый разделяет имущество по принципу «мое — чужое». Истинно соборная общность людей может существовать только на основе общественной собственности.

Если Церковь «апостольская», это значит, что она должна следовать по стопам двенадцати ближайших учеников Христа, которые после сошествия на них Святого Духа создали в Иерусалиме первую христианскую общину (коммуну), основанную на общности имущества.

Итак, Православная Церковь не может рассматривать общество, основанное на погоне за богатством, на частной собственности и индивидуализме, своим идеалом. Более того, такая модель социальной организации, называемая капитализмом, противоречит Символу Веры, а стало быть, основным принципам христианства. Идеалом социальной организации христианской жизни является сообщество верующих людей, базирующееся на любви, совместном труде и общей (общественной) собственности. Самый главный принцип — любовь, из которого вытекают и справедливость, и взаимопомощь, и творческий характер труда, и бережное отношение к общей собственности, и разумный подход к своим потребностям, и другие правила социальной организации жизни, которую можно назвать «христианским социализмом».

 (Из книги «Религия денег. Духовно-религиозные основы капитализма»)

Введение

Сегодня мы живем в мире недомолвок и умолчиваний. Вроде бы у нас свобода, а человек понимает: есть темы, которые нельзя затрагивать, нельзя даже задавать вопросы. Наступил век «политкорректности» и «самоцензуры». Во все времена люди задавали вопрос: «В каком мире я живу?» и пытались на него ответить. Нынче вопросы типа «В каком мире мы, русские, оказались в начале XXI века?» звучат крайне редко, и ответы на них чаще всего бывают невразумительными. Власть на такие вопросы ответов не дает и откровенно их боится.

Даже в советском «тоталитарном» обществе руководители партии и государства не стеснялись ставить такие вопросы. Например, один из последних руководителей Советского Союза Андропов Ю. В. признавал: «Мы не знаем общества, в котором живем». И ставил задачу — понять, что это за общество. Мы сейчас не собираемся оценивать, насколько искренним было желание советского руководителя познать тогдашнее общество и насколько советские обществоведы успешно решали такие задачи. В данном случае мы лишь хотим подчеркнуть, насколько «зашоренным» оказывается общественное сознание в современной «демократической» России даже по сравнению с «тоталитарным» Советским Союзом.

В политическом лексиконе для обозначения социально-экономической идентичности современного российского общества употребляется набор набивших оскомину штампов: «демократия», «новая Россия», «свобода», «права человека», «рыночная экономика», «свободное предпринимательство», «правовое государство», «социальное государство», «республика» и т.п. Некоторые из этих понятий никак не расшифровываются, другие являются просто лозунгами (не имеющими никакого отношения к реальной жизни), третьи просто демонстрируют невежество тех, кто их запустил в оборот.

Мне, как экономисту, скажем, представляется абсурдным такое понятие, как «рыночная экономика». Ведь «экономика» — слово греческого происхождения и в переводе на русский означает «домостроительство». То, что мы по привычке продолжаем называть «экономикой», сегодня уже никак не назовешь домостроительством. Экономику давно вытеснило то, что в том же греческом языке называется хрематистикой — искусством накапливать богатство.

Термин «хрематистика» был введен в оборот еще Аристотелем. Этот древний философ показывал, что экономика и хрематистика — антиподы, и что хрематистика губительна для общества. По сути, она ведет к уничтожению «экономики», т.е. фактически она может быть названа «доморазрушением». Философ всячески предупреждал человечество об опасности, исходящей от хрематистики. Сегодня мы и в мире, и в России имеем не экономику, а хрематистику (спекуляции на товарных рынках, финансовые пирамиды, развитие рынка ценных бумаг и игра на фондовой бирже, ложные банкротства, рукотворные кризисы и т. п.). Хрематистика — слово мудреное, поэтому ее можно заменить термином «экономика казино»^[1]. В любом случае употребление слова «экономика» желательно с использованием кавычек для подчеркивания условности и некорректности этого термина в современных условиях.

Не менее абсурдным является другое слово в словосочетании «рыночная экономика». Современная «экономика» — царство монополий частных транснациональных корпораций и банков. Плюс государство как крупный (или крупнейший) хозяйствующий субъект-монополист. Там, где монополия, конкуренции нет, а где нет конкуренции — нет и рынка. Формально «независимые» компании малого и среднего бизнеса интегрированы в монопольные структуры и живут по правилам, которые диктуют гиганты бизнеса. Рынок — это, образно выражаясь, прошлогодний снег, которого на дворе XXI века давно уже не осталось. Таким образом, термин «рыночная экономика» (который стал ключевым в разных политических документах, учебниках и научных монографиях последних двух десятилетий) является идеологическим изобретением, рассчитанным не на шибко грамотных его «потребителей»^[2].

