Хотя словосочетание «христианский социализм» для многих (и христиан, и социалистов) кажется оксюмороном, несложно показать, что социализм — не столько ересь, сколько мейнстрим от Нового Завета до опубликованного в марте 2020 года Константинопольским патриархатом документа «За жизнь мира. На пути к социальному этосу Православной Церкви». Так или иначе, каждый из нас может просто обратиться к соответствующим историческим исследованиям, а мы займемся сущностным вопросом о взаимоотношении христианства и социализма.

Буржуазная сущность воинствующего атеизма

Ленин, гений практического, а не догматического понимания марксизма, учил[1], что «борьба с религией» есть вид мелкобуржуазного радикализма, буржуазный материализм, абсолютное непонимание марксизма. Враг — капитализм. Пролетарское движение вообще и пролетарская партия в частности должна включать в себя христиан (вплоть до священников). Бороться с религией — значит сражаться с надстройкой, идеологией, то есть не с первоисточником проблемы.

Дело в том, что религия, согласно марксизму, есть идеология классового общества. Она объективно порождается им. Следовательно «борясь» с религией, вы не боретесь с классовым обществом. Единственное, что вы делаете — отпугиваете верующих от марксизма. Вопрос о религии — типичный вторичный вопрос, один из тех, которые выставляет буржуазия, чтобы пролетариат отвлекался от главного вопроса — вопроса о собственности. Сводить религию к невежеству — «буржуазно-ограниченное культурничество»[1]. Нет, учит Ленин, только при победе над классовым обществом, при создании общества бесклассового — при общем участии атеистов и верующих — только там исчезнут объективные условия порождения религии и всякой идеологии. Религия и идеология вообще представляют собой не только «ложное сознание», но нечто необходимое для функционирования классового общества, всегда ему присущее. Пока есть неравенство и угнетение, будет религия, когда настанет общество бесклассовое — религия, как и всякая идеология вообще — исчезнет (такова логика Ленина).

Итак, в ленинском понимании, религиозные вопросы вторичны, первична сама пролетарская борьба. И с этим непременно надо согласится, чтобы не ссорится по по пустякам, отвлекающим от сути дела — ликвидации капитализма. Это должно помочь нам продолжить размышление о религии как идеологии того или иного общественного уклада.

Марксизм, анархизм, либерализм, национализм и пр. — все это учения, рожденные в капиталистическую эпоху, что совсем не означает, что они все суть идеологические составляющие «надстройки»  капитализма, что они все совпадают по содержанию. Очевидно, что это совсем не так. Таким же образом дело обстоит и с религией. Есть много разных религий. Не существует «религии вообще». И надо смотреть какой социальной средой они порождены, чьи классовые интересы транслируют.

Идеология есть воображаемое решение социальных проблем, и религия тут — «проверенное средство». Но ведь и наоборот: революционный проект тоже «воображаемый». Все дело в том, что он предполагает в реальности решить социальные проблемы. А религия в своей сути есть несогласие с данностью, есть воображаемое пространство альтернативы миру. Тем самым религия — не только первомодель идеологии, но и первомодель революционных проектов, или во всяком случае всякий революционный проект изначально размещается в «религиозном пространстве» (несогласии с данностью, постулировании альтернативы ей). Например: реальность такова, что люди не свободны, не равны и не братья друг другу. Идеал свободы-равенства-братства таким образом размещается не в реальности, а в воображаемом, «религиозном» пространстве (например, в христианстве). Но это не значит, что эгалитарные ценности — непременно идеология, это означает, что материализовать этот идеал возможно только — очевидным образом — уже имея его, «веруя» вопреки данности.

Христианство как надстройка социализма

Христианство в общем и целом опирается на два источника: Священное Писание и Священное Предание. Независимо от того, «верим» мы этим текстам или нет, они суть историко-культурные факты. Какова их социальная природа?

Новозаветные тексты порождены низовым движением социалистических общин первохристиан. Святоотеческие тексты (в частности — догматика Церкви) порождены социалистическими общинами монахов. «Экономический базис» источников христианского вероучения — социализм. И чтобы не происходило дальше с христианством, само его вероучение «социалистично», что каждый из нас может легко доказать, если обратится к Новому Завету и святоотеческим текстам. «Собственность это кража», «здесь и сейчас следует обобществить экономику», «все деньги и собственность должны быть общими», «если бы мы выгнали всех чиновников и богачей, оставив лишь трудящихся — жили бы прекрасно», «все обобществить — решить все социальные проблемы» — это и многое другое вплоть до критики кризисов перепроизводства можно найти в учении Святых Отцов[2]. Сама христианская теология такова, что два её важнейших догмата никак нельзя приспособить к обслуживанию классового общества. Возьмем к примеру Бога как Троицу и Бога как Распятого. В первом случае, это «коммунизм» (Три Лица, совместно владеющие общей Божественной природой), а во втором, «воплощенный-материализованный» Бог — казненный властями, низовой активист, несущий весть о Боге-коммунизме. Эти два догмата «забываются», когда христианство начинает обслуживать интересы господ: оно подменяется «естественной религией» Бога-Господина, тем, кого христиане называли Князем мира сего, Сатаной.

Да, радикализм христианства исторически снижался, исчезал, обращался в свою противоположность: так же, как и радикализм марксизма снижался в социал-демократии, исчезал в КПСС, обращался в свою противоположность в КПРФ (РПЦ для православных христиан — то же самое, что КПРФ для марксистов). Но тексты Маркса с нами, так же как и тексты Нового Завета и Святых Отцов. Они ждут своего прочтения в нужной, сродной им среде — в движение низов за бесклассовое общество: там они реактуализируются.

Материализм как надстройка капитализма

Материализм бывает разный. Скажем, многие возводят его к библейскому идоло- бого-борчеству: богов нет, реальность такая, как мы ее видим, в богов не верьте, идолов уничтожьте. Марксистский материализм антиметафизичен. Та или иная метафизика, то есть картина мира в целом, учение о сущем вообще — материалистическое, идеалистическое не важно — есть функция от способа производства. Марксизм вскрывает классовую природу метафизических систем. Например, очевидно, что материализм как метафизика есть функция от капитализма, буржуазное отношение к бытию: нет ничего святого, все можно посчитать, все есть только деньги и товары, все есть только голый интерес. Говоря иначе, бытие есть только и исключительно вещество, математически подсчитанное (товары и деньги). «Буржуазия, повсюду, где она достигла господства, не оставила между людьми никакой другой связи, кроме голого интереса, бессердечного «чистогана». В ледяной воде эгоистического расчета потопила она священный трепет религиозного экстаза», как гласит Манифест Коммунистической партии. Атеизм и материализм — идеологии буржуазной эпохи, сумевшей обескровить религиозность. Исторические религии пришли к «мерзости запустения» (посмотрите на Православие, чтобы далеко не ходить), новые религиозные движения поражают своей убогостью (сайентологи, мормоны, неопятидестяники и т. д.).

Марксизм, по хорошему, будучи антиметафизическим материализмом вообще не должен играть в эти метафизические игры «каково бытие в целом» (нет науки о бытии в целом). Вспомните, как Маркс в «Святом семействе» и «Немецкой идеологии» называет своих оппонентов «теологами», хотя все они были «радикальными» атеистами-материалистами (Ленин тут шел за Марксом, как и всегда). Марксизм занимается социальными вопросами, в частности — классовой природой той или иной метафизики. Например, материализм есть метафизика капитализма. Или — христианство есть метафизика социалистических коммун. А если первый тезис верен, то логично предположить, что при социализме метафизика будет другая или ее не будет вовсе. Может это будет грядущее свободное христианство, вернувшееся к истинам Нового Завета и Святых Отцов.

Иначе говоря, материалистический пафос марксизма чрезвычайно важен, он помогает нам не закрывать глаза на реальность, не предаваться фантазиям. Но есть у него (точнее: в тех или иных изводах марксизма, но не в его сути) один минус. Маркс учит, что классовое общество отчуждает человечность человека, делает его вещью, товаром, машиной. Марксизм в конечном итоге борется за возвращение человечности, за «царство свободы». Настаивая на этом, мы рискуем впасть в утопизм, а забывая — лишиться «экзистенциального» преимущества марксизма. Если марксизм борется только за те или иные социальные, экономические, политические вещи, то это прекрасно, но этого «экзистенциально» не хватает для радикальной борьбы. Обозначенных целей при всем материалистическом пафосе марксизм достигает только в горизонте грядущего царства свободы возвращенной человечности. Именно это и есть та эсхатологическая, апокалиптическая, хилиастическая черта марксизма, на которую столь часто указывают. Она — бессознательное желание движущее марксизмом, она вовлекает людей в борьбу, дает им цели, смыслы, мечту. Без этого марксизм превращается в дохлую социал-демократию, обреченную сначала на реформизм, затем — на предательство.

Фромм, выдающийся фрейдомарксист, утверждал[3], что «Бог» есть имя особого психологического опыта свободы, полноты человеческого, которое лежит в основе и Библии, и марксизма. Ради этого опыта люди борются за социализм — опыта бесклассового общества, Бога. И вот поэтому мы можем сказать: и христианство, и марксизм есть «надстройка» освободительного движения. Ими движет одно желание, они рождены одной реальностью: движением отчужденных от своей человечности людей, борющихся за ее возвращение.

Чтобы наши слова не казались слишком общими, обратимся к великому экономисту Кейнсу[4]. Он считал, что большевизм может победить капитализм именно как религия. Религиозная сила большевизма лежала, по Кейнсу, в социально-экономической практике. Очевидно, что на уровне теории большевизм религиозен не был, мысль Кейнса представляет особый интерес в свете того, что большинство современных религий «религиозны» в теории, а на практике — «материалистичны», а большевизм наоборот. Капитализм знает только одну мотивацию: «Любовь к Деньгам». Такая ситуация расчеловечивает человека, лишает его смыслов, целей, мечты, подсекает его экзистенциальное измерение. А большевизм как социально-экономическая практика строил общество, мотивирующее людей иначе, строил общество не денежными, а гуманистическими стимулами (и проблема репрессий, диктатуры большевиков отчасти объясняется тем, что им не до конца удалось выстроить эти связи). В этом-то религиозная сила коммунизма по Кейнсу. Нужна религия на практике, то есть, добавлю от себя, построение социализированной экономики.

«Православная Россия» как иллюзия

Теперь вернемся к реальности. Современная Россия находится в шизофренической ситуации: на деле подавляющее большинство россиян атеисты, агностики, или говоря прямо, на религиозные вопросы им плевать. Воцерковленных христиан — в рамках статистической погрешности, при чем «воцерковленность» их зачастую — чистое язычество. 65% (что ведь и само по себе не «подавляющее большинство») россиян утверждают, что они «православные», при этом многие из них попросту не верят в Бога, а Великий Пост соблюдают только 3%.Выходит, что «православность» россиян — идеологическая иллюзия. Про сущность веры воцерковленных христиан, конечно, трудно говорить, но уже общим местом считается критика их «язычества», их особой религии «священных» действий-правил-веществ, «чистого-нечистого», своих-чужих, религия ненависти, обособления, обожествления мирских реалий (храма, России, вообще «своего»), а не вера Нового Завета, прямо все это отвергающего[6]. Общеизвестный факт: большинство прибылей РПЦ (наряду с «помощью» государства и спонсоров, коммерческих проектов РПЦ) исходят от «захожан», де факто «атеистов», или как раз «язычников», приходящих в храм купить тот или иной обряд, сущности которого они не понимают. Это все равно, что купить у «шамана» «магическое действие»[7].

Но такая ситуация выгодна РПЦ как корпоративной структуре: «язычники» ходят в храмы за «религиозными услугами» разного рода, а работники корпорации их им с выгодой сбывают. При этом часто забывают, если РПЦ — корпорации (а это так) — то у нее есть свой пролетариат. Большинство её работников служат в скотских условиях, а все барыши достаются епископату. Христианам же («потребителям») тут что-то сделать сложно, ибо они абсолютно отрезаны от какого-либо влияния на принятие решений, с одной стороны, а с другой, корпорация ориентируется на запросы «язычников», кои не нуждаются в переменах.

При этом, на уровне государственной идеологии Православие занимает непомерно большое место в сравнении с тем мизером, кое оно реально занимает в обществе (путинизм понятным образом воспроизводит идеологию любой правой диктатуры: религия, традиции, семья, нация и пр.) Что тут могут сделать христианские социалисты? С одной стороны — ничего: реальное, а не телевизионное христианство маловлиятельно, и следовательно выхлоп от «полевения» Православия будет небольшой. С другой: раз государство активно использует Православие в своих целях, то левому движению, наверное, стоили бы отвечать на это не «буржуазным материализмом», а скорее аргументированным доказательством того, что Православие по своей природе так использоваться не может, что оно само — «левое». Нескольких цитат из Святых Отцов тут вполне бы хватило. И это, пожалуй, все, чем мог бы пригодится христианский социализм левому движению в России. Левацкая «борьба с религией» играет на руку властям, выставляющих оппозицию «безбожниками». Пропаганда материализма отпугивает тех, на кого она якобы рассчитана. По факту левацкий материализм — междусобойчик левых, где они могут психологически возвыситься над нелепостями «веры». Левые здесь попадают в ловушку, о которой предупреждал Ленин: буржуазия заставляет активистов «бороться с религией» — с которой из-за ее реальной слабости бороться бессмысленно — и отвлекаться от реальных проблем.

А вот христианству социализм нужен. Действительно, не очень понятно зачем бороться с религией, если атеизм — господствующее мировоззрение уже несколько веков. Капитализм уничтожил христианство, он не дает никакого места подлинному христианскому отношению к людям, обществу и т. д. Он превратил Церковь в корпорацию. Христианам жизненно необходимо сломить капитализм, чтобы  реализация истинной Церкви стала возможна. Хотя вслед многим христианским мыслителям (Соловьеву, Лосеву и др.,) можно считать капитализм — подобно марксистам, при всей критике, признавая его позитивную роль — особым этапом христианской истории. Средневековье было эпохой формулирования христианской программы. Капитализм выполняет негативную функцию разрушения языческого мира своими атеизмом, материализмом, уничтожением сословий и пр. Социализм будет позитивным этапом строительства христианского общества. Но при всей необходимости капитализма как этапа истории, он для христиан — как и для марксистов — должен быть преодолен.

Нравственной, даже «догматической» обязанностью христиан является борьба с капитализмом, борьба за «добродетельное», то есть справедливое социалистическое общество. Это просто веление вероучения христиан. Не на уровне символов, а на деле. Христианам не нужны Библия и иконы в государственных учреждениях, им нужны библейские принципы в государственном устройстве, им нужно, чтобы общество стало живой иконой Троицы. Неверующие социалисты, наверное, должны лучше подумать об экзистенциальном (антропологическом, психологическом, «религиозном») измерении социализма, держа в голове мысль о том, что материализм — капиталистическая идеология. Но христиане обязаны быть социалистами.

Владимир Шалларь

[1]Ленин В. И. Социализм и религия [Электронный ресурс] URL: https://bit.ly/3hI044r

Ленин В. И. Об отношении рабочей партии к религии [Электронный ресурс] URL: https://bit.ly/2AExT65

[2]Шалларь В. Политэкономия святых отцов [Электронный ресурс] URL:  https://bit.ly/2YJutqE

[3]«Вы будете как боги», «Догмат о Христе», «Здоровое общество», «Психоанализ и религия», «Человек для себя» — на самом деле чуть не в каждой своей работе.

[4]Кейнс Дж. Беглый взгляд на Советскую Россию [Электронный ресурс] URL: https://bit.ly/30SRQRd

[5] Опрос Левада-Центра 2020 года. [Электронный ресурс]. URL: https://bit.ly/37Ee1vP

[6] См. например подборку статей на православном ресурсе, где эта тема часто поднимается [Электронный ресурс] URL: https://bit.ly/2N98J1U

[7] Кураев А. В. Откуда у церкви деньги [Электронный ресурс] URL: https://bit.ly/2Y9sEEe

Источник

Статья 2

  «Мёртвая вода» эпохи нэпа

Тот Ленин, который в высшей степени актуален сегодня, писали мы в первой статье, опубликованной в предыдущем номере журнала, начинается с утверждения: «Мы вынуждены признать коренную перемену всей точки зрения нашей на социализм» [Ленин, т. 45: 376] (6 января 1923 года, статья «О кооперации»). Именно здесь, в этом тезисе, — был главный итог его размышлений, анализирующих практику Октября и первых лет послеоктябрьского развития. И Ленин сам приступил к этому «коренному» пересмотру, положив начало новой теории общественного развития, новой концепции общественного строя, идущего на смену капитализму. Это были поистине грандиозные идеи, переворачивающие все прежние представления социалистов. Это был, действительно, «коренной» пересмотр всех прежних представлений о будущем строе, о социализме и о путях к нему. И эти идеи, подчёркивали мы, должны вернуться к нам сегодня. В них ключ к пониманию противоречий современной социальной реальности, к ответам на драматические вызовы нашего времени.

В чём же ценность завещаний Владимира Ильича? Что мы могли бы взять у него сегодня? Что им было недорешено? Где он ошибался? И какие коррективы и дополнения следует внести в его теоретико-политическое Завещание?

В первой нашей статье шла речь о животворных идеях («живой воде») ленинского наследия, во многом связанных с его теорией новой экономической политики.

Разработанная Лениным концепция нэпа была, можно сказать, «живой водой» для умиравшей экономики страны. Нэп, действительно, оживил её. Но в нэповской «реке» текла не только «живая», но и «мёртвая» вода, существенно снижавшая качество и живительную силу воды «живой». Об этой «мёртвой воде» ленинских идей эпохи нэпа и пойдёт, главным образом, разговор в этой, второй нашей, статье.

Ленин не смог (или не успел?) избавить нэповское течение от этой «Мёртвой воды». О чём идёт речь?

Дело в том, что нэп был плюралистической экономической демократией (пространством соревнования, сотрудничества и соперничества разных укладов и экономических тенденций). Но эта нэповская демократия всё время натыкалась на недемократические политические стены. Политическая система страны в эпоху нэпа оставалась практически неизменной со времён военного коммунизма: «диктатура пролетариата», однопартийность, приоритет революционной целесообразности по отношению к праву, жёсткий централизм. Экономическая демократия не могла нормально функционировать и реализовывать свой социальный потенциал в условиях политической диктатуры.

Великий политический диагностик, Ленин хорошо различал симптомы этой социальной болезни. «Наш аппарат», писал он, «ровно никуда не годится, нужна «переделка нашего аппарата» [Ленин, т. 45: 376]. Он весь пропитан бюрократизмом, «комчванством», он оторван от масс. «Коммунисты стали бюрократами» [Ленин, т. 54: 180].

В обыденном сознании «бюрократизм» обычно не рассматривается, как какое-то масштабное и очень опасное социальное зло. Ну, это – волокита, культ бумажки (за которой не прослеживается человек). В действительности бюрократизм – это особый тип политического режима. Антинародного. Бюрократизм – это неподконтрольность власти чиновников народу. Мотивы и характер их деятельности тщательно скрывается от граждан. « Всеобщий дух бюрократии, писал Маркс, — есть тайна, таинство… соблюдение этого таинства обеспечивается в её собственной среде иерархией организаций, а по отношению к внешнему миру – её замкнутым, корпоративным характером» [Маркс, т.1: 272]. Бюрократу абсолютно безразлично народное мнение. Он знает: не от народного мнения зависит его жизнь и карьера, а от благосклонности его начальника. Отсюда – высокомерие, пренебрежительность по отношению к нижестоящим и угодничество, лизоблюдство по отношению к стоящим выше. Российское чиновничество, однажды заметил знаменитый народнический публицист Михайловский, подобно лестнице: если смотреть на неё снизу вверх — восходящая лестница господ, если смотреть на неё сверху вниз – нисходящая лестница лакеев. Барин и холуй одновременно!

