К 135-летию со дня рождения итальянского мыслителя

22 января исполняется 135 лет со дня рождения Антонио Грамши (1891—1937) — основателя и руководителя Итальянской коммунистической партии, выдающегося теоретика неортодоксального марксизма, основоположника учения о культурной гегемонии. В этот день предлагаем читателям вспомнить посвящённую ему главу из знаменитой книги Сергея Кара-Мурзы «Манипуляция сознанием».

***

Антонио Грамши, основатель и теоретик Итальянской коммунистической партии, депутат парламен­та, был арестован фашистами в 1926 г., заключен в тюрьму, освобожден совершенно больным по амнистии 1934 г. и умер в 1937 г. В начале 1929 г. ему разрешили в тюрьме писать, и он начал свой огромный труд «Тюремные тетради». Опубликован он был впервые в Италии в 1948-1951 гг., в 1975 г. вышло четырех­том­ное научно-критическое издание с комментариями.

С тех пор переиздания на всех языках, кроме русского, следуют одно за другим, а исследовательская литература, посвященная этому труду, необозрима – тысячи книг и статей. На русском языке вышла примерно четверть «Тюремных тетрадей», а с начала 70-х годов, когда на всех парах пошла скрытая подготовка к перестройке, на имя Грамши идеологи КПСС наложили полный запрет (хотя, судя по косвенным признакам можно сказать, что самими идеологами перестройки работы Грамши усиленно изучались).

Поводом (совершенно надуманным) для изъятия Грамши из оборота служили его якобы глубокие расхождения с Лениным. На деле причина, видимо, в том, что учение Грамши было положено в основу всей грандиозной кампании по манипуляции сознанием населения СССР для проведения «революции сверху».

«Тюремные тетради» были написаны Грамши не для печати, а для себя, к тому же под надзором тюремной цензуры. Читать их непросто, но усилиями большого числа «грамшеведов» восстановлен смысл почти всех материалов, и расхождения в толковании невелики. В целом речь идет о важном вкладе почти во все разделы гуманитарного знания – философию и политологию, антропологию (учение о человеке), культурологию и педагогику. Этот вклад Грамши сделал, развивая марксизм и осмысляя опыт протестант­ской Реформации, Французской революции, русской революции 1917 г. – и одновременно опыт фашизма.

Он создавал, таким образом, новую теорию государства и революции – для современного общества (в развитие и, пожалуй, преодоление, ленинской теории, созданной для условий крестьянской России). Одна­ко оказалось, что, работая ради победы коммунизма, Грамши сделал множество открытий общенаучного значения.

Как известно, «знание – сила», и этой силой может воспользоваться любой, кто знание освоит и получит возможность применить. Огонь помог человеку выйти из первобытного состояния, хотя человек, отправленный на костер Инквизиции, может и помянуть недобрым словом Прометея, укравшего у богов огонь для людей. Теорией, созданной коммунистом, эффективно воспользовались враги коммунизма (а наши коммунисты ее и знать не желают). Грамши в этом не виноват.

Если сегодня открыть крупную западную научную базу данных на слово «Грамши» (например, огромную американскую базу данных «Диссертации»), то просто поражаешься, какой широкий диапазон общественных явлений изучается сегодня с помощью теорий Грамши. Это и ход разжигания национальных конфликтов, и тактика церковной верхушки в борьбе против «теологии освобождения» в Никарагуа, и история спорта в США и его влияние на массовое сознание, и особенности нынешней африканской литера­туры, и эффективность тех или иных видов рекламы.

Один из ключевых разделов труда Грамши – учение о гегемонии. Это – часть общей теории революции как слома государства и перехода к новому социально-политическому порядку. Вот, кратко, суть учения, прямо касающаяся нашей проблемы.

Согласно Грамши, власть господствующего класса держится не только на насилии, но и на согласии. Механизм власти – не только принуждение, но и убеждение. Овладение собственностью как экономическая основа власти недостаточно – господство собственников тем самым автоматически не гарантируется и стабильная власть не обеспечивается.

Таким образом, государство, какой бы класс ни был господствующим, стоит на двух китах – силе и согласии. Положение, при котором достигнут достаточный уровень согласия, Грамши называет «гегемони­ей». Гегемония – не застывшее, однажды достигнутое состояние, а тонкий и динамичный, непрерывный процесс. При этом «государство является гегемонией, облеченной в броню принуждения». Иными словами, принуждение – лишь броня гораздо более значительного содержания.

Более того, гегемония предполагает не просто согласие, но благожелательное (активное) согласие, при котором граждане желают того, что требуется господствующему классу. Грамши дает такое определение: «Государство – это вся совокупность практической и теоретической деятельности, посредством которой господствующий класс оправдывает и удерживает свое господство, добиваясь при этом активного согласия руководимых».

Речь идет не просто о политике, а о фундаментальном качестве современного общества Запада. Это видно из того, что к близким выводам совсем иным путем пришли и другие крупные мыслители. Американский философ Дж. Уэйт, исследователь Хайдеггера, пишет: «К 1936 г. Хайдеггер пришел – отчасти ввиду его политического опыта в условиях нацистской Германии, отчасти как результат чтения работ Ницше, где, как мы легко могли убедиться, выражены фактически те же мысли, – к идее, которую Антонио Грамши (почти в это же время, но исходя из иного опыта и рода чтения) называл проблемой «гегемонии»: а именно, как править неявно, с помощью «подвижного равновесия» временных блоков различных доминирующих социальных групп, используя «ненасильственное принуждение» (включая так называемую массовую или народную культуру), так, чтобы манипулировать подчиненными группами против их воли, но с их согласия, в интересах крошечной части общества».

Если главная сила государства и основа власти господствующего класса – гегемония, то вопрос стабильности политического порядка и, напротив, условия его слома (революции) сводятся к вопросу о том, как достигается или подрывается гегемония. Кто в этом процессе является главным агентом? Каковы «технологии» процесса?

По Грамши, и установление, и подрыв гегемонии – «молекулярный» процесс. Он протекает не как столкновение классовых сил (Грамши отрицал такие механистические аналогии, которыми полон вульгарный исторический материализм), а как невидимое, малыми порциями, изменение мнений и настроений в сознании каждого человека. Гегемония опирается на «культурное ядро» общества, которое включает в себя совокупность представлений о мире и человеке, о добре и зле, прекрасном и отвратительном, множество символов и образов, традиций и предрассудков, знаний и опыта многих веков. Пока это ядро стабильно, в обществе имеется «устойчивая коллективная воля», направленная на сохранение существующего порядка.

Подрыв этого «культурного ядра» и разрушение этой коллективной воли – условие революции. Создание этого условия – «молекулярная» агрессия в культурное ядро. Это – не изречение некой истины, которая совершила бы переворот в сознании, какое-то озарение. Это «огромное количество книг, брошюр, журнальных и газетных статей, разговоров и споров, которые без конца повторяются и в своей гигантской совокупности образуют то длительное усилие, из которого рождается коллективная воля определенной степени однородности, той степени, которая необходима, чтобы получилось действие, координированное и одновременное во времени и географическом пространстве».

Мы помним, как такое длительное гигантское усилие создавала идеологическая машина КПСС в ходе перестройки, прежде чем в сознании «совка» было окончательно сломано культурное ядро советского общества и установлена, хотя бы на короткий срок, гегемония «приватизаторов». Вся эта «революция сверху» (по терминологии Грамши «пассивная революция») была в точности спроектирована в соответствии с учением о гегемонии и молекулярной агрессии в культурное ядро. Советник Ельцина философ А.И. Ракитов открове­нно пишет в академическом журнале: «Транс­формация российского рынка в рынок современного ка­питализма требовала новой цивилизации, новой общественной орга­низации, а следовательно, и радикальных изме­не­ний в ядре нашей культуры».

На что в культурном ядре надо прежде всего воздействовать для установления (или подрыва) гегемонии? Вовсе не на теории противника, говорит Грамши. Надо воздействовать на обыденное сознание, повседневные, «маленькие» мысли среднего человека. И самый эффективный способ воздействия – неустанное повторение одних и тех же утверждений, чтобы к ним привыкли и стали принимать не разумом, а на веру. «Массы как таковые, – пишет Грамши, – не могут усваивать философию иначе, как веру». И он обращал внимание на церковь, которая поддерживает религиозные убеждения посредством непрестанного повторения молитв и обрядов.

Сам Грамши прекрасно отдавал себе отчет, что за обыденное сознание должны бороться как силы, защищающие свою гегемонию, так и революционные силы. И те, и другие имеют шанс на успех, ибо культурное ядро и обыденное сознание не только консервативны, но и изменчивы. Та часть обыденного сознания, которую Грамши назвал «здравый смысл» (стихийная философия трудящихся), открыта для восприятия коммунистических идей. Здесь – источник «освободительной гегемонии». Если же речь идет о буржуазии, стремящейся сохранить или установить свою гегемонию, то ей важно этот здравый смысл нейтрализовать или подавлять, внедряя в сознание фантастические мифы.

Кто же главное действующее лицо в установлении или подрыве гегемонии? Ответ Грамши однозначен: интеллигенция. И здесь он развивает целую главу о сути интеллигенции, ее зарождении, роли в обществе и отношении с властью. Главная общественная функция интеллигенции – не профессиональная (инженер, ученый, священник и т.д.). Как особая социальная группа, интеллигенция зародилась именно в современном обществе, когда возникла потребность в установлении гегемонии через идеологию. Именно создание и распространение идеологий, установление или подрыв гегемонии того или иного класса – главный смысл существования интеллигенции.

Самая эффективная гегемония идущей к власти буржуазии произошла во Франции, где быстро сложился тесный союз капитала и интеллигенции. Под этим союзом лежала тесная связь и буржуазии, и интеллигенции, с немецкой Реформацией, породившей мощные философские течения (как говорится, «Кант обезглавил Бога, а Робеспьер короля»). Вообще, соединение протестантской Реформации с политической моделью Французской революции Грамши считает теоретическим максимумом в эффективности установления гегемонии.

Продавая свой труд, интеллигенция тянется туда, где деньги. Грамши пишет: «Интеллигенты служат “приказчиками” господствующей группы, используемыми для осуществления функций, подчиненных задачам социальной гегемонии и политического управления». Правда, всегда в обществе остается часть интеллигенции, которую Грамши называет «традиционной» – та интеллигенция, которая служила группе, утратившей гегемонию, но не сменила знамя. Обычно новая получившая гегемонию группа старается ее приручить. Кроме того, общественные движения, созревающие для борьбы за свою гегемонию, порождают собственную интеллигенцию, которая и становится главным агентом по воздействию на культурное ядро и завоеванию гегемонии.

Это – очень короткое и упрощенное изложение некоторых пунктов учения Грамши. Думаю, уже из этого изложения видно, насколько плодотворной и обширной является эта концепция. Грамши был одним из тех, кто заложил основы нового обществоведения, преодолевшего истмат (в его и марксистской, и либеральной версии). Недаром его имя называют в одном ряду с именами М. Бахтина в культурологии, М. Фуко и других новаторов в философии. Грамши – один из первых философов, которые почувствовали новую научную картину мира и перенесли ее главный дух в науку об обществе.

Приведу несколько примеров тех общественных процессов, нынешнее изучение которых показало, что они протекали в соответствии с учением Грамши о гегемонии (в основном они взяты из американских диссертаций).

Пожалуй, самое крупное подтверждение верности теории Грамши – успешная стратегия партии Индийский национальный конгресс по ненасильственному освобождению Индии от колониальной зависимости. Множеством «малых дел и слов» партия завоевала прочную культурную гегемонию в массе населения. Колониальная администрация и проанглийская элита были бессильны что-либо противопоставить – они утратили необходимый минимум согласия масс на поддержание прежнего порядка.

Другая блестящая и сознательно разработанная «операция» – мирный переход Испании после смерти Франко от тоталитарного и закрытого общества к либеральной рыночной экономике, федеративному устройству и демократии западного типа. Кризис гегемонии франкистской элиты был разрешен посредством серии пактов с претендующей на гегемонию левой оппозицией. В результате этих пактов и компромиссов левые были «приняты в элиту», а франкисты сменили одиозную окраску и фразеологию, стали «демократами». Левые же смогли «уговорить» массы потерпеть, отказаться от своих социальных требований – правые этого бы не смогли.

Опираясь на теорию Грамши, культурологи объясняют роль вещи («ширпотреба») в установлении и поддержании гегемонии буржуазии в западном обществе. Вещи (материальная культура) создают окружающую среду, в которой живет средний человек. Они несут «сообщения», оказывающие мощное воздействие на обыденное сознание. Если же вещи проектируются с учетом этой их функции как «знаков» («информационных систем из символов»), то в силу огромных масштабов и разнообразия их потока они могут стать решающей силой в формировании обыденного сознания.

Именно дизайн ширпотреба (особое место в нем занимает автомобиль) стал в США главным механизмом внедрения в сознание культурных ценностей (создания и сохранения «культурного ядра»). Специалисты особо отмечают способность этого механизма к эффективной «стандартизации и сегментации» общества.

Стандартизация и сегментация – важное условие гегемонии в гражданском обществе, где требуется сохранять «атомизацию», индивидуализацию людей. Но в то же время надо соединять «сегменты» связями, не приводящими к органическому единству – безопасными для гегемонии. Как показали исследования по методологии Грамши, эффективным средством для этого стал в США спорт. Он порождал такие символы и образы, которые связывали мягкими, ни к какому социальному единству не ведущими связями самые разные сегменты общества – от негритянского дна до буржуазной элиты. Спорт создавал особый срез общей массовой культуры и обыденного сознания.

Очень интересны исследования отдельных более частных случаев, когда противостоящие силы сознательно планировали свою кампанию как борьбу за гегемонию в общественном сознании по конкретному вопросу. Так было, например, в кампании Тэтчер по приватизации в 1984-1985 годах. Английские профсоюзы, противодействующие приватизации, пытались склонить на свою сторону общественное мнение, но проиграли соревнование за гегемонию. В общем, англичане дали согласие на приватизацию и отшатнулись от тэтчеризма только когда испытали ее последствия на своей шкуре.

Методология Грамши хорошо вскрывает суть деятельности со­зданной по инициативе Н. Рокфел­лера «Трехсторонней комиссии» под руководством З. Бжезинского. Это – одна из самых закрытых и влиятельных организаций теневого «мирового правительства». В нее входит около трех сотен членов из США, Европы и Японии. Цель – стабилизировать новый мировой порядок, добившись беспрепятственного доступа транснациональных корпораций во все страны мира, особенно в финансовую сферу и энергетику. Признано, однако, что в действительности Трехсторонняя комиссия способствовала возникновению нынешнего глобального финансового кризиса и в целом дестабилизации мира по сравнению с 70-ми годами.

Но для нас важен другой вывод: эта теневая организация смогла мобилизовать во всех главных странах влиятельные силы для воздействия на общественное мнение так, чтобы «неприятные» последствия ее деятельности вообще исчезли из публичных дебатов. Эти силы (ученые, пресса, «духовные лидеры») смогли в мировом масштабе так повлиять на обыденное сознание, что люди как бы перестали видеть очевидное. У них отключили «здравый смысл».

Наконец, совершенно в логике учения Грамши велся либеральной интеллигенцией подрыв гегемонии социалистических сил в странах Восточной Европы. В США сделаны диссертации о роли театра в разрушении культурного ядра этих стран – захватывающее чтение (сам Грамши в своей теории гегемонии также уделял большое место театру, особенно театру Луиджи Пиранделло, который немало способствовал приходу к власти фашистов в Италии). Так, например, рассмотрена работа известного в ГДР театра Хайнера Мюллера, который в своих пьесах ставил целью «подрыв истории снизу». Это – типичный пример явления, названного «анти-институциональный театр», то есть театр, подгрызающий общественные институты.

Согласно выводам исследования, постановщики сознательно «искали трещины в монолите гегемонии и стремились расширить эти трещины – в перспективе вплоть до конца истории». Концом истории издавна было названо желаемое крушение противостоящего Западу «советского блока».

Я думаю, сегодня можно говорить о трагедии Грамши. Почти все из его гениальных мыслей и предупреждений, с которыми он обращался к товарищам ради того, чтобы научиться мобилизовать здравый смысл людей, поднять массы трудящихся до уровня интеллигенции, мобилизовать их способности к завоеванию «освободительной гегемонии» – почти все было изучено и использовано противником в совершенно противоположных целях. Для подавления здравого смысла, для принижения человека, для эффективной манипуляции его сознанием, для усиления гегемонии господствующего меньшинства. Вершиной этой «работы по Грамши» была, конечно, перестройка в СССР.

Источник

Предвидение позволяет власти проектировать будущее, осуществляя целеполагание. Это соединяет людей в народы и нации, наполняет действия каждого общим смыслом. Образ будущего собирает людей в народ, обладающий волей. Это придает устойчивость обществу в его развитии. В то же время образ будущего создает саму возможность движения (изменения), задавая ему вектор и цель. Оба условия необходимы для существования сложных систем, каковыми и являются общества и народы

Способность предвидеть будущее, то есть строить его образ в сознании – свойство разумного человека. Прежде чем сделать шаг, человек представляет себе его последствия, строит в сознании образ будущего – в данном случае ближайшего. Если этот шаг порождает цепную реакцию последствий (как переход через Рубикон), временной диапазон предвидения увеличивается. Если человек мыслит о времени в категориях смены формаций и Страшного суда как вселенской пролетарской революции, то его диапазон предвидения отдаляется до горизонта истории – той линии, где кончается этот мир (мир предыстории). Во всех случаях производится одна и та же мыслительная операция – создание образа будущего. Инструменты для нее вырабатываются, начиная с возникновения человека.

Как писал П. Бурдье, предвидение создает «возможность изменить социальный мир, меняя представление об этом мире». Это новое представление создает будущую реальность. Предвидение будущего предполагает «когнитивный бунт, переворот в видении мира». Это – необходимая предпосылка для политического действия.

«Еретический бунт пользуется возможностью изменить социальный мир, меняя представление об этом мире, которое вовлечено в [создание] его реальности. Вернее, он противопоставляет парадоксальное предвидение, утопию, проект, программу обыденному видению, которое воспринимает социальный мир как естественный мир. Будучи перформативным высказыванием, политическое предвидение есть само по себе действие, направленное на осуществление того, о чем оно сообщает. Оно практически вовлечено в [создание] реальности того, о чем оно возвещает, тем что сообщает о нем, предвидит его и позволяет предвидеть, делает его приемлемым, а главное, вероятным, тем самым создавая коллективные представления и волю, способные его произвести».

Бурдье П. Описывать и предписывать. Заметка об условиях возможности и границах политической действенности. – Логос, 2003, № 4-5 (39).

Неудачи в разработке образа будущего, недоверие к которому прежде всего возникает в политической и гуманитарной элите, быстро подрывают легитимность и политического режима, и государства в целом.

Михельс писал:

«Мы можем рассматривать в качестве установленного исторического закона, что расы, законодательные системы, институты и социальные классы с неизбежностью обречены на разрушение с того момента, когда они или те, кто их представляет, утратили веру в будущее». Часто такое недоброжелательное инакомыслие возникает под влиянием пропаганды диссидентов или эффективной информационной войны извне. Это значит, что доктрина образа будущего была ущербна (неадекватна чаяниям большинства) или государство не располагало гуманитарными ресурсами для диалога с населением.

Для создания адекватного и эстетически привлекательного образа будущего необходим поток идей особого типа – откровения (открытие будущего). Иначе создание таких текстов называют апокалиптика. Выработка таких текстов и их распространение оформились в древности. Так, сивиллы, которые действовали под коллективными псевдонимами прорицательницы, были важным институтом Малой Азии, Египта и античного мира в течение 12 веков. Они оставили целую литературу – oracular sibillina – 15 книг, из которых сохранились 12. 

Апокалиптика и поныне является столь важной частью общественной жизни, что, по выражению немецкого философа, «апокалиптическая схема висит над историей». 

В истории была эпоха пророков. Это выдающиеся духовные и общественные деятели, сочетавшие в себе религиозное, художественное и рациональное сознание. Их деятельность закладывала основы мировых религий как систем. Пророки, отталкиваясь от реальности, задавали траекторию ее движения в очень отдаленное будущее, объясняли судьбы народов и человечества. Воспринятые народом как личности, слышащие глас Божий, они приобретали такой авторитет, что их прорицания задавали матрицу для строительства культуры, политических систем, социальных и нравственных норм.

Пророчество как способ построения образа будущего не утратило своего значения и в Новое время. Достаточно вспомнить роль  Маркса, который, судя по структуре своего учения, был прежде всего пророком. Пророками были и Махатма Ганди, и такая одиозная фигура, как  Гитлер.

Эпохи пророков можно уподобить периодам научных революций, приводящих к смене парадигм. Напротив, в период стабильности предвидение организуется подобно «нормальной науке». Тексты безымянных коллективов прорицателей более систематичны и упорядочены. Они не претендуют на то, чтобы сообщать Откровение Бога, а дают трактовку прежних пророчеств.

Уже в древней апокалиптике возникают формы абстрактного, обезличенного и не привязанного к конкретно-исторической обстановке знания. Их тексты были востребованы, поскольку служили людям средством ободрения, особенно в обстоятельствах кризиса. Прогнозы апокалиптиков включали в себя множество сведений из самых разных областей, что придавало им энциклопедический характер. Литература такого рода – необходимый ресурс революций, войн, реформ. И труды марксистов, и доктрина реформ 90-х годов в России – иллюстрация канонов апокалиптики такого рода.

Предвидение опирается на анализ предыдущих состояний, для чего необходим навык рефлексии – «обращения назад». В «откровении» будущего соединяются философия истории с идей прогресса. Это хорошо видно на материале знакомого старшему поколению исторического материализма.

С точки зрения научной рациональности сама постановка задачи такого предвидения является ложной: из многообразия исторической реальности берется ничтожная часть сигналов, строится абстрактная модель, в которую закладываются эти предельно обедненные сведения – и на этом основании предсказывается образ будущей реальности. Здесь нет непосредственной возможности услышать глас Божий. Источник истины здесь принимает форму Призрака, который не может отвечать на вопросы, он лишь помогает их ставить. Так для Маркса был важен образ Отца Гамлета – как методологический инструмент. Образом Призрака коммунизма, бродящего по Европе, он начинает свой «Манифест». Но истину надо добывать наукой – следя и за Призраком, и за людьми.

Почему же эти «откровения», стоящие на столь зыбком фундаменте, так востребованы во все времена? Потому, что они задают путь, который, как верят люди, приведет их к светлому будущему. И вера эта становится духовным и политическим ресурсом – люди прилагают усилия и даже несут большие жертвы, чтобы удержаться на указанном пути. Поэтому прогнозы и имеют повышенный шанс сбыться, хотя изменчивость условий и многообразие интересов множества людей, казалось бы, должны были разрушить слабые стены указанного прорицателем коридора.

М. Вебер, вовсе не противопоставляя материальные факторы сознанию и вере, пишет, что хотя «не идеи непосредственно определяют действия человека», они «очень часто, словно стрелки, определяют пути». Образ будущего задает народу «стрелу времени» и включает народ в историю. Он соединяет прошлое, настоящее и будущее, скрепляет цепь времен. Рациональность «исторических народов» включает в себя – как необходимые элементы – рефлексию (память), логический анализ настоящего, предвидение будущего.

Чтобы «откровение» стало движущей силой общественных процессов, оно должно включать в образ будущего свет надежды. Светлое будущее возможно! Пророчеству, собирающему людей (в народ, в партию, в класс или государство), всегда присущ хилиазм – идея тысячелетнего царства добра. Он может быть религиозным, философским, национальным, социальным. Это идея прогресса, выраженная в символической форме.

Мобилизующая сила хилиазма колоссальна! Более ста лет умами владел хилиазм Маркса с его «прыжком из царства необходимости в царство свободы» после победы мессии-пролетариата. Другой пример – фанатизация немцев «светлым будущим» Третьего рейха, который вынесет эксплуатацию за пределы Германии, превратив славян во «внешний пролетариат».

По словам С. Н. Булгакова, хилиазм «есть живой нерв истории – историческое творчество, размах, энтузиазм связаны с этим хилиастическим чувством… Практически хилиастическая теория прогресса для многих играет роль имманентной религии, особенно в наше время с его пантеистическим уклоном».

Проект будущего должен быть в достаточной мере утопичным – почти невозможным. Интересы должны быть увязаны с идеалами. Самое главное, чтобы проект не был внутренне противоречив вульгарно вследствие сокрытия истинных целей, умолчания реальных обстоятельств или просто низкого качества рассуждений (например, из-за утраты чувства меры). Диалектическая противоречивость, которая не скрывается, а признается как следствие сложности мира, не вредит проекту.

В создании образа будущего надежда на избавление сопровождается эсхатологическими мотивами. К Царству добра ведет трудный путь борьбы и лишений, гонения и поражения. Будучи предписанными в пророчестве, тяготы пути не подрывают веры в неизбежность обретения рая, а лишь усиливают ее.

Маркс, Энгельс и Ленин

Эсхатологическое восприятие времени, которое предполагает избавление в виде катастрофы, разрыва непрерывности, порождало и установку «чем хуже, тем лучше», и множество историй с ожиданиями «конца света» и желанием приблизить его. Но как норму – именно принятие страданий как оправданных будущим избавлением. В революционной лирике этот мотив очень силен.

Пусть гнал нас временный ущерб

В тьму, в стужу, в пораженья, в голод:

Нет, не случайно новый герб

Зажжен над миром — Серп и Молот.

Дни просияют маем небывалым,

Жизнь будет песней; севом злато-алым

На всех могилах прорастут цветы.

Пусть пашни черны; веет ветер горный; 

Поют, поют в земле святые корни, – 

Но первой жатвы не увидишь ты.

— В. Брюсов

Позже Антонио Грамши в «Тюремных тетрадях» подчеркнул созидательную силу исторического материализма с его фатализмом в сплочении трудящихся. При этом он резко критиковал истмат (механический детерминизм) с рациональных позиций. Он писал: «То, что механистическая концепция являлась своеобразной религией подчиненных, явствует из анализа развития христианской религии, которая в известный исторический период и в определенных исторических условиях была и продолжает оставаться “необходимостью”, необходимой разновидностью воли народных масс, определенной формой рациональности мира и жизни, и дала главные кадры для реальной практической деятельности».

Здесь мы не будем подробно останавливаться на его столь же важной мысли о том, что после победы «подчиненных» хилиазм становится фактором, разрушающим волю народных масс (как это мы и наблюдали в послевоенном СССР).

«Можно наблюдать, как детерминистский, фаталистический механистический элемент становится непосредственно идеологическим “ароматом” философии, практически своего рода религией и возбуждающим средством (наподобие наркотиков), ставшими необходимыми и исторически оправданными “подчиненным” характером определенных общественных слоев. Когда отсутствует инициатива в борьбе, а сама борьба поэтому отождествляется с рядом поражений, механический детерминизм становится огромной силой нравственного сопротивления, сплоченности, терпеливой и упорной настойчивости. “Сейчас я потерпел поражение, но сила обстоятельств в перспективе работает на меня и т. д.”. Реальная воля становится актом веры в некую рациональность истории, эмпирической и примитивной формой страстной целеустремленности, представляющейся заменителем предопределения, провидения и т. п. в конфессиональных религиях» (Грамши).

Культура России пережила почти вековой подъем апокалиптики, замечательно выраженной в трудах политических и православных философов, в приговорах и наказах крестьян, в литературе Достоевского, Толстого и Горького, в поэтической форме стихов, песен и романсов Серебряного века и 20-х годов. Этот культурный опыт сегодня актуален.