Но вернемся к нашим размышлениям о том, что собой представляет современное российское общество с социально-экономической точки зрения. Представляется, что для описания этого общества необходимы другие слова. Например, слово «капитализм». Однако в нашей стране это слово не употребляется часто. Представителями власти — никогда. Это и понятно: разве можно заставить людей идти за властью, если она будет призывать строить «светлое капиталистическое будущее»?

Отдельные оппозиционные политики иногда упоминают, что мы живем при капитализме. Однако произошедший переход от социализма к капитализму они представляют как смену одной модели экономики на другую, более эффективную. А критике подвергают не сам капитализм, а «отдельные недостатки» его экономического механизма (например, олигархическую структуру экономики, механизм выпуска денег, недостаточность или, наоборот, переизбыток государственного вмешательства в хозяйственные процессы и т. п.).

Между тем мы имеем дело с радикальной сменой всего устройства общества: не только экономики, но также политики, идеологии, морали. По большому счету речь идет о смене цивилизации, а не о какой-то экономической реформе. А глубокого осмысления этого разворота исторического развития России ни с научной, ни с духовной точки зрения до сих пор нет.

Устроители капитализма в России прекрасно понимают: те радикальные «реформы», которые были проведены в последние два десятилетия (достаточно вспомнить, что большая часть государственной собственности за этот период была приватизирована), нельзя считать необратимыми. И это их очень беспокоит. Они понимают, что гарантией необратимости «реформ» является перенастройка духовно-нравственного «кода» людей. А этот «код» у большинства людей до сих пор (несмотря на бешеные усилия устроителей капитализма) не перенастроен. Если использовать марксистскую фразеологию, то можно сказать: «экономическую надстройку» сменили довольно быстро (приватизация государственной собственности, ликвидация государственного регулирования экономики), а «духовно-нравственный базис» общества изменениям поддается с большим трудом — с этим «базисом» устроителям капитализма еще надо возиться и возиться.

По большому счету вопрос о смене цивилизации должен быть осмыслен не только учеными, но и нашей Церковью. Потому что «полная и окончательная» победа капитализма возможна лишь при полном уничтожении в народе христианских духовно-нравственных ценностей и замещении их мировоззрением не просто атеистическим (или агностическим), а сугубо антихристианским. Наша Церковь (имеется в виду, конечно, Церковь как земная организация), к сожалению, до сих пор несколько дистанцируется от осмысления процессов втягивания России в капитализм, ссылаясь на то, что вопрос этот «специальный», относящийся к одной из сфер светской материальной жизни (экономика). Нет, это вопрос не частный и не «специальный» — это вопрос жизни и смерти (в первую очередь духовной) всех членов самой Церкви! Не без основания также говорится, что мы устали от всяких измов, что следует смотреть глубже, а не довольствоваться примитивными схемами и шаблонами. С этим нельзя не согласиться. Действительно, «за вывеской капитализма» скрывается определенная модель не только и не столько экономической жизни, сколько духовного устройства общества. Модель, имеющая явные признаки религии и церковной организации. И здесь, как мне кажется, многое еще надо осмыслить. А осмыслив, попытаться внести существенные коррективы в свою жизнь, поставив жесткие заслоны проникновению этой невидимой религии в душу.

Кратко сформулирую следующие основные идеи (тезисы) данной книги. Современный капитализм представляет собой, прежде всего, не экономическое, а духовное явление. Он имеет все признаки религии, его отличие от других традиционных религий заключается в том, что это де-факто существующая религия, официально не объявляющая о своем существовании. Эта нелегально (точнее сказать, незримо) существующая религия по своим основным установкам диаметрально противоположна христианству. Ее можно назвать «религией денег». Такое широкое понимание современного капитализма является условием эффективного соборного противостояния нашей Церкви нашествию религии денег. Это и условие личного спасения каждого члена Церкви. Наконец, это условие предотвращения окончательного превращения России в отсталую периферию мирового капитализма. Спасение России, Третьего Рима, — важная задача, ибо на нее Бог возложил особую миссию в земной истории.

Часть I. Капитализм — не только экономика

Производство прибавочной стоимости или нажива — таков абсолютный закон этого способа производства.

К. Маркс, Капитал, т. I

Три источника и три составные части капитализма: деньги, деньги и деньги.

Неизвестный автор

Капитализм — рабовладельческий строй с «человеческим лицом».

Неизвестный автор

Капитализм — азартная игра на деньги.

Неизвестный автор

Глава 1. Что такое капитализм?