Бюрократизм – это система беспрекословного подчинения высшему политическому Авторитету. «Авторитет есть… принцип её (бюрократии – Г.В.) знания и обоготворение авторитета есть её образ мыслей» [Маркс, т.1: 243]. Бюрократизм – это система, замешанная на политическом насилии, произволе и волюнтаризме. «Бюрократия хочет всё сотворить…она возводит волю в cause prima(в первопричину). Для бюрократа мир – просто объект его деятельности» [Маркс, т.1: 243]. И отсюда – грозное ленинское пророчество относительно опасности бюрократизма: «Если что нас погубит, то это» [Ленин, т. 54: 180] , потому что «самый худший у нас внутренний враг – бюрократ», и «от этого врага мы должны очиститься» [Ленин, т. 45: 15].

Ленин видел эту зловещую цепочку становления авторитарно-бюрократической системы: диктатура пролетариата перерастает (в силу малочисленности и деклассированности российского пролетариата) в диктатуру партии, та, в свою очередь, — в диктатуру ЦК, диктатура ЦК – в диктатуру Политбюро, и, наконец, на вершине этой диктаторской вертикали — непререкаемый Авторитет, вождь-диктатор. Конечно, эта цепочка не будет чересчур зловещей, если таким Авторитетом будет человек интеллигентный, не сгораемый честолюбием, не упивающийся своей огромной властью, умеющий ею цивилизованно, в интересах общества, пользоваться. Ну, например, такой, как Ленин, Луначарский, Чичерин. А если это будет человек вроде Берии, Ежова, Вышинского, Сталина, наконец?..

Нельзя, чтобы судьба страны и населяющих её людей столь капитально, столь абсолютно зависела от психических особенностей и интеллектуально склада руководящей личности. Это для общества чревато страшными бедами.

Ленин, повторяю, видел эту чрезвычайно опасную, душащую инициативу масс, социальную болезнь – бюрократизм (которая сродни раковой опухоли). И самоотверженно искал от неё эффективных лекарств. «Я советовал бы очень предпринять …ряд перемен в нашем политическом строе, — взволнованно писал он в «Письме» к ХII съезду партии. – Мне хочется поделиться с вами теми соображениями, которые я считаю наиболее важными» [Ленин, т. 45: 343]

К чему сводился этот предлагаемый Лениным «ряд перемен» (о которых он написал не только в «Письме к съезду», но и в статьях «Как нам реорганизовать Рабкрин» и «Лучше меньше, да лучше»)?
1.  Реорганизовать Рабкрин (рабоче-крестьянскую инспекцию, орган государственного контроля) – в целях «улучшения» работы госаппарата. Это — против бюрократизации госаппарата.
2.  Увеличить число членов ЦКК (Центральная контрольная комиссия, орган партийного контроля). Против бюрократизации партийного аппарата. Рабкрин, объединённый с ЦКК, должен стать органом, не допускающим сосредоточение власти в партии и государстве в одних руках.
3.  Увеличить число членов ЦК партии. Фактор большей устойчивости, снижающий возможность раскола.
4.  Сместить Сталина с поста Генерального секретаря ЦК.

Насколько эффективными оказались эти предложения? Что показала практика?

О реорганизации Рабкрина (РКИ). Разговор об этом начинается пафосно: «Вот о каких высоких задачах мечтаю я…» [Ленин, т. 45: 406].

Редко, очень редко окрашивает Ленин свои мысли в такие эмоционально насыщенные тона. Видимо, побуждают к этому и «высота» задач, и опасность ситуации: нужно приложить все силы, чтобы спасти страну от бюрократического спрута, удушающего общество, спасти как можно скорее, иначе — гибель.

О каких же «высоких задачах» мечтает Владимир Ильич?

«Я планирую, — пишет он, — …слияние авторитетнейшей партийной верхушки с «рядовым» наркоматом» [Ленин, т. 45: 406]. «Авторитетнейшая партийная верхушка» — это ЦКК (Центральная контрольная комиссия партии). «Рядовой» наркомат – это Рабкрин (Рабоче-крестьянская инспекция).

В чём смысл такого «слияния» и что ждёт от него Ленин?

Ленин видит в этом слиянии важный инструмент дебюрократизации, демократизации государственной и партийной системы. Ведь, бюрократизм, как мы уже писали, это – власть, неподконтрольная народу. Значит, если желать преодолеть бюрократизм, надо поставить власть (и в государстве, и в партии) под контроль – такова основная ленинская идея. Что нужно для этого сделать?

Во-первых, объединить («слить») два контрольных органа: партийный (ЦКК) и государственный (Рабкрин). Рабкин, контролируя работу госаппарата, будет иметь возможность опереться на авторитет и полномочия высшего партийного органа – ЦКК, а ЦКК обретёт дополнительную силу, опираясь на стоящие за Рабкрином массы рабочих и крестьян.

И, во-вторых, организационно, кадрово укрепить обе контрольные структуры: увеличить число членов ЦКК , а разбухший аппарат Рабкрина свести до 300-400 служащих. В эту новую структуру должны войти «лучшие элементы, которые есть в нашем социальном строе, а именно: передовые рабочие, во-первых, и, во-вторых элементы действительно просвещённые, за которых можно ручаться, что они ни слова не возьмут на веру, ни слова не скажут против совести», которые бы «не побоялись признаться ни в какой трудности и не побоялись никакой борьбы для достижения серьёзной поставленной цели» [Ленин, т. 45: 391-392].

Вот так. Собрать несколько сотен таких замечательных людей и наделить их высокими контрольными функциями! И будут они контролировать и ЦК партии и Политбюро: будут «присутствовать на Политбюро и проверять все документы, …практически участвовать в контроле и улучшении нашего госаппарата, начиная с высших государственных учреждений и кончая нижними местными и т.д.» [Ленин, т. 45: 386]. В результате в нашем ЦК уменьшится влияние чисто личных и случайных обстоятельств и тем самым понизится опасность раскола» [Ленин, т. 45: 387].

Члены этой новой организации «должны составить сплочённую группу, которая, «не взирая на лица», должна будет следить за тем, чтобы ничей авторитет, ни генсека (вот: и Сталина возьмут под контроль! – Г.В.), ни кого-либо из других членов ЦК (наркома Троцкого, руководителя питерских коммунистов Зиновьева и московских – Каменева! – Г.В.) не мог помешать им сделать запрос, проверить документы и вообще добиться безусловной осведомлённости и строжайшей правильности дел» [Ленин, т. 45: 387]. Увы, красивая утопия в стиле Фурье!

Кто будет подбирать несколько сотен этих прекрасных контролёров высшей власти? «Служащих Рабкрина мы (кто это «мы»? – по-видимому руководители партии – Г.В.) должны подбирать совершенно особо и не иначе, как на основании строжайшего испытания (кто их будет «испытывать»? – ну, конечно, высшее партийное руководство, кто же ещё! – Г.В.)… Рабочие, которых мы привлекаем в качестве членов ЦКК, должны быть безупречны, как коммунисты (кто это будет определять? – по-видимому, высшие партийные инстанции, которые потом и будут контролироваться подобранными ими людьми – Г.В.)» [Ленин, т. 45: 393].

Ну, и что показала практика? Ну, подобрали высшие партийные руководители (во главе с генсеком Сталиным) несколько сотен людей для новой организации (положив им, по совету Ленина, высокие оклады – в целях их «независимости»), поставили во главе верного сталинского оруженосца — Куйбышева (того самого, кто высказал предложение напечатать статью Ленина в одном экземпляре «Правды» — пытался самого Ленина цензуре подвергнуть!). И начала эта новая организация «контролировать». Кого? Сталина (тщательно подбиравшего её членов)? Предохранила она Политбюро от раскола? Да, нет, катастрофически этот раскол ускорила, став дубинкой в руках формировавшего её Сталина. С её помощью товарищ Сталин хорошо «проконтролировал» своих соперников из Политбюро – Троцкого (исключил из партии и вышвырнул из страны), Зиновьева и Каменева (исключил из партии, арестовал, а после нашёл предлог, чтобы расстрелять)… А ХII съезд, к которому с такой надеждой обращался Ленин, вопрос о Рабкрине даже не внёс в повестку дня и никаких намеченных Лениным полномочий ЦКК не предоставил (и не стал ЦКК органом, равноправным ЦК). Вот и вся история с реорганизацией Рабкрина и ЦКК. Не об этом «мечтал» Владимир Ильич!..

Хотя нельзя тут не обратить внимание на любопытную особенность ленинских мыслей относительно реорганизации Рабкрина-ЦКК: в них туманно, едва-едва, но просвечивает идея создания как бы второго центра власти, ограничивающего всевластие и всемогущество первого центра (ЦК, Политбюро) и получающего право контроля над ним (некий намёк на двухпартийность). Так, может, и стоило получше, поосновательнее прописать эту идею и довести её до логического конца в теории и до реализации её на практике?

И, может, потянула бы эта идея за собой другие, ещё более радикальные?

И, может, пришёл бы тогда Владимир Ильич к констатации того, что вообще «диктатура пролетариата» (которой, хотя и менее уверенно, но всё же держался он до последних дней) не может быть политической системой нового, основанного на нэпе, социалистического общества. Ведь нэп усиливал многообразие и разнообразие интересов социальных сил в обществе. И задача, следовательно, была – находить эффективные способы согласования интересов этих различных социальных слоёв, групп, классов. А это возможно, только если эти различные социальные силы будут иметь своих политических представителей, политические организации, формулирующие и защищающие эти интересы. Придётся, как следует, продумать и механизмы согласования интересов, способы реализации согласованных ими программ действия. Это могут быть только демократические механизмы и способы. «Диктатура» таких механизмов не имеет. В ней доминирует «механизм подавления» — всех, кто не согласен с навязываемой обществу «генеральной линии» правящей партии.

Значит? Значит, следовало бы, по-видимому, «коренным образом» пересмотреть «всю точку зрения» не только на экономическую систему социализма, но и на «диктатуру пролетариата», на всю политическую систему, сложившуюся в период «военного коммунизма». Нужна была, иначе говоря, по аналогии с Новой Экономической Политикой (НЭП) Новая Политическая Политика (НПП)! А не просто «ряд изменений» в политическом строе. «Новая политическая политика», которая совершенно исключала бы слова: «Диктатура», «революционная целесообразность» и которая была бы теорией Новой Демократии и Правового Государства. Я представляю, насколько сложно было в тех, драматических, условиях 20-х годов придти к мысли о необходимости Демократии (вместо Диктатуры), насколько сложно было разработать концепцию Демократии применительно к российским условиям той поры и тем более воплотить её в жизнь. И всё же следовало бы, наверное, поискать приемлемых демократических форм, испробовать разные варианты, пусть иногда и рискованные.

Почему бы, в рамках Новой политической политики, не дать, например, возможность вернуться из эмиграции и появиться на политической арене страны конкурирующим с большевиками другим социалистическим партиям – меньшевикам и эсерам? Боялись, что их деятельность, их критика большевистской стратегии поколеблет советскую власть? Но, ведь, не побоялись же дать простор (пусть с определёнными ограничениями) капитализму (оппоненту для большевиков более опасному, чем оппозиционные социалистические партии). А чего же так бояться социалистов других направлений? Ну, ограничили бы их возможности, как смогли ограничить капитализм. Ввели бы какие-то «правила игры». Исключили бы из этого возможного союза те фракции этих партий, которые стояли на почве вооружённой борьбы с Советской властью. Нелогично: не бояться капитализма и бояться социалистических партий, выступающих за мирную, демократическую конкуренцию и принимающих идеи нэпа.

Да, и знаменитый «философский пароход», в условиях Новой политической политики, можно было бы не снаряжать. Зачем выталкивать из страны несколько сотен талантливых, всемирно известных представителей русской интеллигенции? Многие из них были критически настроены к советской власти и большевикам? А капиталисты, которых допустили к сотрудничеству в условиях нэпа – они, что, были менее критичны? Но ведь допустили же. И устами большевистского вождя провозгласили: учиться у них хозяйствованию. А у той, отправленной за рубеж, интеллигенции нечему было поучиться? Провозгласили необходимость «культурной революции» — и цвет русской культуры выбросили за рубеж…

Может быть, стоило прислушаться к советам Розы Люксембург:

- «Историческая задача пролетариата, когда он приходит к власти, — создать вместо буржуазной демократии социалистическую демократию, а не упразднить всякую демократию» [Люксембург, 1991: 331];
- «Совершенно очевиден, неоспорим тот факт, что без свободной, неограниченной прессы, без беспрепятственной жизни союзов и собраний совершенно немыслимо именно господство широких народных масс» [Люксембург, 1991: 326-327];
- «Свобода лишь для сторонников правительства, лишь для членов одной партии — сколь бы многочисленными они ни были — это не свобода. Свобода всегда есть свобода для инакомыслящих. Не из-за фанатизма «справедливости», а потому, что от этой сути зависит все оживляющее, исцеляющее и очищающее действие политической свободы; оно прекращается, если «свобода» становится привилегией» [Люксембург, 1991: 331].

Ещё раз: экономическая демократия нэпа нуждалась в помощи политической демократии. Фундаментальная экономическая реформа нэпа нуждалась в дополнении её фундаментальной же политической реформой. Предложенный Лениным «ряд политических изменений», шедших в общем и в целом в направлении демократизации общественного строя, эту фундаментальную задачу, однако, не решал.

Мы уже писали о провале идеи реорганизации Рабкрина и ЦКК как средства борьбы с бюрократической системой…
Также не привело к ожидаемому результату и другое ленинское предложение – об увеличении числа членов ЦК, как средства ограничения всевластия партийной верхушки, избежания раскола и условия «обучения цекистской работе» более широкого круга партийцев.

Ну, выполнили завет Владимира Ильича. Увеличили количество членов ЦК. И что с «расколом»? Да, этим только ужесточили и ускорили его. Подбирал-то новых членов Центрального Комитета секретариат ЦК. А генеральным секретарём был товарищ Сталин. Всем были обязаны ему новые члены ЦК. И этот, расширенный, состав ЦК, вместо того, чтобы, по-ленински, обеспечивать коллективность руководства и предотвращать раскол, быстро и жёстко, по-сталински, разобрался с соперниками Иосифа Виссарионовича. И с успехом прошёл у Сталина курс «обучения цекистской работе»: научился орать с места, затыкая рот неугодным Сталину ораторов (в том числе вдове Ленина, Надежде Константиновне Крупской, посмевшей робко перечить новому вождю).

Ну, и, наконец, — о предложении сместить с поста генсека Иосифа Сталина – человека, который «сосредоточил в своих руках необъятную власть» и который, по мнению Ленина, вряд ли сумеет «достаточно осторожно пользоваться этой властью» [Ленин, т. 45: 345].

Снова Ленин загодя чувствует возможную опасность для общества, исходящую от этого человека. Но давайте поосновательнее вчитаемся в его «Письмо к съезду» и последим за аргументацией Ленина, касающейся необходимости отстранения Сталина от высокого поста, — насколько она убедительна.

Ленин делает акцент на грубости Сталина: «Сталин слишком груб… Это обстоятельство может показаться ничтожной мелочью, но с точки зрения предохранения от раскола… это не мелочь, или это такая мелочь, которая может получить решающее значение» [Ленин, т. 45: 346].

Замечания эти, конечно, важны. Но здесь всё же нет главного: не показано, в какие чудовищные последствия может вылиться это соединение «необъятной власти» и то, что Ленин деликатно назвал «грубостью». Здесь нет ясно и чётко выраженного предостережения партии и народа по поводу этого политика.

Более того, Ленин называет Сталина (наряду с Троцким) «выдающимся вождём современного ЦК» [Ленин, т. 45: 346]. Но «выдающийся вождь» — «груб», поэтому сместите его с поста генсека. На чашах весов – две характеристики, данных Лениным Сталину: на одной – «выдающийся вождь», на другой – «грубость». Ну, разве какая-то там «грубость» может перевесить чашу с «выдающимся вождём»? И кто, скажите, не бывал «груб» в то сложное и «грубое» время? Да, и сам Владимир Ильич пишет, «грубость» — это «недостаток, вполне терпимый в среде и в общении между нами, коммунистами» [Ленин, т. 45: 346].

Дальше – больше. Ленин предлагает на место генсека назначить другого человека, который отличался бы «от тов. Сталина только одним (! – Г.В.) перевесом, именно более терпим, более лоялен, более вежлив и более внимателен к товарищам, меньше капризности и т.д.» [Ленин, т. 45: 346].

Начинаем искать такого человека среди руководителей партии. Зиновьев и Каменев? Но в том же письме Ленин счёл нужным напомнить, что «не является случайностью» «октябрьский эпизод» этих двух вождей (когда они выступили против восстания, сообщили об этом в открытой печати, выдав секретное решение ЦК»). Струсили. Предали. Все же помнят, что сам Ленин назвал их штрейкбрехерами, которых больше «товарищами» не считает, и потребовал исключения их из партии. А Сталин-то, хоть и был не слишком заметен в Октябрьские дни, но всё же не струсил, не предал. Куда же Зиновьеву с Каменевым соперничать со Сталиным?

Бухарин? Да, по ленинской характеристике, «самый выдающийся» «из молодых», «ценнейший и крупнейший теоретик», «любимец всей партии». И тут же: «но его теоретические воззрения очень с большим сомнением могут быть отнесены к вполне марксистским, ибо в нём есть нечто схоластическое (он никогда не учился и, думаю, никогда не понимал вполне диалектики)» [Ленин, т. 45: 345]. Ну, и куда же ему, «не вполне марксисту», человеку, не вполне понимавшему диалектику, соревноваться с генсеком (который всего лишь «груб»)?

Наконец, Лев Давидович Троцкий. Может он? Да, «выдающихся способностей» человек, и «пожалуй, самый способный человек в настоящем ЦК» [Ленин, т. 45: 345]. Но тут же, как бы между прочим, Ленин напоминает о прошлом «небольшевизме» Троцкого (что, впрочем, смягчает он свою констатацию, не надо ставить ему «в вину лично»). Ну, хорошо в вину ставить не будем. Но всё же зачем-то упомянул Ленин это обстоятельство. А Сталин был большевиком всегда, неколебимым и твёрдым. Нет, и Троцкий, стало быть, ему не соперник.

В общем, как это ни больно признавать (ибо, конечно, Ленин и Сталин — антиподы и в политическом, и человеческом плане), но, объективно, своим «Письмом к съезду» Владимир Ильич не только не дезавуировал Сталина, но, скорее поднял его над всеми другими вождями (субъективно, думаю, этого не желая). И вот то, что Ленин слишком поздно разглядел громадную опасность для народа и дела социализма, исходящую от Сталина, то, что он не нашёл весомых, убедительных аргументов в пользу его смещения с одного из самых высоких постов в партии – за это Владимир Ильич несёт серьёзную историческую ответственность.

Тем более случались поводы, когда обладающий непререкаемым авторитетом Ленин мог в одночасье сместить Сталина. Ну, хотя бы за его позицию в вопросах так называемой «автономизации», за поддержку поведения Орджоникидзе в так называемом «грузинском инциденте». «Если дело дошло до того, — писал Ленин, — что Орджоникидзе мог зарваться до применения физического насилия (к полемизировавшим с ним грузинским коммунистам — Г.В.)…, то можно представить, в какое болото мы слетели. Видимо, вся эта затея «автономизации» в корне была неверна и несвоевременна» [Ленин, т. 45: 356], «я думаю, тут сыграли роковую роль торопливость и администраторское увлечение Сталина, а также его озлобление против пресловутого «социал-национализма». Озлобление вообще играет в политике обычно самую худую роль» [Ленин, т. 45: 357]. И далее, особенно остро и резко – с прозрачными намёками на Сталина и Орджоникидзе: «Тот грузин, который пренебрежительно относится к этой стороне дела, пренебрежительно швыряется обвинением в национал-социализме (тогда как он сам является настоящим и истинным не только «социал-националом», но и грубым русским держимордой) тот грузин, в сущности, нарушает интересы пролетарской классовой солидарности…» [Ленин, т. 45: 360]. Ну, и почему же такого «грузина» терпеть на высоком руководящем посту?