Исключительно важный для предвидения источник знания – откровения художественного творчества, необходимая компонента знания политической власти. Они содержат предчувствия, которые нельзя логически обосновать. Георгий Свиридов писал в своих «Записках»: «Художник различает свет, как бы ни был мал иной раз источник, и возглашает этот свет. Чем ни более он стихийно одарен, тем интенсивней он возглашает о том, что видит этот свет, эту вспышку, протуберанец. Пример тому – великие русские поэты: Горький, Блок, Есенин, Маяковский

, видевшие в Революции свет надежды, источник глубоких и благотворных для мира перемен».

Климент Ворошилов, Максим Горький и Иосиф Сталин. Фото: de.rbth.com

Корнями апокалиптика русской революции уходит в иное мировоззрение, нежели хорошо разработанная иудейская апокалиптика (и производные от нее пророчества Маркса). В образе будущего русской революции (в ее крестьянской ветви, соединившейся с «пролетарской» в начале ХХ века) приглушен мотив разрушения «мира зла» для строительства Царства добра на руинах. Здесь, скорее, речь идет о нахождении утраченного на время града Китежа, об очищении добра от наслоений зла, произведенного «детьми Каина» (богатыми). Таковы общинный и анархический хилиазм Бакунина и народников, социальные и евразийские «откровения» А. Блока, крестьянские образы будущего земного рая у Есенина и Клюева, поэтические образы Маяковского («через четыре года здесь будет город-сад»).

Проективное знание власти в первую половину ХХ века развивалось в интенсивных дискуссиях. Стоит заметить, что этой русской апокалиптике с удивительной страстью противостоит прогрессизм и классического марксизма, и либерализма. Это очень поучительная война альтернативных «образов будущего».

Всякая новая государственность зарождается как политический (и «еретический») бунт. Образ советской власти вырабатывался в полемике с обоими цивилизационными проектами, которые разделили тогда общество, – консервативным и буржуазно-либеральным. Подобно протестантской Реформации, этот бунт означал сдвиг в знании о мире, человеке, обществе и власти.

Предметом предвидения был стратегический вопрос о возможности революции «в одной, отдельно взятой капиталистической стране». Уже в «Немецкой идеологии» Маркс и Энгельс отвергали такую возможность в «отставших» незападных странах.

Второй узел противоречий относительно образа будущего России был связан с выбором цивилизационной траектории. Это было сутью раскола, который сначала разделил большевиков и меньшевиков, а затем «большевиков и коммунистов». Речь шла об отношении к крестьянству, за которым стояли разные представления о модернизации – или с опорой на структуры традиционного общества, или через демонтаж этих структур. Представления крестьян о благой жизни (образ чаемого царства справедливости) были подробно изложены крестьянами в годы революции, и перед социал-демократами стоял вопрос – принять их или следовать установкам марксизма.

Примечательно резкое неприятие Н. И. Бухариным поэтических образов будущего у Блока и Есенина. Бухарин верно определяет несовместимость с антропологией марксизма прозрения Блока.

«С великой болью Блок угадывал по вечерним кровавым закатам и грозовой атмосфере грядущую катастрофу и надеялся, что революционная купель, быть может, приведет к новой братской соборности…

Но разве эта опоэтизированная идеология, эти образы, эти поиски внутреннего, мистического смысла революции лежат в ее плане?.. Это воспевание новой расы, азиатчины, самобытности, скифского мессианства, очень родственное философской позиции Блока, не напоминает ли оно некоторыми своими тонами и запахами цветов евразийства?»

Александр Блок. Киев, 1907 год

Так же верно оценил Бухарин несовместимость марксистской апокалиптики «производительных сил и производственных отношений» с есенинским образом светлого будущего – где «избы новые, кипарисовым тесом крытые», где «дряхлое время, бродя по лугам, сзывает к мировому столу все племена и народы и обносит их, подавая каждому золотой ковш, сыченою брагой». По словам Бухарина, «этот социализм прямо враждебен пролетарскому социализму». Это был спор о выборе цивилизационного пути.

Для нас важен факт, что советская культура конца ХХ века утратила инструменты и навыки для войны «образов будущего». СССР не только проиграл эту кампанию холодной войны, но и его интеллигенция отравила свой организм внедренными ей образами-вирусами.

Предвидение требует мужества, недаром Кант считал девизом разума Aude saper («Имей отвагу знать»). Это мужество подорвано у нескольких поколений. А. С. Панарин трактует этот большой сдвиг в сознании как «бунт юноши Эдипа», бунт против принципа отцовства, предполагающего ответственность за жизнь семьи и рода. Созревали угрозы, но их не желали видеть и слышать.

Становление Запада новейшего времени происходило в обстановке мощного подъема философской мысли и проектирования будущих форм жизнеустройства. Новый всплеск был вызван назревающим кризисом индустриализма, симптомами которого стала перестройка картины мира, I Мировая война и цепь революций в «незападных» странах. Футурологические изыскания 70–80-х годов ХХ века отличаются от пророчеств и предчувствий Ницше и Шпенглера своим систематическим и организованным характером. Они стали особой институционализированной областью знания, возникла целая сеть организаций, занятых разработкой «образа будущего» – как для всего мира, так и, главное, для Запада.

Примером служит Римский клуб, который заказывал видным системным аналитикам доклады со сценариями развития цивилизации в среднесрочной перспективе. В противовес Римскому клубу была создана «Трехсторонняя комиссия» под руководством З. Бжезинского. Она разрабатывала проекты будущего общества в «полузакрытом» порядке. Действовало множество аналитических центров и государственных, и корпоративных.

Первый доклад Римского клуба «Пределы роста» (1972) сразу вышел на 30 языках тиражом 10 миллионов экземпляров. Более 1 000 учебных курсов в университетах использовали книгу как учебное пособие, так готовилась элита Запада. Это было началом практической разработки современной доктрины глобализации.

Следующий всплеск апокалиптики был порожден поражением СССР. Особый интерес привлекло усиление в этой футурологии мотива страха (показательны книги Жака Аттали). Постсоветский апокалиптический дискурс Запада выполняет функцию запугивания и внушения. Ценный материал дала на Западе философская дискуссия о теракте 11 сентября 2001 года как диагнозе кризиса идентичности.

Рассмотрим нашу ситуацию

Проектирование будущего требует постановки и осмысления фундаментальных вопросов бытия. Власть (или оппозиция как тень власти) формулирует их в форме национальной повестки дня, как череду «перекрестков судьбы», актуальных исторических выборов, давая и обоснование своего выбора той или иной альтернативы. На разных уровнях общества эта повестка дня обсуждается в ходе низового «каждодневного плебисцита».

Революция, которая была объявлена идеологами перестройки, казалось бы, с неизбежностью требовала интенсивных дискуссий о «светлом будущем», которое могло бы оправдать такую катастрофу. Академик Т. И. Заславская в книге-манифесте «Иного не дано» (1988) пишет, что в стране начинается революция.

«Предстоящее преобразование общественных отношений трудно назвать иначе как относительно бескровной и мирной (хотя в Сумгаите кровь пролилась) социальной революцией. Речь, следовательно, идет о разработке стратегии управления не обычным, пусть сложным, эволюционным процессом, а революцией, в корне меняющей основные общественно-политические структуры, ведущей к резкому перераспределению власти, прав, обязанностей и свобод между классами, слоями и группами… Спрашивается, возможно ли революционное преобразование общества без существенного обострения в нем социальной борьбы? Конечно, нет… Этого не надо бояться тем, кто не боится самого слова революция»

Поведение политической власти необычно. Главный социолог страны и советник генсека КПСС объявляет, что власть погружает страну в революцию, что будет «резкое перераспределение власти, прав, обязанностей и свобод между классами, слоями и группами» и «обострение социальной борьбы» – и ни слова о том, какие антагонистические противоречия делают неизбежным такой выбор. Какие классовые интересы столкнулись в середине 80-х годов в стране, где была устранена массовая бедность и безработица, преодолена социальная вражда? В чью пользу произойдет «резкое перераспределение» всего? Такой «образ будущего» не ведет вперед, а парализует общество.

Еще важнее, что М. С. Горбачёв принципиально отверг целеполагание как необходимую функцию власти, приступающей к трансформации общества. Он с самого начала заявил: «Нередко приходится сталкиваться с вопросом: а чего же мы хотим достигнуть в результате перестройки, к чему прийти? На этот вопрос вряд ли можно дать детальный, педантичный ответ». Никто и не просил у него педантичного ответа, спрашивали о векторе изменений. В то же время привлекал недосказанностью своих пророчеств, обещая перемены и свободу. Это похоже на средневековую притчу о крысолове, который увел из города всех детей – его дудочка пела: «Пойдемте туда, где не будет взрослых».

Михаил Горбачев. Фото: EPA

Сам Горбачёв с полным правом представлял себя героем, который сокрушил советское государство. В своей лекции в Мюнхене 8 марта 1992 г. он сказал: «Понимали ли те, кто начинал, кто осмелился поднять руку на тоталитарного монстра, что их ждет?.. Мои действия отражали рассчитанный план, нацеленный на обязательное достижение победы… Несмотря ни на что, историческую задачу мы решили: тоталитарный монстр рухнул» [Горбачёв М. Декабрь-91. Моя позиция. M.: Изд-во «Новости», 1992., с. 193].

Все же на исходе перестройки и в 90-е годы вектор движения было довольно легко реконструировать – и по словам, и по делам. Однако когнитивная структура «советской апокалиптики» уже находилась в состоянии полного распада. Важная часть обществоведения была несостоятельной. Отметим вехи в развитии ее кризиса.

Уход власти от ясного целеполагания – симптом кризиса. Власть молчит, не пытаясь изложить свое представление о будущем. Речь власти стала не средством объяснения (от слова «ясно»), а средством сокрытия целей и планов. Поскольку и у оппозиции дело не лучше, это надо считать следствием общего неблагополучия в культуре. Все опасаются углубить раскол. Здесь должна выступить наука.

Можно представить такую цепочку срывов.

– Сильное потрясение когнитивной структуры власти вызвали акции Хрущёва по профанации целеполагания. В конце 50-х годов идеологическая власть стала уходить от фундаментальных вопросов, раз за разом подрывая иерархию ценностей и смешивая ранги проблем. Как правило, это смешение имело не случайный, а направленный характер – оно толкало сознание к принижению ранга проблем, представляя вопросы исторического выбора как технические решения, автономные от проблемы добра и зла.

В программных выступлениях Хрущёва цель определялась в терминах «догнать Америку по мясу и молоку», а спорить приходилось с образами Евтушенко.

– Целеполагание выступает в связке с рефлексией. Одно без другого недейственно. Невозможно ставить цель на будущее, не подведя итога прошлому как результата предыдущих решений. Проектирование будущего выполняется в конкретных координатах пространства и времени. Исходная точка каждого проекта – «здесь и сейчас». Мы проектируем будущее не из реальности США или Швеции, не из царской России или СССР, а из РФ начала ХХI века. Для понимания сущности исходной точки надо знать ее генезис (зарождение и развитие в прошлом) и динамику изменений. Для этого необходима рефлексия как особый тип анализа.

Общество без рефлексии не имеет будущего. Первым шагом к общему кризису у нас и стало отключение памяти и порча инструментов рефлексии. Это изменение в конце 80-х годов было массовым и поразительным по своей моментальности. Распалась цепь времен, был разрушен образ исторической России. Проектирование будущих форм исходило из двух принципов: возможно более полного слома советской системы и копирования западных структур как «естественных» и эффективных.

Утрата коллективной памяти вызвала сдвиг от реалистического мышления к аутистическому, цель которого – создать приятные представления о реальности и вытеснить неприятные, преградить доступ информации, связанной с неудовольствием. Реформаторская «элита» впала в крайнее состояние – грезы наяву. Исходя из социального запроса этой «элиты» и фабрикуются нынешними сивиллами в лице футурологии приятные образы будущего.

– Большую проблему для России и постсоветских республик создало принципиальное политическое решение разрушить межэтнический союз, который кропотливо выстраивала Российская империя, а затем СССР. СССР, помимо «всесоюзной собственности», социальной системы, школы и пр., был скреплен общим социалистическим содержанием этнических культур. Это содержание создавало надэтническое ощущение общего будущего. Ликвидация этой символической конструкции сразу «разбудила» бунтующую этничность, которая стала мощным фактором, блокирующим развитие (достаточно представить себе вес нынешнего конфликта на Украине).

Разрушение методологической базы реформ шло быстро – сейчас тяжело читать даже академические труды авторов доктрин того времени. Это смесь марксистских и неолиберальных понятий и категорий с отходом от элементарных норм логики и последовательности в рассуждениях. Неопределенность целей, средств, индикаторов и критериев и сейчас продолжает быть присущей всем изменениям, которые власть пытается внести в жизнеустройство страны.

– Программами-вирусами для долгосрочного целеполагания постсоветской России стали абсурдные (с точки зрения обнародованных критериев) идеи и доктрины. Примером служит доктрина деиндустриализации России, которая реализовалась на практике и далеко еще не остановлена.

Москва, 90-е. Фото: Getty

Надо подчеркнуть, что деиндустриализация представляет прямую национальную угрозу для русского народа. Хотим мы этого или нет, но за ХХ век образ жизни почти всего русского народа стал индустриальным, то есть присущим индустриальной цивилизации. Даже в деревне почти в каждой семье кто-то был механизатором. Машина с ее особой логикой и особым местом в культуре стала неотъемлемой частью мира русского человека. Русские стали ядром рабочего класса и инженерного корпуса СССР. На их плечи легла главная тяжесть не только индустриализации, но и технического развития страны. Создание и производство новой техники сформировали тип мышления современных русских, вошли в центральную зону мировоззрения, которое сплачивало русских в народ. Русские по-особому организовали завод, вырастили свой особый культурный тип рабочего и инженера, особый технический стиль.

В сознании антисоветской элиты укоренилась нелепая версия утопии «постиндустриализма», при котором человечество якобы будет обходиться без материального производства – промышленности и сельского хозяйства.

– Культура предвидения в России не выдержала удара постмодерна. В рамках нашей темы постмодернизм – это радикальный отказ от норм Просвещения, от классической логики и рациональности. Это стиль, в котором «все дозволено», «апофеоз беспочвенности». Здесь нет понятия истины, а есть лишь суждения, конструирующие любое множество реальностей. Этот переход накладывается на более широкий фон антимодерна – отрицания норм рационального сознания вообще. В политической практике это означает постоянные разрывы непрерывности, что резко затрудняет рефлексию и предвидение.

Теряется ощущение реальности, жизнь приобретает черты карнавала, условности и зыбкости. Человек утрачивает способность к критическому анализу и выходит из режима диалога, он оказывается в социальной изоляции. Такое состояние поддерживается искусственно, возник даже особый жанр и особая способность – непрерывное говорение. На радио и телевидении появились настоящие виртуозы этого жанра.

Но особенно важно для нашей темы то ощущение «псевдоциклического» времени, которое возникает у человека, наблюдающего политический спектакль. Один «пакет» спектакля «стирает» другой – «история смысла не имеет»! Общество спектакля — это «вечное настоящее».

В реальной жизни время как важнейшая координата бытия ощущается в связи «прошлое – настоящее – будущее». Спектакль способен «остановить» настоящее, и в нем не остается места для проявления воли человека. Режиссеры спектакля становятся абсолютными хозяевами воспоминаний человека, его устремлений и проектов.

Какие сложные вопросы неизбежно придется поставить и в трудном общественном диалоге обсудить, чтобы представить формирующейся нации в первом приближении «минимальный» образ будущего?

Но этот образ будущего очевидно нереалистичен и противоречит идеалам большинства. «Глобальная федерация» должна управляться Мировым правительством, и такое мироустройство как раз и предполагается в концепции «золотого миллиарда». Ясно, что члены федерации не могут быть «свободными нациями», значительную часть своего суверенитета они передают наднациональным органам. Зачем гражданам России об этом мечтать?

Власть представляет длительный кризис России как следствие перекосов, диспропорций, управленческих ошибок, злоупотреблений и преступлений, а также происков мировой финансовой верхушки. Иными словами, суть кризиса видится не в наличии глубокого и долго не решаемого социального противоречия и острого конфликта интересов (как результата установленного в стране общественного строя), а в неэффективности или даже некомпетентности управляющей системы. Проблема исторического выбора, который предопределяется балансом социальных сил и во многом определяется политикой власти, заменяется в документах проблемой оптимального решения. Сегодня такая постановка вопроса уже не звучит убедительно.

Говоря об образе будущего строя, часто делается сильное утверждение о том, что в нем будет достигнуто согласие по базовым ценностям. Это называлось в СССР «морально-политическое единство», а в негативном плане резонно называлось тоталитаризмом (то есть полным единством). Поскольку вернуться в тоталитаризм не удастся, даже если захочется, придется пробиваться к демократии. Значит, обещание согласия по ценностям надо из «образа будущего» исключить. Демократия возможна, если признаются законными разногласия по ценностям – при условии соблюдения прав всех граждан.

В документах говорится об идеальном будущем «Великой России». Но в ближайшие годы перед политической властью стоит совершенно иная задача – предложить программу прохождения через тяжелый, «мобилизационный», если не катастрофический, период кризиса. Этой доктрины прежде всего ожидают граждане. Программы, которые не разделяют два принципиально различных типа существования («светлое будущее» и «период катастрофы»), выглядят неубедительно.

Сама история показала, что одним из главных противоречий человеческого общества является столкновение иррационального с рациональным. Это – один из главных предметов философии. ХХ век представил это нам самым драматическим образом. Рациональное мышление — сравнительно недавний продукт культурного развития человека. Но как раз на этом фронте «борьбы со злом» Россия разоружилась. Наше общество и его системы, воспроизводящие рациональное мышление (школа, наука, литература), переживают тяжелый кризис, и надежной программы его преодоления пока что нет.

Фото: сайт «Единой России»

По инерции истмата существование собственной логики развития надстройки отрицается. Опыт же показывает, что надстройка, сознание уязвимы и могут быть испорчены или даже разрушены без прямой связи с материальными условиями жизни. В результате целого ряда культурных травм у значительной части населения отключена способность к структурному анализу явлений — анализ сразу заменяется идеологической оценкой.

Российская интеллигенция сейчас находится в таком же состоянии, как европейская интеллигенция, оказавшаяся совершенно несостоятельной в понимании угрозы зарождающегося фашизма.

Опыт фашизма показал ограниченность тех теорий общества, в которых не учитывалась уязвимость общественного сознания перед наступлением иррациональности. Видный психолог ХХ века К. Г. Юнг, наблюдая за пациентами-немцами, написал уже в 1918 г.: «Христианский взгляд на мир утрачивает свой авторитет, и поэтому возрастает опасность того, что “белокурая бестия”, мечущаяся ныне в своей подземной темнице, сможет внезапно вырваться на поверхность с самыми разрушительными последствиями».

Потом он внимательно следил за фашизмом и все же в 1946 г. в эпилоге к своим работам об этом массовом психозе («немецкой психопатии») признал: «Германия поставила перед миром огромную и страшную проблему». Он прекрасно знал все «разумные» экономические, политические и пр. объяснения фашизма, но видел, что дело не в «объективных причинах». Загадочным явлением был именно массовый, захвативший большинство немцев психоз, при котором целая нация, разумная и культурная, упрятав в концлагеря несогласных, соединилась в проекте, который явно вел к краху.

Почему уже после войны Юнг говорил о том, что проблема, которую Германия поставила перед миром, огромная и страшная? Потому, что это был лишь пример того, как идеологи разбудили и «раскачали» скрытые, скованные разумом и нравственностью устремления человеческой души — коллективное бессознательное, и этот зверь начал действовать способом, который невозможно было предсказать.

Нам на нашем пути в будущее придется столкнуться с извержениями коллективного бессознательного – и отечественного, и зарубежного.

Источник

Такое было оправдание у наших философов, когда стало очевидно, что под ненавистью к СССР у многих из них таилась еще более жгучая антипатия к исторической России вообще. Самым непримиримым из высшего эшелона был, видимо, А.Н. Яковлев. У него почти всякое обвинение в адрес СССР сопровождалось подтверждением историей.

Вот, коснулся вопрос частной собственности, и академик А.Н. Яковлев пишет: «На Руси никогда не было нормальной частной собственности, и поэтому здесь всегда правили люди, а не законы… Только частная собственность через действие закона стоимости и конкуренции непрерывно повышает производительность труда и создает материальные блага в изобилии. Частная собственность – первооснова автономии личности, ее обогащения – интеллектуального и материального и т.п.».

В этом компоте из обрывков марксизма и либеральных мифов нет ни одного связного и разумного утверждения. Что значит «на Руси правили люди, а не законы»? В США законы Святой дух в виде голубя в Конгресс приносит – или люди их пишут? Что значит «частная собственность создает материальные блага»? Теория стоимости еще у Локка была трудовой, так что материальные блага создает не собственность, а труд. А изобилие этих благ у части общества определяется тем, что частная собственность позволяет диктовать способ распределения.

Мысль, будто «только частная собственность повышает производительность труда», фантастична. Неужели академик РАН по Отделению экономики Яковлев всерьез считает, что за двадцать тысяч лет истории цивилизации, которые предшествовали возникновению частной собственности, производительность труда людей не повышалась? Мы знаем о скачкообразных повышениях производительности труда (революциях), которые оказали на судьбу человечества гораздо более фундаментальное влияние, чем изобретение компьютера – приручение лошади и верблюда, выведение культурных растений и переход к земледелию, изобретение хомута и использование лошади на пахоте. Частной собственности при этом еще и в помине не было. Столь же странно утверждение, будто «частная собственность – первооснова автономии личности». Когда, по мнению Яковлева, появились на Земле личности – только в ходе буржуазных революций?

И какая во всем этом гимне частной собственности скрыта русофобия! В России частной собственности никогда не было, значит, и автономных личностей не было – не было для них на Руси первоосновы. Об интеллектуальном богатстве и речи быть не может.

Во время перестройки вдруг встал вопрос о цивилизационной идентичности России. В советское время нажимали на формационный подход, и официально было заявлено, что у нас социализм. В общем, знали, что Россия-Евразия сложилась как цивилизация, почитывали и Данилевского, и Тойнби, и Шпенглера, да и на Западе после 1812 года с этим особенно не спорили. По этой проблеме озабоченности в общественном сознании не было. И вдруг нам объявили, а потом стали трещать каждый день, что России из-за большевиков отклонилась от «столбовой дороги цивилизации», и перед нами стоит трудная задача на эту дорогу вернуться – и тогда нас примут в «наш общий европейский дом». Но, конечно, придется пострадать, билет туда недешев.

Среди идеологов антисоветского проекта бытовали три версии в отношении цивилизационного статуса России. Первая из них гласила, что Россия не является ни самостоятельной цивилизацией, ни частью иной большой цивилизации, она давным-давно выпала из мирового цивилизационного развития и осталась в состоянии варварства. Эту мысль проводил А.Н. Яковлев. Он писал: «На Руси никогда не было нормальной, вольной частной собственности… Частная собственность — материя и дух цивилизации».

Никогда не было… Значит, речь идет не о «большевиках». А.Н. Яковлев представлял реформу как «Реформацию России» – попытку политическими средствами превратить ее в цивилизованное общество. Не было никогда в России «материи и духа цивилизации» – а теперь будет! Посредством приватизации. При этом речь здесь уже не шла о выпадении из цивилизации на период советского строя, а именно о том, что «духа цивилизации» здесь не было никогда.

А.Н. Яковлев, ратуя перед выборами в июне 1996 г. за Ельцина, обратился к интеллигенции: «Впервые за тысячелетие взялись за демократические преобразования. Ломаются вековые привычки, поползла земная твердь». Что поползла, мы и сами замечаем. Важно, что «архитектор перестройки» открыто признал: объект уничтожения – вовсе не коммунизм, не краткий миг советской власти. Рушат тысячелетнюю Россию. Народ не просто ввергают в бедность – из-под ног выбивают земную твердь.

Философ В.М. Межуев писал в важной книге перестройки («Освобождение духа»): «Согласование нашей культурной традиции с тем цивилизационным путем развития общества, на который мы все-таки должны вступить, но пока еще никак вступить не можем, и есть, видимо, та главная проблема, которая сегодня встала перед нами в своем полном объеме и во всей своей сложности… Современная цивилизация опирается на традиции, идущие, как известно, от европейской средневековой “бюргерской” (городской) культуры с ее цеховой автономией ремесел, торговли, финансов, образования, науки, постепенно отделившейся от традиционной культуры земледельческих обществ с их натуральным хозяйством, патриархальным образом жизни, государственным патернализмом и обособленной духовной жизнью господствующих слоев общества… Мышление, психология товарного производителя – нечто совсем иное, чем мышление крестьянина, занятого натуральным производством. Одно дело видеть в хлебе – каравай, в корове – Зорьку, в козе – Машку; совсем другое – видеть в них и стоимость, измеряемую денежными знаками… И такое меркантильное, прагматическое, расчетливое отношение к земле намного полезнее для той же земли, чем простое чувство естественной сращенности с ней, якобы генетически врожденное каждому крестьянину… Становление современной – торгово-промышленной, городской – цивилизации от ее первых шагов и до нашего времени происходило не только в контакте, но и в определенном конфликте с традиционной культурой земледельческого общества – культурой преимущественно крестьянской, или народной».

Это – представление, проникнутое евроцентризмом. Но здесь оно авторитетом науки оправдывает конфликт элиты, рвущейся в цивилизацию, с нашей культурой «преимущественно крестьянской, или народной». [Вера в то, что есть одна правильная цивилизация (Запад), уже преодолена и на самом Западе, хотя и применяется в идеологических целях. У К. Леви-Стросса, виднейшего ученого ХХ века читаем: «Не может быть миpовой цивилизации в том абсолютном смысле, котоpый часто пpидается этому выpажению, поскольку цивилизация пpедполагает сосуществование культуp, котоpые обнаpуживают огpомное pазнообpазие; можно даже сказать, что цивилизация и заключается в этом сосуществовании. Миpовая цивилизация не могла бы быть ничем иным, кpоме как коалицией, в миpовом масштабе, культуp, каждая из котоpых сохpаняла бы свою оpигинальность... Священная обязанность человечества - охpанять себя от слепого паpтикуляpизма, склонного пpиписывать статус человечества одной pасе, культуpе или обществу, и никогда не забывать, что никакая часть человечества не обладает фоpмулами, пpиложимыми к целому, и что человечество, погpуженное в единый обpаз жизни, немыслимо».]

Вторая версия состояла в том, что Россия представляет собой цивилизацию, но изначально антигуманную и тоталитарную.

Советник Ельцина философ А.И. Ракитов так излагал «особые нормы и стандарты, лежащие в основе российской цивилизации»: «Ложь, клевета, преступление и т.д. оправданны и нравственны, если они подчинены сверхзадаче государства, т.е. укреплению военного могущества и расширению территории». Он радовался уничтожению СССР: «Самая большая, самая жестокая империя в истории человечества распадается».

А.И. Ракитов подчеркивает, что патологическая жестокость якобы была изначально присущим, качеством государства России: «Надо говорить не об отсутствии цивилизации, не о бесправии, не об отсутствии правосознания, не о незаконности репрессивного механизма во времена Грозного, Петра, Николая I или Сталина, но о том, что сами законы были репрессивными, что конституции были античеловечными, что нормы, эталоны, правила и стандарты деятельности фундаментально отличались от своих аналогов в других современных европейских цивилизациях». В этой версии реформа видится не как переход из варварства в цивилизацию, а как смена типа цивилизации, «вступление в Запад». Один из «прорабов перестройки» И.М. Клямкин утверждал: «Россия может сохраниться, только став частью западной цивилизации, только сменив цивилизационный код».