Капитализм: история понятия

Напомним, что слово «капитализм» было введено в обращение не так давно — в XIX веке. Оксфордский словарь утверждает, что впервые слово «капитализм» использовал английский романист Уильям Теккерей в 1854 году. Считается, что по-настоящему популярным слово стало в 1867 году после выхода в свет первого тома «Капитала» Карла Маркса. Однако, как ни парадоксально, Маркс, у которого «капитал» и «капиталист» были ключевыми категориями его исследования, крайне редко использовал слово «капитализм». Вместо него он прибегал к терминам «буржуазный строй», «буржуазное общество», «буржуазный способ производства», «капиталистический способ производства» и т.п. По мнению французского историка экономики Ф. Броделя, впервые слово «капитализм» для обозначения определенного типа экономики употребил французский социалист Луи Блан в 1850 году, примерно в то же время этим словом стал пользоваться другой французский социалист — П. Ж. Прудон. Однако это были единичные случаи использования слова. Тот же Бродель полагает, что слово «капитализм» стало по-настоящему популярным после выхода в 1902 году книги немецкого экономиста и социолога Вернера Зомбарта под названием «Современный капитализм»^[3]. У нас есть сомнения в верности данного заключения маститого французского ученого. По нашим данным, российские марксисты уже в конце XIX века активно использовали слово «капитализм» в своей партийнополитической деятельности. Достаточно в качестве примера привести выпущенную В. И. Лениным (под псевдонимом Владимир Ильин) в 1899 году книгу под названием «Развитие капитализма в России. Процесс образования внутреннего рынка для крупной промышленности»^[4]. А в следующем году вышла книга «легального марксиста» С. Булгакова «Капитализм и земледелие»^[5].

Более или менее широко и активно слово «капитализм» в политической и научной литературе на Западе использовалось всего несколько десятилетий. В СССР термин активно эксплуатировался на протяжении всех десятилетий существования советской власти — как в научных, так и пропагандистских целях. Несколько поколений советских людей изучали в вузах в качестве обязательной дисциплины «Политическую экономию капитализма». Советские обществоведы «по полочкам» и «косточкам» разложили весь капитализм. Все формулировки и определения, относящиеся к категориям капитализма, были с ювелирной точностью выверены, и никакие «импровизации» и «творчества» в области политической экономии капитализма не приветствовались. Строгость была не меньшая, чем в догматическом богословии. Приведем утвердившееся в СССР определение капитализма из Большой советской энциклопедии: «Капитализм — общественно-экономическая формация, основанная на частной собственности на средства производства и эксплуатации наемного труда капиталом; сменяет феодализм, предшествует социализму — первой фазе коммунизма. Основные признаки К.: господство товарно-денежных отношений и частной собственности на средства производства, наличие развитого общественного разделения труда, рост обобществления производства, превращение рабочей силы в товар, эксплуатация наемных рабочих капиталистами. Целью капиталистического производства является присвоение создаваемой трудом наемных рабочих прибавочной стоимости»^[6].

Мы еще будем анализировать с разных сторон капитализм, поэтому воздержимся сейчас от детального комментирования и анализа данного определения. В целом с ним (с некоторыми оговорками^[7]) можно согласиться. Отметим лишь, что в указанном несколько пространном определении вся суть капитализма заключена в следующих взаимосвязанных моментах:

а) отчуждение свободного работника от средств производства (земля, орудия производства, сырье);

б) превращение свободного работника в наемного работника;

в) эксплуатация наемного работника капиталистом-работодателем, присвоившим средства производства;

г) получение капиталистом в результате эксплуатации прибавочной стоимости.

Пожалуй, к перечисленным выше моментам следует добавить еще один, пятый момент (из приведенного выше определения): «наличие развитого общественного разделения труда». Выражаясь современным языком, речь идет о высокой степени развития рыночных отношений. Поэтому капитализм часто и называют «рыночной экономикой».

Рынок и торговля существовали всегда, даже в самых древних обществах. Но в условиях так называемого «традиционного» хозяйства (преимущественно натурального хозяйства) рыночные отношения играли минимальную роль в жизни общества и человека. Лишь при капитализме основную часть жизненно необходимых предметов человек стал приобретать в результате рыночных обменов. Без рынка капитализм невозможен, поскольку капиталист стремится получить прибавочную стоимость не в натурально-вещественной форме, а в виде денег. А это возможно лишь через реализацию произведенного продукта труда на рынке. Итак, за короткий срок после старта капитализма кардинальным образом изменились экономические отношения в обществе:

— в «традиционном» обществе они были сконцентрированы в «малом социуме» (семья, община, поселение и т. п.) и строились преимущественно на безденежной основе; рыночные отношения («большой социум») с использованием денег играли вспомогательную роль в жизни обычного человека;

— при капитализме экономические отношения переместились в «большой социум» — рынок (региональный, национальный, международный) — и стали строиться исключительно на денежной основе; «малый социум» стал играть вспомогательную роль^[8].