Или другой эпизод, о котором рассказано в записках Марии Ильиничны Ульяновой: «…узнав о болезни Мартова, В.И. просил Сталина послать ему денег. «Чтобы я стал тратить деньги на врага рабочего дела! Ищите себе для этого другого секретаря», — сказал ему Ст(алин). В.И. был очень расстроен этим, очень рассержен на Ст(алина)». «Расстроен», «рассержен»? А почему бы не выполнить хамское и наглое предложение товарища Сталина – взять, да и поискать вместо него другого секретаря? Если бы можно было хоть немного, но переиграть историю…

В общем предложенные Лениным «перемены в нашем политическом строе» результата не дали. Строй не изменили, не предотвратили нашу страну от вползания в тоталитарную сталинскую казарму.

Ещё раз: нужен был не просто «ряд изменений» в политическом строе. Нужна была, по аналогии с Новой Экономической Политикой (НЭП), Новая Политическая Политика (НПП), которая совершенно исключала бы слова: «диктатура», «революционная целесообразность» и которая была бы теорией Новой Демократии и Правового Государства. И снова – Роза Люксембург: «Единственный путь к возрождению: школа самой общественной жизни, неограниченная широчайшая демократия (курсив мой – Г.В.)» [Люксембург, 1991: 330];

Сопутствовавшая демократическому нэпу авторитарная политическая система и была той «мёртвой водой», от которой нужно уберечь программу и стратегию современного социализма.

X   X   X

Эта, усваивавшая уроки прошлого, стратегия (для России), по-видимому, должна сегодня выглядеть так:

Общественная собственность + частная
Социализм + капитализм (исключая олигархат)
План + рынок
Национальная экономика + зарубежные Концессии
+ Кооперация
+ Широкая политическая Демократия

То есть: НЭП + НПП

И несколько важных добавлений к этому. Современная социально-преобразовательная стратегия невозможна без решения вопроса о роли нравственности в революционном (или шире – в политическом) процессе. Ленинские установки на сей счёт были подчас весьма неудачны, или, скажем мягче, весьма неосторожны. Они как раз из разряда той «мёртвой воды», от которой мы хотели бы уберечь теорию современного социализма. Критический анализ этих установок тем более необходим, что именно их (предельно, впрочем, огрубляя и доводя до абсурда) брала на вооружение сталинская команда.

Приступая к критическому анализу этих ленинских установок, я хотел бы сказать несколько слов о своеобразии этой критики.

Сейчас развелось много мудрецов, которые, надев домашний халат и комнатные тапочки, удобно устроившись у мягко светящей настольной лампы, начинают «вершить историю», повелевая давно ушедшими в небытие классами и политическими партиями, просвещая политических лидеров далёкого прошлого, вынося им оценки за поведение, а то и привлекая чуть ли не к юридическому суду. И кажутся они себе в эти моменты значительными политическими персонами, чуть ли не всемирно-исторического масштаба, запросто встающими «на равных», в один ряд, с Марксом, Энгельсом, Лениным, Чернышевским. Да даже не «на равных», а выше, значительно выше их, вечно «ошибавшихся», вечно говоривших и делавших что-то «не то».

Я хотел бы избежать такой интонации. Я бы хотел не поучать великих деятелей прошлого, а учиться у них, учиться на их достижениях и ошибках (выявляемых ходом истории). Я хотел бы относиться к «ошибкам» Владимира Ильича примерно так, как он сам относился, например, к «ошибкам» бесконечно ценимой им Розы Люксембург. «Мы, — писал он в своих знаменитых «Заметках публициста», — ответим на это (на попытки некоторых политиков скомпрометировать Розу отдельными её ошибками – Г.В.) двумя строками из одной хорошей русской басни: орлам случается и ниже кур спускаться, но курам никогда, как орлы, не подняться. Роза Люксембург… несмотря на эти свои ошибки, она была и остается орлом; и не только память о ней будет всегда ценна для коммунистов всего мира, но ее биография и полное собрание ее сочинений… будут полезнейшим уроком для воспитания многих поколений коммунистов всего мира» [Ленин, т. 44: 421-422].

Жалки современные «куры», кудахтающие о «фундаментальных провалах» ленинской стратегии, не способные подняться до орлиного полёта ленинской мысли. Я же всего лишь констатирую, что, в силу разных причин, «орлиный полёт» Владимира Ильича иногда вдруг снижался и давал сбои. Вот об этих «иногда», о некоторых неудачных, неосторожных (способных обернуться большой бедой) его формулировках я и хочу сказать здесь несколько слов.

Итак, какие же «неудачные» формулировки Ленина имею я в виду?

Первая: в «марксизме… нет ни грана этики» [Ленин, т. 1: 440-441]. Вообще-то это сказал Зомбарт. Но Ленин принял и решительно поддержал этот тезис. Сталинцам очень нравилась такая, освящённая Лениным, установка. Никаких этически сдерживающих политическое действие факторов не существует, во имя намеченных целей «всё позволено» — так они трактовали ленинскую мысль, так они вершили свои дела на практике. Это было, конечно, страшное упрощение, огрубление ленинской мысли, доведение её до абсолютного макиавеллизма. У Ленина она имеет другой подтекст, а именно: только нравственная проповедь не способна поколебать (а тем более устранить) буржуазный, антинародный режим. Нужна организованная политическая борьба угнетённых и эксплуатируемых классов – в ней главный залог успеха. Но сформулирована эта, в принципе верная, мысль очень неудачно, что и облегчало сталинцам трактовать её в макиавеллистском смысле, приспосабливая её к своему диктаторскому, тоталитарному режиму.

В таких принципиальных, важных формулировках не должно быть никаких двусмысленностей, должна быть совершенно исключена возможность их интерпретации в макиавеллистско-сталинском духе. Должно быть ясно подчёркнуто, что марксизм – есть учение не за границами этики, а, напротив, — сама Этика, что марксизм, в сути своей, учение этическое, нравственное. Именно на это указывает сформулированная Марксом и Энгельсом в «Манифесте коммунистической партии» главная цель социалистического общества: всестороннее и универсальное развитие «прекрасной индивидуальности», «свободное развитие каждого есть условие развития всех». Об этом – Маркс в Манифесте первого Интернационала: «добиваться того, чтобы простые законы нравственности и справедливости, которыми должны руководствоваться в своих взаимоотношениях частные лица, стали высшими законами и в отношениях между народами». [Маркс, т. 16: 11]. Наконец, совершенно недвусмысленное определение Марксом сути своего учения: «Реальный гуманизм»! [Маркс, т. 2: 7,139,146].

И другой ленинский тезис: «Нравственность это то, что служит разрушению старого эксплуататорского общества и объединению всех трудящихся вокруг пролетариата, созидающего новое общество» [Ленин, т. 41: 311]. Или, как обычно, в краткой форме излагают суть этой ленинской мысли: «Нравственно всё то, что служит созиданию «нового общества» (коммунизму, социализму…)».

Заметим, во-первых, что здесь Ленин признаёт-таки существование нравственности в марксизме (вот вам и «ни грамма этики»!). И при этом совершенно справедливо указывает, что нравственность эта должна быть связана с созиданием «нового» (социалистического) общества. Но вот характер этой связи формулируется Лениным неудачно («неосторожно») – что позволяет интерпретировать его в макиавеллистско-сталинистком духе: «Всё, что приближает нас к желанной цели (коммунизму, социализму, как мы их понимаем) – всё допустимо, всё позволено, всё нравственно (цель оправдывает любые средства!)».

Надо бы поменять местами части этой формулы. И тогда она примет такой вид: «Всё, что нравственно, — служит будущему «совершенному», «новому» строю («коммунизму», «социализму»). То есть не приближением к «совершенному» строю (на разные лады понимаемому) оценивать нравственность действий, а нравственностью оценивать — к «совершенному» ли строю движемся или в какую-то другую сторону. Ещё раз: «Всё, что нравственно, то служит «социализму» (понимаемому как демократическое и гуманное «новое общество»). Не нравственность подчинять социализму, а социализм — нравственности!

«Неудачность», «неосторожность» формулировок я также связываю с тем, что в них политиком не всегда учитывается уровень политической (да и общей) культуры людей, к которым он обращается с тем или иным лозунгом. Опасно в неразвитое политическое сознание вносить идеи и лозунги, которые это сознание не способно адекватно интерпретировать, которые допускают возможность их превратного толкования. К сожалению, таковы ленинские формулировки, касающиеся соотношения марксизма и демократии, политики и морали, нравственности и социализма.

К такого рода неудачным формулировкам я бы отнёс и ленинское определение новой революционной государственности («диктатуры пролетариата»): «власть, опирающаяся непосредственно на насилие, не связанная никакими законами» (т. 37, с. 245), исходящая в своей деятельности из «революционной целесообразности». Такое определение в сознании угнетённых (и в силу этого радикально, революционно настроенных, но политически «тёмных») людей, которых было немало в народных низах, однозначно будет истолковано, как оправдание полного и абсолютного произвола: если «никаких законов» нет, значит «всё позволено» и можно делать всё, что будет нами сочтено «революционной целесообразностью».

Тут – с учётом неразвитого сознания значительной части революционной массы – нужна другая формулировка содержания и задач «новой государственности». Да, новая государственность не может опираться на прежние законы. Она, действительно, не связана никакими законами … прежней государственности. Но у неё должны быть свои, новые, законы, в рамках которых она и будет действовать. Да, поскольку новая государственность пробивает себе дорогу с помощью революционного насилия, то она не может не применять насильственные методы («непосредственное насилие»!). Но у этого насилия тоже должны быть свои нормы, принципы, пределы, ограничения — дабы оно не превратилось в абсолютный произвол. И эти принципы, нормы, пределы, ограничения должна установить новая, революционная государственность. Да, эти принципы будут ставить во главу угла «революционную целесообразность. Но содержание этой «целесообразности» тоже должно определяться не произвольными решениями того или другого политика (которые могут быть эмоциональными, субъективными, наносящими вред революционным преобразованиям), а тщательно продуманными, взвешенными, демократически обсуждёнными решениями институтов этой самой «новой государственности». И, следовательно, нужно искать формулировки и лозунги, которые отражали бы всю сложность задач, стоящих перед революционным народом. Иначе добрые намерения обернутся Большой Бедой.

Итожим: ленинские определения соотношения нравственности и революции, политики и морали, содержания «новой государственности» следует отнести к тому, что мы назвали «мёртвой водой», и потому они не могут и не должны входить в состав современных социально-преобразовательных теорий.

И ещё одна струя «мёртвой воды» в большевизме: обожествление партии и её решений.

Вы только посмотрите, что говорят и пишут виднейшие соратники Ленина, которых Владимир Ильич прочил в «наследники». Это же невозможно читать!

Лев Давидович Троцкий (в мае 1924 года, на ХIII съезде партии): «Партия в последнем счёте всегда права, потому что партия есть единственный исторический инструмент, данный пролетариату… Я знаю, что быть правым против партии нельзя Правым можно быть только с партией и через партию, ибо других путей для реализации правоты история не создала» [XIII съезд, 1963: 158]. Вот так готовился править Лев Давидович. Товарищ Сталин подписался бы тут под каждым словом!

Николай Иванович Бухарин («ценнейший и крупнейший, теоретик партии», по известной характеристике Ленина): «Дискуссия недопустима потому, что она расшатывает самую основу диктатуры пролетариата, единство нашей партии и её господствующее положение в стране, что она льёт воду на мельницу групп и группировочек, жаждущих политической демократии» [Геллер, Некрич, 1995: 217]. (О, какое страшное преступление – «жажда демократии»!). Джугашвили, готовя впоследствии кровавую расправу над Бухариным, хорошо воспользовался этими сентенциями «крупнейшего теоретика».

Лев Борисович Каменев (дублируя Троцкого): «Целиком и полностью подчиниться партии. Мы избираем этот путь, ибо глубоко уверены, что правильная ленинская политика может восторжествовать только в нашей партии и только через неё, а не вне партии, вопреки ей» [Геллер, Некрич, 1995: 202].

И соглашаясь с ними, практик, «выдающийся менеджер» Сталин ставил борьбу с инакомыслящими «группировочками» внутри партии на почву практической политики, переходя от слов к делу: «Да, мы их арестовываем и будем арестовывать… Говорят, что история нашей партии не знает таких примеров. Это неправда. А группа Мясникова? А группа «рабочей правды»? Кому не известно, что члены этих групп арестовывались при прямой поддержке со стороны Зиновьева, Троцкого и Каменева?» [Геллер, Некрич, 1995: 203]. Известно, конечно, известно, очень хорошо известно!

Вставить бы товарищу Сталину в компанию этой троицы ещё Алексея Ивановича Рыкова с его самодовольно-победительной репликой по адресу инакомыслящих в заключительной речи на ХV съезде партии: «Я думаю, что нельзя ручаться за то, что население тюрем не придётся в ближайшее время несколько увеличить» [Геллер, Некрич, 1995: 202]. Какая изящная ирония! И, конечно, под «бурные аплодисменты». Бедный, несчастный, недальновидный, через десяток с небольшим лет расстрелянный за инакомыслие Алексей Иванович!..

Справедливости ради, следует сказать, что скоро, очень скоро эти товарищи (за исключением, разумеется, Сталина), поняли всю чудовищность этих своих высказываний и начали борьбу за демократическую атмосферу в партии, но поняли слишком поздно, когда исправить уже было ничего нельзя.

Ну, это всё же только «соратники» Ленина. У самого Владимира Ильича таких крайних высказываний не найдёте. Но всё же где-то близко к этому — позиция, занятая им на Х съезде по вопросу о «Единстве партии».

«О единстве партии» — так называлась резолюция Х съезда, активно защищавшаяся Лениным. В чём тут проблема?

Да, партия большевиков после Октябрьской революции была доминирующей политической структурой в России. Она завоевала право определять пути развития страны. Это бесспорный факт. Но как эффективно определять эти пути развития? Послеоктябрьская ситуация 20-х годов – трудная и сложная. Сам Ленин пишет о том, что многие старые теоретические концепции не работают и что «мы вынуждены признать коренную перемену всей точки зрения нашей на социализм». А что же именно нужно «переменить» и как «переменить»? Как определить в новых условиях перспективу развития? Тут, естественно, необходима напряжённая работа всех теоретических сил. В ходе этой работы, в ходе поиска эффективных решений неизбежно появление разных предложений, разных концепций. Неизбежны и дискуссии вокруг этих предложений и концепций. А как же иначе?

И вот именно в этот период, в этой ситуации «поиска» Х съезд принимает решение «О единстве партии». Речь там идёт о запрете фракций, ибо фракции подрывают-де единство и сплочённость партии. На самом же деле это решение подрывало жизненность партии. Во-первых, «фракциями» можно было объявить (что постоянно впоследствии, при Сталине, и случалось) любую коллективную поддержку предложений, противоречащих «официальной точке зрения» цековского, направляемого Сталиным, большинства. А во-вторых (и это главное), в тех условиях «запрет фракций» был на деле запретом на инакомыслие, на выдвижение и обоснование альтернативных точек зрения.

Заботились о «единстве». Но возникает вопрос: как и на чём это «единство» будет основано? На какой стратегии, на какой программе? Как вырабатывается стратегия, призванная обеспечить «единство»?

Реально это выглядело так. Узкий круг вождей (а, по сути, Ленин, когда он был во главе партии) разрабатывает эту стратегию и предлагает её партии. Ну, и что дальше? Поскольку дискуссии, другие точки зрения запрещены (как ведущие к созданию «фракций), то идеи приходящей сверху стратегии принимаются без особого обсуждения. Кто посмеет оспаривать предложения вождей, того (как «фракционера») вышибают из партии.

Нелепейшая ситуация! А что если в предложениях вождей есть ошибки, которые следует исправить? Ведь сам же Ленин криком кричал – при выработке нэповской стратегии: мы наделали массу серьёзных ошибок. И где же механизм их обнаружения, обсуждения и исправления? Х съезд сделал всё, чтобы такой механизм не сложился. И Ленин, увы, защищал это решение.

Вот так, ещё до прихода к власти сталинской команды, закладывались основы будущей Большой Беды. В стране – «диктатура пролетариата», всю её политику определяет целиком и полностью единственная в стране партия. Это означает (как признавали сами партийные вожди) «диктатуру партии». «Диктатура партии» (поскольку в ней многоголосие, инакомыслие запрещены) превращается в «диктатуру политбюро», та – в диктатуру группы доминирующих в ней вождей, группа выдвигает главного своего лидера — рождается режим единоличной диктатуры. Так формируется печальной памяти цепочка: диктатура пролетариата – диктатура партии – диктатура политбюро – диктатура господствующей в политбюро группы вождей – единоличная диктатура Вождя (пресловутый культ личности!)

Справедливости ради, следует заметить, что решение Х съезда о «Единстве» содержала некоторые оговорки и дополнения: возможность в непосредственном преддверии съездов проводить в узком партийном кругу нечто вроде «обсуждений» и «дискуссий», издавая некие дискуссионные листки. Да, и лидерство Ленина существенно отличалось от будущего сталинского культа. Ленин в большинстве случаев стремился и умел действовать убеждением, а не репрессиями. Он, критикуя ошибочные, по его мнению, позиции товарищей, постоянно подчёркивал значимость и заслуги критикуемых. Это была товарищеская критика.

Так, на ХI съезде РКП(б) Ленин в «Заключительном слове по политическому отчёту ЦК РКП(б)» в пух и прах раскритиковал позиции Ларина, Осинского и Преображенского. И тут же, сразу после разносной критики, замечает. О Ларине: «В его преданности и знании дела и тени нет ни у кого сомнения», «он человек очень способный и обладает большой фантазией»; «эта способность чрезвычайно ценна» [Ленин, т. 45: 125]. Об Осинском: «У Осинского сильная его сторона – с энергией и нажимом наступать на то дело, за которое он берётся. Надо сделать так, чтобы эта сильная сторона была так обставлена, чтобы его слабая сторона была урезана… Я думаю, что мы в ЦК приняли меры, чтобы сочетать его слабые стороны с сильными». [Ленин, т. 45: 123]. О Преображенском: «Он подходит ко всему с тем, что составляет его сильную сторону: он теоретик, устремлённый на определённые рамки, привычные и обычные, пропагандист, который занят разными мерами, направленными к тому, чтобы пропагандировать. Все знают и ценят эту сильную сторону…» [Ленин, т. 45: 121].

При Сталине – другой подход. Иное мнение? Нарушаешь «единство»? – Исключение из политбюро, из ЦК, из партии, далее (нередко) – тюрьма, лагерь — расстрел.

В общем, резолюция Х съезда производит тяжёлое впечатление. И всё же она содержала лишь возможность сталинизма, но не его неизбежность. Не исключено, проживи Ленин подольше, продолжи руководить партией, резолюция съезда была бы им смягчена, а потом и вовсе пересмотрена. Основанием для такого предположения может служить ленинская концепция нэпа, знаменовавшая отказ от экономической диктатуры и переход к экономической демократии.

Но как бы там ни было, резолюция эта была большой и несомненной ошибкой, закончившейся Большой Бедой – установившимся в 30-е годы диктаторским режимом.