А.И. Ракитов говорил жестко и откровенно: «Трансформация российского рынка, основанного на низких технологиях и вялотекущих экономических процессах, малоинициативных предпринимателях и купцах.., отсутствии серьезной капиталистической этики и свободы предпринимательства, в рынок современного капитализма требовала новой цивилизации, новой общественной организации, а следовательно, и радикальных изменений в ядре нашей культуры». Большевики, согласно Ракитову, прервали процесс европеизации, не дали «радикально изменить нашу цивилизацию», преодолеть «невыносимо родной отечественный деспотизм» – и только сегодня такая возможность культуртрегерам представилась.

Ракитов хотя бы признает, что какая-никакая, но цивилизация в России все-таки была, он сетует на то, что перед ним не чистая доска, а цивилизация: «Было бы очень просто, если бы переход к этой цивилизации и этому рынку осуществлялся в чистом поле. Ведь переход от нецивилизованного общества к цивилизованному куда проще, чем смена цивилизаций. Последнее требует иного менталитета, иного права, иного поведения, требует замены деспотизма демократией, раба – свободным производителем и предпринимателем, биологического индивида – индивидом социальным и правовым, т.е. личностью. Подобные радикальные изменения невозможны без революции в самосознании, глубинных трансформаций в ядре культуры».

Третья версия, самая мягкая, сводилась к тому, что Россия была и есть часть Запада. Она лишь слегка отклонилась от «столбовой дороги» из-за советского эксперимента, и теперь надо прилежно учиться у Запада, чтобы наверстать упущенное за 70 лет.

Эта версия была сформулирована уже в 60-е годы, во время «оттепели». П. Вайль и А. Генис показывают это в книге «60-е. Мир советского человека», где описаны умонастроения «кухонь» интеллигентской богемы, чьим идеологом и пророком стал И. Эренбург (его они уподобляют апостолу Павлу): «Спор об отношении к западному влиянию стал войной за ценности мировой цивилизации. Эренбург страстно доказывал, что русские не хуже и не лучше Запада – просто потому, что русские и есть Запад».

В совокупности все три версии с конца 80-х годов господствуют в «гуманитарном» дискурсе и постоянно подпитываются заявлениями авторитетных интеллектуалов. Они служат важным оправданием уничтожения СССР как «империи зла». И нас не должно удивлять, что в цивилизационной войне против России в конце ХХ века объединяются антикоммунисты и люди, «взращенные» КПСС, вроде Горбачева и Яковлева. Хорошей иллюстрацией служит деятельность в конце 90-х годов независимого теоретического семинара «Социокультурная методология анализа российского общества» под руководством А.С. Ахиезера. На его заседаниях в Москве собирались видные гуманитарии, в том числе из-за границы. Здесь заслушивались концептуальные доклады о России в понятиях цивилизационного подхода.

Вот, на семинаре № 16 (17 декабря 1997 года) был заслушан доклад культуролога А.А. Трошина «Теоретические основы деструкции в обществе (на материале истории России XIX века)». Доклад легко найти в Интернете. Приведем выдержки, из которых складывается у него образ России как цивилизации: «До начала XVII века основной формой поведения русских мужчин был гомосексуализм как гендерная норма… В России с XII века по XVI век известны массовые психопатии гомосексуального толка, когда женское население вырезалось полностью. Это особенно характерно для верхнего и среднего Поволжья».

И этот бред благосклонно слушают 27 человек из российского и эмигрантского гуманитарного истеблишмента. Где докладчик взял статистику «гомосексуализма русских мужчин» в ХII веке? Кому «известно», что с XII века по XVI век для верхнего и среднего Поволжья было «особенно характерно», что на почве гомосексуализма «женское население вырезалось полностью»? Тема гомосексуализма проходит в докладе о России красной нитью: «По свидетельству иностранцев, на льду Москвы-реки одновременно горело по нескольку сот костров, на которых сжигали гомосексуалистов». Наконец-то хоть один надежный источник указан – «по свидетельству иностранцев». Можно было бы даже дать ссылку на отчет уважаемого иностранца, правда, не о Москве и гомосексуалистах, а о самом европейском в России городе Петербурге и крещении детей: «В праздник Богоявления на льду Невы перед Зимним дворцом строят Иордань, где пьяный поп крестит детей, окуная их в прорубь. Уронив случайно младенца в воду, он говорит родителям: “Другого!”».

Вот еще: «Русское общество основывалось на наркомании… Н.Н. Реформатский описывает случаи стопроцентного поражения жителей спорыньей». Что значит «русское общество основывалось на…»? Что значит «стопроцентное поражение жителей спорыньей»? И это – элитарный теоретический семинар «по методологии анализа российского общества»… Следующий мазок в портрет России: «По мнению специалиста по психопатиям П.И. Якобия, единственного, кто попытался написать антропологическую историю России, каждый год более половины населения было охвачено теми или иными формами массовых психопатий». Сидят российские и английские профессора, кивают. На неряшливое выражение «специалиста по психопатиям» ссылаются, как на научный факт. Да «теми или иными формами массовых психопатий» всегда и везде «охвачено» все население любой страны. Разговор ведется в понятиях неопределимых и о явлениях неизмеримых. Какое убожество в уровне рассуждений!

Вот еще открытие: «Оказывается, что многодетные семьи в русской деревне – это миф. В течение XIX века фактический прирост населения происходил только за счет миграции. Численность коренного населения снижалась за счет того, что при огромной рождаемости детская смертность была еще большей, а также за счет массовых психопатий». Как можно всерьез принимать такие вещи? И это слушают, развесив уши, культурологи и социологи. Вот где маразм, а не в «русской деревне». Докладчик делает экскурс в этнологию: «…в XVII веке, когда весь великорусский этнос сменился полностью. Он не исчез биологически, но культурное наследие прервалось». Что значит «этнос сменился полностью»? Это утверждение просто нелепо. Что значит «культурное наследие прервалось»? Великорусский этнос забыл русский язык? Русские люди забыли, как креститься и куда совать ложку?

Дальше следует социальный срез русской культуры: «Когда кора не работает физиологически, то работает подкорка [у крестьян]. Когда вербальные конструкции не действуют, начинается эмоциональное детерминирование. Почему наша ученая молодежь, студенчество, в особенности физики, так восприимчивы к сектантству? Потому что у них нормальный человеческий функционирующий мозг. … Поэтому здесь прямая аналогия: ученые и наши крестьяне». Не будем придираться к смыслу, взглянем на логику. У крестьян «кора не работает физиологически». Допустим. У ученых («особенно физиков») – «нормальный человеческий функционирующий мозг». Допустим. Но как получается «поэтому здесь прямая аналогия: ученые и наши крестьяне»?

Кому-то все это покажется постмодернистской клоунадой кружка «играющих в бисер». Но в действительности А.С. Ахиезер с его «теорией России» несколько лет задавал тон в элитарном гуманитарном сообществе, а члены его «кружка» и до сих пор ведут семинары на «цивилизационные» темы.

Мысль об изуверской сущности российской цивилизации и сейчас устойчиво воспроизводится в значительной части гуманитарной элиты (и, следовательно, благосклонно воспринимается остальной ее частью). Поскольку в открытой форме она высказывается уже более двадцати лет, ее надо считать выношенной, продуманной установкой – перестройка и реформа лишь дали ей трибуну. Эта мысль развивается – она теперь прямо основывается на концепции прирожденных (примордиальных) дефектов национального сознания русских, которые не устраняются ни при каких социальных и политических изменениях. Это почти биологическое свойство русского народа.

В прениях по этому докладу И.Г. Яковенко (профессор Российского государственного гуманитарного университета) дает такое определение России как цивилизации: «Мы имеем дело с архаической, периферийной цивилизацией, в которой имеет место языческо-христианский синкрезис, причем языческое, как оказывается, доминирует, а христианское является лишь оформлением… Катастрофа не является чисто негативным явлением. Она оказывается фактором мобилизующим, она мобилизует общество и на какие-то мутации, и на какие-то осмысленные изменения, и кроме того, катастрофа позволяет поднять энергетический порог и перейти потенциальный барьер, который закрывает системообразующие структуры общества от случайных изменений. Чем мощнее катастрофа, тем больше шансов на изменение глубинных, традиционных оснований культуры и общества».

Странно, что идеологи катастрофы СССР с таким пафосом обсуждают проблему цивилизационных процессов в России с ХII века. Хотят забыть, что натворили вчера? И эта их активность не прекращается поныне. Вот, с надрывом выступает А.М. Ципко: «Результаты интернет-выборов главного имени России заставляют еще раз и всерьез задуматься о состоянии духа и ценностей современной, во многом новой российской нации, и прежде всего – о состоянии духа тех, кого до 1917 года называли великороссами. Вопреки всем прекраснодушным ожиданиям перестройки свобода от коммунизма не дала ни углубления моральных чувств, ни воскрешения духовных сил народа. … В новой России, как и в старой, дореволюционной, дает о себе знать традиционное для нас равнодушие, безразличие к моральным качествам личности. … И здесь я задаю себе самый главный, страшный вопрос, на который уже долгие годы сам ищу ответ. Почему мы, русские, такие, почему нам своих не жалко?.. Если бы у нас было по-другому, если бы мы любили друг друга, то у нас никогда бы не победили большевики с их идеей классовой ненависти. Это уже писал Антон Деникин… Очевидно, что у русских как у самого многочисленного народа РФ нет до сих пор даже чего-то сравнимого с еврейской заботой о сохранении своего народа… Традиция обожествлять вождей идет от старых, царистских настроений, от чувства раба. Кстати, в моей родной Одессе сталинисты даже во времена Сталина были редкостью, ибо одесситы от рождения ощущают себя свободными людьми». Как мучает одессита, уже в роддоме ощущавшего себя свободным человеком, «самый главный, страшный вопрос». Ну что это за народ – русские: какую им свободу не давай, нет «ни углубления моральных чувств, ни воскрешения духовных сил». И в «новой России», и в советской, и в «старой дореволюционной» – одна и та же традиционная патология. Все это «от старых, царистских настроений, от чувства раба».

Все это – не импульсивные всплески эмоций обиженных на Россию «просветителей». Это нормальная регулярная идеологическая работа весьма уже уставших людей на жалованье. Цель ее – размыть у читающей публики и телезрителей уверенность в праве России на существование как самобытной цивилизации.

Их печалит, что за последние тридцать лет не произошло слома тех устоев русской культуры, для которых пробным камнем был Запад как иная цивилизация, относительно которой люди осознают свою культурную идентичность. В декабре 2006 года Аналитический центр Ю. Левады провел большой опрос на тему «Россия и Запад». На вопрос «Является ли Россия частью западной цивилизации?» положительно ответили 15%. Большинство, 70% опрошенных, выбрали ответ «Россия принадлежит особой (“евразийской” или “православно-славянской”) цивилизации, и поэтому западный путь развития ей не подходит». Затруднились ответить 15%.

Таким образом, приписать Россию к западной цивилизации и поныне невозможно, потому что подавляющее большинство ее населения считает себя принадлежащим к особой цивилизации и не подавало заявления на «вступление в Запад». Но нет надежды, что наши «западники» смирятся с такой позицией большинства. Они считают эту позицию комплексом неполноценности. Определенно высказался на Российско-немецком форуме (Москва, 3 декабря 2008 г.) социолог Л. Гудков (директор «Левада-центра», бывшего ВЦИОМа): «Тютчев очень точно сформулировал один из центральных комплексов российской идентичности, реально работающих и сегодня. Смысловым фоном для такого суждения оказывается ясное и одновременно крайне болезненное сознание не просто отсталости России или ее варварской, с точки зрения европейцев, патриархально-самодержавной государственной и общественной конституции, но и неосновательность каких-либо надежд на процессы ее цивилизации в обозримом будущем».

Пока что у «западников» сила, деньги и машина пропаганды – значит, конфликт будет тлеть.

С.Г. КАРА-МУРЗА (Из книги «Между идеологией и наукой»)

***
На наших глазах рухнул СССР с огромными жертвами, и взрослые не могут объяснить детям и внукам. А старики моего поколения пытаются скрыть свою личную трагедию. Об этом немногие современные авторы оставили разрозненные тексты, и не в сухом и ясном стиле, а в форме эмоциональных текстов.

Я говорю о себе, может быть, кто-то прочитает и над чем-то подумает. Возможно, что я частично говорю и за моих друзей и товарищей, с которыми мы обсуждали нашу катастрофу – вина наша.

Мы, выйдя из советского образования, оказались наивными и невежественными перед зрелищем распада – и приверженцы советского строя, и сомневающиеся, и недавние диссиденты. Этот период (примерно 1985–1995) был заполнен непрерывными вопросами и догадками, поиском и чтением литературы, отечественной и зарубежной. Новые данные сразу публиковались в полемике или проклятьями идеологам перестройки. Содержание их было простое: факты, разоблачающие антисоветскую ложь, данные об экономике и социальной системе СССР, угрозы, которые создает реформа, полезные сведения из истории. Для сложных тем мы еще не были готовы, но поток простых фактов и доводов хоть немного охлаждал рыночные иллюзии и утопии. После 1992 г. все эти тексты без всякого красноречия увязывались с социальной реальностью.

Следующие 10 лет, не прекращая производства этих текстов, обсуждения сдвинулись к более сложным проблемам, которых мы не касались в советское время ни в лабораториях, ни кругу друзей. Так, в 1990-х гг. была поставлена проблема изменения массового сознания («манипуляции сознания»). Это было совершенно иное состояние нашего нового государства и общества – очень серьезное изменение. Описание вызревания русской революции и строительства институтов советского общества поставило очень много вопросов, которых обществоведение (прежнее и нынешнее) обходило и обходит. Все они важны для понимания, но, думаю, еще более они важны для молодежи, которой необходимо знать, как были устроены советские системы – им придется их осваивать, возрождать и модернизировать. Эти системы – основа базы их жизни, другой не будет. Похоже, что это все поняли.

В период 1995–2015 гг. социологи создали огромный массив эмпирического материала, в нем можно увидеть «скелет» (или карту) нашего будущего. На карте видны сгустки сложных проблем и узлы возникающих в них конфликтов. Раньше старались этого не видеть, теперь это полезный материал для учебных пособий. Знание полезно и правым, и левым, и самой власти.

Но из этого массива вылезает несколько жгучих проблем. Уже в середине 1990-х гг. мы стали обсуждать странную природу постсоветского кризиса, небывалого в промышленных странах, тем более без явной войны. Даже если бы власти приняли ошибочные решения, в государстве и обществе культурной страны должны были быть разумные силы, которые нашли бы аргументы, чтобы остановить разрушительный процесс. Как можно было почти 30 лет наблюдать уничтожение народного хозяйства и спорить о мелких вещах! Какое воздействие парализовало разум и волю общества, интеллигенции, научного сообщества, политического актива и государственных деятелей? Как мог этот коллективный психоз, почти мистический морок, охватить образованный народ?

Перед нами встала задача, о которой десять лет назад никто из нас и не подумал бы. Стали собирать источники, и отечественные, и иностранные, а также проявления симптомов этого неведомого состояния. Вывод был таким: распад связей и элементов народа и общества. Так вышли книги «Демонтаж народа» и «Потерянный разум». Мы считали, что была срочная потребность, и книги были не высшего качества. Наверняка кто-то еще напишет лучше. Но тогда надо было обратиться к методологии общественной науки. Уже 30 лет как стало очевидно, что общественная наука все больше и больше отставала от изменений в обществе и государстве. Так не были изучены и распознаны главные общественные процессы, которые и слились в системный кризис, приведший к краху СССР и глобальному потрясению.

На I Съезде народных депутатов СССР 27 мая 1989 г. Ю. Афанасьев заклеймил большинство депутатов (еще народных) как «агрессивно-послушное большинство». Были крики и даже рыдания депутатов, но большинство их не могло использовать свое количественное преимущество, поскольку они считали себя обязанными уговорить власть: «Ведь все мы, депутаты, хотим, как лучше». Факт: советская политическая культура обезоружила СССР. Консультанты из Гарварда нас изучили и подождали, пока мы дозреем у телевизора.

В послевоенный период советское обществоведение, вернувшееся в лоно истмата, отошло от методологии науки становления, на которой возник СССР. Система образования даже не могла объяснить, в чем же была инновация Ленина. Т. Шанин писал в своей книге 1986 г.: «Стыдливость, которую испытывают сегодняшние коммунисты из-за непоследовательности Ленина, оставляет в стороне его наиболее ценное качество как лидера – талант думать по-новому, мужество менять и способность убеждать или подталкивать сторонников всеми доступными способами» [Шанин Т. Революция как момент истины. 1997].

Заметим, что накануне Февраля в партии большевиков было около 10 тыс. человек, на порядок меньше, чем меньшевиков и эсеров. В феврале, выйдя из подполья, 125 организаций большевиков насчитывали 24 тыс., а в июле было уже 240 тыс., к октябрю 350 тыс. – большевики стали самой большой партией в России. А ведь не было ни прессы, ни телевидения.

К моменту революции состав населения России был представлен 85% крестьян и примерно 5% промышленных рабочих. Мировоззрение этой массы трудящихся влияло и на остальные группы – сословное патерналистское общество еще не преобразовано в классовое общество. Многие ценности, традиции и нормы соединяли общество.

Но процессы развития СССР шли в чрезвычайном темпе. После войны в СССР началась быстрая урбанизация. В 1950 г. в городах жили 71 млн человек, а в 1990 г. – 190 млн. Новые города населялись молодежью послевоенного поколения. Общество быстро менялось: в 1950 г. в СССР было 15 тыс. средних общеобразовательных школ, а в 1990 г. – 70 тыс. В составе работников быстро росла доля специалистов с высшим образованием: в 1929 г. высшее законченное образование имели 0,23 млн человек, в 1940 г. – 0,9, в 1950 г. – 1,4, в 1960 г. – 3,55, в 1970 г. – 6,9, в 1980 г. – 12,1, а в 1989 г. – 20,2 млн человек (14,5%).

Быстро изменялась структура занятости в народном хозяйстве. В 1928 г. в промышленности и строительстве работали 8%, а в сельском и лесном хозяйстве 80%. В 1970 г. соотношение было 38% и 25%. Но главное, стали быстро оформляться и обретать самосознание социокультурные группы. Одновременно от традиционных профессий очень быстро стали отпочковываться новые специальности – во всех отраслях.

Это было уже другое общество. Наследие русского коммунизма стало историей, а новые поколения номенклатуры стали паразитировать на ней и подтачивать ее. Уже времен перестройки молодежь показала невежество в представлениях о революции и строительства СССР. Это стало национальной угрозой.

Реальные успехи первого этапа, особенно Победа, для послевоенных поколений уже были историей. А для старших поколений они были «живыми» результатами огромного труда. В сознании старших поколений совмещали героическую и трагическую реальность. А ХХ съезд КПСС разрушил несущую опору государства – смысл прошлого. Когда его грубо вырывают, как это сделал Хрущев, в ответ получают цинизм и глухую, даже неосознанную ненависть. После ХХ съезда старики замолчали, а вышедшее на сцену послевоенное поколение, уже в большинстве городское, отличалось вольнодумством, и коммуникации между поколениями ухудшились.

Сейчас, вероятно, молодежь с трудом представляет фундаментальный фактор, на который не обратило внимания наше образование: советское общество до 1950-х годов было скреплено механической солидарностью. Это значит, что подавляющее большинство граждан по своему образу жизни, культуре и мировоззрению были очень близки. Все были трудящимися, выполнявшими великий проект. Это общество было похоже на религиозное братство. Особенно после Гражданской войны и до конца 1950-х гг. население было в состоянии «надклассового единства трудящихся». Война и бедствие, а позже победа, еще сильнее сплотили советских людей. Основная масса интеллигенции и служащих госаппарата, даже уже с высшим образованием, вышла из рабочих и крестьян. Она в главном мыслила в согласии с большинством. О состоянии населения можно сказать: антропологическое единство.

Такое единство (и тем более Победа и культ Сталина) было важным фактором, чтобы вожди и академики не видели новых изменений и ростков новых угроз. А предвидения не замечали. В 1924 г. А.В. Чаянов сделал важное суждение и прогноз: «В системе государственного коммунизма не существует ни одной из народнохозяйственных категорий, типичных для рассмотренных нами экономических укладов. Исключением является чисто технический процесс производства и воспроизводства средств производства.

Нарисованная нами картина, отражающая морфологию системы, мало способствует уяснению ее динамики. Но это, по-видимому, возможно лишь при длительном изучении режима и его функционирования и не ранее того, как его идеологи и теоретики создадут стройную организационную теорию».

И он добавил подстрочный комментарий в виде трех вопросов. Вот 3-й вопрос: «Какие меры могут предотвратить опасные возникновения в социалистическом обществе на основе новых производственных отношений новой классовой прослойки, которая могла бы создать такие формы распределения социального дохода, при которых режим в целом утратит присущее ему первоначально высокое идейное содержание?» [Чаянов А.В. К вопросу теории некапиталистических систем хозяйства //А.В. Чаянов. Крестьянское хозяйство. М.: Экономика, 1989, с. 139].

Сталин тоже сказал, о других угрозах: «Необходимо разбить и отбросить прочь гнилую теорию о том, что с каждым нашим продвижением вперед классовая борьба у нас должна будто бы всё более и более затухать, что по мере наших успехов классовый враг становится будто бы всё более и более ручным. Это не только гнилая теория, но и опасная теория, ибо она усыпляет наших людей, заводит их в капкан, а классовому врагу дает возможность оправиться для борьбы с советской властью» [Сталин И.В. О недостатках партийной работы и мерах ликвидации троцкистских и иных двурушников: Доклад на Пленуме ЦК ВКП(б) 3 марта 1937 года // Правда. 29 марта 1937 года].

Мы, студенты 1-го курса химфака МГУ, это услышали после ХХ съезда КПСС. Преподаватель представил нам это утверждение Сталина абсурдом, даже посмеялся. Тогда мы с приятелями это не посчитали абсурдом, задумались, но не нашли понятных оснований для СССР вывода Сталина. Классовых врагов среди нас не было, и почему «с каждым нашим продвижением вперед» враг «наших людей заводит в капкан»?

Между тем ни мы, студенты, ни преподаватели, ни академики и даже руководители КПСС не видели, что всякие изменения, даже «каждые наши продвижения вперед» создают риски. Это был фундаментальный провал нашего образования и науки.

Огромный изъян наследия советской символической сферы состоял в том, что из нее тщательно вычистили результаты обдумывания и переживания наших поражений и ошибок. Этим занялся Хрущев – обвинительно и разрушительно, а затем диссиденты – постепенно подтачивая легитимность СССР. А ведь поражения и ошибки – незаменимый источник знания и зародыши важных инноваций. Даже от родных, которые строили СССР и воевали, в 1960–1970-е нам было трудно получить внятное объяснение логики ошибочного решения или причины провала в предвидении – старикам как будто когда-то давно было запрещено разглашать эту сторону истории. У стариков тогда было «неявное знание», и они быстро устраняли поломки и находили лучшие решения. Но старики ушли, а мы остались без знания.

В 1950–60-е вышли на арену «шестидесятники», цвет нашего обществоведения. А за ними постепенно пошла и верхушка КПСС и зашла в тупик. Это я говорю о той части верхушки, которая пыталась сохранить и спасти СССР. Но эта властная верхушка до конца верила, что советский человек тоже имеет какие-то изначальные ценности, идеалы и веру, что он никогда не даст сломать эту систему.

Обществоведы-«шестидесятники» оказывали большое воздействие на интеллигенцию – через образование, СМИ и систему идеологической учебы. Через эти каналы большая часть интеллигенции сдвинулась к «недоброжелательному инакомыслию», а через личное общение с интеллигенцией эти настроения усвоили широкие массы трудящихся. При этом ни интеллигенция, ни другие общности и не думали разрушать СССР. Хотели как лучше! Наслаждались морализаторством, а меру и расчеты отбросили. И что получилось? Что ближе к концу, уже к 1980-м годам, закрывали глаза на реальность.

В любом обществе есть разрывы. Например, преступный мир, диссиденты, которые отвергают основные нормы и ведут полуподпольное существование. В стабильный период такие общности стараются не создавать открытых конфликтов и не бросают вызовов обществу и государству.

В момент смерти Сталина это прочувствовали даже школьники 7-го класса. Учителя приходили заплаканные, и мы понимали – это вовсе не из-за культа личности. Все покатилось по другой дороге, и тревогу вызывала неопределенность. А уже в 8-м классе произошел необъяснимый раскол – выделилась группа «стиляг», и всем пришлось об этом думать. Возникла консолидированная общность, которая отщепилась от нашей массы. Это был тревожный сигнал, трещина в нашем «теплом обществе лицом к лицу» (так западные социологи называли наше общество).

Во время инкубационного периода 1955–1985 гг. произошла дезинтеграция советского общества, и появились уже крупные и влиятельные общности, которые вызрели и произвели перестройку. «Антисоветский марксизм» в среде шестидесятников и гуманитариев сыграл свою роль в 1970–1980-е.

Фундаментальным провалом политической системы СССР было то, что обществоведение, взявшее за методологическую основу исторический материализм, развивалось в парадигме натурфилософии, а не как познание, автономное от нравственных ценностей. Обществоведение выполняло идеологические и ритуальные функции, а практики следовали здравому смыслу и опыту, т.е. неявному знанию. После войны поколение практиков сошло со сцены, и следующее поколение было воспитано «идеологами». Самым сплоченным и авторитетным сообществом этих «идеологов» были те, кто с энтузиазмом принял харизматическую инновацию Хрущева, его «оттепель».

В обзоре послевоенной истории обществоведения сказано: «Социологи-шестидесятники относились к своим работам как своего рода инструкциям, которыми власть должна воспользоваться, чтобы улучшить положение дел… Окончание «оттепели» в мемуарах маркируется как крушение надежд… Начало «застоя» в воспоминаниях, как правило, соотносится с изменением формата взаимодействия социологов и власти: теперь это не сотрудничество, а подрывная деятельность… Социологи, преодолевшие искушение сотрудничеством с обманувшей их надежды властью, теперь рассматривают социологическое исследование как «сопротивление системе, но с помощью научного знания» [Димке Д.В. Классики без классики: социальные и культурные истоки стиля советской социологии // СОЦИС, 2012, №6]».

В 1994 г. В.А. Ядов и Р. Гратхофф пишут: «Уникальность советской социологии заключается, прежде всего, в том, что, будучи включена в процесс воспроизводства базовых идеологических и политических ценностей советского общества, она стала важным фактором его реформирования и, в конечном счете, революционного преобразования».
Очевидно, что влиятельная часть гуманитарной интеллигенции, близкая к власти и имевшая поддержку Запада, заняла позицию конфронтации с большинством советского общества. Этот конфликт в 1970-е г. перерос во внутреннюю холодную войну (информационно-психологическую и готовящуюся экономическую). Большинство, в состоянии без проекта, без организации и под интенсивным идеологическим давлением, потерпело поражение.

Сейчас уже кажется странным, что многие не могут признать тот факт, что из бывшего советского народа действительно отщепились довольно большие группы, разорвавшие с большинством узы солидарности. Но в 1970-х г. уже нельзя было не видеть, что возникли сообщества, явно ненавидевшие СССР, – и туда тянется много наших товарищей и друзей, которые не были потомками дворян или буржуев, даже наоборот, были среди них и дети большевиков.