Обратим внимание на то, что в приведенном выше определении из БСЭ капитализм рассматривается исключительно как социально-экономическое явление, причем многие тонкие моменты в приведенной грубой схеме не видны. Акцент делается на эксплуатации и социальной несправедливости. Но не уделяется, например, внимание проблеме отчуждения труда и работника при капитализме. Она вытекает из того, что продукт труда принадлежит капиталисту-работодателю, а не работнику Отсюда и отсутствие мотивации к творческому труду, что делает капитализм крайне неэффективным даже с экономической точки зрения. Кстати, это противоречит популярным мнениям о том, что, хотя капитализм «социально несправедлив», он тем не менее демонстрирует высокую экономическую эффективность. Вот что писал один из наиболее глубоких знатоков капитализма А. Г. Махоткин об этой особенности наемного труда: «Но главное зло и бесчеловечность капиталистического распределения состоит даже не в его несправедливости, а в отчуждении. Считается, что если работнику не принадлежит ни сырье, которое он обрабатывает, ни орудие его труда, то ему изначально не принадлежит ни продукт труда, ни сам его труд, воплотившийся в этом продукте. Пока с этим соглашаются все, в том числе и сам работник, его труд — это не его, чужой для него труд. Отчужденный от него в пользу нанимателя. Он и относится к нему, как к чужому. Поэтому наемного работника к труду надо принуждать — постоянным контролем, штрафами, угрозой увольнения. Наемный труд принудителен и не может быть иным. Работник в его результате не заинтересован, поэтому его надо искусственно заинтересовывать… премиями… и т.п. стимулами, заранее вычтя их из основной суммы заработной платы. Кстати, стимулом в Древней Греции называли заостренную палку, которой погоняли быков»^[9].

Вопросы, связанные с этикой и духовно-религиозной стороной капитализма, тем более не рассматривались в марксизме как существенные. Старшее поколение помнит чеканную формулу марксистско-ленинской философии: «Бытие определяет сознание человека». Вульгарно-материалистическое мировоззрение, исходившее из примата экономики над политикой, идеологией, духовной жизнью общества, препятствовало формированию в советском обществе целостного представления о капитализме.

Уже к середине XX века у общества, именовавшегося «капиталистическим», выявилась масса «болезней», капиталистический строй успел продемонстрировать свою социально-экономическую несостоятельность (мировые войны, жесточайший экономический кризис 1929—1933 годов, другие экономические и социальные проблемы). Особенно ярко недостатки капитализма высвечивались на фоне Советского Союза, который неуклонно укреплял свои экономические и политические позиции в мире. Слово «капитализм» приобрело устойчиво негативный оттенок. С учетом этого идеологи и политики западных стран пришли к выводу, что подмочившему свою репутацию «капитализму» следует дать новое имя.

Несмотря на титанические усилия «экономической науки», доказывать «прогрессивность» капитализма стало сложно: эта общественно-экономическая формация достаточно себя дискредитировала. Процесс дискредитации достиг своего апогея в период затяжной депрессии 1930-х годов. Об этом достаточно откровенно на излете своей длинной жизни написал Джон Кеннет Гэлбрейт (1908—2006 гг.), американский экономист, который, между прочим, большую часть своей жизни выступал последовательным апологетом этого самого капитализма.

В своей последней книге «Экономика невинного обмана: правда нашего времени» он констатирует: «Слово «капитализм» по-прежнему употребляют лишь наиболее радикальные и откровенные защитники капиталистической системы, да и то не часто»^[10]. В послевоенное время в марксистской литературе появился даже термин «общий кризис капитализма». Официально понятие «общего кризиса капитализма» было введено в обращение на XXII Съезде КПСС, оно вошло в третью программу партии.

Что понималось под «общим кризисом капитализма»? Третья программа КПСС перечисляет следующие признаки:

— отпадение от капитализма все новых стран;

— ослабление позиций империализма в экономическом соревновании с социализмом (в 1950—1960-е годы темпы роста советской экономики значительно превышали темпы роста ведущих капиталистических стран, хотя к 80-м годам ситуация изменилась);

— распад колониальной системы империализма (советские идеологи надеялись, что освободившиеся государства пойдут если и не по пути социализма, то, по крайней мере, по «некапиталистическому пути»);

— обострение противоречий империализма с развитием государственно-монополистического капитализма и ростом милитаризма;

— усиление внутренней неустойчивости и загнивания капиталистической экономики, проявляющееся в растущей неспособности капитализма использовать полностью производительные силы (низкие темпы роста производства, периодические кризисы, постоянная недогрузка производственных мощностей, хроническая безработица);

— нарастание борьбы между трудом и капиталом;

— резкое обострение противоречий мирового капиталистического хозяйства;

— небывалое усиление политической реакции по всем линиям, отказ от буржуазных свобод и установление в ряде стран фашистских, тиранических режимов;

— глубокий кризис буржуазной политики и идеологии.

В программе КПСС отмечалось, что «общий кризис капитализма» начался в результате Первой мировой войны и образования первого социалистического государства — Советского Союза (первый этап). Второй этап начался после Второй мировой войны и образования социалистического лагеря. Наконец, с конца 1950-х — начала 1960-х годов, «общий кризис капитализма» перешел в следующую стадию (третий этап), связанную с окончательным крахом колониальной системы и переходом ряда развивающихся стран на путь некапиталистического развития.