Резолюция Х съезда «О единстве партии» была той «мёртвой водой», от которой современная социально-преобразовательная теория должна решительно оградить себя. Подобные резолюции не могут иметь место в программатике современного демократического социализма. Ни под каким видом!.

И, в заключение, — дополнение, диктуемое спецификой современного социального развития мира и России (как его составной части).

В чём суть этой «специфики», внесения каких дополнений в современную социально-преобразовательную теорию она требует?

Сегодня, в ХХI веке, человечество вступает в принципиально Новую Социальную Реальность. Оно — у черты перехода: от прежних форм социальной жизни к ее новым формам, от прежних форм мышления и идеологических парадигм к новым. Это переход: от истории локального развития стран и цивилизаций к их сложно-противоречивому взаимодействию в рамках глобализации; от ситуации миро-человеческого бессмертия к ситуации, когда человечество (после создания ядерного оружия) стало смертным (т.е. способным уничтожить самое себя); от «узко-социального» мышления к «ноосферному»; от антагонизма либеральной и социалистической идеологий к их сближению и конвергенции; от понимания прогресса как «развития материальных, производительных сил» человечества к пониманию прогресса как процесса снятия «отчуждения», как процесса «очеловечивания» мира и человека, как процесса освоения («присвоения») каждым индивидом всего богатства человеческой сущности. Речь, по сути, идет о рождении принципиально нового Субъекта мировой истории и о возникновении Нового Мира, в котором этому Субъекту предстоит действовать. Действовать, естественно, по-новому, формулируя Новые Цели и Новые Идеалы, определяя Новые Средства их достижения. И в силу этого на место прежних мировоззренческих установок должно придти Новое Мировоззрение, основной императив которого мы сформулировали бы так: «Очеловечивание Человека и Среды его обитания» — мировоззрение, отвечающее на вызовы социальной реальности ХХI и провозглашающее в качестве главной задачи «Очеловечивание», должно быть по праву названо Новым Гуманизмом или Неогуманизмом.

«Бессмертный» ранее Человек мог, не терзаясь особенно сомнениями, произносить: «революции – праздник угнетённых», «насилие – повивальная бабка истории», «пусть господствующие классы содрогаются перед Коммунистической революцией». Нынешний, «смертный», Человек остережётся, без ограничительных добавлений, бросать подобные лозунги, ибо «революционный праздник» может обернуться общечеловеческим пепелищем, а от иных «революций» могут «содрогнуться» не только «господствующие классы», но всё человечество. «Революции», как процесс коренных социальных преобразований, не уйдут в прошлое, но формы и характер их должны будут обрести более гуманные, более мирные формы.

И классовые интересы сохранятся, но борьба за их реализацию будет совмещаться с задачей учёта общечеловеческих, общемировых интересов и ценностей, подчинена им.

И «национальные интересы» стран и народов не исчезают, но они должны быть соподчинены с глобальными, общечеловеческими интересами.

И прежние идеологии (в первую очередь, наиболее значимые среди них – социализм и либерализм), не отбрасываются, не перечёркиваются, поскольку в них сохраняется некое живое содержание, целый ряд интенций, сыгравших серьёзную позитивную роль в истории человечества и способных ещё сыграть в будущем. Но они должны быть существенно преобразованы с учётом вызовов современного глобального развития и в преобразованном виде включены в корпус идей Новой Идеологии – идеологии Неогуманизма, этой мировоззренческой парадигмы ХХI века.

А её идеологический, социально-политической эквивалент, сочетающий демократически-социалистические ценности и императивы гуманизма может быть назван (употребим знаменитую формулу Маркса) Реальным Гуманизмом. <…>

«Реальный гуманизм» — это и есть современный социализм, устремлённый в Будущее!

X   X   X

А закончить этот сложный разговор о ленинском наследии я хотел бы цитатой из блистательной «Рукописи о русской революции» Розы Люксембург. В ней автор выступает с откровенной, острой (а порой просто резкой) критикой недемократических аспектов стратегии возглавляемых Лениным большевиков. Но вот финал: «Нельзя требовать от Ленина и его товарищей сверхчеловеческого, ожидать еще и того, чтобы они при таких обстоятельствах оказались бы способны сотворить чудо, создав самую прекрасную демократию, самую образцовую диктатуру пролетариата и процветающую социалистическую экономику. Своим решительным революционным поведением, своей образцовой энергией и своей нерушимой верностью интернациональному социализму они, право же, сделали достаточно из того, что было возможно сделать в столь дьявольски трудных условиях… Большевики показали, что они могут все, что только в состоянии сделать истинно революционная партия в границах исторических возможностей… Дело заключается в том, что надо отличать в политике большевиков существенное от несущественного, коренное от случайного… В этом отношении Ленин и Троцкий со своими друзьями были первыми, кто пошел впереди мирового пролетариата, показав ему пример; они до сих пор все еще единственные, кто мог бы воскликнуть вместе с Гуттеном: «Я отважился!» Вот что самое существенное и непреходящее в политике большевиков. В этом смысле им принадлежит бессмертная историческая заслуга: завоеванием политической власти и практической постановкой проблемы осуществления социализма они пошли впереди международного пролетариата и мощно продвинули вперед борьбу между капиталом и трудом во всем мире. В России проблема могла быть только поставлена. Она не могла быть решена в России, она может быть решена только интернационально. И в этом смысле будущее повсюду принадлежит «большевизму» [Люксембург, 1991: 332-333].

Подписываюсь под каждым словом! С одним добавлением: «большевизму», освобождённому от «мёртвой воды» и дополненному идеями, отражающими современную реальность. И тогда традиционный «большевизм» превратится в теорию современного демократического социализма. Или шире – в современную социально-преобразовательную теорию, которая может быть названа теорией «Реального гуманизма».

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1.  Буртин Юрий. Другой социализм. Альманах «Красные холмы». М., 1999.

Burtin Jurii. Drugoi sozialism. Almanah “Krasnii holmi”. M., 1999.

2.  Геллер Михаил, Некрич Александр. Утопия у власти. М.: Изд-во МИК, 1995

Geller Mihail, Nekrich Aleksandr. Utopija u vlasti. M.,: Isd-vo MIK, 1995

3.  Десятый съезд РКП(б). Стенографический отчёт. М., 1963.

Desjatii sjesd RKP (b). Stenograficheskii otchet. M., 1963.

4.  Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Тома: 41, 43, 44, 45, 54.

Lenin V.I. Polnoe sobranie sochinenii. Toma: 41, 43, 44, 45, 54.

5.  Люксембург Роза. Рукопись о русской революции // Роза Люксембург. О социализме и русской революции. М.: Политиздат, 1991.

Luxemburg Rosa. Rukopis o russkoi revoluzii // Rosa Luxemburg. O sozialisme i russkoi revoluzii. M., Politisdat, 1991/

6.  Маркс К. и Энгельс Ф. Сочинения. Тома: 1, 2, 4, 16.

Marx K. i Engels F. Sochinenija. Toma: 1, 2, 4, 16.

7.  XIII съезд РКП(б). Стенографический отчёт. М., 1963.

XIII sjesd RKP (b). Stenograficheskii otchet. M., 1963

Водолазов Григорий Григорьевич

доктор философских наук, профессор МГИМО,
вице-президент Академии политической науки

2020 г.

Источник

 — Давайте для начала попробуем дать краткое определение справедливости. Справедливость — что это такое?

— Интуитивно мы все понимаем, что такое справедливость, но как определить её? По этому поводу многие века ломаются копья и идут жаркие споры. Разумеется, это не случайно.

Я бы сказал так: справедливость — это социальная скрепа, примиряющая человека с другими людьми, превращающая дальних в ближних. Чем шире круг ближних, тем более справедливо общество. Справедливость — это силовое поле общежития, без которого социум неминуемо распался бы на независимые (если не враждебные) атомы. Завет Божий: «Возлюби ближнего своего!» — часто бывает непосилен для нашего падшего состояния, но через справедливость он заменяется более лёгким принципом: «Не обижай ближнего своего!» Хотя бы не обижай, коли возлюбить не получается.

Справедливость нам заповедана в Евангелиях и известна как «золотое правило нравственности»: «Итак, во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними, ибо в этом закон и пророки» (Мф. 7,12). Вслед за русским философом В.С.Соловьевым можно сказать, что справедливость — это «деятельное выражение человеколюбия».

Из последнего определения вытекает интересное следствие: чем больше любви к ближнему в обществе, тем более справедливо общество.

— В последнее время в православной среде часто можно услышать мнение, будто справедливость не христианское понятие. Как вы думаете, откуда взялось это гонение на справедливость?

— Рискну предположить, что это сравнительно недавний и чисто российский концепт, возникший на почве т.н. «православного антисоветизма». Советский строй поставил во главу угла социальную справедливость: классики марксизма-ленинизма видели корень несправедливости общественного устройства в существовании частной собственности на средства производства, порождающей эксплуатацию большинства населения меньшинством. Реванш капитализма и реабилитация частной собственности в постсоветском сознании не были возможны без дискредитации ценностной базы социализма. Дискредитировать же советский, социалистический образ жизни нельзя без осквернения его главной «святыни» — социальной справедливости. А опорочить любую ценность в глазах христиан можно только одним способом — объявить её «языческой» (а ещё лучше — «сатанинской»), противопоставить важнейшей христианской ценности — любви.

Убедить в этом советского человека, вкусившего прелесть справедливого социального устройства, было возможно только через шельмование справедливости, которое происходило по всем фронтам. Либералы сводили справедливость к индивидуальному или узкокорпоративному «эквивалентному обмену» (который в капиталистической экономике нарушается сплошь и рядом), отрицая общественный аспект справедливости. Антисоветчики от православия шли ещё дальше, в принципе отказывая справедливости в праве на место в пантеоне христианских добродетелей.

Через диффамацию справедливости людей приучали (и даже принуждали) к «новой нормальности» — жизни в несправедливом обществе, где социальное неравенство — само собой разумеющееся и даже «естественное» состояние. В православии нет протестантской апологии богатства («Накопление богатств угодно Богу» — проповедовал Жан Кальвин), однако в православной среде наряду с сочувствием к бедности достаточно распространено снисходительное потворство богатству и любостяжанию. Это порази­тельное «двоемыслие» — результат изгнания справедливости из христианского «морального кодекса».

— Справедливость и любовь часто противопоставляют друг другу. Справедливо ли это?

— Противопоставление справедливости и любви — прямое следствие упомянутого гонения на справедливость в постсоветском обществе. Жизни по справедливости противопоставляется жизнь в любви — без объяснений, возможна ли любовь без справедливости.

Способны ли мы по мановению волшебной палочки построить общество Любви и зажить в нём припеваючи? В своём нынешнем духовном состоянии — вряд ли. Мы слишком эгоистичны, слишком привязаны к своим грехам и вещам — при всём нашем благочестии мы сгорели бы в обществе любви от стыда, от огня Божественной Любви, выжигающей любое, самое микроскопическое пятнышко эгоизма. Мы не можем, мы не приспособлены жить в обществе Любви — мы слишком немощны и эгоистичны для этого. И на степень этой немощи нам указывает справедливость.

Мы желаем жить в Боге, жить духовной жизнью, но насколько мы готовы к ней? Жизнь в монастыре показывает, насколько это трудная задача: поначалу уныние обуревает каждого насельника. Наше маленькое заскорузлое сердечко не способно удержать в себе любовь Бога — его надо «умягчить» душевной жизнью, жизнью для людей и среди людей. Бог заповедал человеку жить по справедливости, раз человек не умеет жить по Любви. Справедливость — это минимальное, но необходимое требование Бога к человеку. Справедливость во Христе через милосердие и человеколюбие научает человека жить в любви и сострадании, усмирять свой эгоизм.

Справедливость не только не должна противопоставляться любви, справедливость неотделима от любви, это одно из проявлений любви к ближнему. Справедливость — это, если угодно, школа любви. Справедливость можно представить как винтовую лестницу со всё более крутым подъёмом по мере восхождения по ступенькам всё более праведного общества («справедливость», «праведность», «правда»; не случайно же эти слова — однокоренные, правда ведь?).

На начальных ступенях общество почти горизонтально, почти не живёт духовной жизнью. В этом случае любовь (как духовное, горнее чувство) и справедливость (как дольняя, социальная правда) и в самом деле практически «перпендикулярны» друг другу, действуя в разных плоскостях — духовного и душевного. На верхних же ступенях общество настолько погружено в духовную жизнь, настолько вертикально, что справедливость уже не перпендикулярна любви, их векторы сонаправлены, подпитывают и усиливают друг друга. Любовь и Правда идут рука об руку.

— «Справедливость без любви страшна, но любовь без справедливости невозможна». Пожалуйста, поясните эту фразу.

— Что любовь без справедливости невозможна, мы постарались выяснить выше. Любовь к ближнему подразумевает стремление к наибольшему для него благу. Подлинная любовь к тому, кто оказался злодеем, означает понимание, что благо для злодея доступно в единственном случае: в случае искупления им своего злодейства. Если злодей совершил обман, блуд, предательство — он должен признаться, раскаяться, искупить. Всего этого требуют любовь, стремящаяся к наибольшему благу для человека, и… справедливость.

Справедливость без любви — это воздающая справедливость, карма индуистов, «мойра» древних греков, закон древних римлян. Такая языческая справедливость мстительна, как Зевс, беспощадна, как индуистская богиня Кали. Она устанавливает казарменный порядок (орднунг), воздавая каждому строго по его заслугам или месту в социальной иерархии. Жутким воплощением такой «справедливости» был нацистский конц­лагерь с древнеримским принципом справедливости на воротах: «Каждому своё». Социальный рейтинг в цифровой «экосистеме» под управлением ИИ не менее страшная перспектива, в которую загоняет человечество либеральный Запад.

Православие через спасение открывает тонкую диалектику между справедливостью и любовью. С одной стороны, справедливость для христианина — это главное условие человеческого спасения: никто не может быть спасён, если это не будет справедливым в высшем смысле. С другой стороны, справедливость — это не только требование наказания виновного, но и безусловная готовность к прощению кающегося. Это значит, что спасён будет каждый, имеющий подлинную чистосердечность раскаяния и по-настоящему искупающий свою вину. Сама возможность спасения, само спасение свидетельствует о любви.

Справедливость без любви беспощадно отказала бы в спасении обоим разбойникам, распятым рядом с Христом. Любовь без справедливости слепо спасла бы обоих разбойников. Но только любовь в союзе со справедливостью милосердно и зорко спасает того, кто хочет спасения, кто раскаянием очистил сердце от зла.

Любовь — это надмирная константа, залог спасения и жизни вечной, справедливость — это дольняя переменная, подчинённая задаче сохранения и приумножения общественного блага. Чем в обществе значимее приоритет общественного блага над личным, тем справедливее общественное устройство, а если общественным благом ставится задача спасения членов общества — справедливость смыкается с любовью.

— Многие считают, что любовь к ближнему вполне можно проявлять и при капитализме…

— Капитализм с полным правом можно считать обществом «страшной справедливости», справедливости без любви, когда торжествует правило: «Закон суров, но это закон». Однако и на камнях растут деревья. Человек, особенно русский православный человек, не может жить без любви, не может не видеть кругом Христа, не может не привносить в мир любовь Христа, облагораживать и одушевлять Ею всё, с чем он соприкасается.

При самом диком капитализме в обществе всегда существуют подлинно альтруистические побуждения: милостыня, благотворительность, волонтёрство. Эти ростки любви к ближнему и отличают капитализм от ада. Но, конечно, было бы в высшей степени нелепо уповать на то, что эти робкие ростки любви победят чертополох греха. Разве способна ложка мёда исправить бочку дёгтя?

— Существуют ли какие-либо переходные ступени между обществом, построенным на принципах справедливости, и обществом, стоящим на любви?

— Современная социология утверждает, что всякое общество держится на «общественном договоре», т.е. на справедливости. Несправедливое общест-во — это иго, которое держится на насилии, чаще всего внешнем, и рушится при малейшей возможности. Более или менее устойчивое общество держится на культурном согласии, какие бы дикие формы это согласие порой ни принимало. Например, капитализм — это не только насилие, но и согласие на насилие со стороны эксплуатируемых масс. Нередко бедные хотят лишь стать богатыми, а вовсе не упразднить социальное неравенство, принимая сам факт сегрегации общества на богатых и бедных естественным и «справедливым». А если большинство населения составляет средний класс, то его представителю, бюргеру, общество потребления вообще представляется воплощением справедливости.

Общество, стоящее на любви, — это первоапостольская община, вожделенный социальный идеал христиан. Достижим ли этот идеал? Православные социалисты считают, что достижим, но для нашего нынешнего падшего состояния общество Любви представляется столь же высоким и недоступным, как узнику подземелья — свет Божий.

Метафора спирали даёт нам указание, как виток за витком, этаж за этажом можно достичь общества Любви. Нулевая, исходная ступень — это капитализм, воплощающий ветхозаветный принцип эквивалентного обмена «око за око» («ты мне — я тебе»). Этот уклад порождает такое количество несправедливости, зла и греха, что даже удивительно, как христианин может сочетать жизнь в таком обществе (по сути, служение мамоне) со служением Христу.

Следующей ступенью является социализм советского типа, воплотивший в жизнь несравненно более справедливый принцип «каждому по труду». Этот принцип дан нам в заповеди апостола Павла: «…если кто не хочет трудиться, тот и не ешь» (2Фес. 3,10). Существование праздного класса, равно как и нетрудовые доходы, на этой стадии нелегитимны, в обществе провозглашается этика служения. Но с точки зрения христианства принцип «каждому по труду» не вполне отвечает этике бескорыстного служения — он даже порицаем как проявление корысти (наёмного служения): «Истинно говорю вам: они уже получают награду свою» (Мф. 6,2).

Ещё более высокой ступенью справедливости является общинный принцип «каждому поровну». В Евангелии этот принцип раскрыт в притче о работниках в винограднике (Мф. 20,1—16): по динарию получили все — и работавшие с раннего утра, и пришедшие с одиннадцатого часа. Многие поспешат назвать этот принцип «уравниловкой». Однако это подлинная справедливость бескорыстного служения: работник отдаёт, сколько способен, а берёт ровно столько, сколько все его окружающие. Потому что все они — члены одной общины, братья, среди которых зазорно брать сверх общей меры.

Четвертой, самой высшей ступенью справедливости является принцип: «…всё у них было общее -…> и каждому давалось, в чем кто имел нужду» (Деян. 4,32—35), — воплощённый в укладе апостольских общин. В этом укладе справедливость уже невозможно отделить от любви к человеку, а любовь к человеку — от любви к Богу. Справедливость этого типа обращается в праведность. Собственно, и люди здесь уже мало отличимы друг от друга — это «одна душа» (по слову святителя Иоанна Златоуста), единая соборная личность, между которыми исчезли все эгоистические перегородки.

«В чём кто имел нужду» — это чрезвычайно строгое требование к образу жизни, прямо противоположное образу жизни, культивируемому обществом потребления; это практически монастырская строгость (и печальная история Анании и Сапфиры из «Деяний святых апостолов» призвана подчеркнуть эту строгость). Довольствоваться лишь самым необходимым и не иметь ничего сверх того — кто из нас способен на такое самоограничение, почти аскезу? Поразительная мудрость апостолов состояла в установлении глубокой связи между обществом Любви и жизнью в скромности, граничащей с бедностью. Не только богатому юноше не попасть в Царство Божие (преддверием к которому и является апостольская община), но и мелкому буржуа с домиком у моря и «свечным заводиком» сделать это крайне трудно: ничто так не пестует эгоизм и чувство собственной важности, как собственность.

Спираль справедливости иллюстрирует изменение общности социума от радикального индивидуализма при капитализме к полному единству в обществе Любви через возрастание общежительности и укрощение собственнических страстей, через упразднение раздробленного ветхого человечества и собирание Нового человека.