Разве классовым врагом был Горбачев или трижды Герой Социалистического Труда академик Сахаров? Но мы не догадались подумать об изменениях в обществе, которые быстро позволили людям разбрестись по неведомым дорожкам. Мы не смогли тогда и выговорить, что не классовые враги, а нормальные советские люди поддержат активное меньшинство в подрыве основ СССР. У нас для этого не было слов и доводов. Да и сейчас трудно подобрать верные слова. Это не вина наших людей, это наша национальная беда. Мы все были не на высоте – уповали на солидарность и не поняли, как изменялось общество.

Я говорю об одном ударе по СССР, но считаю его очень тяжелым. Это слабость общественной науки России, которая возникла из литературы ХIХ века. Сказано, что наша революция и СССР опирались на науку становления (т.е. создания то, чего еще нет), хотя это было неявное знание. Это знание сложилось у крестьян и землепроходцев с их общинным коммунизмом – и у Ленина с его молодыми последователями. Он соединил крестьянский коммунизм с неклассической наукой. Бертран Рассел написал: «Можно полагать, что наш век войдет в историю веком Ленина и Эйнштейна, которым удалось завершить огромную работу синтеза, одному – в области мысли, другому – в действии. … Государственные деятели масштаба Ленина появляются в мире не больше чем раз в столетие, и вряд ли многие из нас доживут до того, чтобы видеть равного ему».

Но после 1950-х старики сошли со сцены, и «явное» обществоведение стало просто дымовой завесой реальности. Я бы сказал, что отсутствие научного обществоведения в сложном обществе опаснее утраты естествознания. Потому что там-то еще можно где-то найти или купить необходимые разработки, но не в обществоведении.

Вот вехи, которые меня потрясли. Первый – это 1954 г., я в восьмом или девятом классе. Внезапно возникли «стиляги». У нас в классе было шесть таких парней. Это дети из «генеральского» дома. Впервые какая-то группа отвергала сам тип советского жизнеустройства и мышления. И вот мне звонит отец одного из таких парней и говорит: «Сережа, ты комсорг, надо поговорить. Приходи ко мне на службу». Я пошел. Оказалось, он парторг высшего ранга – огромный кабинет, знамя. Сидит умный сильный человек, орденские планки. И говорит: «Скажи, что происходит? Что с моим парнем? Ведь мы его воспитывали, как и всех». Спрашивает: «Ну что, что, объясни!» – и заплакал. Зарыдал.

Я перепугался, успокаиваю. Он политработник, прошел войну, спрашивает меня: «Что происходит, объясни». Пошел и думаю: а где же наша наука? Затоптали стиляг, но не изучили этого явления. И объяснили в прессе неверно.

Второй случай в 1956 г., осень, я на первом курсе МГУ. Было это после ХХ съезда. Нам надо было готовиться к агитпоходу по Калининской области, по лесам, по деревням. Электричества там еще не было, вот мы и ходили, так было у нас на факультете. Мы приходим в клуб или в школу, соберется вся деревня, концерт, рассказы. Мы думали, что мы скажем в деревне о XX съезде, ведь нас спросят: «Что происходит?»

Мне сказали: «Иди в партком МГУ, пусть дадут нам инструкции, объяснят». Я позвонил, пошел. Там ждал меня член парткома, профессор с философского факультета. Спрашиваю: «Что людям сказать, как вы вот этот сдвиг или слом трактуете? Как объяснять людям». И он прямо так развел руками. «Ничего не могу, – говорит, – сказать. Никому ничего не могу посоветовать. Вы поговорите по-человечески с людьми».

И много было таких вопросов. В 1960 г. я делал диплом в Академии наук, и там среди «шестидесятников» на три-четыре года старше меня – идеи перестройки в воздухе витали, но в сыром виде. Почти каждый день обсуждали эти идеи. Прекрасная лаборатория, все друзья, любили химию, но коллектив дал трещину. Я и товарищи пытались объяснить, что это утопии, иллюзии. Но у нас не было ни языка, ни теории, – то, чему нас учили, никакой связи с реальностью не имело.

И я уехал на Кубу посмотреть революцию, в других условиях. Я увидел, словно в колбе, проблемы революции и варианты их решения. Тогда туда, на Кубу, слетались философы, историки и аналитики из Европы, США, Латинской Америки и СЭВа. Я там сидел с ними, слушал, потом говорили с многими кубинцами. Это для меня было как практикум анализа сложного общества в чрезвычайной ситуации. Тогда я пришел к выводу, что и у нас в это время сложилась ситуация распада единства общества.

Вернулся в Москву, ушел из химии в науковедение, попал в круг философов, экономистов, социологов и др. Я вырос в лаборатории, принял ее нормы, и меня потрясло мышление гуманитариев. Они хорошо меня приняли, с интересом читали то, что я писал, – но будто бы как инопланетянина. Набор фактов, логика и выводы у них были несовместимы с моими. Как сказал бы один чужой философ, у них было «мышление страны Тлён». Это страшная антиутопия – когда люди отвергают реальность в угоду игре.

А дальше наша колея все больше и больше сдвигалась к конвергенции с США. Во время перестройки мы стали по крупицам собирать знание, а параллельно идеологии перестройки стали со злорадством вываливать на головы советских граждан мешки мусора «разоблачений», в котором зерна истины были завернуты несколькими слоями лжи. И получилось так, что большинство населения отшатнулось от изучения аварий и катастроф советской машины.

Вспомним: в 1989 г. рабочие в социологических опросах отрицательно относились к смене общественного строя и перехода к капитализму. Безработица отвергалась рабочими как нечто абсурдное, им и не задавали таких вопросов. А вот опросы в апреле-мае 1991 г. на трех больших заводах: 29% рабочих пожелали идти «по пути развитых капиталистических стран Запада». За государственную и кооперативную собственность на средства производства – 3% рабочих. Теперь 54% рабочих согласились, что «небольшая» безработица необходима, и только треть заявили, что они категорически против безработицы в СССР, т.к. она вредна и бесчеловечна.

Вывод: заветы поколений, которые совершили революцию, строили СССР и воевали, – стали преданием, которое уже не действует как система норм для принятия актуальных решений. Эти заветы были запечатлены в мироощущении 3–4 поколений, которые пережили беды и победы первой половины жизненного цикла СССР и обладали общим знанием первого этапа. При таком состоянии антисоветский проект был реализован очень легко – и 18 млн членов КПСС не чувствовали надвигающей катастрофы и не желали верить, что все так произойдет.

Большинство приняло ликвидацию СССР как тяжелую утрату, 75% определили приватизацию промышленности как грабительскую, то есть, произошло осознание приватизации как зла. Бывшие члены КПСС после запрета этой партии в массе своей не стали антикоммунистами и были глубоко оскорблены действиями власти и верхушки партийной номенклатуры. Оскорблено было в массе своей все население – издевательством с референдумами и провокациями, воровством и безумным гламуром меньшинства, непрерывным враньем и глумлением телевидения и пр.

Но оскорбление само по себе не изменяет состояния. Требуется трезвое знание о реальности – в движении. Здесь мы не можем много сказать. Но вот незаметный, но очень важный фактор. Это был неизбежный сдвиг, вызванный новым этапом развития СССР. Более того, он совместился во времени с другими принципиальными изменениями. Это смена типа солидарности в народе и общества. Она происходила во всей деятельности общества.

Мы говорили, что структуры общества после 1960 г. преобразились. Связи механической солидарности большинства не распались, но ослабли, многих стала тяготить «диктатура над потребностями» и само требование «единства». Тогда мало кто видел за этим симптом назревающего глубокого кризиса. В СССР к такому кризису советского общества не были готовы ни государство, ни наука. Требовалось плавное формирование органической солидарности с гибридизацией или сосуществованием с механической солидарностью, не допуская разрыва и вакуума. Должны были все группы и сообщества товарищески соединиться, как «организм». К несчастью, общественные и гуманитарные науки СССР с этой задачей не справились, да с ней и сегодня эти науки не справляются в России.

Взрывное возникновение множества групп с разными профессиями и ценностями создало для политической системы ситуацию реальной невозможности пересобрать новое население в общество и нацию – старая партийно-государственная машина не могла ни понять, ни предвидеть, ни выработать новые технологии. А молодое образованное поколение номенклатуры было уже могильщиком СССР (кто-то активно, большинство пассивно).

Дело было не в количестве, а в том, что любая общность в момент становления обладает особыми качествами (активностью, творчеством, бунтарством и пр.). В конце ХIХ века в России интеллигенции было мало, но она стала «дрожжами» всей России. В СССР молодая послевоенная городская интеллигенция была иной общностью, нежели старая российская и первая советская интеллигенция. Война оказалась разрывом непрерывности. Это и произошло в СССР: и в социальных группах, и в культурных, и в этнических.

Социолог культуры Л.Г. Ионин пишет в 1995 г.: «Гибель советской моностилистической культуры привела к распаду формировавшегося десятилетиями образа мира, что не могло не повлечь за собой массовую дезориентацию, утрату идентификаций на индивидуальном и групповом уровне, а также на уровне общества в целом… Наименее страдают в этой ситуации либо индивиды с низким уровнем притязаний, либо авантюристы, не обладающие устойчивой долговременной мотивацией… Авантюрист как социальный тип – фигура, характерная и для России настоящего времени» [Ионин Л.Г. Идентификация и инсценировка (к теории социокультурных изменений) // СОЦИС, 1995, №4].

Теперь, чтобы вновь войти в разумную колею, из которой выбивались полвека шаг за шагом, требуется рассмотреть и обдумать логику наших решений и наших ошибок. Нам надо учиться на прошлом и нынешнем, на провалах и победах, на Западе и Востоке.

Мы говорили о доминирующих общностях, которые подавляли интересы и ценности «молчаливых» общностей, независимо от величины массы. Но структура общества и народы (нации) изменяются быстрее, чем думает население и власть. Незаметно развивается и вырастает небольшая группа и становится «дрожжами» для недовольных. Чаще всего возникают сообщества диссидентов во время резкого изменения образа жизни, смены направления политики, появления на общественной сцене молодого поколения с новой картиной мира с разрывом памяти и мировоззрения старших поколений и т.д.

Надо также сказать, что кроме согласия и признания легитимности общественного строя большинством населения, должны были действовать активные группы – это авангард, а за ним актив. Это лидеры, которые работают на «переднем крае». Они не назначаются администрациями, не избираются на съездах – их «выдвигают», не сговариваясь, и они, даже не осознавая, создают сообщество. Конструирование таких групп и сообществ – это целая мультидисциплинарная область.

В СССР первого этапа работали великие конструкторы партий и армий. Известно, что вперед вышли партия большевиков и Красная армия, об этом много написано. Но стоит упомянуть такие группы, которых тогда называли Красные сотни. Это молодежь, прошедшая Первую мировую и Гражданскую войны, и они были в основном командирами среднего и низшего звена, из малых городов и деревень Центральной России. По сути это была единая сплоченная общность, авангард нового поколения, так что Сталин даже художественно представил эту общность как «орден меченосцев». Наши старики хорошо знали качества этих людей, это была общность особого антропологического типа – «так закалялась сталь».

Наша проблема в том, что вот уже 30 лет мы не сдвинулись к предвидению будущего. Движение вперед – условие возрождения страны. Образ прошлого настолько заполнил нашу память и мышление, что мы как будто сидим на родном пепелище и около могил дорогих людей, и не можем встать и пойти. Травма краха не заживает и даже передается части молодежи. Но уже надо встать.

Наша история – наше достояние и сокровище. Но вовсе не просто активизировать и запустить этот ресурс в работу на благо подавляющего большинства, стране и братским народам. Подходы к этому наследию надо изучать, и это время пришло. В мировой науке и культуре, и в опыте и творчестве самого советского народа накоплен большой массив знания, надо его осваивать.

И вспомним слова Гёте: «Заслужите приобретенное от предков, чтобы истинно владеть им».

Сергей КАРА-МУРЗА
Источник: «Советская Россия»

Важно заметить, что одним из важных обвинений советскому строю, которое зародилось в среде интеллигенции, было снижение трудовой мотивации и даже «утрата трудовой данныеки». Имелось в виду, что наличие слишком широких социальных гарантий лишило работников отрицательных стимулов к хорошему труду (страха), а слишком уравнительное распределение доходов свело на нет и положительные стимулы. В результате якобы возник особый, нигде в мире не виданный тип работника — нерадивого, ленивого и нахального.

Кстати, эта теоретическая конструкция обросла множеством пикантных деталей, колоритных образов, анекдотов. Ее воспринимали легко и охотно сами же работники самых разных сфер, тем более, что в ϶тойй концепции фигура интеллигента-паразита была одной из самых колоритных: сказки о ленивых и никчемных сотрудниках НИИ заполняли 16-ю страницу «Литературной газеты». Многие люди, как водится, считали лентяем соседа, а не себя лично, а другие получали прекрасное оправдание для ϲʙоей личной нерадивости («система такая — при другой системе я бы трудился ого-го!»).

Вся эта мифология «ленивого совка» подводила, в конечном счете, к идее благотворности частного предпринимательства («хозяин не позволил бы»). Стоит сказать, для контраста создавался светлый миф о Западе, где хозяева сумели так организовать труд, что работники показывают чудеса ответственности, интенсивности и ловкости — при хорошем настроении в ожидании точно отмеренной зарплаты «по труду».

Разделим всю эту многослойную проблему на части и рассмотрим по отдельности вопросы разного плана. Прежде всего, вопрос фундаментальный, не зависящий от мотивации — трудовой потенциал людей, сама их способность выполнять ту или иную работу. Здесь антисоветская концепция содержит принципиальную ошибку. Советская индустриализация превратила крестьян во вполне годных для фабрики рабочих несравненно быстрее, бережнее и эффективнее, чем западная (϶то мнение западных социологов).

Тут можно даже говорить о «русском чуде». Важно заметить, что одна из ошибок гитлеровских стратегов как раз и состояла в том, что они посчитали невозможным, чтобы СССР за столь короткий срок подготовил десятки миллионов работников, перепрыгнувших «из царства приблизительности в мир точности». Западу для ϶того понадобилось триста лет. Конечно, трудовое поведение советских людей отличало ь от западных. У нас еще не сложился в полной мере «человек фабричный», десятки поколений работавший в искусственном пространстве и времени фабрики. Советский рабочий еще нес в себе физиологическую память о временных ритмах крестьянского труда. Для него была характерна цикличность работы, смена периодов вялости или даже безделья и периодов крайне интенсивного вдохновенного труда типа страды («штурмовщина»).Слава богу, что психофизиологи труда в СССР во время поняли ϶то и порекомендовали не ломать людей ради «синхронности». Сейчас, наверное, новые менеджеры сломают.

Задача, которую решил советский строй, была вовсе не тривиальной. Стоит сказать, для ее решения была создана большая и сложная социокультурная система, включающая единую общеобразовательную школу, непрерывное внешкольное образование, уклад предприятия, систему ценностей и тип распределения жизненных благ.

Вопреки тому, во что поверили наши социал-дарвинисты, именно «уверенность в завтрашнем дне», вместо западного «страха за завтрашний день», позволила в СССР очень быстро сформировать спокойного работника, способного выполнять сложную работу. И ϶тот принцип взят сегодня на вооружение во всех незападных быстро развивающихся странах — там, где культура не ориентирует человека на крайний индивидуализм в «войне всех против всех». Помимо хрестоматийного примера Японии можно назвать Южную Корею, где самым важным стимулирующим фактором считается стабильность рабочего места — гарантии против увольнения.

Ставя нам в пример США с их культом конкуренции, наши антисоветчики исходили из самого тупого эпигонства. Роль советского уклада мы лучше поймем, если взглянем на нынешнюю систему, которую строили буквально как отрицание советской. Сегодня, несмотря на кнут безработицы и угрозу голодной смерти, в целом идет «деиндустриализация человека», огромный откат в архаику. Конечно, при разрушении производственных массивных структур отдельный предприниматель может набрать рабочих для ϲʙоей фирмы, но ϶то, в общем, мародерство. В масштабах всего народа утрата квалификации и культуры труда колоссальна. Можно утверждать как гипотезу, но вполне надежную, что если бы в 30-70-е годы советские заводы были бы отданы в управление западным менеджерам с установлением их социальных отношений, они управились бы хуже, чем советские управленцы. Был бы примерно тот же откат, что сегодня (а то и больше).

Отметим, что теперь о то, как реализовался потенциал работников в СССР и на Западе в зависимости от системы оплаты (и шире — стимулирования). Мы знаем, что в 70-80-е годы в СССР действительно наблюдался кризис прежней системы, так что существовала проблема ее совершенствования. Причины, в общем, были известны: произошла урбанизация и одновременно смена поколения и его культурных стереотипов. Старая система трудовой мотивации и стимулирования труда резко потеряла действенность. Это было недомогание общества, которое надо было лечить, и оно было бы вылечено. В тех отраслях, где для ϶того были ресурсы, оно нормально лечилось. Но антисоветские идеологи трактовали ϶то недомогание (пусть даже болезнь), через которое периодически проходят все промышленные страны, как признак смерти системы советской. И стали уповать, как мы теперь видим, на примитивное, даже архаическое решение (частный хозяин и кнут угрозы голода).

Укажу на очевидную вещь: те, кто считали ϶тот кризис неким сущностным качеством именно советского строя, или утратили историческую память или совершали сознательный подлог. Честный критик должен был бы сначала зафиксировать тот факт, что именно в СССР те же люди прекрасно работали — война была ϶тому экзаменом не идеологическим, а абсолютным. Иными словами, абсолютизация частной инициативы как организатора хорошего труда — грубая ошибка.

Антисоветское сознание равнодушно и, скорее всего, искренне нечувствительно к важному явлению Нового времени, которое именно в СССР и произошло. Стоит заметить, что оно называется «стахановское движение», и к нему были одинаково нечувствительны и официальный истмат, и анти-истмат. Истмат повествовал о «коммунистическом энтузиазме», его двойник-антипод на Западе — о «фанатизме». А речь шла о переносе в индустриальную среду аграрного «литургического» отношения к труду, с преодолением субъект-объектного отношения работника к материалу.

Отсюда — т.н. «гениальный глаз», который был обычным явлением у средневековых ремесленников, но исчез на капиталистической фабрике. Отсюда — эффективность движений работника, которая далеко превышала обычную. Психофизиологи труда ввели даже метафору, согласно которой советские работники «вбирали энергию из окружающей среды».

В детстве я прочел, а потом уже не мог найти, записки одного из шахтеров, которых обучал Стаханов. Стоит заметить, что он просто и образно оповествовал суть, она мне и тогда показалась важной. Стаханов научился видеть центры напряженности в пласте угля — в них и бил отбойным молотком. Стоит заметить, что он говорил, что «пласт должен сам выбрасывать уголь», почти как взрывом. И учил ϶тому шахтеров. И ϶то было, у всех по-ϲʙоему, массовым явлением, что и показала война. Из всего, что приходилось слышать от антисоветчиков, было видно, что ϶то им глубоко чуждо, что ему противен рабочий «дядя вася», который был именно на ϶то способен, начал пить при Брежневе, а теперь мрачно тянет лямку у «новых русских». Новая система не придушит, как Брежнев, а искоренит ϶тот потенциал. Похоже, что она его ничем и не восполнит — не имеет сходной силы.

Сегодня у новых «менеджеров» стоит тот же вопрос — как заставить работать нерадивого «дядю васю». И приходится слышать, что адекватным для стимулом будет создание для него смертельных угроз — голода и выселения из квартиры. Но опыт показывает, что ϶тот метод негоден вообще, а для «дяди васи» — в особенности.

Что он негоден вообще, независимо от общественного строя, говорит большая американская литература. В промышленной социологии Запада есть понятие рестрикционизм — сознательное ограничение рабочими ϲʙоей выработки. Еще в конце XIX века Ф.Отметим, что Тейлор повествовал, что крайне трудно найти рабочего, который не затратил бы значительное время на изобретение способов замедлить работу — сохранив при ϶том вид, будто трудишься в полную меру. Более того, данные способы осваиваются группами рабочих. Важно заметить, что один из американских социологов повествовал в 1981 г.: «Расщепление атома — детская игра в сравнении с проблемой раскола и манипулирования крепко спаянной группой рабочих».

Кстати, такую «работу с прохладцей» только недавно стали называть уклончиво — рестрикционизм. А Отметим, что Тейлор называл ϶то попросту — саботаж. Так что и рачительный хозяин-капиталист бывает бессилен. Вот что сказано в обзоре по ϶той проблеме: «Феномен растрикционизма распространен во всех индустриальных странах и существует без малого 200-250 лет. Никаких надежных средств борьбы с «социальной коррозией производства» не придумано… Суть «работы с прохладцей» в том, что рабочие физически могут, но психологически не хотят выполнять производственное задание, тем не менее делая вид, что трудятся изо всех сил. В ϶той работе по видимости и заключается суть дела. Отметим, что Тейлор, наблюдая поведение ϲʙоих товарищей-рабочих, повествовал о том, что в мастерской все были в сговоре относительно нормы выработки: «Я думаю, что мы ограничивали эту норму одной третью того, что мы ϲʙободно могли бы производить». Причем, открыто никто не приостанавливал работу. Напротив, в присутствии администрации все делали вид, что усиленно трудятся. Но стоило надзирателю покинуть помещение, как рабочие тут же прекращали ϲʙою деятельность» (А.И.Кравченко. «Мир наизнанку»: методология превращенной формы. — СОЦИС, 1990, № 12).

ВФ.Отметим, что Тейлор считал, что рестрикционизм — один из методов борьбы рабочих за ϲʙои интересы. М.Вебер также видел в ϶том явлении сознательную установку, продукт коллективной самоорганизации, используемый для давления на администрацию («негативное участие в управлении»). Иллюзии эффективности стимулирования рабочих угрозой — продукт раннего, «манчестерского капитализма», они давно в современном производстве изжиты.

В начале ХХ века Отметим, что Тейлор разработал приемы «научного менеджмента» — разделения производственного задания на простейшие операции, которые легко нормируются. Какое-то время ϶то давало отдачу — ему, как пишут, удавалось заставить повышать выработку даже старых и ленивых рабочих. Потом эта система с прогрессивно-премиальным типом оплаты стала буксовать, ее использовали для интенсификации труда рабочих-иммигрантов, боящихся протестовать.

Начались разработки других систем стимулирования, и с тех пор сменилось уже несколько поколений их. В 90-е в США случилась новая волна ухудшения трудовой мотивации, и проблема эта вовсе не так проста, как ее представил антисоветский миф. Кстати, один из наших крупных организаторов промышленности (В.Кабаидзе) мне рассказывал, что в конце 80-х годов он был в США в родственной фирме и спрашивал директора, как они заставляют хорошо работать ϲʙоего «дядю Джима». И «их» директор изложил ему приемы абсолютно те же самые, что применял и советский директор. «Прорабатывать, прорабатывать и прорабатывать!». Увольнять бесполезно.

Видный американский социолог в области труда и управления Ф.Херцберг (на мой взгляд, исключительно умный и глубокий человек), повествовал в 1989 г. о системах стимулирования: «Все побудительные факторы такого рода, будучи применены, быстро теряют ϲʙою эффективность. Побудет необходимость поиска все новых и новых средств идеологической стимуляции. Последняя служила мощным орудием побуждения к труду в Советской России после Октябрьской революции и сохраняла ϲʙою действенность до конца 40-х годов. При этом с тех пор идеологические стимуляторы в значительной мере обесценились, поскольку наступило неизбежное «насыщение» и привыкание к ним. Сегодня уже крайне важно искать новые формы вознаграждения за труд, такие как, например, система бонусов. Правда, и они со временем потеряют ϲʙою эффективность, как ϶то произошло в США в 70-80-е годы, когда Японии и другим странам Тихоокеанской дуги удалось превзойти Америку по показателю выработки на одного работника» (Ф.Херцберг, М.У.Майнер. Побуждения к труду и производственна мотивация. — СОЦИС, 1990, № 1).

В антисоветском мышлении уже с 60-х годов стало созревать отношение к трудящимся как «иждивенцам и паразитам» – чудовищный выверт тупого элитарного сознания. И уже тогда возникла идея так переменить общественный строй, чтобы «наказать» данных люмпенов и паразитов. Чем же их можно было наказать? Безработицей, а значит, голодом и страхом. В открытую об ϶том стали говорить во время перестройки. Вот рассуждения близкого тогда к Горбачеву экономиста Н.Шмелева: «Не будем закрывать глаза и на экономический вред от нашей паразитической уверенности в гарантированной работе. То, что разболтанностью, пьянством, бракодельством мы во многом обязаны чрезмерно полной (!) занятости, сегодня, кажется, ясно всем. Надо бесстрашно и по-деловому обсудить, что нам может дать сравнительно небольшая резервная армия труда, не оставляемая, конечно, государством полностью на произвол судьбы… Реальная опасность потерять работу, перейти на временное пособие или быть обязанным трудиться там, куда пошлют, — очень неплохое лекарство от лени, пьянства, безответственности» (Н.Шмелев. Авансы и долги. – «Новый мир», 1987, № 6).

Таким образом, вот идеал трудовых отношений в уме «демократа»: для рабочего – «опасность потерять работу или быть обязанным трудиться там, куда пошлют».

Под давлением пропаганды множество людей поверили, что советская система органически не может организовать людей на хорошую работу. Это неправда, советские рабочие были именно высоко мотивированными и ориентированными на повышение содержательности работы и на технический прогресс. Это лучше всего показывают сравнительные международные исследования.

С 1971 по 1979 г. велось большое международное исследование «Автоматизация и промышленные рабочие», в котором участвовали 15 стран — 6 социалистических, включая СССР, и 9 — капиталистических, включая США, Англию, ФРГ, Францию, Италию. Координатором был Европейский центр координации исследований и документации в области социальных наук (Вена). Исследование велось по единой для всех методике, результаты обрабатывались в одном центре и рассылались всем участникам. Материал получен огромный, но для нашей темы наибольший интерес представляют те сведения, которые характеризуют советского рабочего и уклад советского предприятия в процессе технического перевооружения (автоматизации) — в сравнении с аналогами в условиях Запада. Стоит заметить, что они приведены в книге В.В.Кревневича «Социальные последствия автоматизации» (М.: Наука, 1985).

Прежде всего, советские рабочие активно поддерживали технический прогресс, он у них не вызывал никаких опасений. 99% опрошенных советских рабочих ответили, что «внедрение нового оборудования на их предприятии принесло улучшения и в целом было положительным». В капиталистических странах положительно оценивали ϶тот процесс 54,8% опрошенных, а довольно многие заявили, что внедрение нового оборудование ухудшило положение рабочих на их предприятии (30% в Англии, 20% в США). В целом в социалистических странах 69% рабочих ответили, что будут «активно поддерживать» автоматизацию, а в капиталистических — 37%.

Резко различались бытующие на предприятии представления об оптимальном образовательном уровне рабочих автоматизированных участков (они в книге обозначены как А-участки, в отличие от неавтоматизированных НА-участков). В отчете сказано: «США считают, что техническое образование не нужно не только рабочим НА-производств, но и рабочим А-производств. По данным экспертов СССР, только 18% рабочих А-участков могут обойтись без технического образования, 70% рабочих необходимо профессионально-техническое образование в объему ПТУ и 12% рабочих требуется специальное среднее техническое образование».

В разных социальных системах различается как реальный общеобразовательный уровень рабочих, так и мнение экспертов о необходимом уровне. Советские рабочие в ϶том отношении выделяются даже среди социалистических стран – большинство их имели в 70-е годы среднее образование (неполным средним считается образование уровня 5-9 классов)

При ϶том в СССР считалось, что образовательный уровень рабочих А-производств должен быть повышен, а в США считали, что он у них избыточен.