Мы не будем подробно комментировать перечисленные выше признаки «общего кризиса капитализма». Отметим лишь, что в целом программа партии вполне объективно отражала ситуацию, которая сложилась в начале 1960-х годов в капиталистических странах и в мире в целом. Достаточно сказать, что понятие «общий кризис капитализма» стали использовать в некоторых случаях даже немарксистские авторы. Еще следует отметить, что марксизм как вульгарно-материалистическое мировоззрение отражал лишь экономическую и политическую стороны капитализма на тот момент времени, не затрагивая его духовную сторону. А именно духовная сторона — фундамент («базис») капитализма, и именно в духовной сфере кризис капитализма проявлялся наиболее остро.

«Рыночная экономика» — новый бренд капитализма

«Профессиональные экономисты» (и прочие работники «идеологического фронта») стали активно подыскивать синонимы «неприличному» слову «капитализм». На смену ему стали приходить различные словосочетания; сегодня «естественный отбор» выдержали термины «рыночная система», «рыночная экономика», «рыночное хозяйство» и т. п. Вот как описывает этот процесс «научных» поисков Дж. Гэлбрейт: «Были начаты поиски неопасной альтернативы термину «капитализм». В США предприняли попытку использовать словосочетание «свободное предпринимательство» — оно не прижилось. Свобода, подразумевавшая принятие свободных решений предпринимателями, не являлась убедительной. В Европе появилось словосочетание «социал-демократия» — смесь капитализма и социализма, сдобренная состраданием. Однако в США слово «социализм» вызывало в прошлом неприятие (да и в настоящем это неприятие осталось). В последующие годы стали использовать словосочетание «новый курс», но все же его слишком отождествляли с Франклином Делано Рузвельтом и его сторонниками. В итоге в научном мире прижилось выражение «рыночная система», так как оно не имело негативной истории — впрочем, у него вообще не было истории. Вряд ли можно было отыскать термин, более лишенный всякого смысла…»^[11].

С самого начала «реформ» в нашей стране термины «рыночная система», «рыночная экономика» оказались самыми употребительными. Ведь «вдохновить» бывших советских людей на строительство «светлого капиталистического будущего» по целому ряду причин (надеюсь, понятным читателю) было сложно или даже невозможно. К слову «капитализм» в наших условиях «неполиткорректные» граждане начнут добавлять всякие «нехорошие» определения типа «криминальный», «бандитский», «компрадорский», «колониальный» и т. п.

Идеологи российских «реформ» с самого начала наложили «табу» на употребление слова «капитализм». Для «нейролингвистического программирования» сознания (проще говоря, зомбирования) наших людей стали использоваться благозвучные термины «рынок», «рыночная экономика», «рыночная система». В современных учебниках по экономике вы можете вообще не обнаружить слова «капитализм», зато термин «рыночная экономика» встречается на каждой странице, иногда несколько раз. При этом смысл термина толком не объясняется.

Между тем термин «рыночная экономика» не менее абсурден, чем «капиталистическая экономика», и в этом трудно не согласиться с Дж. Гэлбрейтом. О том, что сегодня мы имеем не экономику, а антиэкономику, мы уже сказали выше. Но никаких признаков «рынка» мы также не наблюдаем ни в «самой рыночной» стране мира — США, ни у себя дома. Важнейшим признаком рынка, как нам объясняют учебники по «экономике», является конкуренция, которая обеспечивает «автоматическое» («стихийное») формирование цен. Последние являются «равновесными», «справедливыми» и т.п. При рыночных отношениях продавцы и покупатели имеют свободу (и возможность) выбора контрагентов, право прямого общения между собой и т.п. и т.д. Не хочу утомлять читателя пересказом учебников по «экономике», а задам вопрос: «Где вы видели такой рынок?».

Отвечу: такого рынка давно уже нет нигде в мире. Может быть, он был во времена Адама Смита, а может быть, даже до него. Рынок (так же, как и экономика) давно «умер». Главная причина его «смерти» в том, что в «экономике» наступило господство монополий (трестов, концернов, синдикатов, картелей), которые стали диктовать свои условия другим участникам «рынка». О монополиях и «смерти» рынка можно прочесть в уже упоминавшейся книге Дж. Гэлбрейта. Поэтому слово «рынок» для описания современного общества также следует использовать только в кавычках. Добавим, что «смерть» «рынка» наступила также потому, что сегодня участники «рынка» давно уже утратили возможность свободного общения между собой. Между ними образовались мощные «кордоны» разных посредников, в том числе «финансовых посредников» в лице банкиров. Сегодня они не только «посредники», но также монополисты, причем самые главные. Почему? Потому что «производят» самый дефицитный в «рыночной экономике» «товар» — деньги.