В процессе собирания человечества справедливость выступает мерой близости людей, устанавливая ровно такие отношения, какие соответствуют дистанции между ними. Сначала люди отделены друг от друга собственностью. Но по мере устранения вещей, как паразитного звена в человеческих отношениях, по мере возрастания отдавания перед присвоением будет возрастать любовь в обществе, справедливым будет считаться всё более общежительное, братское общество. «Общение имуществ» созидает общество Любви.

ИСТОЧНИК

Александр Андрух

ЗАМЫСЕЛ О ЧЕЛОВЕКЕ

Сказал Сын Божий: «Заповедь НОВУЮ даю вам: да любите друг друга» (Ин. 13.34). Но для «НОВОЙ заповеди», для её воплощения нужен и Новый человек! Человек отошедший от ветхой убогости старого мира, человек пусть ещё не «совершенный как совершенен Отец Небесный», но твёрдо держащийся этого пути восхождения, твёрдо намеревающийся достичь сей высокой, светлой и благородной цели, которая, собственно, и делает человека человеком! Этим самым он не только кардинально меняет самого себя, он кардинально меняет и саму жизнь вокруг, он преображает её, делает светлой, наполненной и прекрасной! Таким и был советский человек в лучших своих образцах и проявлениях! Редкие вкрапления такого человека существуют у нас и поныне… Если не вернёмся на этот путь – конец «проекту «человек»".., марсианские хроники.., небытие!

* * *

У Достоевского был замысел написать роман «Атеизм» (наброски к нему частично вошли в романы «Бесы», «Братья Карамазовы», «Подросток»). В нём он намеревался, по словам философа Н.О. Лосского, раскрыть великую идею значения православной России, расширить круг русской будущности как «не только великого государства, но и целого нового мира, которому суждено …внести в человечество новую мысль, когда загниёт Запад, а загниёт он тогда, когда Папа исказит Христа окончательно и тем зародит атеизм в опоганившемся западном человеке» (из архива Ф. М. Достоевского «Идиот» стр. 234).

И что же мы видим спустя полтора века?! А видим мы: и папу-сатаниста, и загнивший Запад, и опоганившегося тамошнего человечка!

Вот только с Новым миром вышла у пророка промашка! Он ему представлялся в виде этакого монастырского устроения, где каждый в молитве ставит свечечку перед иконкой, часами коленопреклонённо бьёт об пол челом, славословя Всевышнего и проч. Нет, ну и такая сторона жизни должна быть, очевидно, востребована. Ведь нескоро ещё то время, когда «не будет учить каждый ближнего своего и каждый брата своего, говоря: познай Господа; потому что все, от малого до большого, будут знать Меня…» (Евр. 8:11).

Но, кажется, что не угадал писатель, не прочувствовал бодрящей свежести тех жизнеутверждающих веяний, что витали в будущем на советских просторах! Вероятно, форточка истории была плотно закрыта у классика. Плотно закрыта такая форточка и у церковных деятелей, анафемствующих и порочащих всё советское!

Многие, не заставшие того эпохального времени, «благодаря» дешёвым поделкам продажных СМИ, кино, того же церковного недоброжелательства, склонны представлять себе жизнь Великой страны исключительно в чёрных тонах! Это всё грубо ошибочно, и от незнания предмета, и от незнания фундаментальных основ мироздания! Ну, не может тьма, как бы она ни старалась, как бы она ни тужилась, порождать хотя бы даже некое подобие света, а если будет пытаться произвести обман в виде суррогата светлости, то это у неё (тьмы) совершенно не может получиться! Ни при каких обстоятельствах не могло было быть в СССР, как у «тёмной и тоталитарно-лагерной» сферы, такого лучезарного изобразительного искусства (скульптуры, архитектуры), такой высокой литературы, такого светлого кинематографа (особенно детского и мультипликации), такого целомудренного телевидения, такой великой музыкальной, театральной, эстрадной культуры, и даже культуры простого обиходного общения между людьми! Не могла тьма породить тысячи тысяч людей, таких как литературные Павел Корчагин («Как закалялась сталь») и Василий Губанов (фильм «Коммунист»), как реальные Александр Матросов, Зоя Космодемьянская, герои молодогвардейцы, которые не задумываясь отдавали свои жизни за счастье всех людей и ценой своей крови принесли нам Победу! «Тоталитарно-лагерная» изнанка обязательно бы вольно-невольно прорывалась, выходила наружу в лицах, движениях, в формах и образах! Короче, обязательно «каркнула бы во всё своё воронье горло»! Фальшь была бы налицо, ибо противоестественно тёмному, злому, низкому началу изобразить из себя нечто светлое, высокое и благое!

И, таким образом, Дух благости, Дух созидания, Дух радости бытия в полную силу дышал в СССР – на заводах и шахтах, на колхозных полях, в парторганизациях, в комсомольских стройотрядах, на пионерских и даже детских октябрятских мероприятиях! Ведь там – «кто был ничем, тот станет всем» (сравните с библейским: «первые будут последними, а последние первыми»!). Там – «Не ваш Он, храмы и жрецы, а наш» (А. Платонов «О Христе»)! Там – «В белом венчике из роз — впереди Исус Христос» (А. Блок «Двенадцать»)!

Он (Дух) дышал на необъятных просторах социализма, продуваемых свежими ветрами перемен больше и сильнее, чем в тёплых затхлых храмах (чувствуя это, и нервничают батюшки!)! Ведь там, в бурлящем потоке созидания Новой жизни рос и Новый человек – человек высокой духовности, человек дела и подвига, человек будущего – человек Христа!

В конце концов, Сын Божий взошёл на Голгофу, на крест не за «жирных котов», которым Он обрисовал их удел – «тьма внешняя и скрежет зубов», а за «униженных и оскорблённых», за «ватников» и «совков», чьих есть и будет Царствие Небесное!..

Сама участь СССР, который был в крови и муках распят (как и Сын Божий), о многом говорит: всё возвышенное и благое в сфере владений «князя мира сего» рискует быть предано смерти…

Но почему же такие высокие формы, вдруг, в одночасье могут рухнуть, могут быть попраны? Почему не они преображают под себя мир, а тьма и злоба «мира сего» безжалостно и беспощадно расправляется с ними? Ответ на эти вопросы звучит также безжалостно и беспощадно, и лежит он в той же плоскости, что и обескураживающий вопрос – как и почему мог быть распят Сам Сын Божий?

Увы! Косность и зло окружающего ветхого мира, сила тьмы и мрака, инертности и предрассудков сильны! Сила же Данкова огня в сердцах людей ещё не так прочна – не у всех хватает её, чтобы идти до конца! И у нас на глазах произошла драма перерождения детей и внуков героев славной и светлой Эпохи в таких персонажей, в такое озабоченно-похотливое «племя незнакомое», что даже трудно в такое поверить!

* * *

И спросил насмешливо бес у Ангела: «Скажи, Ангел, если ты мудрый, почему вслед за мной идут толпы людей, а за тобой только несколько человек?». И ответил мудрый Ангел: «Потому что я иду в гору, а ты под гору… А подниматься всегда труднее, чем опускаться»…

Мы перестали подниматься в гору (устали?) – к вершинам знаний, культуры, искусства, к Богу! Большинство из нас, соблазнённые лукавым, пошли в обратную сторону, пошли вниз – так ведь легче.

Мы в большинстве своём выбрали жизнь «по приколу», «в оттяжку», с её примитивными «радостями» и забавами, с её незамысловатыми потребностями, с её отсутствием мощного полюса притяжения красоты и совершенствования всего и вся (а прежде всего себя), полюса приоритета знаний и жажды постижения окружающего мира! Такая жизнь, как ни крути, а зовётся скотством!..

Страна социализма (СССР) по большому счёту оказалась Прометеем, принесшим свет слепцам, никогда его не видевшим! Прометеем, обречённым на смерть, как обречено на неё в этом чугунно-тяжеловесном бытии всё светлое, всё возвышенное, всё благое, всё Горнее, даже Сам Сын Божий!..

Но у Всевышнего есть ещё и ВОСКРЕШЕНИЕ! И кажется, что второе пришествие Иисуса Христа и второе пришествие обновлённой Советской Державы произойдут и одновременно, и в неразрывной связи! Ибо такой вот он замысел Всевышнего о нашем будущем – через кровь, пот и слёзы выстрадать прекрасное и благое, ведь не зря говорят, что «в раю не распятых нет»!..

                                                                07.02.2026

—
Александр Андрух

К 135-летию со дня рождения итальянского мыслителя

22 января исполняется 135 лет со дня рождения Антонио Грамши (1891—1937) — основателя и руководителя Итальянской коммунистической партии, выдающегося теоретика неортодоксального марксизма, основоположника учения о культурной гегемонии. В этот день предлагаем читателям вспомнить посвящённую ему главу из знаменитой книги Сергея Кара-Мурзы «Манипуляция сознанием».

***

Антонио Грамши, основатель и теоретик Итальянской коммунистической партии, депутат парламен­та, был арестован фашистами в 1926 г., заключен в тюрьму, освобожден совершенно больным по амнистии 1934 г. и умер в 1937 г. В начале 1929 г. ему разрешили в тюрьме писать, и он начал свой огромный труд «Тюремные тетради». Опубликован он был впервые в Италии в 1948-1951 гг., в 1975 г. вышло четырех­том­ное научно-критическое издание с комментариями.

С тех пор переиздания на всех языках, кроме русского, следуют одно за другим, а исследовательская литература, посвященная этому труду, необозрима – тысячи книг и статей. На русском языке вышла примерно четверть «Тюремных тетрадей», а с начала 70-х годов, когда на всех парах пошла скрытая подготовка к перестройке, на имя Грамши идеологи КПСС наложили полный запрет (хотя, судя по косвенным признакам можно сказать, что самими идеологами перестройки работы Грамши усиленно изучались).

Поводом (совершенно надуманным) для изъятия Грамши из оборота служили его якобы глубокие расхождения с Лениным. На деле причина, видимо, в том, что учение Грамши было положено в основу всей грандиозной кампании по манипуляции сознанием населения СССР для проведения «революции сверху».

«Тюремные тетради» были написаны Грамши не для печати, а для себя, к тому же под надзором тюремной цензуры. Читать их непросто, но усилиями большого числа «грамшеведов» восстановлен смысл почти всех материалов, и расхождения в толковании невелики. В целом речь идет о важном вкладе почти во все разделы гуманитарного знания – философию и политологию, антропологию (учение о человеке), культурологию и педагогику. Этот вклад Грамши сделал, развивая марксизм и осмысляя опыт протестант­ской Реформации, Французской революции, русской революции 1917 г. – и одновременно опыт фашизма.

Он создавал, таким образом, новую теорию государства и революции – для современного общества (в развитие и, пожалуй, преодоление, ленинской теории, созданной для условий крестьянской России). Одна­ко оказалось, что, работая ради победы коммунизма, Грамши сделал множество открытий общенаучного значения.

Как известно, «знание – сила», и этой силой может воспользоваться любой, кто знание освоит и получит возможность применить. Огонь помог человеку выйти из первобытного состояния, хотя человек, отправленный на костер Инквизиции, может и помянуть недобрым словом Прометея, укравшего у богов огонь для людей. Теорией, созданной коммунистом, эффективно воспользовались враги коммунизма (а наши коммунисты ее и знать не желают). Грамши в этом не виноват.

Если сегодня открыть крупную западную научную базу данных на слово «Грамши» (например, огромную американскую базу данных «Диссертации»), то просто поражаешься, какой широкий диапазон общественных явлений изучается сегодня с помощью теорий Грамши. Это и ход разжигания национальных конфликтов, и тактика церковной верхушки в борьбе против «теологии освобождения» в Никарагуа, и история спорта в США и его влияние на массовое сознание, и особенности нынешней африканской литера­туры, и эффективность тех или иных видов рекламы.

Один из ключевых разделов труда Грамши – учение о гегемонии. Это – часть общей теории революции как слома государства и перехода к новому социально-политическому порядку. Вот, кратко, суть учения, прямо касающаяся нашей проблемы.

Согласно Грамши, власть господствующего класса держится не только на насилии, но и на согласии. Механизм власти – не только принуждение, но и убеждение. Овладение собственностью как экономическая основа власти недостаточно – господство собственников тем самым автоматически не гарантируется и стабильная власть не обеспечивается.

Таким образом, государство, какой бы класс ни был господствующим, стоит на двух китах – силе и согласии. Положение, при котором достигнут достаточный уровень согласия, Грамши называет «гегемони­ей». Гегемония – не застывшее, однажды достигнутое состояние, а тонкий и динамичный, непрерывный процесс. При этом «государство является гегемонией, облеченной в броню принуждения». Иными словами, принуждение – лишь броня гораздо более значительного содержания.

Более того, гегемония предполагает не просто согласие, но благожелательное (активное) согласие, при котором граждане желают того, что требуется господствующему классу. Грамши дает такое определение: «Государство – это вся совокупность практической и теоретической деятельности, посредством которой господствующий класс оправдывает и удерживает свое господство, добиваясь при этом активного согласия руководимых».

Речь идет не просто о политике, а о фундаментальном качестве современного общества Запада. Это видно из того, что к близким выводам совсем иным путем пришли и другие крупные мыслители. Американский философ Дж. Уэйт, исследователь Хайдеггера, пишет: «К 1936 г. Хайдеггер пришел – отчасти ввиду его политического опыта в условиях нацистской Германии, отчасти как результат чтения работ Ницше, где, как мы легко могли убедиться, выражены фактически те же мысли, – к идее, которую Антонио Грамши (почти в это же время, но исходя из иного опыта и рода чтения) называл проблемой «гегемонии»: а именно, как править неявно, с помощью «подвижного равновесия» временных блоков различных доминирующих социальных групп, используя «ненасильственное принуждение» (включая так называемую массовую или народную культуру), так, чтобы манипулировать подчиненными группами против их воли, но с их согласия, в интересах крошечной части общества».

Если главная сила государства и основа власти господствующего класса – гегемония, то вопрос стабильности политического порядка и, напротив, условия его слома (революции) сводятся к вопросу о том, как достигается или подрывается гегемония. Кто в этом процессе является главным агентом? Каковы «технологии» процесса?

По Грамши, и установление, и подрыв гегемонии – «молекулярный» процесс. Он протекает не как столкновение классовых сил (Грамши отрицал такие механистические аналогии, которыми полон вульгарный исторический материализм), а как невидимое, малыми порциями, изменение мнений и настроений в сознании каждого человека. Гегемония опирается на «культурное ядро» общества, которое включает в себя совокупность представлений о мире и человеке, о добре и зле, прекрасном и отвратительном, множество символов и образов, традиций и предрассудков, знаний и опыта многих веков. Пока это ядро стабильно, в обществе имеется «устойчивая коллективная воля», направленная на сохранение существующего порядка.

Подрыв этого «культурного ядра» и разрушение этой коллективной воли – условие революции. Создание этого условия – «молекулярная» агрессия в культурное ядро. Это – не изречение некой истины, которая совершила бы переворот в сознании, какое-то озарение. Это «огромное количество книг, брошюр, журнальных и газетных статей, разговоров и споров, которые без конца повторяются и в своей гигантской совокупности образуют то длительное усилие, из которого рождается коллективная воля определенной степени однородности, той степени, которая необходима, чтобы получилось действие, координированное и одновременное во времени и географическом пространстве».

Мы помним, как такое длительное гигантское усилие создавала идеологическая машина КПСС в ходе перестройки, прежде чем в сознании «совка» было окончательно сломано культурное ядро советского общества и установлена, хотя бы на короткий срок, гегемония «приватизаторов». Вся эта «революция сверху» (по терминологии Грамши «пассивная революция») была в точности спроектирована в соответствии с учением о гегемонии и молекулярной агрессии в культурное ядро. Советник Ельцина философ А.И. Ракитов открове­нно пишет в академическом журнале: «Транс­формация российского рынка в рынок современного ка­питализма требовала новой цивилизации, новой общественной орга­низации, а следовательно, и радикальных изме­не­ний в ядре нашей культуры».

На что в культурном ядре надо прежде всего воздействовать для установления (или подрыва) гегемонии? Вовсе не на теории противника, говорит Грамши. Надо воздействовать на обыденное сознание, повседневные, «маленькие» мысли среднего человека. И самый эффективный способ воздействия – неустанное повторение одних и тех же утверждений, чтобы к ним привыкли и стали принимать не разумом, а на веру. «Массы как таковые, – пишет Грамши, – не могут усваивать философию иначе, как веру». И он обращал внимание на церковь, которая поддерживает религиозные убеждения посредством непрестанного повторения молитв и обрядов.

Сам Грамши прекрасно отдавал себе отчет, что за обыденное сознание должны бороться как силы, защищающие свою гегемонию, так и революционные силы. И те, и другие имеют шанс на успех, ибо культурное ядро и обыденное сознание не только консервативны, но и изменчивы. Та часть обыденного сознания, которую Грамши назвал «здравый смысл» (стихийная философия трудящихся), открыта для восприятия коммунистических идей. Здесь – источник «освободительной гегемонии». Если же речь идет о буржуазии, стремящейся сохранить или установить свою гегемонию, то ей важно этот здравый смысл нейтрализовать или подавлять, внедряя в сознание фантастические мифы.

Кто же главное действующее лицо в установлении или подрыве гегемонии? Ответ Грамши однозначен: интеллигенция. И здесь он развивает целую главу о сути интеллигенции, ее зарождении, роли в обществе и отношении с властью. Главная общественная функция интеллигенции – не профессиональная (инженер, ученый, священник и т.д.). Как особая социальная группа, интеллигенция зародилась именно в современном обществе, когда возникла потребность в установлении гегемонии через идеологию. Именно создание и распространение идеологий, установление или подрыв гегемонии того или иного класса – главный смысл существования интеллигенции.

Самая эффективная гегемония идущей к власти буржуазии произошла во Франции, где быстро сложился тесный союз капитала и интеллигенции. Под этим союзом лежала тесная связь и буржуазии, и интеллигенции, с немецкой Реформацией, породившей мощные философские течения (как говорится, «Кант обезглавил Бога, а Робеспьер короля»). Вообще, соединение протестантской Реформации с политической моделью Французской революции Грамши считает теоретическим максимумом в эффективности установления гегемонии.

Продавая свой труд, интеллигенция тянется туда, где деньги. Грамши пишет: «Интеллигенты служат “приказчиками” господствующей группы, используемыми для осуществления функций, подчиненных задачам социальной гегемонии и политического управления». Правда, всегда в обществе остается часть интеллигенции, которую Грамши называет «традиционной» – та интеллигенция, которая служила группе, утратившей гегемонию, но не сменила знамя. Обычно новая получившая гегемонию группа старается ее приручить. Кроме того, общественные движения, созревающие для борьбы за свою гегемонию, порождают собственную интеллигенцию, которая и становится главным агентом по воздействию на культурное ядро и завоеванию гегемонии.

Это – очень короткое и упрощенное изложение некоторых пунктов учения Грамши. Думаю, уже из этого изложения видно, насколько плодотворной и обширной является эта концепция. Грамши был одним из тех, кто заложил основы нового обществоведения, преодолевшего истмат (в его и марксистской, и либеральной версии). Недаром его имя называют в одном ряду с именами М. Бахтина в культурологии, М. Фуко и других новаторов в философии. Грамши – один из первых философов, которые почувствовали новую научную картину мира и перенесли ее главный дух в науку об обществе.

Приведу несколько примеров тех общественных процессов, нынешнее изучение которых показало, что они протекали в соответствии с учением Грамши о гегемонии (в основном они взяты из американских диссертаций).