Исследователи отмечают расхождение между объективными измерениями факторов труда и субъективными оценками рабочих: «рабочие социалистических стран традиционно несколько завышают уровень физических усилий, затрачиваемых в процессе работы, тогда как рабочие несоциалистических стран, напротив, склонны ϶тот уровень занижать. В отношении умственных нагрузок позиции полярно меняются: рабочие социалистических стран считают, что данные нагрузки недостаточны; их коллеги из несоциалистических стран считают ϶тот уровень чрезмерным». Иными словами, рабочие с высоким образовательным уровнем желают работы более содержательной и требующей умственных усилий. Нужно помнить, такие рабочие могут быть более требовательными и неудовлетворенными, нежели менее образованные, но ϶то вовсе не значит, что низка их мотивация. Напротив, их неудовлетворенность представляет из себя огромный потенциал для развития.

Третья группа выводов связана с тем, как влияет автоматизация на трудовые нагрузки. Здесь выявились резкие различия между двумя социальными системами. Общий вывод такой: «В соцстранах общая физическая напряженность труда на А-участках уменьшилась существенно (на 7,3%). В несоциалистических странах физическая напряженность труда в целом на А-участках даже несколько повысилась (на 5,6%)».

Самый большой вес в нагрузках имеют те, которые связаны с неудобной рабочей позой. Результат таков: «В случае если в социалистических странах данные нагрузки практически не изменились, а в СССР заметно уменьшились, то в странах несоциалистических нагрузки, связанные с рабочими позами, существенно возросли, особенно в ФРГ (на 46,1%), США (на 41,9%) и т.д… Самыми большими данные нагрузки оказались у рабочих Англии (46,6 балла),.. самыми низкими в СССР (28,7 балла)».

С учетом нервных нагрузок исследователи определяли «общую напряженность труда». Вывод таков: «Различия, имеющиеся между двумя группами стран, вновь подтверждают вывод о более благоприятных последствиях автоматизации для рабочих социалистических стран. Общая напряженность труда рабочих А-производств в социалистических странах уменьшилась в среднем почти на 21%. В наибольшей степени она снизилась в СССР (на 61%) и в ГДР (на 38,9%). В группе несоциалистических стран напряженность труда на А-участках в среднем даже возросла (на 6,3%), а в ФРГ — даже на 201,6%».

Примечательно расхождение объективных оценок комфортности условий труда с субъективными оценками самих рабочих: «Так, в ГДР комфортность труда, по оценкам экспертов, ниже средней по 14 странам на 14,0%, а по оценкам рабочих она выше средней на 18,7%. Следовательно, рабочие ГДР «переоценивают» комфортность ϲʙоих условий труда на 32,7 процентных пункта. В СССР комфортность производственной среды выше средней для А-участков на 27,6%, а рабочие оценили ее выше на 40,4%. Следовательно, и рабочие в СССР в среднем более высоко оценивают ϲʙои условия труда, нежели рабочие других стран». Из ϶того следует, что рабочие стали склоняться к антисоветскому повороту вовсе не вследствие тенденции к объективному ухудшению их положения на производстве, а в результате культурного кризиса советского общества и под влиянием интенсивной идеологической обработки.

Представляя советский тип трудовых отношений как подрывающий мотивацию трудящихся, нам уже десять лет демонстрируют ту альтернативу, которой соблазняли. Надо же подвести итог. То, что мы видим сегодня на сложно организованном производстве, именно в сфере мотивации есть чудовищный регресс по сравнению с советским обществом даже 70-80-х годов. К примеру, во многих больницах идет деградация всей трудовой системы, утрата персоналом чувства ответственности, что приводит к большому излишку смертей. В промышленности наблюдается то же самое, только выражается в материальных потерях. Отметим, что технологическая дисциплина и качество труда ухудшились чудовищно. В массе рабочих квалификация упала. Мы не стали делать «мерседесов», но ВАЗ-2105 сегодня сделан гораздо хуже, чем в 1983 г. (я испытал ϶то на собственной шкуре). При том, что люди реально ощущают угрозы — дальше некуда.

Каковы же тенденции? В совокупности они именно неблагоприятны. Во многих отраслях промышленности начался вал системных отказов. Предприятия убеждаются, порой с удивлением, что не могут выполнить работы, которые десять лет назад были для них тривиальными. Иногда завод получает выгодный зарубежный заказ — и не может выполнить. Чаще всего из-за утраты кадрового потенциала — и разработчиков, и инженеров, и рабочих. Тому есть свидетельства и документальные, и беседы с директорами. И ϶то — именно «неумолимые» тенденции, причем никаких усилий их переломить не делается. Есть усилия исключительно по созданию анклавов модернизированного производства. Но совокупность данных анклавов такова, что страна на них выжить не может.

Конечно, состояние всей системы трудовой мотивации и стимулирования труда в промышленном производстве в СССР было еще неустойчивым. Происходила быстрая урбанизация, ломался привычный образ жизни, шкала культурных норм и общественного контроля. Люди, недавно начавшие осваивать городской образ жизни, находились в состоянии стресса – изменялись их потребности и в то же время было велико наследие нашей бедности и неустроенности. В городе они переживаются иначе, чем в родной деревенской избе.

Сегодня с массы людей срывают цивилизационную надстройку, наросшую за советский период – идет быстрая архаизация сознания и общественных укладов. Люди спиваются, эксплуатируют женщин и детей. Это признаки превращения России в большую трущобу, северную фавелу. У людей фавелы другой язык, другая мораль и другая рациональность. Вернуть их в общество — особая большая проблема, которой мы не знаем. Конечно, не Чубайс ϶тот процесс начал, но советская школа и советский завод держали его под контролем. Болезнь можно было лечить, а можно резко усилить и воспользоваться состоянием больного. Сейчас, думаю, ясно, что даже при улучшении дел в «обществе» фавела в него автоматически не вернется. Будет нужна большая и творческая работа по реабилитации.

(Из книги С.Г.Кара-Мурза. «Советская цивилизация т.2»)

Сергей Кара-Мурза

Угрозы для России: субъекты угроз

Когда разговор заходит об угрозах России как целому, часто возникает вопрос: кто субъекты этих угроз? кто их интеллектуальные авторы, разработчики, исполнители?

Этот общий вопрос конкретизируется в серии наводящих вопросов.

Могут ли эти субъекты быть локализованы в пространстве и времени?
Находятся ли они внутри или вне России?
Концентрируются ли они в определенных социальных, этнических, профессиональных группах или политических движениях?
Имеют ли они институциональную или государственную поддержку?
Каков тип организаций, которые «вынашивают замыслы» угроз, направленных против России?
Где принимаются решения о реализации угроз в виде действий, представляющих прямую опасность для России?

Подобные вопросы можно продолжать и детализировать.

Поскольку мы говорим об угрозах, порожденных в мире культуры, а не природы, за ними всегда стоят какие-то социальные субъекты (или олицетворяющие их личности как абстрактное представление этих субъектов). Угрозы — явление общественного конфликта, часто предельно острого. Даже в «мягких» случаях, когда угроза возникает не как непосредственный результат осознанной конфронтации, а, например, вследствие ошибки, халатности или некомпетентности каких-то групп и лиц, она неизбежно порождает конфликт, связанный с поиском ответственных и оценкой их действий или бездействия.

По этим причинам выявление субъектов угроз всегда связано с неопределенностью, с сокрытием информации или мистификацией хода событий.

И мотивация субъектов, и степень их ответственности за возникновение угрозы не могут быть надежно измерены. Исследование здесь не дает абсолютно достоверного знания так же, как следствие не может с абсолютной достоверностью определить вину подозреваемого. Требуется суд — инстанция, интегрирующая много видов разнородной информации и «взвешивающая» несоизмеримые величины.

В нашей проблеме роль судьи выполняет любой слушатель или читатель, который «взвесит» убедительность аргументов на весах своего опыта, разума и совести. Поскольку в плане разума и совести наше общество расколото, единого суждения не возникнет. Постараемся, однако, ответственно подойти к отбору информации и контролировать совесть общими нормами логики. Это и сделает наши суждения полезными и для согласных, и для несогласных.

Рассуждения о субъектах угроз ведутся чаще всего в двух разных планах, которые, впрочем, то и дело переплетаются, — в рациональном плане и в рамках «теории заговора».

Первый план мы условно называем рациональным. Озабоченный проблемой человек производит, исходя из имеющихся у него содержательных представлений, систематическую оценку известных ему субъектов политического и социального действия с точки зрения их возможной вовлеченности в козни против России. Пробегает, как радар, весь общественный горизонт, фиксирует потенциально угрожающие объекты.

Эта «вовлеченность в козни» может и не иметь злонамеренной мотивации, а произойти вынужденно (по слабости) или по ошибке. Там, где исследователь видит признаки подозрительной активности, он «копает глубже» — читает литературу, обсуждает со знающими людьми, наблюдает и сопоставляет факты. На имеющуюся в его сознании «карту угроз» он накладывает «карту субъектов». Если он мыслит действительно рационально, он при этом «взвешивает» обоснованность своих подозрений и отыскивает противоречащие им факты. У него в сознание встроен «адвокат».

Второй план можно назвать анализом в рамках «теории заговора». Человек выбирает какую-то полюбившуюся ему версию (обычно предложенную ему) и концентрирует на ней свое внимание. Он гипертрофирует зловещий характер и возможности некоторых подозреваемых субъектов, а остальных считает или несущественными участниками событий, или марионетками этих злодеев. На первой стадии составления «карты» результаты двух подходов могут даже не различаться, но на каждом следующем витке анализа они расходятся все дальше друг от друга. Если первый исследователь старается собрать и беспристрастно оценить по возможности больше эмпирических и доступных проверке данных, то приверженец «теории заговора» ищет, скорее, подтверждения любимой версии у других авторов. Их убедительность определяется, в основном, литературным талантом в канонах жанра конспирологии. У такого «следователя» возникает презумпция виновности, и он в своем сознании подавляет «адвоката».

Это — нейтральные описания двух подходов. Обычно в этих сюжетах возникают конфликты не столько когнитивные, сколько политические. В крайнем случае оппоненты сходу отрицают само наличие угроз и объявляют саму постановку темы приверженностью к «теории заговора».

Какие там угрозы для России, всюду вам видятся заговоры! Все хотят как лучше! А уж если дело доходит до проблемы субъектов, то это классифицируется как маниакальный синдром.

Таким образом, сам термин «теория заговора» становится оценочным и во многих аудиториях он используется как безотказный способ заткнуть рот оппоненту. Мол, товарищу во всех поворотах нашей судьбы видится «рука мировой закулисы», а на самом деле ее образ создается его ущербным сознанием. Эх, не хотим мы искать причины наших бед в нас самих, легче найти виноватого на стороне!

Хорошего приема против такого ярлыка не придумано, и сообщества с разными политическими установками расходятся, потеряв шанс диалога.

Отметим, что рациональное зерно в этих обвинениях есть, но дело как раз не в ущербном сознании — идея заговора (типа «жидо-масонского») нагнетается в массовое сознание как средство отвлечь его от реальных противоречий. При этом тайная сила «масонов» специально преувеличивается, чтобы психологически подавить всякую мысль о сопротивлении. Куда там, все схвачено! Всегда имеется группа интеллектуалов с бойким пером, которые изобретают действительно параноидальные, но увлекательные сюжеты о «реальной подоплеке» важных событий нашей жизни. В результате разумные люди стараются отмежеваться от всех познавательных средств «теории заговора».

Но, как это бывает в манипуляции, одновременно нам внушают, что никаких заговоров и в помине нет, что вера в «закулису» — паранойя, что следовать «теории заговора» стыдно культурному человеку.

Так расщепляют сознание и внедряют стереотип, который блокирует всякий диалог. Только начнешь анализировать влияние какого-то фактора на нашу жизнь, тебя одергивают: «А-а, ты веришь в теорию заговора!» Стыдно становится, каждому хочется выглядеть культурным.

Так это простое обвинение вырубает у нас целую сферу рационального сознания. Ведь очевидно, что «теневые» силы активно влияют на нашу жизнь, отрицать это было бы просто глупо. Нам надо было бы хладнокровно изучать реальность, как инженеры изучают машину, а мы пугаемся ярлыков. Раньше пугали другим: ты отклоняешься от марксизма. Никакого смысла в этом обвинении не было, но человека парализовал страх — и он замолкал.

Почему мысль о «заговоре» стала восприниматься как что-то неприличное, вроде веры в нечистую силу? Прежде всего потому, что в нашем мировоззрении много реликтовых наслоений. От XIX века мы унаследовали наивный «натурализм» — веру в то, что ход истории подчинен действию объективных законов, аналогичных законам природы. Какие могут быть масоны, какие заговоры! Их сила ничтожна по сравнению с неумолимой железной поступью объективных законов. Мы настолько уверовали в эту радостную догму, освобождающую нас от ответственности, что с облегчением приняли объяснение, которое объявило роспуск СССР действием «объективных законов». Уж тут-то, казалось бы, заговор был налицо, о нем с гордостью пишут в своих мемуарах его участники, но догмы, которые образованному человеку вдолбил в голову исторический материализм, сильнее очевидности.

В своей лекции в Мюнхене 8 марта 1992 г. М.С. Горбачев сказал: «Понимали ли те, кто начинал, кто осмелился поднять руку на тоталитарного монстра, что их ждет?.. Мои действия отражали рассчитанный план, нацеленный на обязательное достижение победы… Несмотря ни на что, историческую задачу мы решили: тоталитарный монстр рухнул».

Это учебный пример, а не рассуждения о Горбачеве. План Горбачева по сокрушению «тоталитарного монстра» (СССР) поддается эмпирическому рациональному исследованию, хотя в деле и остается несколько белых пятен. Разумнее, конечно, назвать это дело не заговором, а политическим проектом, который выполнялся несколько лет и привел к успеху. Одни это приветствуют, другие сокрушаются, это нормально в политической борьбе, и мы здесь оценки не выставляем. Но несомненно, что об этом своем плане Горбачев вплоть до конца 1991 г., будучи президентом СССР, не обмолвился ни словом. Разумно предположить, что он его обсуждал с ближайшими соратниками, например, А.Н.Яковлевым и Э.А.Шеварднадзе. Но и они молчали. Строго говоря, они соблюдали конспирацию, а это признак заговора. А.Н.Яковлев вспоминает в 2003 г.: «Для пользы дела приходилось и отступать, и лукавить. Я сам грешен — лукавил не раз. Говорил про «обновление социализма», а сам знал, к чему дело идет».

Можно ли считать, что все эти сведения имеют смысл только в рамках «теории заговора», а при рациональном подходе мы не должны принимать их во внимание?

Нет, это было бы глупо, хотя признания не являются доказательством вины. Можно допустить, что после победы Запада над СССР в холодной войне началась раздача премий героям. И кое-кто из номенклатуры рассудил, что раз уж СССР рухнул и его не вернуть, то почему бы не получить премию. Такое предположение менее правдоподобно, чем признания Горбачева. Мы его откладываем в папочку «версия 2».

Но все же будет разумнее нанести на «карту субъектов» уничтожения СССР  и значок, изображающий что-то вроде «партии Горбачева». Тот, кто привержен «теории заговора», составит другую карту, резко преувеличит значение «партии Горбачева», но недооценит других субъектов.

Презрительно подшучивать над верой в «заговоры» нас также побуждает снобизм псевдонаучности. То, чего мы не видим и чего наука не описала в учебниках, для многих не существует. Да, наука изучает только то, что может воспроизвести в лаборатории и объяснить. Камни не могут падать с неба, поэтому метеоритов не существует, — постановила французская Академия наук и запретила впредь эту проблему обсуждать. Она была права, отложив вопрос до появления новых фактов и теорий. Но ведь не только наукой полнится знание, она до сих пор еще дает нам лишь небольшую его часть.

Главное — опыт реальной жизни, а он как раз говорит, что заговоры существуют и составляют важную часть человеческих отношений. Вспомним: вся история Запада — это сплошные заговоры, великолепные по качеству проработки и огромные по масштабам.

Вот, Крестовые походы. Их доктрина родилась на тайных совещаниях верхушки церковных и рыцарских орденов. Публично обнародована была уже готовая идеологическая версия и конкретный план. Предприятие это было колоссальное по масштабам. Из всех уголков Европы стекались толпы, строились в колонны, с хоругвями шли по заданным маршрутам. Была создана огромная финансовая система, возникли банки, дорожные чеки, сеть приютов, вооруженные силы сложной конфигурации, международная тайная полиция — структуры, которые служат уже почти тысячу лет. При этом решения, приводившие в движение огромные силы на огромных пространствах, вырабатывались и принимались тайно, это были типичные заговоры. Много ли мы знаем даже сегодня о заседаниях руководства ордена тамплиеров или госпитальеров? Даже о Тевтонском ордене, планы которого непосредственно влияли на нашу судьбу, мы знаем очень мало. Кто читал стенограммы его заседаний?

А как вели дела торговые республики Италии на исходе Средневековья? Макиавелли прямо рекомендовал их правителям действовать в политике посредством заговоров.

Америку открыл Колумб, и испанцы вывезли оттуда огромное количество золота и серебра. На нем и вырос капитализм Запада (хлеб стали покупать в Польше, своих крестьян согнали с земли и послали на фабрики). Но разве не странно — Испания при этом разорилась и влезла в неоплатные долги, а ее золото перетекло в Англию и Голландию. Как это случилось? В результате заговора голландских банкиров. Это была блестящая операция, которая во многом определила исторический процесс в Западной Европе на три века.

Ближе к нам — Великая французская революция. Ее подготовка — история классического полувекового заговора. Группа «прогрессивных» ученых стала выпускать энциклопедию, главный смысл которой заключался в подрыве всех устоев старого порядка. Любая статья, посвященная самому специальному научному вопросу, как-то должна была посеять сомнение в праве на существование монархии и религии. В клубах и ложах обсуждались планы разрушения всех устоев традиционного жизнеустройства, вырабатывались необычные концепции (например, террора как средства власти). Обсуждения эти были конспиративными, велись в обстановке заговора и оставили мало следов. Например, до сих пор достоверно не известно, почему и как было решено казнить Лавуазье, величайшего ученого Франции, к тому же оказавшего революции неоценимые услуги.

Наконец, ХХ век. Начинается «холодная война» против Российской империи. Первой ее кампанией видные западные ученые считают заговор по организации Русско-японской войны, которая нанесла по российской государственности сильнейший удар. Об этой операции западных дипломатов и спецслужб мы знаем очень мало. Почему же? Потому, что она готовилась в обстановке секретности — была типичным заговором. Пока не была опубликована серия книг, эта история показалась бы фантазиями приверженца «теории заговора».

А вспомним настроения интеллигенции в начале 1980-х гг. Если бы кто-то на кухонных посиделках сказал, что Запад содержит международную сеть политических убийц, его бы выгнали как сумасшедшего — «тебе к Кащенко надо!» Но вот, в 1991 г. ликвидировали СССР и стали рассекречивать материалы — жест доброй воли. Западные газеты опубликовали историю сети негласных убийц «Гладиатор». Она была создана в 1951 г. НАТО и подчинялась его высшему командованию, что признал экс-генеральный секретарь НАТО Манфред Вернер.

Сорок лет содержали такую организацию государственного терроризма — и никто не проговорился. Это пример того, как гипотезы в рамках «теории заговора» могут моментально превратиться в факты.

Любопытно, что об этой прямо-таки сенсационной истории в стиле Хичкока демократическая свободная пресса России, кажется, не обмолвилась ни словом. Когда с 1996 г. стали рассекречивать материалы доктрины холодной войны (истекли 50 лет), таких примеров появилось довольно много.

Февральскую революцию 1917 г. готовила думская оппозиция, главную роль в которой играли кадеты. Это на свету. А главной координирующей силой было политическое масонство, которое и организовало широкий антимонархический фронт. Но ведь подготовка Февраля — это система заговоров, причем в них огромную роль играла именно «мировая закулиса» (ей противостояла, очень неэффективно, «придворная камарилья» — также посредством заговоров, вплоть до убийств). Одна только организация голода в столицах в январе–феврале 1917 г. чего стоит — притом что запасы хлеба были достаточны. Да, транспорт был развален, продовольственные склады скуплены банками (иностранными), везде коррупция — но ведь надо было этими «предпосылками» суметь воспользоваться в нужном месте в нужный момент.

Взглянем на нашу всем известную реальность. Важную роль в ней играют теневые силы, которые не обнаруживают своих намерений, способов действий и т.д.

Например, преступный мир. Он скрыт, его деятельность основана на заговоре, мы можем судить о нем лишь по косвенным данным и по результатам уже реализованных угроз. Но мы обязаны учитывать его как важного субъекта общественных процессов.

В какое нелепое положение мы попали! В реальной жизни мы наблюдаем судьбоносные результаты совершенно конкретных заговоров, которые вынашиваются конкретными людьми в конкретных кабинетах или даже квартирах. Это — важное явление общественной и политической жизни. Но изучать его и принимать во внимание мы не должны, и это даже представляется чем-то постыдным для культурного человека. Ах, вы верите в теорию заговора! Да причем тут вера, когда вот они, даже данные нам в ощущении!

Стоит еще отметить, что особую активность в обличении «теорий заговора» проявляют как раз те идеологи и их публицисты, которые больше всех эксплуатируют склонность массового сознания верить в эти самые «заговоры». В начале 1990-х годов у нас установились тесные контакты с американскими советологами — шел обмен впечатлениями от перестройки. Очень часто самые бесстрастные изложения нашими докладчиками общеизвестных в СССР событий прерывались возгласами американских коллег: «Ну, вы вещаете в канонах теории заговора!»

Что же мы наблюдали после атаки на небоскребы Нью-Йорка 11 сентября 2001 г.? Уж это событие наверняка было результатом заговора! Но все СМИ США излагали, как нечто очевидное, совершенно фантастическую версию о заговоре арабов-исламистов, которые по самоучителю освоили мастерство пилотирования «Боингов», захватили самолеты и в сложнейших маневрах на малой высоте на вираже таранили башни. Если бы в это время США не находились в состоянии опасного стресса, никто бы в эту версию не поверил — вот уж типичная «теория заговора». Но ее разумно приняли, потому что копаться в этих страшных проектах — себе дороже. Лучше помалкивать.

Из всего вышесказанного можно вывести установки, которым мы будем следовать, конструируя методологическую схему для задачи составления «карты субъектов» тех угроз, перед которыми оказалась Россия в начале ХХI века.

Эти установки таковы. Основу должен задавать рациональный подход.

На первом витке анализа мы, имея образ ядра главных угроз, пробежим весь спектр известных социальных субъектов, определяющих обстановку в том пространстве, где угрозы зарождаются и реализуются. Основные усилия совершают субъекты, которые за последние два десятилетия уже обнаружили себя и о которых у нас есть сведения. Это предположение несет с собой риск упустить что-то существенное, но этот риск мы будем иметь в виду и оценим его на втором, более детальном витке анализа.

Обзор гипотез, выдвигаемых в рамках «теории заговора», служит полезным дополнением как указание на «подозрительных субъектов». Однако он должен храниться в отдельной папке и периодически подвергаться скептической оценке.

Для систематического «кастинга» субъектов надо классифицировать их множество по разным основаниям. Для начала можно предложить деление на следующие крупные классы.

—Те, которые порождают угрозы посредством своих действий, и те, которые порождают угрозы своим бездействием. Толкнуть человека с обрыва в реку — действие. Наблюдать, как тонет человек и не оказать ему помощь — бездействие. Оба класса субъектов-участников важны.

— Те, которые целенаправленно планируют свои действия как заведомо угрожающие или чреватые рисками, и те, кто создает угрозу по ошибке (незнанию, халатности и пр.).

— Те, которые действуют (или бездействуют) извне России, и автохтонные субъекты как элементы российского общества и государства.

— Те, которые действуют в сравнительно «длинном» времени (создают «предпосылки»), и те, которые создают актуальные угрозы.

На следующем уровне эти большие классы можно разделить по другим основаниям на более мелкие группы — по статусу, по объектам воздействия, по используемым технологиям и ресурсам, по динамике своего состояния и пр.

Эта классификация, как и любая другая, основана на абстракции и упрощает картину. Это неизбежно и необходимо на первых этапах. Затем образ каждого субъекта будет обогащаться включением в него дополнительных признаков.

Очевидно, что объектом такого анализа являются, в общем, именно общности, хотя для удобства их ассоциируют с символическими фигурами типа Горбачева или Басаева.

Но эти символические фигуры — лишь знаки, реальным субъектом всегда служит социокультурное сообщество, соединенное особой когнитивной структурой, социальными связями, интересами и организацией (чаще неформальной).

Признавая большую роль личностей, занимающих исключительный статус и располагающих огромными ресурсами власти и авторитета, мы говорим об угрозах как социальном явлении и об их социальных субъектах. Для такого анализа требуется беспристрастность, а понятие вины если и применяется, то лишь как художественное средство.

«Удревнение» проблем чаще лишает анализ прикладной ценности. Во время перестройки много говорилось, что причиной нынешних бед России стало принятие христианства от Византии, а также решение Александра Невского отогнать тевтонов с их цивилизаторской миссией. Это бесполезные рассуждения потому, что с тех пор Россия прошла множество перекрестков, на каждом из которых корректировался вектор развития на следующем отрезке.

В современной России, на мой взгляд, тем перекрестком, начиная с которого стали зарождаться актуальные угрозы, стал выход из мобилизационного состояния после войны, то есть, середина 1950-х годов. То есть, нынешние и наметившиеся угрозы — продукт постсталинского периода.

Разумеется, зерна потенциальных угроз остаются от всех предыдущих периодов — и от революции и коллективизации, от огосударствления этничности и от репрессий. Однако чтобы «оживить» эти зерна, посеять их и получить урожай в виде актуальных угроз начала ХХI века, требовалось создать благоприятные условия и вырастить современную социокультурную общность, способную стать субъектом конкретной угрозы.

Наличие зерен угроз, унаследованных от прошлого — неизбежность. Известно, что каждое поколение должно преодолевать угрозы, выпавшие на его долю. Можно сказать, что при этом всегда возникают, как побочный продукт, зародыши новых угроз, которые и наследуют, в латентном состоянии, последующие поколения. Их обязанность — обезвредить эти зародыши, разрядить эти «мины замедленного действия». Если ответственные за эту операцию государственные структуры или общественные институты этого не сделали, их и надо отмечать на «карте» как субъектов, возникших из зародышей угроз, — как и тех субъектов, которые культивировали эти «ростки».

Из опыта последних тридцати лет можно вывести ряд тезисов. Вкратце, без рассмотрения доводов, сформулируем их так.

1. Создание предпосылок для активных операций «субъектов угроз» против России (как и любого государства) — процесс молекулярный. В нем участвуют большие общности, действующие по всем каналам социодинамики культуры.

Главное действующее лицо в установлении или подрыве гегемонии — интеллигенция. Главная ее функция — создание и распространение идеологий, подрыв гегемонии того или иного порядка. Интеллигенция — главный субъект, создающий или разрушающий условия для ударов боевых субъектов угроз.

2. Главным условием для зарождения и вызревания фундаментальных угроз является пассивность субъектов защиты, а не деятельность активных субъектов угроз.

От активных субъектов исходит конкретная острая угроза, но их успех или неудача зависят от состояния защиты. На войне, чтобы прорвать организованную дееспособную оборону, требуется тройной перевес сил наступления. Такого перевеса сил в процессах, представляющих угрозу обществу, создать почти никогда не удается. Успех достигается только посредством предварительной дезактивации защитных сил общества, обеспечения его пассивности.