Вообще, на роль термина, который может более или менее точно отразить сущность современного западного общества, претендует целый ряд слов и словосочетаний. Вполне вероятно, что они лишь дополняют друг друга, раскрывая ту или иную сторону общественного устройства.

Вот, например, американский общественный деятель Линдон Ларуш (достаточно известная в США фигура — несколько раз баллотировался на пост президента страны) полагает, что наиболее точно современное общество (западное, но особенно американское) можно охарактеризовать словом «фашизм». На первый взгляд, это кажется слишком неожиданным, резким и, может быть, несправедливым. Но вот как называл фашизм Бенито Муссолини в 1920-е годы (этот термин появился не в Германии, а в Италии): «Фашизм следовало бы более правильно называть корпоратизмом, поскольку это слияние государства и корпоративной власти». В 20—30-е годы прошлого столетия термины «фашизм» и «корпоратизм» часто использовались в качестве взаимозаменяемых понятий в ходе общественных дискуссий.

В послевоенной марксистской экономической литературе стал широко использоваться термин «государственно-монополистический капитализм» (ГМК). Это еще один термин, который отражает тот же самый тип общества, называемый «фашизмом» или «корпоратизмом». Современное западное (особенно американское) общество можно охарактеризовать любым из вышеназванных терминов. Основные признаки этого общества:

— сращивание государства и крупнейших корпораций (монополий);

— перераспределение общественного богатства в пользу очень узкой группы людей (мировых ростовщиков);

— осуществление насилия верхушки над подавляющей частью населения, причем насилие исходит как от государства, так и от корпораций (юридические законы перестают действовать, репрессивный аппарат получает гипертрофированное развитие, всеобщая слежка за населением становится нормой, усиливаются духовное насилие и прямое «зомбирование» людей и т. п.).

Таким образом, американское общество — фашистское, но верхушка США не хочет в этом признаваться. Например, в 2003 году президент США Джордж Буш-младший в одной из своих речей назвал три основных «зла XX века»: гитлеризм, коммунизм, милитаризм. Он использовал слово «гитлеризм» и избежал слова «фашизм», поскольку иначе ему пришлось бы признать, что США — крупнейшая в истории человечества «империя зла».

Тему «филологии» мы подняли в связи с тем, что современный человек живет в «королевстве кривых зеркал». Понять, как устроены современная «экономика» и «рынок», что такое «деньги» и «банки», каковы причины экономических, финансовых и банковских кризисов, сегодня крайне сложно. Для этого надо оторваться от «букварей» и «катехизисов», которые писали «профессиональные экономисты» под диктовку экспертов из Международного валютного фонда по заказу тех, кто правит в этом «королевстве». А правят в этом королевстве ростовщики. Те самые ростовщики, о которых писал еще Аристотель (раскрывая сущность хрематистики) и прихода которых к власти он так боялся.

Примечания

1. Можно предложить также другие варианты, например «антиэкономика».

2. Подробнее анализ термина «рыночная экономика» см.: Катасонов В. Ю. О проценте: ссудном, подсудном, безрассудном. Хрестоматия современных проблем «денежной цивилизации». — М.: НИИ школьных технологий, 2011. С. 53—55, 60—62.

3. Данная работа была в прошлом веке издана на русском языке: В. Зомбарт. Современный капитализм. Т. 1—2. М., 1903—1905. Т. 3. М.-Л., 1930.

4. Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 3.

5. Примечательно, что в дальнейшем, когда Булгаков С. отошел от марксизма, он почти перестал употреблять слово «капитализм» в своих работах. Например, в его известной книге «Философия хозяйства» данное слово встречается лишь три-четыре раза.

6. Большая советская энциклопедия, статья «Капитализм».

7. Одна из таких оговорок касается тезиса, что капитализм «сменяет феодализм». С таким тезисом мы не можем согласиться: капитализм, как мы покажем немного ниже, существовал еще в древнем мире, т. е. задолго до того, что в приведенном определении называется «феодализмом».

8. Этот процесс стремительного перехода общества к рыночным отношениям хорошо показан в работе: Карл Поланьи. Великая трансформация: политические и экономические истоки нашего времени. — СПб.: Алетейя, 2002. Карл Поланьи (1886—1964) — американский экономист, социолог и антрополог венгерского происхождения. По степени научного авторитета на Западе его можно поставить в один ряд с такими фигурами, как Зомбарт В. и Вебер М, о которых мы будем говорить ниже.

9. Махоткин А. Г. Анатомия капитализма. Советская альтернатива. // Интернет.

10. Гэлбрейт Дж. К. Экономика невинного обмана: правда нашего времени. — М.: «Европа», 2009. С. 20.

11. Гэлбрейт Дж. К. Экономика невинного обмана: правда нашего времени. — М.: «Европа», 2009. С. 22—23.