Пожалуй, самое крупное подтверждение верности теории Грамши – успешная стратегия партии Индийский национальный конгресс по ненасильственному освобождению Индии от колониальной зависимости. Множеством «малых дел и слов» партия завоевала прочную культурную гегемонию в массе населения. Колониальная администрация и проанглийская элита были бессильны что-либо противопоставить – они утратили необходимый минимум согласия масс на поддержание прежнего порядка.

Другая блестящая и сознательно разработанная «операция» – мирный переход Испании после смерти Франко от тоталитарного и закрытого общества к либеральной рыночной экономике, федеративному устройству и демократии западного типа. Кризис гегемонии франкистской элиты был разрешен посредством серии пактов с претендующей на гегемонию левой оппозицией. В результате этих пактов и компромиссов левые были «приняты в элиту», а франкисты сменили одиозную окраску и фразеологию, стали «демократами». Левые же смогли «уговорить» массы потерпеть, отказаться от своих социальных требований – правые этого бы не смогли.

Опираясь на теорию Грамши, культурологи объясняют роль вещи («ширпотреба») в установлении и поддержании гегемонии буржуазии в западном обществе. Вещи (материальная культура) создают окружающую среду, в которой живет средний человек. Они несут «сообщения», оказывающие мощное воздействие на обыденное сознание. Если же вещи проектируются с учетом этой их функции как «знаков» («информационных систем из символов»), то в силу огромных масштабов и разнообразия их потока они могут стать решающей силой в формировании обыденного сознания.

Именно дизайн ширпотреба (особое место в нем занимает автомобиль) стал в США главным механизмом внедрения в сознание культурных ценностей (создания и сохранения «культурного ядра»). Специалисты особо отмечают способность этого механизма к эффективной «стандартизации и сегментации» общества.

Стандартизация и сегментация – важное условие гегемонии в гражданском обществе, где требуется сохранять «атомизацию», индивидуализацию людей. Но в то же время надо соединять «сегменты» связями, не приводящими к органическому единству – безопасными для гегемонии. Как показали исследования по методологии Грамши, эффективным средством для этого стал в США спорт. Он порождал такие символы и образы, которые связывали мягкими, ни к какому социальному единству не ведущими связями самые разные сегменты общества – от негритянского дна до буржуазной элиты. Спорт создавал особый срез общей массовой культуры и обыденного сознания.

Очень интересны исследования отдельных более частных случаев, когда противостоящие силы сознательно планировали свою кампанию как борьбу за гегемонию в общественном сознании по конкретному вопросу. Так было, например, в кампании Тэтчер по приватизации в 1984-1985 годах. Английские профсоюзы, противодействующие приватизации, пытались склонить на свою сторону общественное мнение, но проиграли соревнование за гегемонию. В общем, англичане дали согласие на приватизацию и отшатнулись от тэтчеризма только когда испытали ее последствия на своей шкуре.

Методология Грамши хорошо вскрывает суть деятельности со­зданной по инициативе Н. Рокфел­лера «Трехсторонней комиссии» под руководством З. Бжезинского. Это – одна из самых закрытых и влиятельных организаций теневого «мирового правительства». В нее входит около трех сотен членов из США, Европы и Японии. Цель – стабилизировать новый мировой порядок, добившись беспрепятственного доступа транснациональных корпораций во все страны мира, особенно в финансовую сферу и энергетику. Признано, однако, что в действительности Трехсторонняя комиссия способствовала возникновению нынешнего глобального финансового кризиса и в целом дестабилизации мира по сравнению с 70-ми годами.

Но для нас важен другой вывод: эта теневая организация смогла мобилизовать во всех главных странах влиятельные силы для воздействия на общественное мнение так, чтобы «неприятные» последствия ее деятельности вообще исчезли из публичных дебатов. Эти силы (ученые, пресса, «духовные лидеры») смогли в мировом масштабе так повлиять на обыденное сознание, что люди как бы перестали видеть очевидное. У них отключили «здравый смысл».

Наконец, совершенно в логике учения Грамши велся либеральной интеллигенцией подрыв гегемонии социалистических сил в странах Восточной Европы. В США сделаны диссертации о роли театра в разрушении культурного ядра этих стран – захватывающее чтение (сам Грамши в своей теории гегемонии также уделял большое место театру, особенно театру Луиджи Пиранделло, который немало способствовал приходу к власти фашистов в Италии). Так, например, рассмотрена работа известного в ГДР театра Хайнера Мюллера, который в своих пьесах ставил целью «подрыв истории снизу». Это – типичный пример явления, названного «анти-институциональный театр», то есть театр, подгрызающий общественные институты.

Согласно выводам исследования, постановщики сознательно «искали трещины в монолите гегемонии и стремились расширить эти трещины – в перспективе вплоть до конца истории». Концом истории издавна было названо желаемое крушение противостоящего Западу «советского блока».

Я думаю, сегодня можно говорить о трагедии Грамши. Почти все из его гениальных мыслей и предупреждений, с которыми он обращался к товарищам ради того, чтобы научиться мобилизовать здравый смысл людей, поднять массы трудящихся до уровня интеллигенции, мобилизовать их способности к завоеванию «освободительной гегемонии» – почти все было изучено и использовано противником в совершенно противоположных целях. Для подавления здравого смысла, для принижения человека, для эффективной манипуляции его сознанием, для усиления гегемонии господствующего меньшинства. Вершиной этой «работы по Грамши» была, конечно, перестройка в СССР.

Источник

I. Достоевский чутко уловил нерв русского человека: тема справедливости, тема построения справедливого общества не только не теряет актуальности, но по-прежнему является камнем преткновения между разными лагерями русского общества. Справедливость – выражение любви? Справедливость – антипод любви? Справедливость – главный закон мироздания? Справедливости нет и не может быть? Самое удивительное в проблеме справедливости – это необычайный разброс мнений по ее поводу, вплоть до полярных крайностей. Такой разброс говорит, во-первых, о многосмысленности термина «справедливость», а во-вторых, о сложности описания справедливого общества без риска создать очередную утопию (или антиутопию). В-третьих, но для нас в главных, для православного человека важно постоянно соотносить социологическую проблематику с богословской рамкой: мы жаждем не просто справедливого общества, но отвечающего заповедям Христа и учению святых отцов.

Проблему справедливости в социально-богословском аспекте давно и пристально исследует известный идеолог православного социализма и постоянный автор РНЛ Н.В. Сомин, что изрядно облегчает нашу задачу. В развитие темы обратим внимание на некоторые обстоятельства, могущие примирить некоторые крайности и облегчить понимание ряда распространенных затруднений.

Сомневаться в справедливости христианину не приходится, она нам заповедана в Евангелиях и известна как «золотое правило нравственности»: «И так во всём, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними, ибо в этом закон и пророки» (Мф. 7:12). Религиозный философ В.С. Соловьев в своем фундаментальном труде «Оправдание добра» из этого правила строит систематическое учение о справедливости: «два правила альтруизма – отрицательное и положительное: 1) не делай другому ничего такого, чего себе не хочешь от других, и 2) делай другому все то, чего сам хотел бы от других. Короче и проще: эти два правила, соединяемые обыкновенно вместе, выражаются так: никого не обижай и всем, насколько можешь, помогай. Первое, отрицательное, правило называется, в частности, правилом справедливости, второе – милосердия. Но такое различие не совсем точно. И в основе второго правила лежит также справедливость: если я желаю, чтобы другие помогали мне в нужде, то справедливо, чтобы и я им помогал. С другой стороны, если я не хочу никого обижать, то ведь это потому, что я в других признаю такие же живущие и страдающие существа, как я сам; но в таком случае я, конечно, буду стараться по возможности избавлять эти существа от страдания: я их не обижаю, потому что их жалею, но если я их жалею, то я буду и помогать им. Милосердие предполагает справедливость, а справедливость требует милосердия, это только различные стороны, различные способы проявления одного и того же» (В.С. Соловьев «Оправдание добра», Институт Русской цивилизации, с. 180-181).

Справедливость у Соловьева – деятельное выражение человеколюбия; у философа «справедливость» и «человеколюбие» если не полные синонимы, то слова-спутники: «Добродетельно-щедрый человек есть тот, который из справедливости или человеколюбия делится своим имуществом с другими» (Там же, с. 214). Справедливость – социальная скрепа, примиряющего «я» с «другим», делающего из «дальнего» (с которым вообще можно не взаимодействовать) «ближнего» (который подобен «я», на которого переносится эмпатия). Чем шире круг «ближних», тем более справедливо общество. Справедливость – это силовое поле общежития, без которого социум неминуемо распался бы на независимые (если не враждебные) атомы. Сильный критерий ближнего: «Возлюби ближнего своего!» – слишком сильный для нашего падшего состояния через справедливость заменяется более слабым критерием: «Не обижай ближнего своего!». Хотя бы не обижай, коли возлюбить не получается.

II. Н.В. Сомин в статье «Почему важна справедливость» рассматривает систему координат, где ось абсцисс – справедливость, а ось ординат – любовь. Справедливость – это «горизонтальная» добродетель, проявляющаяся в отношениях между людьми, тогда как любовь – «вертикальная» добродетель, открывающаяся в отношениях человека с Богом (или с образом Божиим в другом человеке).

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

Известный проповедник иерей Константин Корепанов, цитируя слова преподобного Исаака Сирина, проводит разделение личности на «человека душевного» и «человека духовного»: «Если ты, чадо, достигнешь чистоты сердца, производимой верою в безмолвии от людей, и позабудешь знание мира сего, так что не будешь и ощущать его, то внезапно обретется пред тобою духовное ведение, без разыскания о нем. Поставь, говорят, столп, и возливай на него елей, и найдешь сокровище в недре своем. Если же ты опутан сетью душевного ведения, то не неуместно мне сказать, что удобнее тебе освободиться от железных уз, нежели от этой сети; и всегда будешь недалек от сетей прелести, и никогда не уразумеешь, как возыметь дерзновение пред Господом и упование на Него, на всякий же час будешь ходить по острию меча и никоим образом не возможешь быть без печали». Духовное (любовь к Богу) и душевное (любовь к человеку) – это две разные, практически независимые координаты.

На первый взгляд, точка зрения Соловьева-Корепанова-Сомина подтверждает распространенное в православной среде мнение, что справедливость «перпендикулярна» любви и не ведет к спасению, а стало быть, бесполезна для благочестивого подвижника. Более того, справедливость может принести духовный вред человеку, отвлекая его от богоугодных занятий на «человеческое, слишком человеческое». Отсюда один шаг до противопоставления справедливости и любви – что и было сделано в неплохой в общем книжке «Справедливость vs Любовь» Вардана Багдасаряна и архимандрита Сильвестра (Лукашенко).

Сторонники противопоставления справедливости любви, с одной стороны, сближают справедливость с законом (что характерно для западноцентричного сознания, где справедливость и правосудие обозначаются одним словом «justice»), а с другой стороны, уповают на расхожий тезис «спастись можно при любом строе». В подтверждение своей правоты уранополиты (так назовем сторонников подобной позиции вслед за Н.В. Соминым) особенно любят ссылаться на Священное Писание: «Присмотритесь к полевым лилиям, как они растут. Они не трудятся и не прядут. Но говорю вам, что даже Соломон во всей своей славе не одевался так, как одна из них. Если же полевую траву, которая сегодня есть, а завтра будет брошена в печь, Бог так наряжает, то тем более не оденет ли вас, маловеры? Итак, не беспокойтесь и не говорите: «Что нам есть?», или «Что нам пить?», или «Во что нам одеться?» Ибо всего этого с беспокойством ищут язычники. Ибо ваш небесный Отец знает, что вы нуждаетесь во всём этом» (Мф. 6:28-32) – неизменно при этом объявляя жажду справедливости «языческой». Неужели уранополиты правы, и справедливость только мешает христианину спастись?

III. Однако, и Вл. Соловьев, и о. Константин, и Николай Сомин в один голос обличают этот тезис, показывая не только его ущербность, но и пагубность делу спасения. Справедливость без любви страшна – это верно, но любовь без справедливости невозможна.

Владимиром Соловьевым в значительной мере и была заложена традиция противопоставления западной юридической псевдосправедливости и русской подлинной духовной справедливости. Соловьев противопоставляет отрицательную справедливость справедливости положительной. Отрицательная справедливость – это справедливость юридическая, подразумевающая формальное равенство индивидуумов в свободе. Положительная справедливость и есть справедливость подлинная, которая через отношения между людьми раскрывается как «восстановленное Добро», или «объективная форма любви». А на сравнение христиан с лилиями философ не без резкости (видимо, уже в то время сей довод был изрядно затаскан) парировал: «Для подражания лилиям нужно иметь их чистоту и для подражания птицам небесным нужно иметь высоту их полета. А при недостатке того или другого житейская беззаботность может уподобить нас не лилиям и птицам небесным, а разве лишь тому животному, которое в своей беззаботности о будущем не только подкапывает корни благодетельного дуба, но при случае вместо желудей пожирает и свои собственные порождения» («Оправдание добра», с. 507).

Способны ли мы по мановению волшебной палочки построить общество Любви и зажить там припеваючи? Владимир Соловьев категоричен: в своем нынешнем духовном состоянии вряд ли. Мы слишком эгоистичны, слишком привязаны к своим грехам – мы сгорели бы в обществе любви от стыда при всем нашем благочестии от огня Божественной Любви, выжигающей любое, самое микроскопическое пятнышко эгоизма. Яркую картину встречи грешника с Господом живописует протодиакон Владимир Василик в статье «…ибо я мучаюсь в пламени сем»: «Что будет, если на Страшном суде он встанет лицом к лицу с Богом и любовь Господня засияет в нём со всей силой? Да его будет плющить и корчить от жара этой любви, потому что он её ненавидел и ненавидит, – он её предал, он от неё отрёкся. А как вы будете вести себя в присутствии человека, которого вы предали? Сам по себе его вид будет возбуждать в вас сильное чувство вины, вам захочется бежать от этого человека, теряя тапочки». Мы не можем, мы не приспособлены жить в обществе Любви – мы слишком немощны и эгоистичны для этого. И на степень этой немощи нам указывает справедливость. Справедливость нам нужна, как «благодетельный дуб», под тенью которого мы спасаемся от нестерпимо палящего солнца.

Священник Константин Корепанов различает душевную и духовную природы человека не для их противопоставления, а для их сопоставления: «Апостол Павел навсегда закрепил: сначала душевное, потом духовное. И никак перепрыгнуть нельзя. Подождите, Сергий Радонежский перепрыгнул же. Он же не читал романов, а сразу стал молиться. Но Сергий Радонежский был освящен в утробе матери. Он уже родился духовным. Это исключение из правила, как и в случае с Прохором Мошниным, например, будущим Серафимом Саровским. Это не общее правило для всех детей. Это исключительные люди, у них исключительная жизнь и исключительное служение, на которое они поставлены Богом. А как быть всем остальным? Им остается душевное. И мы должны развивать душу человека так же, как развиваем тело». Мы желаем жить духовной жизнью, жить в Боге, но насколько мы готовы к ней? Жизнь в монастыре показывает, насколько это трудная, подчас непосильная задача, где уныние поначалу обуревает каждого насельника. Наше маленькое заскорузлое сердечко не способно удержать в себе любовь Бога – его надо «умягчить» душевной жизнью, жизнью для людей и среди людей. Бог заповедал человеку жить по справедливости, раз человек не умеет жить по Любви. Справедливость – это минимальное, но необходимое требование Бога к человеку. Справедливость во Христе через милосердие и человеколюбие научает человека жить в любви и сострадании, усмирять свой эгоизм.

В одной из лекций по Псалтири о. Константин проводит важное сравнение: «Когда читаешь «Лествицу», понимаешь, что потому и нужна пустыня, и израильскому народу, и нам, когда человек учится быть послушным Богу, чтобы услаждаться только общением с Ним. И только тогда, когда он научился услаждаться общением с Ним, только тогда он делается способным действительно на то, чтобы войти в землю обетованную и получать те дары, которые там его ждут, которые ему вожделенны, которые ему радостны». В нас слишком много от ветхого человека, и нужно 40 лет водить нас по пустыне, чтобы ветхие мехи сошли. Общество справедливости должно стать таким «блужданием по пустыне», чтобы отряхнуть с себя ветхого человека. Подобно тому, как в человеке душа является сотериологической лествицей между плотью и духом, так и душевное является спасительной лествицей между материально-чувственным и духовным общественным устройством.

IV. Поистине четкий, математически выверенный «график» справедливости как лествицы Любви нам дает Николай Сомин в статье «Оправдание справедливости». Оказывается, что справедливость – это не состояние статического равновесия (как многие привыкли думать), а многостадийный динамический процесс. «Лествица, возводящая на небо» – только теперь не для отдельного человека, а для социума в целом. Н.В. Сомин показывает четыре «ступени» справедливости – причем относительная справедливость каждой признается Священным Писанием.

Нулевая, исходная ступень справедливости – это ветхозаветный принцип эквивалентного обмена «око за око» («ты мне – я тебе»). Ниже него – это распад общества и «война всех против всех». Именно на этой грани и существуют современные капиталистические общества (неизбежно, впрочем, сваливаясь в войны и кровопролитные конфликты). Нулевой уровень справедливости фиксирует состояние общества «как есть», постулируя его «справедливым» и объявляя несправедливым всякое нарушение принципа эквивалентного обмена. В такой модели частная собственность и в самом деле обретает ореол священной коровы – она перетекает от одного экономического агента другого через отношения обмена, эквивалентность (читай: справедливость) которого зафиксирована юридическим контрактом. Существование праздного класса, паразитирующего на обществе, с точки зрения «нулевой справедливости» вполне справедливо, если состояние паразита сколочено без нарушения уголовного кодекса. Этика на этой стадии, этика господства, служит оправданием узаконенной несправедливости.

Следующей ступенью справедливости является всем известный принцип «каждому по труду». Этот принцип дан нам в заповеди апостола Павла: «Если кто не хочет трудиться, тот и не ешь» (2Фес. 3:10). Этот принцип является базовой ценностью в социалистической общественно-экономической модели и в полной мере был реализован в СССР. Существование праздного класса, равно как и нетрудовые доходы, на этой стадии не легитимно, в обществе провозглашается этика служения (тягла). Но с точки зрения христианства принцип «каждому по труду» не вполне отвечает этике бескорыстного служения – он даже порицаем как проявление корысти (наемного служения): «Истинно говорю вам: они уже получают награду свою» (Мф. 6:2).

Более высокой ступенью справедливости является общинный принцип «каждому поровну». В Евангелие этот принцип раскрыт в притче о работниках в винограднике (Мф. 20:1-16): по динарию получили все – и работавшие с раннего утра, и пришедшие с одиннадцатого часа, вопреки, казалось бы, очевидной справедливости «по труду». У многих из нас, особенно выросших в СССР, этот принцип способен вызвать протест: мы не привыкли «уравниловку» считать справедливой формой вознаграждения. Однако это справедливость бескорыстного служения: работник отдает, сколько способен, а берет, сколько все его окружающие. Потому что все они – члены одной общины, братья, среди которых зазорно брать сверх общей меры. Этот принцип был реализован в России, в Православном Трудовом братстве Н.Н. Неплюева. Н.В. Сомин с восхищением описывает эту весьма высокую степень общности: «И учителя, и прачки там получали одинаково, хотя в миру оплата этих профессий различалась в десятки раз. Разумеется, жизнь по-братски очень непроста. Она требует от людей не на словах, а на деле присутствия таких христианских добродетелей, как смирение, терпение, и главное – подлинной, нелицемерной любви». Кто более способен – с того больший спрос при равном вознаграждении. Этот христианский принцип самоотдачи и жертвенности афористично сформулировал К.Г. Юнг: «Если Вы одаренный человек, это не значит, что Вы что-то получили. Это значит, что Вы можете что-то отдать». Жертва (а точнее, дар) становится важной формой творческой и духовной самореализации в обществе. Уклад этой ступени с полным основанием можно назвать «православным социализмом».