Это было ясно с древности и было даже отражено в формальном праве. Аристотель писал в «Афинской политии»: «Видя, что в государстве часто происходят смуты, а из граждан некоторые по беспечности мирятся со всем, что бы ни происходило, Солон издал относительно их особый закон: «Кто во время смуты в государстве не станет с оружием в руках ни за тех, ни за других, тот предается бесчестию и лишается гражданских прав». Лишение гражданской чести в античной Греции было тяжким наказанием, равносильным изгнанию.

Конечно, на суде истории главными обвиняемыми оказываются деятельные «диверсанты», но надо вспомнить и их пассивных союзников — даже тех, кто не выполнил своей обязанности обеспечить воспроизводство в новом поколении активных защитников страны. В выполнении этой функции в СССР произошел срыв, и мы должны причислить к числу субъектов угроз тех, кто этой функции не выполнил, искренне считая себя ответственными защитниками СССР.

Вспомним 1960–1980-е гг. Кто несет ответственность за деградацию этой защитной функции? Надо признать, что Сталин и руководимая им команда эту функцию в течение своего «отчетного периода», в общем, выполнили успешно, что и показала война. Дальше — возникла неопределенность. В новых условиях, со сменой поколений старые методы быстро теряли эффективность. Общество вступило в новый этап, а руководство не смогло выработать адекватной доктрины и создать адекватные новым угрозам средства защиты. Интеллектуальная элита КПСС оказалась несостоятельна. Старое поколение лишь «подморозило» процесс деградации матрицы общества. А новое само стало источником угроз.

Вот когорта виднейших советских интеллектуалов, которые вместе учились на философском факультете МГУ — Мамардашвили, Зиновьев, Грушин, Щедровицкий, Левада.

Они вместо изучения реальности страны для ее укрепления вернулись к Марксу, в Англию ХIХ века. Что обнаружили у «подлинного Маркса» для понимания России второй половины ХХ века? Жесткий евроцентризм, крайнюю русофобию и отрицание «уравнительного коммунизма» как реакционного выкидыша цивилизации.

Начитавшись этого, они сдвинулись к радикальному антисоветизму. Те, кто учились как защитники СССР, перешли на позиции враждебного инакомыслия, а потом в ряды его врагов.

Но как обстоят дела в постсоветской России? Хуже, чем в СССР. Пока что действуют подпорки, порожденные невозможными в СССР благами и свободами. Но субъекты угроз вовсе не демобилизованы после ликвидации Союза, и нынешняя Россия есть объект дальнейшего дробления.

Причина фундаментальна: Россия, и при антисоветской риторике, живет на остатке советских ресурсов и структур. Она вынуждена их воспроизводить, и едва ли не главным символическим ресурсом остается общая память о Великой Отечественной войне и Победе. Но это именно советское наследство. Когда власть пытается уничтожить эти ресурсы, она становится активным субъектом угроз для России и слабеет.

3. Выделение и изучение отдельных субъектов угроз полезно лишь на первой стадии анализа, как абстракция. Затем их надо встраивать в системный контекст. В любой угрозе субъекты действуют как союзы — системы с сильными кооперативными эффектами.

Эта система очень подвижна, при подготовке «предпосылок» многие субъекты могут быть быстро мобилизованы и активированы. Вот, видный идеологический работник и автор политических детективов Джон Ле Карре к самому началу чеченской войны (1994) уже подготовил книгу в качестве ее информационной поддержки.

В предисловии к этой книге он пишет, что после эйфории перестройки среди западных лидеров «возобладал здравый смысл, они сохранили спокойствие и продолжили холодную войну другими средствами… Еще не сняв комбинезона холодной войны, мы, победители, молили Бога, чтобы вспыхнул новый конфликт — чтобы мы снова могли почувствовать себя уверенно».

Он даже слегка издевается над нашими либералами: «Самоопределение угнетенных народов было краеугольным камнем нашей старой доктрины антикоммунизма. В течение полувека мы проповедовали ее во все горло».

И далее Ле Карре пишет: «Независимость была самым драгоценным бриллиантом в риторике свободного мира. Сегодня эта идея, как и слово либерал, означают мятеж и беспорядок».

Этот «мятеж и беспорядок» были реализованы как угроза уже против постсоветской России. Кто же создавал из части чеченского населения активного субъекта этой угрозы? Спецслужбы Запада в союзе с антисоветскими «либералами» в России. Один из них, народный депутат А. Нуйкин, с гордостью признается в 1992 г.: «Как политик и публицист, я еще совсем недавно поддерживал каждую акцию, которая подрывала имперскую власть… Мы поддерживали все, что расшатывало ее. И правильно, наверное, делали. А без подключения очень мощных национальных рычагов ее было не свалить, эту махину».

Это — пример активизации политизированной этничности (пример того, как активизация политизированной этничности происходит на Украине, мы рассматривали в рамках семинара Центра). Аналогична программа мобилизации антигосударственной активности специфической социальной группы — шахтеров. Здесь тоже действовала смешанная бригада западных специалистов (ученых и профсоюзных работников) с российскими специалистами (учеными и политиками).

Угрозы для СССР замышлялись и воплощались внутри советского общества союзом либеральной интеллигенции с частью номенклатуры и преступного мира — в альянсе со всей «армией холодной войны» Запада.

После ликвидации СССР против государства нынешней России действует, в общем, тот же альянс. Его модификация заключается, видимо, в резком сокращении участия бывшей советской номенклатуры (и по убеждениям, и по возрасту) и в резком усилении криминальной компоненты. Однако существенно обновились технологии, расширился состав «субъектов нового типа» (например, террористов и «виртуальных» участников «с того света» в форме потока воспоминаний и политизированных сериалов на исторические темы).

Вот случай помягче — всплеск кризиса в России 2008–2009 гг. Непосредственным субъектом этой угрозы были банки, втянувшие российскую экономику в этот «чужой» кризис.

Показателем поведения банковской системы служит размер выдачи ими необеспеченных кредитов и масштаб участия в спекулятивных операциях. В прессе приводились такие сведения:

«Согласно данным Центробанка, финансовые показатели 1124 действующих российских кредитных организаций, исключая Внешэкономбанк, на 1 августа 2008 года, то есть с началом обвала цен на нефть, выглядели следующим образом…

На покупку акций и другие формы участия в чужом капитале банки затратили свыше 3,11 трлн рублей. Однако сегодня из-за обвала котировок продавать акции придется с громадными убытками… Получается, что на 1 августа банки разместили на стороне 20,45 трлн рублей, то есть на 2,66 трлн рублей больше, чем имели своих и чужих средств, или на 5,68 трлн больше позаимствованных чужих. Возник дефицит платежного баланса, что увеличило дефицит денежного обращения… Таким образом, можно резюмировать следующее. Почти все российские банки, уподобляясь многим западным, проводили путем выдачи кредитов, не обеспеченных соответствующими банковскими активами, по сути, эмиссию фальсифицированных безналичных денег. Хотя денежная эмиссия — исключительная прерогатива Центробанка».

Ясно, что это создавало большой риск для экономики (контрабанда фальшивых денег издавна была средством войны). Значит, банки были субъектом, создающим угрозу. Но кто отвечал за поведение российских банков и кто поощрял их заниматься рискованной спекуляцией? Здравый смысл подсказывает, что спекуляции банков на рынках должна быть под контролем, а их заимствования ограничены в какой-то пропорции от суммы вкладов. Это — функция государства. Значит, финансовые власти РФ можно считать пассивным субъектом упомянутой угрозы.

4. В союзах субъектов, «генерирующих» угрозы,

полезно выделить тех, кто выполняет важную функцию «усыпляющих бдительность». Это, как правило, персоны, обладающие авторитетом, или высокие должностные лица.

Они, даже действуя очень малыми силами, резко снижают способность общества и государства предвидеть, распознавать и оценивать угрозы.

Вот примеры таких действий. В советское время М.С.Горбачев успокаивал доверчивых граждан, которые видели в реформе угрозу их благополучию: «Иные критики наших реформ упирают на неизбежность болезненных явлений в ходе перестройки. Пророчат нам инфляцию, безработицу, рост цен, усиление социального расслоения, то есть то самое, чем так “богат” Запад».

При этом в окружении самого Горбачева никто и не сомневался в том, что реформы приведут к «инфляции, безработице, росту цен и усилению социального расслоения». Президент СССР усыплял бдительность общества.

Важная операция уже в постсоветской России — дефолт 1998 г. Подготовка к этой операции изучалась специалистами, и последствия могли быть сильно смягчены. В январе 1998 г. в Российском торгово-финансовом союзе был подготовлен, а в апреле разослан в министерства, ведомства и Центральный банк доклад, в котором были с большой точностью предсказаны момент и ход кризиса. Доклад был подготовлен на основе анализа большого объема информации из зарубежных и российских источников. Вывод сводился к тому, что Россия стоит на грани девальвации рубля (вплоть до пятикратной) и накануне обвала фондового рынка.

Этот доклад был нормальным продуктом профессионального «мониторинга экономической ситуации», проведенного по заказу госструктур. Но против него сразу были приняты меры. Экс-министр экономики Е.Ясин назвал его «антиутопией», Ясина поддержал А.Чубайс. Начальник департамента ценных бумаг Минфина Белла Златкис 20 мая 1998 г. (!) советовала инвесторам: «Говорю с полной уверенностью: надо покупать ГКО. Их доходность столь высока, что компенсирует возможные риски изменения курсовой стоимости рубля. Кстати, такой же совет могу дать не только частным инвесторам, но и профессиональным участникам фондового рынка».

Председатель Центробанка С. Дубинин даже призывал «плюнуть в глаза» тем, кто «распускает слухи» о девальвации рубля. А буквально накануне дефолта Ельцин заявлял: «Дефолта не будет!»

Заверения о том, что нынешний кризис Россию не затронет и она останется в мире «островком стабильности», мы слышали и летом 2008 г. Основные параметры финансового кризиса в США определились уже в 2007 г., и никаких оснований считать, что этот кризис не будет экспортирован в Россию, не приводилось. Тем не менее, вплоть до конца лета 2008 г. прогнозы состояния российской экономики оставались радужными. Таким образом, сообщество финансовых аналитиков, работающих в России, приходится признать вольным или невольным «субъектом угрозы».

5. В целом, мониторинг потенциальных и активных субъектов угроз для России необходимо вести как неотъемлемую часть работы по выявлению и оценке самих угроз. С другой стороны, при изучении социальной структуры нашего общества, при составлении «карты» социокультурных общностей современной России надо отдельно анализировать потенциальные возможности участия каждой из них в создании угроз для России — своими действиями или бездействием.

Примером хорошего объекта для такой учебной игры служит крупная авария на Саяно-Шушенской ГЭС (СШГЭС) 17 августа 2009 г.

По своему масштабу ее относят к техногенным катастрофам. На Чернобыльской АЭС был разрушен один блок мощностью 1 ГВт, а на СШГЭС — девять гидроагрегатов из десяти с общей мощностью 4,4 ГВт. Важно и то, что ГЭС всегда считались самым безопасным источником электрической энергии большой мощности. Общество было потрясено небывалым характером катастрофы. Она приобрела символическое значение.

Эта авария — результат глубоких сдвигов в техносфере России. Начнем с того, что в энергетике России была принципиально изменена цель деятельности. Энергетические системы в любой индустриальной стране выполняют жизненно важную функцию и являются системами государственной безопасности. Их назначение — обеспечение потребностей и поддержание живучести страны, а не извлечение выгоды. Выгода здесь вторична, не она диктует приоритеты в принятии решений, в этом не различались ни СССР, ни США.

Реформа произвела фундаментальный переворот в российской энергетике — она сделала прибыль первостепенным вопросом. Это и стало главной предпосылкой к аварии на СШГЭС. Изменился социальный уклад электростанций, организация труда, критерии распределения средств, профессиональные нормы, восприятие рисков и, шире, тип рациональности работников на всех уровнях иерархии. Все общности, активно проводившие и поддержавшие эту реформу, вольно или невольно стали творцами катастрофы СШГЭС.

Депутат А. Бурков, входивший в состав Парламентской комиссии по расследованию причин аварии, сказал:

«Работа станции была подчинена главной задаче — извлечению прибыли. Поэтому и главной службой в системе «РусГидро» были финансисты и экономисты, под влиянием или, возможно, под давлением которых находились инженерные службы».

Каковы были конкретные изменения в состоянии СШГЭС, вызванные «сменой цели производственной деятельности» и создавшие предпосылки аварии? Прежде всего, резкое сокращение инвестиций, вплоть до изъятия из отрасли амортизационных отчислений на обновление основных фондов, резкое сокращение объемов ремонтных работ (почти в четыре раза).

О степени износа оборудования СШГЭС было известно верховной власти. Руководитель Счетной палаты С.Степашин сказал 8 сентября 2009 г.: «Два года назад была проверена Счетной палатой Саяно-Шушенская ГЭС, где мы указали, что там 85% технологического износа. Было направлено представление в правительство и письмо в Генеральную прокуратуру. Ответ был следующий: это акционерное общество, вот за счет акционеров пусть они там все и восстанавливают».

Субъектами угроз стали государственные контролирующие органы. Рынок не может обеспечить безопасность, его идол — прибыль, это общеизвестная истина. И вот, объявляя переход к рынку, упраздняют Госстандарт и заменяют ГОСТы корпоративными регламентами, за которые никто не отвечает. Подумать только: «за время существования РАО “ЕЭС России” не велся мониторинг отказов энергетического оборудования»!

Акт о причинах аварии фиксирует невероятный факт: «По данным анализа архивов АСУ ТП, проведенного в период с 21.04.2009 до 17.08.2009, наблюдался относительный рост вибрации турбинного подшипника ГА-2 примерно в 4 раза, что отражено графически».

Максимальные значения вибрации превысили допустимый уровень в мае — через месяц после ремонта, а средние значения пересекли «красную черту» в июне. Уже 7 июля вибрация временами превышала допустимый уровень в три раза! Гидроагрегат шел к неминуемой катастрофе, а инженеры послушно молчали. Надо сделать тяжелый вывод: подчинившись денежному мешку, инженерное сообщество исчезло. А без него техносфера становится источником угроз.

Перед нами катастрофа не столько техническая, сколько культурная и социальная.

Система производственных отношений, созданная на крупных предприятиях, примером которых и служит СШГЭС, способна отключить у высокообразованных, опытных людей разум, профессиональную этику и даже инстинкт самосохранения.

Карта общностей, ставших субъектами этой катастрофы, должна стать важнейшим учебным пособием обществоведения современной России.

http://centero.ru/chair/item/369-ugrozy-dlya-rossii-lektsiya-5-sub-ekty-ugroz

Русская революция — главное событие ХХ века. Она — стартер мировой революции «крестьянских» стран, изменившей все мироустройство. Китай, Индия, Латинская Америка — ее дети. Она — конец модерна, за этим порогом все пошло не так, как предписано в проекте Просвещения. На мировую арену вышла доиндустриальная  цивилизация, идущая в обход западного капитализма. Это — цивилизация крестьян и этносов, отвергнувшая господство гражданского общества и гражданских наций.

Мы, Россия, и сейчас живем в этой революции. Крах советского строя в его первой версии — ее эпизод, сегодня — лишь начало этого эпизода. Если мы хотим выжить как народ и как страна, надо знать и понимать эту революцию. Ленин — ее продукт и ее творец, ее теоретик и конструктор. Он — ключ к знанию и пониманию.

Наша беда, что Ленин и его соратники не имели времени, чтобы ясно описать свое дело и тем более понять его, они следовали неявному знанию. Эйнштейн в физике «сначала находил, потом искал». Они находили, а искать не было времени. Нам надо реконструировать ход их мысли и дела. Эту возможность мы получили только сейчас, когда сникла советская идеология, превратившая, «для пользы дела», Ленина в икону, и когда выдохся антисоветский черный миф Ленина. Молодым нужно холодное и достоверное знание, им разгребать руины и строить на пепелище — а главные удары еще впереди.

Вот условия для разумных суждений тех, кто не боится знать:

1. Отделять свои нравственные оценки от фактов. Допустим, вы считаете священной собственность помещиков на землю, но надо признать, что практически все крестьяне (85% населения) считали ее незаконной.

2. Оценивать политика в реальных координатах, сравнивать его не со святыми, а с теми, кто в тот период воплощал альтернативные проекты. Для Ленина мы имеем такой ряд: Керенский (либералы-западники), Деникин («белые»), Савинков (эсеры), Махно (анар­хисты) и Троцкий (коммунисты-космополиты). Монархисты к концу 1917 года уже сошли с арены, даже Столыпин стал историей. Мечтать о «добром царе» — детская забава. Все актуальные фигуры «предъявили» свои проекты, люди попробовали их на зуб, а не изучали в кабинетах. Отрицаете Ленина? Скажите, с кем бы вы были и почему.

3. Не копаться в мелочах. Надо сравнить два главных проекта, два вектора, задававших России разные (и расходящиеся!) цивилизационные пути. Один проект предполагал построение в России государства западного типа с рыночной экономикой. Его воплощали сначала Керенский, а потом Деникин и Колчак. Это — Февраль, «белые». Другой проект — советский, его воплощал Ленин. Это — Октябрь, «красные».

Эти проекты Россия сравнила не в теории, не по книгам, а на опыте. С февраля по октябрь 1917-го — в мирных условиях сосуществования Временного правительства и Советов. Керенский проиграл вчистую. Под давлением и при участии Запада блок кадетов и эсеров попытался вернуть власть военным путем, сравнение проектов происходило в форме гражданской войны. За ней наблюдала вся Россия, и военное соревнование белые также проиграли вчистую.

Надо прислушаться к мнению предков, для которых, как для народа, этот выбор был вопросом жизни и смерти.

Совершенно неважно, какой из проектов нам сегодня нравится больше. Важно не сегодня, а тогда.

О ценностях мы не договоримся, сытый голодного не разумеет. Даже если сейчас захотелось жить по-другому, по-рыночному, плевать в прошлое неразумно, если мы хотим ужиться на одной земле.
— О личности Ленина говорить не стоит. За ним не замечено пороков, которые объясняли бы его мысли и дела. Он не был ни стяжателем, ни тираном. Это был умный и образованный человек, великий труженик, преданный своему делу, которое он считал справедливым. Многие сегодня считают его дело несправедливым. Пусть так. Но Ленин сделал свое дело мастерски, с большим успехом — так давайте брать у него пример именно в этом.

Ленин входил в мировую элиту социал-демократов, в «политбюро» второй партии в двухпартийной системе будущего Мирового правительства. Он блестяще выполнил последний завет Маркса — интеллектуально разгромил народников с их доктриной революции «не по Марксу» и развития «по некапиталистическому пути». Но осознав смысл революции 1905 года, Ленин совершил радикальный сдвиг в обеих плоскостях раскола России — он встал в ряды простонародья против сословной элиты и в стан почвенников против западников. За это одни его возненавидели, а другие — полюбили.

Что касается характера, то Сергей Есенин, поэт не купленный, о Ленине написал: «Слегка суров и нежно мил». А в другом месте: «Застенчивый, простой и милый, // Он вроде сфинкса предо мной».

На какое-то время в России стали верить Волкогонову больше, чем Есенину, но это время проходит. Значит, будем говорить о делах.

— Надо прислушаться к носителям художественного чувства. Были те, кто ненавидел Ленина, как Бунин. Были те, кто его принял, как избавление — Блок, Есенин, Шолохов. Надо вникнуть в мотивы и тех, и других.

А кто считает себя западником, пусть почитает современников Ленина, которые наблюдали его проект лично — Бертрана Рассела и Ганди, Грамши и Кейнса. В 1920-е годы Кейнс работал в Москве и сказал, что Россия тогда была главной лабораторией жизни. Она, как никто, была близка и к земле, и к небу. А Ленин «соединил то, что в душе европейца давно помещено в разные уголки души — бизнес и религию». В том смысле, что соединил чисто земные задачи с высшими идеалами.

Все это — урок истории, его надо освоить независимо от нынешней позиции каждого.

Но это — первое приближение. Надо понять, что же такого ценного сделал Ленин, за что его уважали многие достойные и умные люди во всем мире и любила большая часть народа России. И что он сделал не так, из-за чего антисоветские силы через 70 лет одержали верх. Разговор трудный. Нынешняя антиленинская кампания недобросовестна и нанесла всем большой вред. В ней не было разумной критики, и все сложные проблемы так принижались, что мы отвыкли ставить вопросы даже самим себе.

Вспомним ситуацию. С конца ХIХ века России приходилось одновременно догонять капитализм и убегать от него. Она слишком раскрылась Западу, а он не желал и уже не мог «принять» ее. В России складывался периферийный капитализм, и это было «исторической ловушкой» — истощением с утратой своей цивилизационной идентичности. Возникли порочные круги, которые не удавалось разорвать — даже разумные меры правительства ухудшали положение (это признак «ловушки» как особой системы обратных связей). Замаячила революция как выход через катастрофу.

Было несколько проектов, все их перепробовала Россия: Столыпин, либералы, эсеры, социал-демократы и большевики.

Каждый проект отражался в другом, каждая неудача обогащала знанием. Успешным был проект Ленина. Этот выбор вынашивал весь народ, все оппоненты и противники. В этом рывке было сделано много открытий всеобщего значения.

Сегодня наше общество духовно больно — элита, вскормленная великими делами планетарного масштаба, эти дела своего народа старается принизить и оплевать.

В основе советского проекта был крестьянский общинный коммунизм («Толстой — зеркало русской революции»). Маркс считал его реакционным, он исходил из того, что крестьянство должно исчезнуть, породив сельскую буржуазию и пролетариат. В это верили и Столыпин с кадетами, и поначалу Ленин. Его подвиг в том, что он преодолел давление марксизма, при этом нашел такие доводы, что стал не пророком-изгоем, каких немало, а вождем масс.

Чаяниям русского крестьянства и рабочих Ленин дал язык, облек их в сильную теорию. Назад из кризиса не выходят, и ленинизм соединил общинный коммунизм с идеалами Просвещения, что позволило России не закрыться в общине, а создать промышленность и науку — минуя котел капитализма. Это был новаторский проект, и он сбылся — на целый исторический период. И Победа, и Космос, и тот запас культурной прочности, на котором мы переживаем нынешний кризис — результаты того проекта.

Ленин — мыслитель, конструктор будущего и виртуозный политик. В каждом  плане у него есть чему учиться, он был творец-технолог, мастер.

Он создавал прочные мыслительные конструкции и потому был свободен от доктринерства. Он брал главные, массивные процессы и явления, взвешивал их верными гирями. Анализируя в уме свои модели, он так быстро «проигрывал» множество вероятных ситуаций, что мог точно нащупать грань возможного и допустимого. Он не влюблялся в свои идеи и доводил сканирование реальности до отыскания всех скрытых ресурсов. Поэтому главные решения Ленина были нетривиальными и поначалу вызывали сопротивление партийной верхушки, но находили поддержку снизу.

Ленин умел работать с неопределенностью, препарировал ее, взвешивал риски. В методологии науки труды Ленина приводятся как канон научного текста, из которого изгнаны все «идолы». А посмотрите на тексты современных политиков, начиная с Горбачева, в них кишат все «идолы» — рынка, площади и театра.

Наше национальное несчастье в том, что ненавидеть стали даже не столько Ленина-политика, сколько ленинский тип мышления  и мировоззрения. Этот тип мышления нам нужен позарез, но если вокруг разлита ненависть, он не появится.

Предвидения Ленина сбылись с высокой точностью (в отличие от Маркса). Читая его рабочие материалы, приходишь к выводу, что дело тут не в особо мощной интуиции, а в методе работы и в типе мыслительных моделей. Он мыслил уже в категориях постклассической науки становления, видел общество как неравновесную систему, как переходы «порядок — хаос», остро чувствовал пороговые явления и кооперативные эффекты. Исходя из трезвой оценки динамики настоящего, он «проектировал» будущее и в моменты острой нестабильности подталкивал события в нужный коридор. В овладении этим интеллектуальным арсеналом он обогнал время почти на целый век. В этом плане Сталин был его учеником.
Ленин выдвинул и частью разработал с десяток фундаментальных концепций, которые и задали стратегию советской революции и первого этапа строительства, а также мирового национально-освободительного и левого движения.

Здесь отметим лишь те, которые советская история оставила в тени.

1. Ленин добился «права русских на самоопределение» в революции, то есть на автономию от главных догм марксизма. Это обеспечило поддержку или нейтралитет мировой социал-демократии. Он преодолел цивилизационную раздвоенность России, соединив «западников и славянофилов» в советском проекте. На полвека была нейтрализована русофобия Запада.

2. Создавая Коминтерн, Ленин поднял проблему «несоизмеримости России и Запада», проблему взаимного «перевода» понятий обществоведения этих двух цивилизаций. Она осталась неразработанной, но как нам не хватало в 1980 — 1990-е годы хотя бы основных ее положений! Да и сейчас не хватает.

3. Ленин поднял и, в общем, успешно решил проблему выхода из революции (ее обуздания). Это гораздо сложнее, чем начать революцию. Гражданская война была остановлена резко, ее переход в «молекулярную» форму погубил бы Россию. Именно поэтому Есенин сказал, что Ленин «спас нас». Системность мышления и чувство динамики нелинейных процессов придали силу политическим технологиям Ленина.

4. Ленин предложил способ «пересобрать» русский народ после катастрофы, а затем и вновь собрать земли «Империи» на новой основе — как СССР. Способ этот был настолько фундаментальным и новаторским, что приводит современных специалистов по этнологии в восхищение — опыт ХХ века показал, какой мощью обладает взбунтовавшийся этнический национализм.

О том, чего не удалось сделать Ленину, надо сказать не для баланса: это уже задачи для нас.

1. Ленин предвидел (как позже и Сталин), что по мере развития советского общества в нем будет возрождаться сословность («бюрократия»), и сословные притязания элиты создадут опасность для строя. Так и произошло. Никаких идей о том, как этому можно противодействовать, Ленин не выдвинул (как и Сталин). Не выдвинуты они и до сих пор, и угроза России со стороны «элиты» растет.
2. Ленин преувеличивал устойчивость мировоззрения трудящихся и рациональность общественного сознания, его детерминированность социальными отношениями. Он не придал адекватного значения тому культурному кризису, который должен был сопровождать индустриализацию и быструю смену образа жизни большинства населения. Этот кризис свел на нет тот общинный крестьянский коммунизм, который скреплял мировоззренческую матрицу советского строя. Требовалась смена языка и логики легитимации социального порядка СССР, но эта задача даже не была поставлена в проекте Ленина, к ней не готовилось ни государство, ни общество. Поэтому кризиса 1970 — 1980-х годов СССР не пережил.

3. Наконец, Ленин, разрешив срочную задачу сборки СССР, не учел тех процессов в национальном самосознании народов СССР, которым способствовало огосударствление этносов. В период сталинизма возникавшие при этом проблемы разрешались чрезвычайными способами, а с конца 1950-х годов контроль за их развитием был утрачен. Эта важная для многонациональной страны проблема в проекте Ленина не была даже названа, надежды возлагались на консолидирующую силу социальных отношений.

Эти задачи легли на плечи нынешних поколений.

http://centero.ru/digest/item/255-1

С.Кара-Мурза

Угрозы для России. Кризис культуры.

Мы переживаем кризис культуры. Этот кризис фундаментальный. Он вызревал долго (с 50-х гг. ХХ в.), но сдерживался советской системой. Перестройка его «отвязала», и он разбушевался.