12. Маркс К. Экономико-философские рукописи 1844 г. // К. Маркс, Ф. Энгельс. Собр. соч. 2-е изд. Т. 42. С. 117.

Безусловно, для практической реализации «святоотеческой» парадигмы в масштабах «большого социума» необходим очень высокий уровень воцерковленности населения страны; в любом случае внедрение «святоотеческой» парадигмы в жизнь должно происходить не «сверху», а «снизу» и постепенно. То есть через создание истинно христианских хозяйственных «ячеек», или общин, через все больший охват населения страны такими «ячейками». Таким образом, в жизни каждого христианина должно меняться соотношение «малого» и «большого» круга в пользу «малого». В пределе «малый» круг должен слиться с «большим» кругом. С учетом сказанного можно предложить следующий алгоритм восстановления России как Святой Руси через «христианизацию» ее хозяйственной жизни.

Первый шаг. Преодоление опасной тенденции к скатыванию нашей Церкви к «протестантской» парадигме хозяйственной жизни путем раскрытия ее антихристианской сущности. Одновременно восстановление «святоотеческой» парадигмы хозяйственной жизни, включение ее в качестве важнейшей части в Социальную доктрину Русской Православной Церкви (РПЦ), преобразование Социальной доктрины с Социально-экономическую доктрину РПЦ.

Второй шаг. Формирование сознания христиан на основе Социально-экономической доктрины РПЦ всеми доступными средствами: через высшее духовное образование, мессионерскую и катехизаторскую работу; проповеди и другие формы работы в приходах. Параллельно должна продолжаться работа по разъяснению среди христианского сообщества идеи, что ныне господствующая в России экономическая модель («капитализм») по своей сути не только не соответствует христианским идеалам, но по своей сути является антихристианской; это активизирует переход христианского сообщества к третьему этапу «христианизации» хозяйственной жизни в России.

Третий шаг. Создание христианских хозяйственных ячеек на основе Социально-экономической доктрины РПЦ и с учетом исторического опыта в этой области; распространение и пропаганда соответствующего опыта во всем православном сообществе. Подготовка условий для практического внедрения «святоотеческой» хозяйственной парадигмы в масштабах всей России (это могло бы стать четвертым шагом, но перспектива такого шага столь отдаленная, что мы об этом сейчас даже не будем говорить).

Полагаю, что беда многих наших православных экономистов, политологов и социологов в том, что они предлагают начать «преобразование» и «возрождение» России сразу в масштабах «большого» социума. Выдвигаются очень интересные проекты «православной экономики», в которых порой очень детально прорабатываются отдельные элементы модели организации хозяйственной жизни России. Не умаляя профессиональных знаний и талантов авторов таких проектов и моделей, отметим их общий недостаток: они действуют по принципу «все и сразу», к тому экономические преобразования, по их замыслу, должны начинаться «сверху». Выражаясь языком современной экономической науки, подобные проекты базируются на «макроэкономическом» подходе к преобразованиям. А это уже – социальные утопии.

По нашему мнению, сегодня единственно реальным может быть лишь «микроэкономический» подход. В качестве примера проекта, базирующегося на «макроэкономическом» подходе, можно назвать предложения по преобразованию российской экономики под названием «Русская доктрина (Сергиевский проект)» . Этот довольно хорошо разрекламированный проект предполагает использовать в качестве главного рычага экономических преобразований России государство (подробно формулируются предложения в области инвестиционной, бюджетной, денежно-кредитной, налогово-бюджетной, валютной и внешнеэкономической политики государства). Следовательно, все реформы, как мы уже привыкли, должны исходить «сверху».

Впрочем, у данного проекта есть еще более серьезный недостаток. В первых его частях провозглашается, что все преобразования должны осуществляться на основе православного мировоззрения и традиционного опыта России. Однако на 120 страницах экономического раздела работы авторы умудрились обойти стороной ключевой вопрос: на основе какой экономической парадигмы христианства они предлагают экономические преобразования? Внимательный анализ экономического раздела показывает, что, скорее всего, речь идет о некоей модели «социального капитализма», которая сегодня, к сожалению, находит поддержку даже в Московской Патриархии РПЦ . Т.е. по умолчанию, авторы проекта используют хозяйственную парадигму «протестантской этики». Наши «православные» экономисты, а также не менее «православные» «эксперты» при Московской Патриархии пытаются всячески предать забвению «святоотеческую» хозяйственную парадигму (а может быть, она им неизвестна?).