Наиболее высокой ступенью справедливости является принцип «имели все общее (…) и разделяли всем, смотря по нужде каждого» (Деян 4:45), воплощенный в укладе апостольских общин. В этом укладе справедливость уже невозможно отделить от любви к человеку, а любовь к человеку – от любви к Богу. Справедливость этого типа обращается в праведность. Собственно, и люди здесь уже мало отличимы друг от друга, как не отличимы инструменты в сыгранном симфоническом оркестре. Это «одна душа» (по слову святителя Иоанна Златоуста), единая «симфоническая личность» (Л.П. Карсавин), между которыми исчезли все эгоистические перегородки. И лишь по неоскудевающему потоку дара мы способны различить в этом ангельском хоре отдельные голоса.

«Смотря по нужде каждого» – это чрезвычайно строгое требование к образу жизни, прямо противоположное образу жизни, культивируемому обществом потребления; это практически монастырская строгость (и печальная история Анании и Сапфиры из «Деяний святых апостолов» призвана подчеркнуть эту строгость). Довольствоваться лишь самым необходимым и не иметь ничего сверх того – кто из нас способен на такое самоограничение, почти аскезу? Поразительная мудрость апостолов состояла в установлении глубокой связи между обществом Любви и жизнью в скромности, граничащей с бедностью. Не только богатому юноше не попасть в Царство Божие (преддверием к которому и является апостольская община), но даже мелкозажиточному буржуа с домиком у моря и «свечным заводиком» сделать это чрезвычайно трудно: ничто так не пестует эгоизм и чувство собственной важности как собственность.

Данное обстоятельство, кстати, хорошо понимали североамериканские индейцы. В ряде индейских племен с древнейших времен существовал особый ритуальный праздник – «потлач» («отдавать» на диалекте чинуки), церемония обмена дарами и демонстративного уничтожения «излишних» материальных ценностей. На первый взгляд, обычай кажется абсурдным: зачем уничтожать излишки, чтобы потом опять впасть в беспросветную бедность? Однако потлач не был бессмысленным, иначе он бы просто не укрепился в традиции на сотни лет. Он помогал индейцам перераспределять «прибавочный продукт» внутри общины, тем самым снижая конфликтность внутри племени – ведь мы из курса истмата знаем, что избыточный продут влечет социальное неравенство и ведет к разложению родовой общины. Кроме того, излишек товаров провоцирует потребительское поведение, соблазн скопидомства. Презрение к материальным ценностям было базовой ценностью индейцев. Индейцы поняли много веков назад то, что крепко забыли европейские колонизаторы.

Показательно, что в либеральной Канаде потлач долгое время был… уголовным преступлением! И понятно, почему: через «общение имуществ» индейцы сохранили устойчивость родовой общины. Поэтому для агрессивного либерализма было жизненно важно не просто маргинализировать потлач, загнав его в этнографическую нишу резерваций рядом с вигвамом и расфуфыренным вождем. Нет, надо было на корню ликвидировать «коммунистический» обычай, воспроизводящий традиционную индейскую общину и индейское общество Любви, чтобы у канадцев не было перед глазами даже малейшего намека на него.

V. Если мы, вдохновившись методическим приемом Н.В. Сомина, изобразим «график справедливости» в системе координат «душевное – духовное», то получим пучок прямых, с увеличивающимся углом подъема – от горизонтального для начального уровня до почти вертикального для высшего уровня.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

Справедливость – уже не независимая координата (как на первом рисунке), это мера возрастания Любви в обществе. Если мы попробуем соединить пучок прямых в одну непрерывную кривую (представив каждую прямую пучка касательной к графику), то получим спираль, винтовую линию с монотонно растущим углом подъема (заметим в скобках, что в теории машин и механизмов угол между винтовой линией и плоскостью, ортогональной оси винтовой линии, так и называется – угол подъема).

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

Справедливость и вправду предстает перед нами лествицей, винтовой лестницей со всё более крутым подъемом по мере восхождения. Человеку крайне сложно, почти невозможно спастись – победить плоть и впустить в себя Дух. Для этого не хватает порой жизни, праведной жизни. Тем более трудно спастись в масштабе социума – из царства плоти прыгнуть в царство Любви; для этого нужна лествица, длительная эпоха восхождения по ступенькам все более праведного общества. Справедливость подобна винтовой лестнице в храме, поднимающей идущего по ней на хоры и выше на звонницу, вровень с птицами небесными и ангелами. На начальных ступенях общество почти горизонтально, почти не живет духовной жизнью. На верхних же ступенях общество настолько погружено в духовную жизнь, настолько вертикально, что по нему уже невозможно идти «пешком». Это уже летящее общество, которое настолько угодно Богу, что Господь подхватывает его и несет в Свои обители: «Он простер руку с высоты и взял меня, и извлек меня из вод многих» (Пс. 17:17).

Если мы находимся в долине падшего человека, а общество Любви – высокий и недоступный пик, то взобраться на пик по кратчайшей прямой – удел самых отважных и опытных восходителей, по праву называемый узким путем. Покорить вершину народу, где не только мастера-альпинисты, но и немощные люди, можно только широким путем – долгим и извилистым серпантином, многими витками опоясывающим неприступную гору ровно с таким углом подъема, который по плечу большинству восходителей. Вот такой горный серпантин и есть маршрут Справедливости – долгий и извилистый, но надежный путь.

VI. Первые две фазы лествицы самодостаточны и не нуждаются в «гипотезе Бога» – награда находит героя на земле и при жизни. Общество в эти фазы вполне может быть светским, а то и откровенно атеистическим. Справедливость здесь выступает преимущественно как закон сохранения блага: как принцип эквивалентного обмена в «экономикс» либо как вознаграждение по труду в социалистической экономике светского типа. Мы привыкли считать, что капиталистические и социалистические общественные модели качественно отличаются друг от друга, и это справедливо.

Во-первых, альтруистическое поведение при капитализме заведомо проигрышно, оно убыточно и даже может привести к разорению, если только не отмерять его гомеопатическими дозами, смсками со словом «ДОБРО». Конечно, и в капиталистическим обществе существуют подлинно альтруистические побуждения: милостыня, благотворительность, волонтерство. Эти ростки любви к ближнему и отличают капитализм от ада, но в высшей степени нелепо уповать на них, как это делают апологеты «православного капитализма». Разве способна ложка меда исправить бочку дегтя?

Во-вторых (но, пожалуй, в главных), капитализм так коварно устроен, что в нем грех институциализирован посредством института частной собственности. Институционализированный, или общественный, грех увековечил себя в институтах, воспроизводящих бедность, зависть, злобу и равнодушие в промышленных масштабах. Мы можем быть сколь угодно милыми и добрыми людьми (мы же никого, как мы уверены, не эксплуатируем – мы просто очень профессиональные и потому высокооплачиваемые специалисты), но системная несправедливость, зашитая в банки, налоги, ЖКХ, органы опеки обижает миллионы соотечественников и без нас – точнее, при нашем молчаливом соучастии. В современной постиндустриальной модели со средним классом эксплуатация оформлена через ранжированное потребление. Она опосредована через «недокументированные возможности» перераспределения прибавочной стоимости, когда средний класс (весь или его верхушка) соучаствует в эксплуатации более бедных слоев, даже не подозревая об этом. Именно институционально закрепленные общественные отношения (посредством налоговой, банковской, судебной и т.п. систем), стоящие на страже института частной собственности, не дают выйти альтруистическим отношениям за пределы их нишевой циркуляции (волонтерские сообщества, благотворительные организации, церковные приходы и т.п.). Собственность не объединяет, а разъединяет людей – мы вешаем замки, строим заборы и шлагбаумы, чтобы защитить «свое» от посягательств «ближнего». Полноте, да ближние ли окружающие в таком обществе? Собственность становится самым неприступным забором, вещь заслоняет ближнего, отчуждает людей друг от друга.

Системный, а не спорадический альтруизм возможен лишь со снятием институциональных препон, т.е. при социализме. Величайшие подвиги жертвенности и героизма нам явили индустриализация, Великая Отечественная война и восстановления народного хозяйства с его высоким нравственным посылом: «Прежде думай о Родине, а потом о себе». Да, этот посыл был, скорее, гуманистический, душевный, а не богоустремленный, духовный. Но даже эта душевность была огромным шагом от индивидуалистического эгоизма к более гармоничным отношениям с ближним, необходимой ступенькой на пути к Богу: способны ли мы возлюбить Бога, не возлюбив ближнего как самого себя?

Увы, дух советского альтруизма, дух бескорыстного служения, лишенный надмирной подпитки, сравнительно быстро угас. Тлетворный душок мещанского эгоизма, корыстно требующего «справедливого» вознаграждения за любой чих со всё растущим презрением к моральным стимулам («пАчетная грамота» – кому не знаком этот затасканный перестроечный мем?), окончательно отравил духовную атмосферу позднесоветского общества, поставившего во главу угла построение «сытого» общества. Безусловно, советского общество было справедливым, но та ли эта справедливость, которой так жаждал герой Достоевского?

Фундаментальное изменение качества общественного устройства происходит с переходом на второй уровень – общество становится подлинно альтруистическим. На первых двух стадиях государство в каком-то смысле принуждает людей к альтруизму, через налоги взимая средства на создание общенациональной инфраструктуры, куцей и платной при капитализме и весьма развитой и бесплатной при социализме. Но по-настоящему альтруистическим общество становится тогда, когда добровольный и бескорыстный акт дарения становится преобладающим над актом присвоения. Внешнее принуждение сменяется актом внутреннего побуждения к альтруизму, свободным проявлением внутреннего этического императива, а эгоизм и корысть становятся порицаемы и нетерпимы. На этой ступени социальности, которую можно назвать общиной или братством, ближний становится столь же близким, как родной брат. Возможно ли утаить от брата что либо, хоть бы и нажитое непосильным трудом? Или мы поделимся с братом поровну, невзирая на разную лепту? Справедливость уже не перпендикулярна любви, их векторы сонаправлены и работают в синергии, подпитывая и взращивая друг друга.

В полной мере справедливость становится любовью в «обществе Любви» (которое можно назвать «православным коммунизмом»). В этом обществе Любовь достигает такого накала, которую можно сравнить разве что с любовью матери к ребенку или с любовью влюбленной пары, только очищенную от биологического инстинкта. Апостол Павел, вразумляя насельников коринфской христианской общины, воспевает гимн подлинно христианской Любви, долженствующей быть между членами общинами: «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит. Любовь никогда не перестаёт, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится» (1Кор. 13:4-8).

Общества Любви, к счастью, существуют всегда, но обычно они спрятаны за толстыми монастырскими стенами. А еще они всегда возникают на фронте среди со-ратников, братьев по оружию, живущих в одной землянке, укрывающихся одним бушлатом, вкушающих из одного котелка. Это единение, сопряженное ежедневным ратным подвигом. порождает то удивительное чувство, которое описывается в Евангелии: «Нет больше той любви, аще кто положит душу свою за други своя» (Ин. 15:18). Об этой Любви, как об «асабийи», говорит арабский философ и политик Ибн Хальдун, о нем вдохновенно говорит Тарас Бульба: «Нет уз святее товарищества! Отец любит свое дитя, мать любит свое дитя, дитя любит отца и мать. Но это не то, братцы: любит и зверь свое дитя. Но породниться родством по душе, а не по крови, может один только человек. Бывали и в других землях товарищи, но таких, как в Русской земле, не было таких товарищей. Вам случалось не одному помногу пропадать на чужбине; видишь – и там люди! также божий человек, и разговоришься с ним, как с своим; а как дойдет до того, чтобы поведать сердечное слово, – видишь: нет, умные люди, да не те; такие же люди, да не те! Нет, братцы, так любить, как русская душа, – любить не то чтобы умом или чем другим, а всем, чем дал Бог, что ни есть в тебе». А разве не поразительно, с каким желанием воины после госпиталя рвутся не на родину, где ждут не дождутся близкие и друзья, а в родное подразделение?

Возможно ли общество Любви – не пределах монастырской общины или штурмового батальона, а в масштабах такой большой страны, как Россия? Не только возможно, но таковое однажды было воплощено в СССР, во время Великой Отечественной войны и в некоторое время после войны. Перед общей бедой, под гнетом неимоверных страданий и лишений народы СССР сплотились в единую историческую общность, жившую одной заветной целью – Победой. Целью настолько желанной, настолько высокой и благородной, что ради нее не щадили ни сил, ни жизней ни на фронте, ни в тылу. Общество в самом буквальном смысле стало «одной душой», и только благодаря этому оно выстояло и победило. Почему мы так любим послевоенные фильмы? Потому что в них запечатлено «христианство без Христа», одухотворенные, чистые и красивые лица, излучающие любовь, открытость и готовность прийти на помощь. Разве не таковым и должно быть общество Любви? К сожалению, этот чудесный момент не был своевременно и должным образом отрефлексирован – после смерти Сталина и развенчания «культа личности», после урбанизации 50-60-х годов советское общество стало стремительно индивидуализироваться и омещаниваться. Но дух Победы сохранился в народной памяти. По сути, в 90-е этот дух стал едва ли не единственной скрепой, удержавшей Россию от окончательного распада и сползания в историческое небытие.

Господь попустил новую долгую и кровопролитную войну в России – не в последнюю очередь для того, чтобы через общую беду мы сплотились и озаботились построением общества Любви. Ведь по-другому, кроме как через войну, мы сплачиваться не умеем…

VII. Может показаться, что общество дара не справедливо, в нем дарящий человек всегда пострадавший. В самом деле, если справедливость – «равновесие» и «закон сохранения блага», то как дарящий будет восполнять свои безвозмездно растрачиваемые ресурсы? Если он рассчитывает на ответный дар, то это уже не бескорыстный дар, а «эквивалентный обмен». А главное, надолго ли хватит у человека бескорыстного служения и не захочет ли он уйти «в отставку»? Этот вопрос не был решен при советском социализме, но он разрешим в православном социализме.

Дело в том, что земное царство вовсе не замкнутое в себе общество. Оно открыто влиянию как высших, так и низших сил. Когда мы отбираем, мы причиняем страдание, т.е. поступаем на службу инфернальным силам. Когда мы дарим, мы дарим одновременно и радость. Что мы при этом испытываем? Благодать Святого Духа, которая посещает всякого бескорыстно дарящего. Воздающая справедливость корректирует несправедливость в земных делах. Когда мы отбираем, обижаем, заставляем страдать – мы сами себя лишаем чего-то гораздо более важного: Господь с сокрушением и разочарованием отворачивается от нас. А если мы щедро и бескорыстно отдаем всё, что имеем – тогда на нас обязательно снизойдет Благодать Святого Духа, воздавая нам за нашу щедрость сверх всякой меры. Разумеется, это не происходит автоматически – иначе в акте «бескорыстного дарения» присутствовала бы корысть. Благодать – это дар, акт спонтанной любви Бога, и таким же актом спонтанной любви должен стать наш дар ближнему.

Вот в этом акте и заключено фундаментальное различие двух низших ступеней (безблагодатных) от двух высших (благодатных). Переход от первой стадии (социализм) ко второй (православный социализм) – это поистине революционная трансформация не столько социальных, сколько нравственных устоев (социальная трансформация – прерогатива перехода от нулевой ступени, капитализма, к первой, социализму); это метанойя, преображение Савла в Павла. Это точка перехода от общества присвоения (потребления) к обществу дара. Можно сказать, что низшие общества безблагодатны, высшие — благодатны. Разумеется, «Дух дышит, где хочет» и может нисходить в самые, казалось бы, прóклятые места, но резонно назвать безблагодатным общество, которое не нуждается в Благодати (и даже не очень нуждается в «гипотезе Бога»).

На низших ступенях, особенно на нулевой, справедливость – языческая, она перпендикулярна или почти перпендикулярна Любви, но по мере увеличения угла подъема справедливость всё более «христианизируется», все более сонаправлена Любви. сливаясь с ней на высшей стадии. Уместно сравнить справедливость с крестом. Крест был орудием казни язычников, символом старого дохристианского мира – на кресте был распят сам Иисус. Но кровь Христа освятила величайшее из зол, превратив орудие казни в священную реликвию, знак Вечной Жизни. Православный христианин стремится освятить землю, снять с нее проклятие первородного греха и сделать жилищем Святого Духа. В масштабах социума таким «крестом» и выступает справедливость, не давая оступиться и сбиться с пути, особенно на крутых участках подъема.

VIII. Мы не ошибемся, если назовем справедливость школой укрощения эгоизма. Чтобы освободиться от уз эгоизма (а только таких принимают в общество Любви), мы должны шаг за шагом научиться жить во всё возрастающей гармонии с ближним, всё более тесными узами братства единясь с ним. Пустынножительство – крайне опасный путь стяжания Бога, на который благословляют только самых смиренных монахов, многие годы подвизавшихся в монастыре. Нам, мирянам, этот путь недоступен. Зато нам открыт другой путь – спасаться всем миром, шаг за шагом строя такое альтруистическое общество, которое отвечает как нашей главной цели – спасению, так и нашей готовности ему соответствовать. Мы не можем построить более альтруистическое общество, чем мы сами из себя представляем. А значит, мы должны пройти каждый класс. Абрахам Маслоу придумал пирамиду потребностей, согласно которой высокие потребности возникают по мере удовлетворения более низких. Не останавливаясь на критике этой заведомо эгоистической концепции, мы предлагаем пирамиду (или, как мы договорились, спираль) самоотдачи, каждый более высокий виток которой – наше растущее стремление отдавать, ничего не требуя взамен.

Социалистов часто упрекают в том, что они строят общество бедных, игнорируя интересы богатых вплоть до их полного истребления как класса. «Православный социализм – общество бедных и для бедных» – это верно, как верно и то, что оно в неменьшей степени служит интересу богатых – интересу их спасения. В притче о Христе и богатом юноше юноша искал спасения, но не мог отказаться от имения своего. Христос поставил жесткое условие, которое богатому юноше оказалось непосильным: «Он же, смутившись от сего слова, отошел с печалью, потому что у него было большое имение» (Мк. 10:22).

А ведь большинство из нас – вот такие богатые и не очень богатые юноши, мечтающие о спасении, но не способные пожертвовать «имением своим». Мы цепляемся за наши приобретения и достижения, за наш достаток, комфорт и положение, нам страшно оказаться без средств к существованию, обязательного условия выживания в суровом капиталистическом мире. А страшно нам потому, что мы не слишком полагаемся на ближнего своего – собственно, и ближних-то за высокими заборами и не видно. И поэтому мы «опечалены», но с разной долей успешности изгоняем из сердца печаль придумыванием оправданий и утешающих нас интерпретаций. Одним из самых распространенных утешений является притча о бабе и луковке из романа Достоевского «Братья Карамазовы»: мол, и одно малое доброе дело в жизни (подаренная нищенке луковка) дает шанс на спасение. А еще притча о благоразумном разбойнике, первым вошедшим в рай. Благоразумный разбойник вошел в рай, верно, – но не потому, что был разбойником, а потому что раскаялся в своем грехе. Христос не советует богатому юноше: пожертвуй, сколько не жалко (хоть бы и луковкой откупись), и тебе зачтется плюсом в карму. Нет, Христос суров и категоричен: «если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твоё и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах» (Мф. 19:21). Или стяжай сокровища на земле – или на Небе. Свт. Иоанн Златоуст, комментируя притчу, прямо указывает на сребролюбие как корень зла: «Отсюда видно, как велика власть богатства. Хотя бы мы в остальных отношениях и были добродетельны, богатство истребляет все эти добродетели. Вот почему и Павел справедливо назвал его корнем всех зол: “корень всех зол есть сребролюбие”, говорит он». Кстати, луковка не спасла бабу-грешницу, как ни старался ангел…

Спираль православного социализма и призвана отучить юношу от пагубной страсти обладания богатством. Она создает среду, в которой расстаться с собственностью, привязывающую юношу к земному крепче морских канатов, становится все легче и легче. При социализме иметь имение обременительно, при православном социализме это зазорно, в обществе Любви это решительно невозможно (без риска последовать печальной участи Анании и Сапфиры). Православный социализм – не только винтовая лестница, но и перила, надежная опора всякому неопытному юноше, очарованному блеском злата.