Он поразил ядро культуры, как и планировалось в 1989–1991 гг. За 1990-е система культуры превратилась в руины, на которых расцвели антикультурные и антисоциальные институты. Вокруг них сложились временные разношерстные общности, с этого распутья они пошли по разным дорожкам.

Слом советского жизнеустройства, обрушение или деформация практически всех институтов, в том числе культуры, нанесли всему населению тяжелую культурную травму. Она инерционна, передается молодым поколениям. Фон тяжелый: дезинтеграция общества, нации и народов, массовая аномия (безнормность). Углубляется ценностный раскол, выход из которого элита, в культурном плане маргинальная и агрессивная, ищет в социальном и культурном апартеиде.

Образ нашего возможного будущего — архаизация и распад культурного ядра на Украине, сдвиг общества в хаос и утрата государственности. В это зеркало надо вглядеться с точки зрения кризиса культуры.

Социолог и культуролог Л.Г. Ионин так писал о последствиях разрушения советской культуры: «Гибель советской культуры привела к распаду формировавшегося десятилетиями образа мира, что не могло не повлечь за собой массовую дезориентацию, утрату идентификаций на индивидуальном и групповом уровне, а также на уровне общества в целом…

Человек как бы перестает отражаться в зеркале социального мира. В результате он становится неузнаваемым для самого себя, перестает знать самого себя… Исчезает будущее, ибо исчезла содержащаяся в культуре и зафиксированная в соответствующих институтах объективная основа его планирования. Исчезает прошлое как развивающаяся система, ибо исчезло будущее как критерий его оценки и интерпретации. Прошлое превращается в неупорядоченный набор событий и фактов, не обладающий собственной внутренней целостностью… Болезненнее всего гибель советской культуры должна была сказаться на наиболее активной части общества, ориентированной на успех в рамках сложившихся институтов, то есть на успех, сопровождающийся общественным признанием. Такого рода успешные биографии в любом обществе являют собой культурные образцы и служат средством культурной и социальной интеграции. И наоборот, разрушение таких биографий ведет к прогрессирующей дезинтеграции общества и массовой деидентификации.

Наименее страдают в этой ситуации либо индивиды с низким уровнем притязаний, либо авантюристы, не обладающие устойчивой долговременной мотивацией… Авантюрист как социальный тип — фигура, характерная и для России настоящего времени».

Во время реформы главным объектом воздействия в сфере культуры было культурное ядро советского общества. Удар был нанесен столь сильный, что была повреждена культура России в целом как система, во всех ее элементах и связях.

Более того, были запущены механизмы разрушения культуры, которые вошли в режим самовоспроизводства и даже самоускорения. Этот процесс стал угрозой, чреватой перерастанием в национальную катастрофу.

Кризис культуры — процесс во многом политический. Ведь политика — это прежде всего создание, воспроизводство и сохранение политических и общественных институтов как устойчивых систем общепринятых норм (запретов). Все эти нормы — продукт культуры. Разрушение советской системы и было разрушением всех ее политических и общественных институтов.

Строго говоря, перестройка и была программой подготовки всех советских институтов к их трансформации в ходе задуманной реформы. Но преобразования были столь радикальными, что в обиход даже вошло выражение «реформа посредством слома». Последствия Ионин характеризует так: «Падение советского режима означало по сути дела тотальный культурный коллапс. Выжить не могло ничего за исключением остатков той же самой советской культуры с характерными именно для нее, а не для предполагаемого нового будущего, интересами».

Первым делом надо преодолеть расхожие штампы, которыми изобилует «культурная политика» и рассуждения на ее темы. Вот один из штампов: «Культура объединяет людей. У нас прекрасная культура — классическая литература, балет…». Откуда это взялось?

Почему «национальная гвардия» с Майдана с энтузиазмом убивает людей и разрушает города в Донбассе? У обеих сторон нет социальных аргументов — ни по зарплате, ни по тарифам ЖКХ. Они воюют из-за культурных расхождений.

Советский строй держал силу субкультур регионов Украины в приемлемых рамках, в культуре довлело ядро советской культуры — жить было можно и в Донбассе, и в Приднестровье, и в Нагорном Карабахе. Это ядро сознательно уничтожили с помощью гуманитарной интеллигенции — и большая часть западных украинцев пошла за дудочкой Бжезинского в болото этнонационализма по самоубийственной дорожке русофобии.

Культура объединяет сравнительно небольшие общности (племя, народ) — и разделяет эти общности между собой. Поэтому человеческий род, принадлежащий к одному биологическому виду, представляет собой конгломерат этносов, разделенный этническими границами. Люди убивают друг друга, хотя  заложенный в биологию инстинкт запрещает. Этот инстинкт подавлен культурой. Чтобы на территории РФ собрать из всех народов нацию, требуется создать в их культурах достаточно большой ряд общих компонентов высокого ранга. А кроме того, создать другие общие культурные системы, которые мы относим к иным категориям — социальным, политическим и пр.

Рассмотрим ход кризиса, инструменты разрушения и типы повреждений, которые нанесены российской культуре.

Не будем углубляться в историю и рассматривать латентный период культурного кризиса, начало которого можно отнести к середине 1950-х годов. Рассмотрим его «открытую фазу».

Тяжелый удар по культуре был нанесен в перестройке, когда официальной стала концепция свободы, автономной от ограничений ответственности. Это — утопия освобождения разума от совести, превращения разума в интеллект. Устранение из сознания запретов нравственности ведет к устранению логики, а она — «полиция нравов интеллигенции».

Человек возник как общественное существо, обладающее культурой, а культура и есть прежде всего ограничение свободы животного. Первое дело культуры — заставить и научить нас быть людьми. Дело культуры — дать нам знания, умения и мотивы, чтобы жить в обществе и непрерывно создавать его. Культура дает нам квалификацию — быть членом общества. Она загоняет нас в рамки дисциплины, как при обучении рабочего, врача и пр. Культура вбивает в нас множество табу и запретов, подчиняет цензуре. Культура дает нам знания и умения быть частицей народа, а не соринкой в человеческой пыли. Это сложное обучение и трудное дело.

Кризис культуры — это более или менее глубокое расчеловечение. Никакой программы блокирования этого процесса и восстановления поврежденных частей системы «культура» после 2000 г. не выработано ни в государстве, ни в обществе. Сопротивление распаду носит молекулярный неорганизованный характер, и шансы на его решающий успех невелики. Для успеха требуется программа и организация. Пока что причины кризиса культуры видят только в нехватке денег.

Рассмотрим характер деформации важнейших структур культуры.

Представление о человеке

Кризис культуры всегда связан с кризисом ее философских оснований. В центре любой национальной культуры — ответ на вопрос: «Что есть человек?» Вопрос этот корнями уходит в религиозные представления, но прорастает в культуру. На это надстраиваются все частные культурные нормы и запреты.

Тысячу лет культурное ядро России покоилось на идее соборной личности. Человек человеку брат. Конечно, общество усложнялось, эта идея изменялась, но ее главный смысл был очень устойчивым.

К нам был закрыт вход мальтузианству, отвергающему право на жизнь бедным. И вдруг культурная элита в конце ХХ века кинулась в социал-дарвинизм, представив людей животными, ведущими внутривидовую борьбу за существование. Конкуренция — это наше всё!

Кризис культуры возникает, когда в нее внедряется крупная идея, находящаяся в непримиримом противоречии с другими устоями данной культуры — люди теряют ориентиры, путаются в представлениях о добре и зле. И вот, авторитетные деятели культуры России стали убеждать общество, что «человек человеку волк», а элита гуманитарной интеллигенции — прямо проповедовать социальный расизм. От того, что у нас наговорили, и кальвинисты остолбенеют.

Внедрение социал-дарвинизма велось как программа вытеснения из мировоззрения прежнего представления о человеке.

В разных вариациях во множестве сообщений давались клише из Ницше, Спенсера, Мальтуса. Очень популярен среди интеллигенции был Н.М.Амосов (в рейтинге он шел третьим после Сахарова и Солженицына). Он писал в своем кредо: «Человек есть стадное животное с развитым разумом, способным к творчеству… За коллектив и равенство стоит слабое большинство людской популяции. За личность и свободу — ее сильное меньшинство. Но прогресс общества определяют сильные, эксплуатирующие слабых».

На Западе в Новое время человек был назван индивидом. Мы тоже привыкли к этому слову и забыли, что оно означает. Ин-дивид — это перевод на латынь греческого слова а-том, что означает неделимый. Смысл «атомизации» человека был в разрыве всех общинных связей. Природное состояние людей-атомов — «война всех против всех». У цивилизованного человека эта война принимает форму конкуренции. Атомы равны друг другу, но вот в каком смысле: «Равными являются те, кто в состоянии нанести дpуг дpугу одинаковый ущеpб во взаимной боpьбе».

В русской культуре человек — не индивид, а личность, включенная в Космос и в братство всех людей. Тут — главное различие культур Запада и России, остальное надстраивается на это. Когда во время перестройки стали от русских требовать стать «свободными индивидами», это было требованием отказаться от своей культурной идентичности.

Под давлением идеологии часть молодежи пыталась изжить традиционное представление о человеке. Результат — разрыхление культурного ядра. Это ставит под угрозу все остальные части культуры. Вопрос в том, есть ли силы, способные остановить этот сдвиг, пока он не станет лавинообразным.

От социал-дарвинизма — к идее постчеловека

Опасный нарыв вырос в одном из течений российской гуманитарной интеллигенции. Их идея — постиндустриализм, для прорыва в который якобы требуется «революция интеллектуалов». Они мечтают о выведении не просто новой породы людей, а нового биологического вида, который даже не сможет давать с людьми потомства.

Информационное агентство «Росбалт» учредило в Петербургском университете проект «Мировые интеллектуалы в Петербурге». Доктор философских наук А.М.Буровский ведет там такие речи (2008): «Неандерталец развивался менее эффективно, он был вытеснен и уничтожен. Вероятно, в наше время мы переживаем точно такую же эпоху. “Цивилизованные” людены все дальше от остального человечества — даже анатомически, а тем более физиологически и психологически… Различия накапливаются, мы все меньше видим равных себе в генетически неполноценных сородичах или в людях с периферии цивилизации».

Вот его рассуждения об «интеллектуалах-люденах» и обычных людях: «Молодые люди из этих слоев вряд ли будут способны соединиться — даже на чисто биологическом уровне. Малограмотный пролетариат малопривлекателен для люденов. И для мужчин, и для женщин. Мы просто не видим в них самцов и самок, они нам с этой точки зрения не интересны… Иногда мужчине-людену даже не понятно, что самка человека с ним кокетничает. А если даже он понимает, что она делает, его “не заводит”… Поведение текущей суки или кошки вполне “читаемо” для человека, но совершенно не воспринимается как сигнал — принять участие в игре… Я не раз наблюдал, как интеллигентные мальчики в экспедициях прилагали большие усилия, чтобы соблазнить самку местных пролетариев».

Все эти «лидеры влияния», которые соединились в проект «Постчеловечество», уже переносят его в плоскость политических и экономических программ. Под этот проект подводится философская база. Вот главная статья В.Иноземцева в книге «Постчеловечество» (2007). Читаем: «Государству следует обеспечить все условия для ускорения “революции интеллектуалов” и в случае возникновения конфликтных ситуаций, порождаемых социальными движениями “низов”, быть готовым не столько к уступкам, сколько к жесткому следованию избранным курсом».

Вот рассуждение А.М.Столярова, писателя-интеллектуала, лауреата множества премий (2008): «Современное образование становится достаточно дорогим… В результате только высшие имущественные группы, только семьи, обладающие высоким и очень высоким доходом, могут предоставить своим детям соответствующую подготовку… Современные “морлоки” с их интеллектом кретина будут неспособны на какой-либо внятный протест. Равным образом они постепенно потеряют умение выполнять хоть сколько-нибудь квалифицированную работу, и потому их способность к индустриальному производству вызывает сомнения».

Эти рассуждения исходят не из маргинального кружка, а из элитарной общности, принадлежащей к российскому «креативному классу», на который реформаторы возлагают большие надежды.

Пройдем по другим сферам культуры.

Ложь как коррупция культуры

Вот важный провал в культуре — элита присвоила себе право на ложь. Ложь элиты скрывает ее отход от ценностей, которым следует большинство. В пределе это ведет к гражданской войне того или иного рода.

Перестройка шла под лозунгом «Больше социализма, больше справедливости!» — а наши интеллектуалы зачитывались фон Хайеком.

Но он в разных выражениях предупреждал, что рыночная экономика несовместима с социальной справедливостью. Это знали — и обманывали! Большая часть гуманитарной интеллигенции стала осознавать себя как двуличную, а затем и приняла двуличие и обман как норму. Очень многие впали и в цинизм.

Приняв логику обмана, элита отошла от рациональности. Общество утратило инструменты для познания реальности.

Большим и резким изменением в культуре стал тот факт, что в идеологическую борьбу включились ученые с «удостоверением» разумного беспристрастного человека. Это подрывало их престиж, важную опору культуры. Поток ложных утверждений заполнил массовое сознании и создавал ложную картину всех сфер бытия России.

Тяжелый удар по культуре нанесла ложь, которым был пропитан весь идеологический дискурс перестройки, представляющий ее переходом к демократии и правовому государству. Основная масса населения искренне верила в лозунги и обещания — общество действительно доросло до демократии. И стоило ликвидировать СССР, как те же идеологи стали издеваться над обманутым населением.

Язык — фундаментальный элемент культуры

В языке записываются, воспроизводятся и развиваются все смыслы мировоззрения. Как говорят, «человек видит и слышит лишь то, к чему его сделал чувствительным язык его народа». Поэтому та деформация языка, которую мы наблюдаем в последние 20 лет, — это операция холодной гражданской войны, в состоянии которой мы находимся.

С введением ЕГЭ культура языка стала быстро падать. Вот что рассказала доцент кафедры стилистики русского языка факультета журналистики МГУ в конце 2009 г.: «Диктанты для выявления уровня знаний первокурсников мы пишем каждый год. Обычно с ними не справляются 3—4 человека. Но результаты этого года оказались чудовищными. Из 229 первокурсников на страницу текста сделали 8 и меньше ошибок лишь 18%. Остальные 82%, включая 15 стобалльников ЕГЭ, сделали в среднем по 24—25 ошибок. Понять многие слова просто невозможно. Фактически это и не слова, а их условное воспроизведение.

Суровый, бесчеловечный эксперимент, который провели над нормальными здоровыми детьми, и мы расплатимся за него полной мерой. Дети не понимают смысла написанного друг другом. А это значит, что мы идем к потере адекватной коммуникации, без которой не может существовать общество. Мы столкнулись с чем-то страшным».

В заявлении ученого совета филологического факультета МГУ сделан исключительно тяжелый вывод: «Несколько лет подряд отдельные представители гуманитарного сообщества предупреждали о возможности катастрофы как в школьном образовании вообще, так и в его гуманитарном сегменте в частности. Катастрофа произошла, и русская классическая литература более не выполняет роль культурного регулятора образовательного процесса».

Это заявление было принято единогласно и подписано всеми членами ученого совета 22 ноября 2012 г. Это, пожалуй, первое такое событие в истории России!

Разрыв непрерывности в культуре

Это — состояние всей культуры как системы. В самых разных срезах культуры произошел какой-то сбой в процессе воспроизводства. Возникли разрывы, как будто во все элементы культуры были заложены мины, подорванные почти одновременно.

Так, произошел разрыв большой части художественной интеллигенции с траекторией русской культуры, с корпусом художественных образов, которыми питалось наше самосознание. Рвется связь с главной нитью мысли и душевного поиска классической литературы. Оставить такое наследство ради чечевичной похлебки масс-культуры — это не могло быть рациональным выбором. Тут серия аварий, природы которых мы не поняли.

Поднявшаяся наверх новая художественная элита исходила из установки необратимого разрыва непрерывности, полного отрицания культуры нескольких поколений. Такие радикальные течения раньше быстро подавлялись даже в больших революциях (как с Пролеткультом и РАППом). Но в антисоветской революции 1980–1990-х годов обрыв корней производился систематически.

Разрывом в культуре был подрыв символов, связанных с Великой Отечественной войной.

Английский военный историк Дж.Эриксон отмечал, что во время перестройки в СССР возник «капитулянтский курс на демонтаж принципиальных итогов войны». Эта кампания переживалась бы легче, если она велась только «западниками», обиженными Россией. Тяжело воспринималось участие в ней «патриотов».

Так началось лавинообразное обрушение всех структур культуры. Из духовного пространства России удалены целые пласты культуры — Блока и Брюсова, Горького и Маяковского, многие линии в творчестве Льва Толстого и Есенина. Каков масштаб опустошения культурной палитры.

Художественная элита России стала «играть на понижение». Как будто что-то сломалось в ее мировоззрении. На телевидении возникла культурная система, снижающая уровень. Экран испускает поток пошлости, в нем захлебывается сам вопрос о бытии. Телевидение крутило игровые шоу типа «Слабое звено», «За стеклом», «Последний герой». Их идейный стержень — социал-дарвинизм. Неспособные уничтожаются, а приспособленные выживают в «естественном отборе».

На обедневшую половину населения официальная культура смотрит, как на низшую расу. Ее просто не замечают, как досадное явление природы, социальная драма миллионов людей не вызывает минимального уважения. Гастарбайтеры! Бомжи! Пьяницы! Колоритные фигуры.

Возникло неожиданное для российской культуры явление геронтологического насилия, которое приобрело масштабы социального явления. «Социальный портрет» тех, кто избивает и мучает стариков, отражает общество в целом. В составе «субъектов геронтологического насилия» 26% имеют высшее образование, 37% — среднее, 14% — среднее техническое.

От внеморальности государства к деморализации общества

Скажем о простой, внешней скорлупе этой стороны жизни — элементарных нормах общественных отношений, о приличиях, без которых невозможен даже минимальный порядок.

Йохан Хейзинга писал, что принцип внеморальности государства — «открытая рана на теле нашей культуры, через которую входит разрушение». Замена всеобщей («тоталитарной») этики законами устраняет понятие греха. «Разрешено все, что не запрещено законом!»

Внеморальность государства легко перерождается в аморальность как особую часть культуры (или антикультуры), которая отвергает установленные общей этикой ценности, устраняет традиции и «расковывает» мышление, способное оправдать любое действие.

Так произошло и в программе развала СССР. Важное место в перестройке сознания заняла сексуальная революция. Разрушая отрицательное отношение к демонстративной половой распущенности и проституции, ставшее в советском обществе важным нравственным стереотипом, пресса расшатывала «культурное ядро» общества. К концу перестройки началась прямая пропаганда проституции.

Идеологические работники не просто оправдывали ее как якобы неизбежное социальное зло, они представляли проституцию чуть ли не благородным делом, способом борьбы против социальной несправедливости. Актриса Е.Яковлева объяснила, что «проституция часто была для девочек формой протеста против демагогии и несправедливости, с которыми они сталкивались в жизни».

Преобразование системы потребностей

Человек живет в искусственном мире культуры. Важная его часть — мир вещей. Он неразрывно связан с миром идей и чувств, человек осознает себя, свое положение в мире и в обществе по тому, какими вещами владеет и пользуется. Вещи — символы отношений. Воздействуя на отношение людей к вещам, можно изменить и их отношение к людям, к стране, к своей собственной жизни. Отношение людей к вещам — один из главных фронтов борьбы за души людей.

Последние 20 лет граждане России были объектом небывало мощной и форсированной программы по созданию и внедрению в общественное сознание новой системы потребностей.

В ходе этой программы сначала культурный слой и молодежь, а потом и основную массу граждан втянули в то, что называют «революцией притязаний». То есть, добились сдвига к принятию российскими гражданами постулатов и стереотипов западного общества потребления.

Масса людей стала вожделеть западных стандартов потребления и считать их невыполнение в России невыносимым нарушением «прав человека». Так жить нельзя! — вот клич человека, страдающего от невыполнимых притязаний. Чтобы получить шанс, пусть эфемерный, на обладание вещами «как на Западе», надо было сломать многие устои российской цивилизации, отбросить многие заданные ею нравственные ограничения.

Человек создан культурой, и его потребности — также продукт культуры. Биологические потребности человека как живого существа очень невелики.

Как писал Маркс, «потребности производятся точно так же, как и продукты и различные трудовые навыки». Любой народ, чтобы сохраниться, должен обеспечить безопасность «национального производства потребностей» от вторжения чужих «программ-вирусов». Быстрое изменение системы потребностей (и материальных, и духовных) толкает общество к революционному изменению жизнеустройства, вплоть до самоотречения народа.

Оно и порождает смуты как самые тяжелые кризисы. Буржуазное общество создало целую индустрию производства потребностей на экспорт. Доктрина этого экспорта была отработана в «опиумных войнах».

Народы по-разному закрывались от этого экспорта, сохраняя баланс между структурой потребностей и теми реально доступными ресурсами для их удовлетворения, которыми они располагали. При ослаблении этих защит происходит, по выражению Маркса, «ускользание национальной почвы» из-под производства потребностей, и они начинают полностью формироваться в центрах мирового капитализма. Такие народы он сравнил с аборигенами, чахнущими от европейских болезней. Западных источников дохода нет, западного образа жизни создать невозможно, а потребности западные.

Реальность нам известна: за годы реформы в России в три раза сократилось число тракторов и в три раза увеличилось число личных легковых автомобилей. В результате множество людей не могут удовлетворить даже самые обычные, традиционные жизненные потребности. Но при этом и несбыточные остались!

Когда идеологи планировали эту акцию, они преследовали конкретные политические цели. Но удар по здоровью страны нанесен несопоставимый с конъюнктурной задачей — создан порочный круг угасания народа. У нас есть реальный шанс «зачахнуть», превратившись в слаборазвитое общество.

Опыт последних 15 лет ведет к гипотезе: русские могли быть большим народом с поддержанием высокого уровня культуры и темпом развития только в двух вариантах: или при комбинации православия с аграрным коммунизмом и феодально-общинным строем — или при комбинации «научного» коммунизма с советским строем. При капитализме, хоть либеральном, хоть криминальном, они утратят статус державы и высокую культуру.

Рынок, культура и преступность

Возникла массовая преступность — это социальный процесс, который не будет переломлен ни ростом доходов «среднего класса», ни небольшой «социальной» помощью бедным. Должно измениться жизнеустройство — хозяйство, культура и нравственность как единая система. А что мы видим? Уголовные дела висят над министрами, над руководителями спорта и космических разработок, над ректорами вузов и председателем ВАК; замминистра нанимает бандитов убить депутата, а ведущий артист Большого театра — плеснуть кислотой в глаза балетмейстера. Это — признак тяжелого культурного кризиса.

Но главная проблема в том, что преступное сознание заняло важные высоты в экономике, искусстве, на телевидении. Культ денег и силы! Растлевающее воздействие телевидения образует кооперативный эффект с одновременным обеднением населения.

Особенностью нашего кризиса стало включение в этику элиты преступной морали. Сращивание «светлой» культуры с культурой уголовной — драма России.

Сегодня одним из главных препятствий к возврату России в нормальную жизнь стало широкое распространение и укоренение преступного мышления.

***

Мы подходим к исчерпанию ресурсов советской культуры. При этом никакой другой культуры (например, «западной») не появилось. Обрезав советские корни, жители России становятся людьми ниоткуда, идущими в никуда. Если молодежь России хочет выжить как большая культурная общность, она еще имеет время, чтобы рассмотреть все варианты будущего и определиться. Главные устои культуры быстро не исчезают, а лишь уходят вглубь. Нужны усилия, чтобы их «оживить».

Но по выводам социологов «динамика сознания элитных групп и массового сознания разнонаправлена». Как долго это может длиться?

http://centero.ru/chair/item/339-ugrozi-dlia-rossii-4-krizis-kulturi

Успех советского проекта и сужение взгляда на социализм

* Понятие социализм очень широко и остается слабо разработанным. Маркс и Энгельс говорили о коммунизме, а социализм в особую формацию не выделяли. В России, где к моменту революции капитализм еще не стал господствующей формацией, была очевидна необходимость длительного «переходного периода» развития производительных сил при некапиталистическом общественном строе, прежде чем приступить к построению коммунизма. Этот строй и создавали в конкретных условиях России и заданных извне жестких ограничениях. Возникло очень специфическое жизнеустройство со своим особым политическим строем и типом хозяйства.

* Поскольку компартия СССР завоевала большой авторитет как партия «победившего пролетариата», а СССР стал сверхдержавой и центром тяготения всех сил, «убегавших от капитализма», советская политическая элита получила возможность объявить свою систему единственно правильным социализмом (победившим, реальным, зрелым и т.п.). В обществоведении, а затем, через систему образования и СМИ, в обществе сложился очень узкий взгляд на социализм и вообще на некапиталистические формы жизнеустройства. Мы очень мало знали и почти не интересовались огромным опытом разных культур и народов, искавших и создававших структуры социализма на своей почве. Более того, своим авторитетом и своей вполне бескорыстной помощью СССР нередко ограничивал и даже подавлял этот рост, загонял его в рамки собственной модели и тем губил. Мы сами потеряли при этом важнейший источник знания и силы.

  Более того, приняв за сущность социализма одно его воплощение, одну лишь его советскую ипостась, мы не поняли этой сущности и, что самое тяжелое, не поняли саму советскую его ипостась. Во многом поэтому мы ее и утратили. Даже критики советского строя «от социализма» — еврокоммунисты извне и марксисты типа Бутенко и Ципко «среди своих» — ничего полезного не сказали. О ругани корыстно заинтересованных приватизаторов и говорить не приходится.

* Сегодня, когда советский строй потерпел тяжелое поражение и в результате резко изменились конкретные условия, в которых Россия будет восстанавливать свое жизнеустройство, мы обязаны сосредоточить усилия на изучении и осмыслении двух структур: социализма в целом и советского строя как его разновидности. Для этого есть чисто прагматические и срочные причины, а не только теоретический интерес.

* Опыт начала и конца ХХ века показал вполне надежно, что при господстве в жизнеустройстве России капиталистического уклада она не может выжить как независимое многонациональное государство. При этом ее распад и всесторонняя деградация сильнее всего ударяет именно по русскому народу, так что он неминуемо становится ядром антикапиталистической революции ( горячей или ползучей). Можно ожидать, что после более или менее длительного периода «хаоса по Чубайсу» в России возобладают различные формы некапиталистического уклада, пусть даже с мимикрией под капитализм. В дальнейших рассуждениях мы отвлекаемся от тяжелого положения России в международном плане. Многие жизненно важные сферы находятся под жестким внешним контролем, цель которого — не допустить возрождения России как сильной независимой страны, тем более с социалистическим жизнеустройством. Тем не менее рассмотрение даже весьма абстрактной модели будущего социализма, на мой взгляд, полезно. На этом пути есть шанс сохранения страны, культуры и народа.

* В нашем анализе мы должны исходить из широкого представления о сущности социализма и его воплощениях. Для начала, в самом первом приближении, будем считать социализмом некапиталистический тип жизнеустройства в индустриально достаточно развитом обществе, распространенный столь широко, что общество может воспроизводиться на его основе. Оговорки нужны, чтобы отграничить социализм от некапиталистических форм жизни в чисто аграрных «реликтовых» обществах, а также от маргинальных укладов, существующих в капиталистическом обществе в качестве анклавов («альтернативная» экономика, религиозные коммуны, криминальное хозяйство и т.д.).

* Другая причина, по которой необходимы такие исследовательские усилия, состоит в том, что поражение советского строя вовсе не привело к демонтажу всех его несущих конструкций. Во-первых, прочность их оказалась намного выше теоретически предсказанной. Во-вторых, на их ликвидацию не осмеливается политический режим. Поэтому можно также предположить, что некоторые устои советского строя переживут период хаоса и останутся в основе нового общественного порядка. Их надо знать и понимать.