Если социальным идеалом в рамках «протестантской» парадигмы является капитализм (слово «социальный» принципиально ничего не меняет), то социальный идеал в рамках «святоотеческой» парадигмы – социализм. И здесь необходимо уточнить: «христианский социализм», чтобы его не путать с марксистским социализмом. Христианский социализм (он же – православный социализм) одинаково несовместим как с капитализмом (как бы его не называли: социальный, государственный, рыночный, государственно-монополистический и т.п.), так и с марксистским социализмом (он же — атеистический социализм). Вот как Вячеслав Макарцев определяет принципиальное отличие христианского (православного) социализма от марксистского (атеистического) социализма: «Критики православного социализма чаще всего обвиняют православных социалистов в том, что они, в случае начала его построения в России, рано или поздно прибегнут к насильственному обобществлению имущества. Здесь имеет место нежелание увидеть различие между социализмом атеистическим и православным. Если в основе атеистического социализма лежит «диктатура пролетариата», то основой православного социализма является страх Божий, любовь к Нему и к ближнему. А любовь, по слову Апостола, «долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; все покрывает, всему верит, всего надеется, все переносит (1Кор.13:4-7)». Одним словом, любовь совершенно исключает насилие над волей человека. В православном социализме предполагается лишь «диктатура» любви. И «пролетариат» православного социализма – это все те, кто желает идти под главою Христа дорогою, которую проложила Новорожденная Церковь, где «все… верующие были вместе и имели все общее… продавали имения и всякую собственность, и разделяли всем, смотря по нужде каждого (Деян.2:44,45)».

Для того, чтобы христианский социализм появился в России, не надо совершать никаких революций и свергать правительства. Он может зарождаться невидимо и развиваться постепенно. Христианская община, живущая по заповедям Божиим, — это уже Царствие Божие, ибо здесь Христос, и Он управляет этим малым стадом. Мы помним слова Спасителя: «Вот, Царствие Божие внутрь вас есть» (Лк. 17:21). Это Царствие Божие приходит неприметным образом, как это сказано в притчах о закваске и о семени горчичном (Мф.13: 31-33). Точно также появляется христианский социализм – в виде «малых социумов» типа православного трудового братства. Эти «малые социумы» будут расти подобно тесту из евангельской притчи о закваске: люди добровольно будут присоединяться к Православным Трудовым Общинам.

Нам ничего здесь не надо придумывать: за образец «малых социумов» можно взять Православное трудовое братство Н.Н. Неплюева. Устав этого братства исключал возможность насильственного присоединения человека к нему или насильственного удержания в нем уже вступивших людей. Устав предусматривал возможность добровольного выхода, а также исключения из братства. В случае выхода человека из братства ему возвращалась причитающаяся часть имущества. Кстати, за все время существования Православного трудового братства Неплюева не было ни одного случая выхода из него. В какой-то момент времени «малые социумы» могут слиться в один «большой социум» — Единую Православную Трудовую Общину, которая и станет практическим воплощением христианского социализма в масштабах всей России. Для того, чтобы воссоздавать Святую Русь надо постоянно держать в уме и сердце, что дух христианства должен существовать не только в «малом» круге (задача-минимум), но также «большом» круге человеческой жизни (задача-максимум). А «большой» круг – это, прежде всего, общенациональная экономика.

Н.В. Сомин совершенно справедливо пишет: «Христиане должны всегда и везде жить по-христиански, и обязательно сфера экономико-хозяйственная должна быть воцерковлена, иначе…мамона вытеснит Христа» . «Малые» социумы должны постоянно расти, приближая нас к цели создания «большого» христианского социума. Святитель Иоанн Златоуст прямо говорит о том, что жизнь христиан по образу той, что имела место Иерусалимской апостольской общине, будет самой эффективной миссионерской деятельностью, будет той «закваской», которая преобразит все общество: «Но если бы мы сделали опыт, тогда отважились бы на это дело. И какая была бы благодать! Если тогда, когда не было верных, кроме лишь трех и пяти тысяч, когда все по всей вселенной были врагами веры, когда ниоткуда не ожидали утешения, они столь смело приступили к этому делу, то не тем ли более это возможно теперь, когда, по благодати Божией, везде во вселенной пребывают верные? И остался ли бы тогда кто язычником? Я, по крайней мере, думаю, никто: таким образом, мы всех склонили бы и привлекли бы к себе».

В рамках нашей книги была сделана скромная попытка решить лишь небольшую часть тех задач по «христианизации» хозяйственной жизни в России, которые сформулированы выше. А именно показать антихристианскую сущность ныне господствующей в России капиталистической экономики, в которую оказались втянутыми в той или иной степени все христиане – независимо от их социального статуса, степени воцерковленности и места, занимаемого в Церкви (прихожане, священники, монашество, епископат). Хотелось бы верить, что данная работа заставит хотя бы некоторых читателей задуматься о сегодняшнем бытии в условиях враждебного христианству капиталистического окружения и начать предпринимать усилия по преодолению существующей «раздвоенности» христианского сознания и христианской жизни.

В.Ю. Катасонов, проф., д.э.н., председатель Русского экономического общества им. С.Ф. Шарапова

http://pereprava.org/knowledge/3136-kakaya-ekonomika-nuzhna-pravoslavnym.html