* Что-то из переживших реформу советских структур надо охранять и обновлять (хотя бы как фактор жизнестойкости общества на период разрухи), что-то превратилось в препятствие для выхода из кризиса и обновления общественных институтов (даже по советскому же типу). Некоторые специфические продукты советского строя были для него и смертельными ядами.

* Советский проект как продукт общинного крестьянского коммунизма

* История показала ошибочность тезиса Маркса, согласно которому никакая формация не уступает места другой, если она не исчерпала своих возможностей для развития производительных сил. Вернее, этот освоенный евроцентризмом тезис приложим лишь к процессу смены формаций одного цивилизационного пути (например, для истории Запада). Переход к своим, «незападным» вариантам социализма в крестьянских странах, в том числе в России, был не «прыжком через капитализм», а его оттеснением . Эти страны пытались миновать капитализм, следуя своей цивилизационной траектории.

* Они его и миновали, так как теперь уже невозможно строить в стране капитализм, имея по соседству агрессивную капиталистическую цивилизацию (Запад). Ибо Запад заинтересован в том, чтобы превратить все лежащее за его пределами мировое пространство в зону «дополняющей экономики». Это совершенно особая формация, периферийная система мирового капитализма, не имеющая уже возможности автономного развития собственного капитализма.

* Можно предположить, что начиная со второй половины ХХ века единственный путь сохранить свой цивилизационный тип и не превратиться в деградирующее в культурном отношении «дополняющее пространство» заключается в нахождении и защите приемлемого для собственной культуры проекта социалистического развития. При этом использование многих институтов и социальных технологий, созданных в странах капитализма, не меняет дела. Речь идет о двух разных видах «социокультурного генотипа», так что переход «социализм-капитализм» не есть плавный процесс, это глубокая мутация.

* Пока что не наблюдалось и обратной мутации, перехода «капитализм-социализм», хотя во многих капиталистических странах социал-демократические режимы с успехом восприняли многие институты и технологии социализма. Иные марксисты даже назовут такой социал-демократический строй «более правильным социализмом», нежели советский или китайский проекты. Возникла целая категория обществ, подобных гермафродитам — по их «вторичным» признакам нельзя определить, являются ли они в сущности капиталистическими или представляют собой разновидность социализма. Тут нужно что-то вроде «хромосомного анализа».

* Чтобы не впадать в бесплодную дискуссию о понятиях, ограничим предмет. Поскольку, как мы полагаем, «перескочить» в капитализм России не удастся, несмотря на применение калечащих методов искусственной мутации, мы будем говорить именно о социализме в странах, избежавших » кавдинских ущелий» капитализма в тот период, когда развитие автохтонного капитализма было еще возможным.

* Тем не менее, и в тезисе Маркса, и в критике советского строя марксистами (например, Троцким) и идеологами перестройки и реформы («демократами») есть важное рациональное зерно. Общество, не «хлебнувшее» достаточную порцию капитализма и не освоившее некоторых буржуазных ценностей, в современном мире оказывается слишком хрупким и неустойчивым. Массовое сознание в таком обществе слишком «пралогично», и государство не имеет поддержки не только глубоко эшелонированного гражданского общества, но и всеохватывающего стабилизирующего фактора в виде рационально осознаваемых и рассчитываемых материальных интересов. Тот подрыв культурной гегемонии государственного строя, который был легко проведен в советском обществе, был бы немыслим в обществе рационально мыслящих индивидов — даже если предположить, что все они не были объединены в ассоциации гражданского общества .

* Из этого побочного тезиса вытекает, что нынешний тяжелый кризис и травмы, нанесенные реформой России, будут не напрасны, если мы сумеем из этого ядовитого «глотка капитализма» впитать и встроить в свой культурный генетический аппарат все фрагменты информации, необходимой для жизни в современном динамичном мире. Поясню на двух пунктах.

* Крестьянский («архаический») общинный коммунизм, послуживший культурной матрицей советского строя, блокировал освоение нашими людьми многих интеллектуальных технологий, которыми владеет средний индивид западного общества. Функции освоения и использования таких технологий были переданы советскими людьми наверх — «начальству». В известном смысле большинство советских людей действительно были иждивенцами . Они были готовы самоотверженно трудиться, выполняя привычную или приятную для них работу, но целый ряд гражданских функций они возложили на сословие начальников, полагая, что те порадеют и о трудящихся позаботятся. Из таких функций упомяну обязанность блюсти свой интерес и бороться против всяких изменений жизнеустройства, ведущих к ущемлению этого интереса. Умение считать и блюсти свой интерес — типично буржуазная ценность. Россия ее освоить не успела, но шанс наверстать упущенное нам дан сегодня.

* Понятно, что общество, образованное такими гражданами, очень уязвимо. Как только исчезает очевидный для всех сплачивающий общество «вызов» (в виде внешней угрозы, необходимости форсированного развития и т.п.), у граждан начинает закрадываться подозрение, что начальники радеют недостаточно. Или, что еще хуже, слишком радеют о себе. Оснований для таких подозрений всегда достаточно, да их еще можно и преувеличить в массовом сознании. Такой скрытый конфликт развивается по механизму самоускорения, и вскоре дает уже и сословию начальников оправдание для разрыва с обидевшими его своими подозрениями «баранами». Такое квази-сословное общество в условиях городской индустриальной культуры выжить не может. Даже в деревне начала века, при наличии прямой общинной демократии и всевидящего «мира» напряженность между массой трудящихся и «верхами» достигла красной черты.

* Второе свойство «избыточно общинного» общества и избыточно патерналистского государства — быстрая инфантилизация общественного сознания в благополучный период жизни. Люди отучаются ценить блага, созданные усилиями предыдущих поколений, рассматривают эти блага как неуничтожаемые, «данные свыше». Общество утрачивает собственную политическую волю, необходимую для стабилизации общественных отношений, оно подчиняется правящей в государстве клике как капризный ребенок умелым родителям. В то же время, относясь к государству как капризный ребенок к родителям, граждане наращивают свои претензии к государству. По мере расхождения этих претензий с реальностью, широкие слои граждан начинают культивировать неадекватные обиды и недовольство, резко облегчающие подрыв легитимности государства.

* Инфантильное общественное сознание создает очень неблагоприятные условия для развития и господства правового сознания, свойственного зрелой ответственной личности. Как только государство, выходя из мобилизационного состояния, становится более терпимым и либеральным, начинается быстрая криминализация установок и поведения значительной части общества. Если на этот процесс накладывается тяжелый экономический кризис, вовлечение граждан (особенно молодежи) в преступную деятельность становится массовым и морально почти оправданным. Криминальный уклад начинает воспроизводиться и расти, как раковая опухоль, затрудняя воспроизводство способного к здоровому развитию общества.

* Эти слабые места советского социализма, через которые в общество проникали болезни, мы имели возможность изучить почти в экспериментальном режиме за последнее десятилетие. Размышляя о восстановлении социалистического жизнеустройства в России на той же, идущей от общинного коммунизма, траектории, мы должны включить преодоление этих слабостей в число важных задач.

* Главные черты возможного постсоветского социализма в России

* Вернемся к главным признакам «возможного у нас» социализма. Повторю, что речь идет не о социализме, вырастающем как революционное отрицание исчерпавшего свой потенциал капитализма, а о социализме как спасении от вторжения капитализма, разрушающего национальную культуру и страну в целом. Это — «социализм не от хорошей жизни», это стихийное движение по трудной тропе, которая дает шанс уйти от безжалостного врага, грозящего геноцидом. Возможности такого социализма в России, с одной стороны, сильно сократились из-за ликвидации СССР и «лагеря социализма», десятилетнего разграбления народного хозяйства и деградации многих фундаментальных условий жизни страны. С другой стороны, если полученные за десять лет уроки пойдут впрок, то мы выйдем из кризиса как идейно и интеллектуально обновленное общество, освободившееся от множества идолов и догм. Такое общество будет внутренне стабилизировано жесткими, испытанными на собственной шкуре дилеммами, благодаря чему оно может резко расширить диапазон свобод, и при этом удешевить усилия, направляемые на поддержание достаточного уровня лояльности.

* Прежде всего скажу о том ядре культурного основания общества, которое в своих главных чертах не изменилось в ходе реформы — об антропологической модели . В России не произошло, как надеялись «архитекторы перестройки», нового варианта протестантской Реформации и не возникло «свободного индивида». Человек сохранил органический (общинный) тип солидарности. Этот вывод трудно строго обосновать эмпирически, я высказываю его как интуитивное суждение, подкрепленное многими косвенными признаками. Из этого суждения вытекает много следствий как для устройства политической системы, так и для хозяйства. Антропологическая модель — фактор фундаментальный, его действие носит «молекулярный» характер, его нельзя преодолеть идеологическими ухищрениями, институциональными реформами и даже репрессиями. Входя одновременно и в базис, и в надстройку общества, представление о человеке «переваривает» элементы идеологии и общественные институты, наполняет их новым содержанием.

* Вопреки распространенному мнению, общество с органической солидарностью («традиционное общество») вовсе не обязательно является застойным, оно способно к интенсивным нововведениям в политической и хозяйственной сфере. В нем при благоприятных условиях, как в Японии, даже может быть развит очень динамичный и агрессивный капитализм (но не «протестантского» типа). Таким образом, сохранение бытия России как традиционного общества, главным критерием отнесения к которому и является антропологическая модель, вовсе не служит препятствием к быстрой модернизации и переносу (с необходимой адаптацией) многих западных институтов и технологий.

* Что же, на мой взгляд, должно будет измениться в российском социализме после «глотка капитализма»? За стандарт сравнения, который нам знаком хотя бы на уровне фактологии, возьмем период «зрелого» советского социализма конца 70-х годов.

* В обозримый период не произойдет реставрации советского типа государственной власти соборного и самодержавного типа. За последнюю треть ХХ века в обществе созрел и обрел язык раскол по многим линиям раздела, который делает невозможным эффективное действие государства при власти соборного типа, предполагающего принятие крупных решений через консенсус. Если Россия избежит гражданской войны и подавления слабых сторон в конфликте (а из такого предположения и исходит данное рассуждение), то государственное устройство должно сдвинуться от соборной демократии к представительной, не советского, а парламентского типа с разделением властей. Этот сдвиг не является идеалом и в существенной мере противоречит антропологии нашего общества. Он — вынужденный ответ на общественный конфликт с примерным паритетом сторон.

* Думаю, однако, сдвиг к парламентаризму будет далеко не полным, так что «советский» (или «думский») характер парламента во многом сохранится. Это значит, что не сложится равновесной системы партий, особенно в «правой» («капиталистической») части политического спектра. Политический дискурс также не приобретет вполне рационального и логичного характера, в нем сохранится сильная апелляция к этическим ценностям и к «мнению народному». Если общественное сознание преодолеет, наконец, евроцентристские догмы истмата (и либерализма) и проникнется пониманием культурных норм традиционного общества, то «архаические» соборные черты российского парламента станут не обузой, а источником его эффективности.

* Вместе с представительной демократией будет складываться своеобразное гражданское общество . Это — внутренне противоречивое предположение, ибо по сути своей гражданское общество — продукт Реформации и буржуазной революции, его субстратом является гражданин-индивид. Кажется, однако, что возможна «пересадка» институциональных структур гражданского общества на культурную почву с общинной антропологией. Для успеха такой сложной операции требуется понимание строения и «физиологии» как современного, так и традиционного обществ. Вообще, от такого понимания в огромной степени зависит успех многих проектов большой программы по восстановлению способного к развитию жизнеустройства в России.

* Таким образом, оба эти процесса сделают государство более рациональным и бесстрастным, менее патерналистским и идеократическим. Однако оба эти качества не исчезнут, и не возникнет в России технократического «государства принятия решений». «Кухарка» потеснится, но не уступит арену государственного управления «экспертам».

* На этом пути освоения либеральных институтов государство может впасть в соблазн, который станет фатальным для России — положить в основу новой технологии господства манипуляцию общественным сознанием . Высокая эффективность и относительная дешевизна этой технологии завели Запад на этом пути в такой тупик, что сегодня уже трудно даже представить себе неразрушительный выход. Манипуляция сознанием — наркотик, дозу которого приходится все время увеличивать. И этот наркотик действует на все общество, в том числе и на манипулирующую элиту, а не только на массу, поведение которой надо программировать. Сегодня в России интеллектуальная элита нашего «воровского капитализма» вынуждена применять против общества самые жесткие, на грани преступного, средства манипуляции — чтобы как можно дольше продержать народ в оцепенении. Этот перебор, та духовная пытка, которой подвергло людей телевидение, помогут поставить вопрос ребром и в недалеком будущем отказаться от использования технологий манипуляции сознательно и категорически. Впрочем, для идеократического, даже парламентского, государства манипуляция не требуется и даже вредна. Нормы поведения задаются ценностным консенсусом квази-религиозного типа (не говоря о насилии, которое, в общем, и манипулирующее капиталистическое государство применяет в очень широких масштабах — не сравнить с СССР 70-х годов).

* Надо подчеркнуть, что социализм (после родовых мук), благодаря отказу от манипуляции и устранению антагонистических социальных противоречий, дает человеку несравненно больше свободы, нежели капитализм, все жизненное пространство которого буквально напичкано охраной и запретами. Другое дело, что структура свобод и несвобод при социализме иная, чем при капитализме, а в чужом рту кусок кажется слаще. Но это — часть той же проблемы инфантильного сознания. Только ребенок думает, что можно получить лакомый кусок соседа, не потеряв своего.

* В обозримом будущем государство России, видимо, не будет опираться на общепринятую «тотализирующую» идеологию типа советской. Сдвиг к парламентской демократии с этим не совместим, культурные и социальные различия в обществе резко усилились, Россия переживает волну этногенеза с бурным всплеском национального мифотворчества — все это исключает возможность возникновения морально-политического единства, необходимого для укоренения тотальной идеологии. Кроме того, индустриальная цивилизация в целом переживает кризис своих идеологий, связанный с глубоким изменением научной картины мира. Перестройка картины мира означает этап идеологического хаоса и нового большого идеологического строительства.

* Но это — общий фон, на котором мы должны решить наши особые проблемы. Отсутствие общепринятой идеологии вовсе не означает, что общество и государство может существовать без ядра коллективных представлений о Добре и зле, о человеке и государстве, об их взаимных правах и обязанностях и т.д. — без всей той системы идей и «универсума символов», которые лишь жестче увязываются и прикрываются пленкой идеологии. Вся эта конструкция в нашем обществе потрясена и полуразрушена. Мы должны провести основательную расчистку, чтобы начать ремонт и новое строительство. В чем будет отличие нового здания?

* Прежде всего, будет разрешено одно из важнейших внутренних противоречий надстройки советского общества, в которой ядро коллективных представлений было втиснуто в неадекватный им категориальный аппарат исторического материализма. Выросший из механистического детерминизма науки XIX века, евроцентристского учения о «правильной» смене формаций и политэкономии капитализма, истмат (к тому же сильно вульгаризированный по сравнению с Марксом) не соответствовал ни реальности советского общества, его культуры и хозяйства, ни сложности общего кризиса индустриализма, который натолкнулся на препятствия, исключенные истматом из рассмотрения. Советские люди «не знали общества, в котором живут», и это было одной из важных причин поражения этого общества.

* Необходимым условием для восстановления и принятия обществом новой программы социалистического строительства будет возникновение нового обществознания, методологические основания которого соответствовали бы реальной сложности мира, природе нашего общества и динамике происходящих процессов. В это обществознание вернется очищенный от вульгаризаторских наслоений диалектический метод Маркса, его всечеловечность, гуманистический и освободительный пафос. Но это не будет уже марксизм Суслова или Ципко.

* Советский проект потерпел поражение как выражение крестьянского мессианизма в уже городском обществе «среднего класса». Сконцентрированный на идее «сокращения страданий», в реализации которой советский строй достиг замечательных успехов, он авторитарными способами нормировал «структуру потребностей». Быстрая смена в ходе урбанизации «универсума символов» и структуры потребностей (особенно в среде молодежи) вошла в конфликт с идеологически узаконенными нормами. Узость этих норм при резком увеличении разнообразия потребностей сделала «частично обездоленными» едва ли не большинство граждан. Крамольное недовольство общественным строем стало массовым. Хотя это недовольство не означало антисоветизма и не приводило к требованию сменить его фундаментальные основания, его смогли эффективно использовать те социальные группы, которые были заинтересованы именно в ликвидации советского строя (прежде всего ради присвоения собственности).

* Новый социализм, если нам удастся выйти из кризиса без катастрофы, будет строиться уже людьми сложного городского общества, с пониманием той роли, которую играет в жизни общества разнообразие . Спектр морально оправданных и экономически обеспеченных потребностей будет не просто расширен, он станет регулироваться гораздо более гибкими нормами. Принципиального конфликта с базисом социализма это не создает, а возникающая напряженность в отношениях с культурными нормами вполне может быть снята в рамках традиционного общества. Жесткость заданного в СССР образа жизни была унаследована от длительной жизни в мобилизационных условиях (общинная деревня, а затем «казарменный социализм») и не вытекает ни из принципов социализма, ни типа культуры. Реформа была травмирующим и разрушительным выходом из мобилизационного состояния, но она хотя бы сняла эту проблему через разрыв непрерывности.

* Хозяйственная система того социализма, который, как я полагаю, при благоприятном стечении обстоятельств и достаточных усилиях общества возможен в России, должна резко отличаться от советской системы своим разнообразием . Дилемма «план-рынок» является ложной, в сложном и большом народном хозяйстве ни один тип предприятия и ни один тип контроля и управления не обеспечивает достаточной устойчивости и способности к адаптации. Избыточное огосударствление советского хозяйства все более затрудняло выполнение хозяйством многих важных функций и по ряду причин само становилось источником недовольства — не давая возможности самореализации для значительной части людей с сильно развитым «предпринимательским инстинктом», придавая государству слишком патерналистский характер и завышая претензии к нему всего населения.

* К несчастью, в советский марксизм не удалось включить теории некапиталистических систем хозяйства (например, А.В.Чаянова), и в среде советской партийной интеллигенции было создано устойчивое мнение о том, что частная собственность на средства производства предопределяет тип хозяйства как капитализма. Видимо, это глубокое заблуждение, существует обширный класс предприятий (малые предприятия в промышленности и сфере услуг, крестьянский двор на селе), которые при господстве капиталистической системы успешно мимикрируют под «клеточки капитализма», вовсе ими не являясь. В будущем социалистическом жизнеустройстве России на таких предприятиях будет производиться очень большая часть товаров и услуг — и при этом они могут не генерировать капитализм и не подрывать общественный строй, основанный на солидарности.

* Все это — лишь некоторые штрихи того строя, для установления которого в России есть культурная среда и социальная база. Главное, чтобы то «творческое меньшинство», которое выработает проект восстановления целостного и воспроизводимого жизнеустройства России, знало общество, в котором живет, и искало приемлемое соответствие своей доктрины реальным «анатомии и физиологии» этого общества. Построение нового социализма должно стать «молекулярным» процессом и творчеством масс в гораздо более трудных для руководящей элиты условиях, нежели после 1920 г.

http://www.kara-murza.ru/books/articles/os-soc2.html

 Выступление Сергея Кара-Мурзы

 на всероссийской научной конференции

 «Национальная идея России».

Я не физик и не лирик. Я немного упрощу проблему и буду говорить не об академической стороне дела, а об инженерной – о национальной идее именно здесь и сейчас, в нашем реальном расколотом обществе. Это не XIX век и не советское время: нам надо отталкиваться от того, что мы видим за окном. В 2005 г. было проведено большое исследование о том, как граждане России в массе воспринимают основные угрозы для России в целом. Потом все ответы были собраны в блоки. Первый, главный блок – люди видели угрозу в деградации государственности России. В этом блоке 24% всех граждан ответили, что главную угрозу они видят в отсутствии национальной идеи. Вот так, не слишком хорошо понимая, что это такое, они ответили о вполне определенном дефекте нашего бытия.

Ясно, что отсутствие не является само активной угрозой, но это угроза высшего уровня, потому что отсутствие национальной идеи, как понимали люди, ослабляет все уровни защиты страны. Так в чем функция национальной идеи, исходя из такого понимания? Это функция соединения людей в дееспособную систему, которая называется народ или нация. А в нашем нынешнем состоянии аналогией является функция и авторитет командира в разгромленной армии, которая отступает в окружении. Что такое авторитет командира? Это путеводная звезда, это надежда на то, что мы из этого окружения выберемся.

В социологической литературе я встречал даже такое рассуждение применительно к нашему времени: национальная идея – это особый общественный институт, это особый механизм, соединяющий людей. Такие периоды были и в истории. Вот и сейчас мы переживаем период, когда прежняя общность, советский народ, был демонтирован. Хорошо это или плохо, были ли цели благородные или не очень – это второй вопрос. Но прежняя общность демонтирована. Мы находимся в состоянии, когда страна живет в отсутствие дееспособного народа. Рассыпаны все общности, социальные группы, худо-бедно устойчивыми и сплоченными остались в основном криминальные сообщества. Это тяжелое состояние.

Может ли помочь национальная идея в этом состоянии? Социологи, да и философы, приводят такой пример: когда США начали борьбу за независимость, то сплоченное меньшинство, которое вело борьбу, обратилось с Декларацией независимости к населению Северной Америки. Они обращались к отсутствующему народу, народ еще не был собран, население США еще не было на уровне этой идеи. Эта Декларация послужила тем замечательным инструментом, который быстро стал собирать народ. В нашем положении именно о таком механизме и идет речь. В расколотом обществе создание или выработка национальной идеи – необходимая стадия, но и чрезвычайно трудная, именно потому, что мы сейчас находимся в аномальном, совершенно особом состоянии. Выскажу свои соображения о том, как подойти к решению этой задачи.

Способ преподнести «идею» народу – это вторичный вопрос, вопрос идеологов. Самое главное – как найти решение этой задачи. Это задача «социокультурных инженеров». А инженер должен подходить без идеализации – без идеализации объекта, т. е. нашей Родины, без идеализации людей, к которым мы будем обращаться. Для инженера идеализация и ложные иллюзии губительны. Так каково наше состояние? Я по долгу службы последние несколько лет читаю журнал «Социологические исследования», читаю весь массив с 1989 по 2010 г. Прочитал примерно половину, но это уже дало более или менее определенную картину. Это потрясающая картина катастрофы, аналога которой в России не видно во всей предыдущей истории.

Главное в ней то, что наше общество находится в состоянии глубокой аномии, т. е. разрыва связей между людьми, разрыва отношений, а значит, и утраты норм. Это нигилизм – и правовой, и нравственный, это утрата обычаев, норм приличия в обществе. Это болезнь. Это национальная беда, и она поразила все группы: и власть, и оппозицию, и «болото». Я считаю, что тот демонтаж советского народа, который преследовал политические и криминальные цели, был проведен с таким перебором, с таким избытком мощности, что пробил все общество, все частные общности, – исчезли профессиональная этика, профессиональные нормы и санкции. Произошел распад общественных институтов. Общество живет в постоянном тяжелом стрессе уже 20 лет. Как говорят социологи, население потрясено абсурдной несправедливостью происходящего. Социологи изучают ведь все общности – от олигархов до бездомных. Можно видеть, что потрясены все.

Для нашей темы важно, что не только все рассыпалось, но и то, что эта рыхлая масса будто ударом топора расколота на два блока. Условно это «богатые» и «бедные». Это именно условно, это образ, а не сложная реальность. С 1994 г. Институт социологии ведет мониторинг, в котором задается вопрос: «Удастся ли достичь взаимопонимания между бедными и богатыми?». В 1998 г. был минимум – 53% населения говорило, что невозможно договориться, 19% — да, возможно. В 2006 г., на пике нашего нефтяного благополучия, 45% отвечало, что невозможно договориться, 22% считали, что возможно. Как при таком расколе говорить о национальной идее? Как можно договориться? Получается, что Россия стала странной территорией, где живут два разных народа, с разными образами жизни, с разными нормами и идеалами.

Задача сложная, принципиальный выбор не сделан.

Ведь национальная идея есть согласие в том, что у нас есть некоторое общее дело, общий выбор будущей, благой жизни.

Есть ли возможность нащупать, пусть очень грубо, общий вектор?

Я считаю, что да, это пока возможно. Да, мы переживаем аномию, но она не сломала самые фундаментальные ценности – они ушли в катакомбы. Но иногда они выходят на поверхность – что-то их актуализирует. В 2001 г. Академия госуправления при Президенте РФ провела опрос: «Что такое русский народ?». К нашей теме это имеет отношение. Вот какие были ответы. Первый – «Это народ-освободитель». Так ответили 80% людей в возрасте 40–49 лет и 74% от 18 до 24 лет. Это – общее. Второй ответ – «Это народ-строитель». Так считают 64% среди молодежи, 70% людей среднего возраста, 72% люди постарше. Третий – «Это народ – защитник народов». 61, 66 и 65%. Люди вынули из глубины души свои представления и так необычно ответили. Я считаю, что это поразительное приоткрытие самосознания людей. На эти ценности, которые сохранились во всех расколотых и растасканных группах, можно опираться, чтобы нащупать национальную идею. Сегодня она не может быть полновесной, она может служить только ядром, которое нас соединяет.

Нельзя сказать, что вскоре можно будет выложить какую-то идею, расписанную как у Бердяева. Прекрасно было бы выдать глубокий и художественный манифест, но если мы попытаемся сейчас перейти на этот уровень детализации, то сразу же все разругаемся. Это мы на опыте знаем, даже по более простым делам. Поэтому давайте для начала выберем не ядро, а ядрышко. Ведь когда появляется хоть что-то общее, тогда возможен диалог, тогда можно уже и договариваться. Пока нет даже зародыша этого общественного диалога в стране. Значит, надо отталкиваться от жесткого морального минимума – комплекса ценностей, которые нас еще соединяют. Приходится признать, что демонтаж народа все еще продолжается, причем те силы, которые его ведут в своих интересах, пока что лучше организованы.

Конечно, власть не может заняться национальной идеей, это не ее функция, спасибо еще, что она удерживает страну. Но власть должна создать условия для диалога, должна служить арбитром, организовать ту площадку, на которой люди могли бы договариваться.

Стоит также задуматься о редких моментах единства. Они все поучительны. Мы их пережили, когда бомбили Сербию: 90% населения было настроено резко враждебно и желало поражения агрессору. Когда в 2003 г. началась агрессия в Ираке, то же самое: около 80% населения желало поражения США. Это редкие моменты преодоления раскола.

Важно в выработке этой идеи смотреть вперед, а не назад – не в золотой век, не в царскую Россию, не в легендарные времена былинные. Нация собирается только на проекте будущего. Как только люди начинают смотреть назад и искать врагов, которые прервали наш золотой век, то народ скатывается к племенному сознанию. Я бы сказал, что сейчас перед нами стоит задача нациестроительства, и, перефразируя одного философа, можно сказать, что национальная идея создает нацию, а не наоборот. Вот в чем задача.

Глядя вперед, мы должны представлять себе социокультурную карту нашего расколотого общества. Не социальную, а именно социокультурную. Надо выявить те ячейки, которые могут стать организаторами диалога и выработки национальной идеи. Это те группы, которые могут составить новый культурноисторический тип, а он, в свою очередь, сможет воссоздать и толкнуть вперед на развитие постсоветскую Россию, а то и все постсоветское пространство в целом. Это общее дело, над ним надо работать, само оно не возникнет.