В ЕС одно время была популярна модель «Европа разных скоростей». Можно сказать, что православный социализм в расширительном смысле – это социализм разных скоростей (вернее, углов подъема). Если в обществе немало «богатых юношей», то их никто истреблять не будет – пусть сами, добровольно и постепенно, откажутся от собственности. А пока они не найдут в себе таких сил, пускай занимаются мелким бизнесом, канализируя «ядерную энергию» предпринимательства в «мирный атом», в безопасные для социума и общественной морали формы. Общество в своем восхождении может растянуться по серпантину на несколько витков, где авангард уже пробует жить обществом Любви вне монастырских стен, а арьергард всё еще топчется на нулевом, капиталистическом витке. Важно то, что в таком обществе, несмотря на сосуществование разных укладов, один общественный идеал, одна мораль, воспитывающая людей в одной, православной системе ценностей.

IX. В социологическом аспекте спираль справедливости представляет собой изменение общности социума от радикального индивидуализма при капитализме к полному единству в обществе Любви через возрастающую коммунальность (общежительность). При капитализме человек человеку никто, агент деловой коммуникации, заказчик или поставщик услуги (или того хуже – конкурент). Справедливость чаще всего выступает как личная справедливость – обитателю капитализма интересно его личное преуспеяние и преуспеяние его ближайшего окружения, круга людей, с которыми он относительно прочно взаимодействует. Забота о «дальних» если и присутствует, то носит характер не слишком обременительного сентимента, который чаще всего выступает в форме милостыни. Подавая милостыню, мы ничего не желаем знать о «ближнем» – мы и так догадываемся, что наш пятак не изменит его печальную судьбу. А даже если бы и изменил – на его место на паперти придет десяток других обездоленных. В обществе мамоны регулятором отношений выступает капитал (собственность), устанавливающий железное правило: «бедные беднеют – богатые богатеют».

В обществе светского социализма человек человеку товарищ, общество сплочено узами дружбы, взаимовыручки и солидарности. Общество уже представляет собой единое общество, а не «множество мужчин и женщин» (как по-своему точно характеризовала либеральное общество Маргарет Тэтчер), где осуществлен мушкетерский лозунг «один за всех и все за одного». Советское общество 60-х – 70-х годов давало яркое и зримое воплощение этой социальной модели, эталона «социальной справедливости» в масштабе страны. «Дальних» уже практически не было, но и с «ближним» была определенная дистанция – заменой любви было уважение.

В обществе православного социализма человек человеку брат в полном смысле слова, общество уже во многом общество любви, а «ближний» становится ближним без кавычек. Всё общество – одна большая и дружная семья, где в братских отношениях всё больше любви и всё меньше расчетливого эгоизма.

Но лишь когда узы братства становятся настолько прочными и тесными, что общество становится «одной душой», тогда справедливость упраздняется, уступая место любви. Подлинное торжество любви наступает в обществе Любви. Строго говоря, это уже не общество, а единый организм – одна целостная Личность («симфоническая личность» Карсавина). Мы привыкли понимать характеристику «одна душа» в отношении Иерусалимской общины как красивую метафору, но что если это не метафора, а констатация факта рождения Новозаветного человека, в соборном братстве преодолевшего трагическую разделенность человечества на особи? В этом единстве уже теряется само понятия «ближнего»: ближний настолько близок, что это продолжение моего собственного «я». А еще точнее, никакого «я» больше не существует, эгоизму нет места для своего самозванного диктата.

X. Многих мыслителей, которые задавались вопросом о православном устроении социума, смущал один вопрос: почему есть православная антропология, но нет православной социологии? Почему Христос не указал, в каком «-изме» надобно жить благочестивому христианину? В этой «методологической лакуне» уранополиты поспешили усмотреть апологию собственной асоциальности, чуть ли не заповедь небрежения к социальной жизни («негоже лилиям прясть», правда ведь?). А между тем Христос и апостолы заповедали своим последователям и «социологию», и идеал социального устройства христиан.

Идеал всем вроде бы, давно известен – это Иерусалимская община, где воплощено общество Любви. Весь фокус в том, что общество Любви – это… один человек! Новый человек, живущий по законам новой, православной антропологии. Для социологии в этом «обществе» просто нет места для приложения своих инструментов. Больше нет социальных групп, социальных институтов, социальных отношений – есть один человек, Новый человек. Социология нужна как переход от ветхого человечества к Новозаветному человеку через сборку раздробленного человечества в одну симфоническую личность. Эта сборка сперва неуклюжая, механическая, где человек – винтик бездушного Левиафана. Но по мере возрастания человеколюбия в отношениях людей сборка становится всё более тонкой и деликатной, а «винтики» – всё более подогнанными и согласованными, всё более нуждающимися друг в дружке. Так механизм превращается в организм.

В процессе собирания человечества справедливость выступает мерой близости людей, устанавливая ровно такие отношения, какие соответствуют дистанции между ними. Если люди отделены друг от друга вещью, если вещь выступает «квантом» социального взаимодействия, если в каждой «транзакции» акт присвоения преобладает над актом отдавания, то члены такого общества резонно будут считать «справедливым» для себя капитализм или, например, мелкобуржуазный социализм (моделей которого в последнее время не счесть). Но по мере устранения вещей, как паразитного звена в человеческих отношениях, по мере возрастания отдавания перед присвоением будет возрастать любовь в обществе, справедливым будет считаться все более общежительное, братское общество. «Общение имуществ» разрушает монастырские стены, в которые социум заточил «общество Любви» подальше от своих глаз – общество само становится обществом Любви, исполняя заветную мечту преподобного Сергия Радонежского.

***

«Мы все превосходно научились теоретизировать и спекулировать на самые разные темы, – скажет иной читатель. – Но какое отношение имеет ваш «православный социализм» к жажде справедливости русского человека, о которой говорит Достоевский в эпиграфе? Может, он имел в виду что-то совершенно другое!»

К счастью для всех нас, в своем «политическом завещании», в последнем (за январь 1881 года) выпуске «Дневника писателя», Ф.М. Достоевский дает недвусмысленное указание на фундаментальную близость, практически тождественность, русской справедливости и русского (т.е. православного) социализма: «…я про наш русский “социализм” теперь говорю (и это обратно противоположное церкви слово беру именно для разъяснения моей мысли, как ни показалось бы это странным), цель и исход которого всенародная и вселенская церковь, осуществленная на земле, поскольку земля может вместить ее. Я говорю про неустанную жажду в народе русском, всегда в нем присущую, великого, всеобщего, всенародного, всебратского единения во имя Христово. (…) Не в коммунизме, не в механических формах заключается социализм народа русского: он верит, что спасется лишь в конце концов всесветным единением во имя Христово. Вот наш русский социализм!».

Нам нечего добавить к словам великого гения.

 Андрей КОСТЕРИН

«Только тогда можно понять сущность вещей, когда знаешь их происхождение и развитие»

Аристотель

«Чем ближе крах империи, тем безумнее её законы!»

Цицерон

«Властелины нулей»

Народ

МОЁ, ТВОЁ, ВАШЕ, НАШЕ,… НИЧЬЁ?

Обычно история всем преподаётся с детства как последовательность событий захвата в СОБСТВЕННОСТЬ территорий, богатства, народов, власти и чаще всего по праву сильного. И далее право на эту собственность объявляется легитимным (так как «законы пишут победители») и священным (до следующего силового захвата и/или «экономической сделки»).

Сегодня актуально определение:

СОБСТВЕННОСТЬ – это комплекс юридических и экономических прав у субъекта на владение, распоряжение, пользование, управление (в том числе с получением выгоды) материальными и нематериальными объектами (имуществом).

При этом, согласимся с К. Марксом, что собственность не есть отношение человека к вещи. Это отношение между людьми по поводу вещей.

Действительно, ребенок с детства начинает отстаивать СВОЁ и для указания принадлежности говорит: «Это МОЯ машинка! Это МОЯ мама!». Однако, здесь местоимения «моё», «твоё», «наше», «ваше» и т.п. употребляются в двух совершенно разных смыслах и видах отношений людей:

• права ЖИТЬ.
• права ВЛАДЕТЬ (право собственности),

Для понимания современных исторических процессов и справедливого устройства Будущего критически важно различать 2-е парадигмы человеческих прав:

• естественного объективного права ЖИТЬ (неписанного, данного по рождению на планете Земля, существующему по понятию), то есть права на суверенитет личности, семьи, цивилизации.
• юридически закрепленного права ВЛАДЕТЬ СОБСТВЕННОСТЬЮ, материальными и нематериальными объектами, имуществом.

Например, каждый человек имеет естественное объективное право на себя и свою жизнь, на все части своего тела, дышать воздухом, пить воду, есть пищу, получать образование и медицинскую помощь, иметь жильё и свободный доступ к природе, театрам, паркам, водоемам, дорогам, информации, имеет право на мнение, свободу перемещения, результаты своего труда,.. – и, конечно, имеет право защищать всё своё естественно собственное, суверенное.

Чтобы как можно дольше иметь это естественное право и использовать возможности, человек сознательно или вынужденно берёт на себя ответственность и заботу за все жизненные права.

Однако сегодня широко распространяется мнение безумцев, которые считают и «воздух – объектом собственности», а «дыхание – примером присваивания». Вы их всех узнаете и по желанию обложить человека «зелеными» налогами на «углеродный след» (включая количество вдохов/выдохов в час), и по их искреннему примитивному убеждению, что «все уклады человеческой жизни, все отрасли производства, вся научная и изобретательская деятельность движутся глубинным инстинктом присваивающей активности человека».

Ряд философствующих идёт дальше: «основу поступков у человека определяет глубокий инстинкт собственника: все им пронизано – любовь и творчество, война, производство, страдания, трагедии, победы и достижения. Ребёнок – общая собственность его родителей, а также общее достояние нации».

Многих с пеленок убеждают, что «истинная человеческая природа – это реализация личных интересов за счет общества», что, по сути, смысл жизни «успешного человека» – это власть и жадность (то есть насилие и максимальное накопление собственности, капитала).

Не перестает удивлять и огорчать безнравственное и радостно повторяемое в последнее время словосочетание «человеческий капитал». Очевидно, некоторые думают, что «человеческий капитал» копится именно у них.

Нет.

Просто власть утилитарно измеряет свой капитал еще и в ЧЕЛОВЕКАХ – как 80ти килограммах биологического объекта. Человеческий капитал, который власть может эффективно «заказать» и использовать по «профилируемой траектории» как «служебную производительную силу», плательщика налогов, штрафов, акцизов и донора органов и тканей,.. с утилизацией методом «добровольной эвтаназии» при снижении или потере нормы производительности труда. Это – мечта Нового Миропорядка.

При коллективном созидании Нового Мироустройства для начала предлагаем научиться различать право жизни и право собственности:

МОЁ

Как ПРАВО ЖИТЬЭКОНОМИЧЕСКИЕ отношения людей

МОЁ

Как ПРАВО ВЛАДЕТЬЛюбовь, Забота, Ответственность, Защита, Доверие, АвторствоПраво владения, распоряжения, пользования, управленияСУВЕРЕНИТЕТ

Мои рука, почка, голова, сердце,

Мои мама и папа, ребенок, друзья,

Моя обязанность обеспечить права детей,

Мой человек,

Мой дом родной, Родина,ОБЪЕКТ СОБСТВЕННОСТИ

Мои ТВОЯ почка, сердце, печень, ткани, ребенок,

Мои связи, административный ресурс, обеспечение потребностей моего
ребенка, подарки, наследство,

Мои рабы, крепостные, послушные служебные люди,

Мои дом, машина, яхта, деньги,
богатство, гражданство,

Моя власть,Мое право, мнение, знания, дело, опыт, Наши планета, общество, техносфера.Моё государство, планета, космос как ресурс обогащения,АВТОР

Мой труд, открытие, изобретение, опыт,

Моя картина, песня, фильм, табуретка,

Мой станок, завод, институт, отрасль,СОБСТВЕННИК

Мой труд, открытие, изобретение, опыт,

Мой ТВОЙ труд, открытие, изобретение, Моя картина, песня, фильм, табуретка, Моя ТВОЯ картина, песня, табуретка,..

Мой станок, завод, институт, отрасль,Не нужно законов, юристов,..Права собственности на объект юридически оформлены по закону:

объект унаследован, приобретен, подарен,.. или нет: вещь захвачена силой, найдена и присвоена (явно или скрытно).ПРАВО не отторгаемоПРАВО можно продать / передать / отнятьНет границ для права человеческих отношенийМое/наше означает, что это – не твое/не ваше, у других прав нет. Противопоставление своих прав правам других людей.

Однако, сегодня при системном воспитании тотального капитализма мозга, некоторые люди маниакально путают и испытывают

• Всепоглощающую любовь и не насыщаемо-жизненную страсть к богатству, деньгам, любым объектам собственности, власти.
• Чувство безраздельного владения правами собственности на жену, детей (в т.ч. суррогатно выношенных), другого человека (или просто его заказанный по биометрии орган), завод, знания, государство (можно купить несколько гражданств), власть, планету, космос.

Во всех странах мира ультра-глобалисты, как ярые апологеты Нового

Миропорядка, покусились

ОБЪЯВИТЬ ПРАВО СОБСТВЕННОСТИ НА ВСЕ ОБЪЕКТЫ, ОТ КОТОРЫХ ЕСТЬ РЕАЛЬНАЯ ОБЪЕКТИВНАЯ ЗАВИСИМОСТЬ ЖИЗНИ ЧЕЛОВЕКА

и далее претендуют их по традиции захватить, приватизировать (узаконить владение) и ввести в экономический оборот.

Для реализации Нового Мироустройства и системной защиты права ЖИТЬ каждого человека разберемся с ОБЪЕКТАМИ, ИСТОЧНИКАМИ и ФОРМАМИ СОБСТВЕННОСТИ, их эволюцией:

• Как изменялись объекты собственности, где их источники?
• Какие права собственности и на какие объекты должны становиться жизненно необходимой нормой прав человека в Новом Мироустройстве Социосферы Земли?
• Какие формы собственности имеют неразрешимые противоречия с самой жизнью, тормозят цивилизационное развитие и созидание светлого будущего?

Приступим.

ЭВОЛЮЦИЯ ОБЪЕКТОВ СОБСТВЕННОСТИ

Итак, у каждого человека по рождению есть природные естественно-объективные и социально-культурные неписанные понятия:

МОИ способности и МОИ потребности,
которые существуют независимо от моей воли и сознания,
предшествуя любому юридическому праву.

Сам ОБЪЕКТ СОБСТВЕННОСТИ можно рассматривать как правовое обособление природного или произведенного объекта потребности, который присваивается человеком и/или группой людей для поддержания и расширения (акселерации) своих способностей. Последние тысячелетия объекты собственности непосредственно потребляются или разумно резервируются, или избыточно накапливаются как богатство (хотя «ничто не вечно под Луной»).

ОБЪЕКТ СОБСТВЕННОСТИ является ОСНОВОЙ ПРИТЯЗАНИЙ И КОНФЛИКТОВ разных людей, а также организаций, государств (то есть различных локальных групп людей). Декларируется, что конфликты прав на собственность регулируются международным правом или законами государства по местонахождению собственности. Но надо понимать и помнить, что закон есть решение господствующей воли, абсолютизирующей права одних людей в ущерб правам других людей, которое призвано быть инструментом судебных органов для решения спорных ситуаций.

С ходом времени объекты собственности количественно и качественно меняются по мере познания мира, научно-технологического прогресса и соответствующего изменения и развития потребностей и способностей человека и общества в целом.

Выделим основные стадии ЭВОЛЮЦИИ ОБЪЕКТОВ СОБСТВЕННОСТИ как новых объектов владения и экономических отношений:

1. стадия:

Право собственности на объекты природы.

В природе, которую человек не создавал, но неутомимо осваивает, он активно присваивает объекты собственности: МОЯ территория обитания, пещера, лес, река, поле, яблоня, курица, корова, луна, астероид,… А бывает, и другой человек как объект собственности (людоедство, рабство, крепостничество, эксплуатация).

2. стадия:

Право собственности на объекты индивидуального и/или локального труда.

Это результаты индивидуального труда или коллективного труда локальной группы: шалаш, пирамиды, шелк, меха, семена, племенной домашний скот, квартира, дом, изумруды, чай, кофе, ананасы, рыба, газ, мрамор, нефть, чугун, посуда, ковры и многие другие изделия.

Они постепенно начали формировать мировой трансконтинентальный финансово-экономический оборот.

3. стадия:

Право собственности на сложные объекты глобально распределенного общественного труда, изначально создаваемые для глобального потребления.

Стремясь усилить свои способности и расширить возможности, облегчить труд, жизнь и высвободить время, изобретательская мысль человека создает всё новые и новые продукты, работы, услуги.

За всё время существования человечества по мере развития научнотехнологического прогресса растёт и видоизменяется перечень объектов собственности. Увеличивается их сложность, качество и количество коллективного глобального производства / потребления.

Растёт производственно/потребительская норма (стандарт) жизни планетарной цивилизации с доступом к продуктовой, энергетической, коммунальной, логистической, знаниевой, культурной,… инфраструктурной взаимосвязанности. Так, сегодня любимыми словами человечества стали: «единые платформы», «экосистемы», «сетецентризм»,..

Но надо сказать и о растущих проблемах: расцвет ФАЛЬСИФИКАЦИЙ и ИМИТАЦИЙ прав на собственность, особенно на что-нибудь инновационенькое.

Права есть, стоимость есть, а инновационная собственность = фикция. То есть права на объект собственности есть, оценены и правильно юридически оформлены, а самого объекта = дома, очистных сооружений, бомбы, больницы, нефти, открытия, изобретения, программного продукта, дороги, золота, бриллианта, завода,… НЕТ.

Однако и это ещё цветочки.

4 стадия:

Право собственности на ПУСТОТУ.

Однобокое преступное использование цифровых технологий довели до «предельного совершенства» жестокую игру в имитацию права собственности без реально произведенного эквивалента труда. При этом, новая иллюзия умозрительно имеет все обязательные атрибуты

«актива/продукта/товара/услуги», то есть у него есть:

• название (цифровые валюты центральных банков, акции, облигации, векселя, ценные бумаги, деривативы, фьючерсы, виртуальная сверхсила или новая «жизнь», цифровые активы, бумажное золото, криптовалюты,..),
• визуальная форма (правда, при наличии работающего программного сервиса, электронного гаджета, электричества, связи и, главное, виртуального эмитента этого «цифрового актива», который имеет риски однажды реально исчезнуть, самопроизвольно обнулиться),
• стоимость (правда, очень волатильная, приведенная к тому же доллару США) с возможностью собственника ощутить себя миллионером, миллиардером, триллионером,.. и полным банкротом (знакомые всем финтех пузыри, пирамиды, прачечные,..),
• глобальное трансграничное обращение (правда при наличии других таких же доверчиво верующих в эфир «цифровых активов»),
• бизнес, построенный на услугах по управлению пустотой (биржи, депозитарии, банки, брокеры, инвесторы, юристы, страховщики, обменные конторы,..)
• обязательный криминальный публичный ажиотаж вокруг воровства пустоты «цифровых активов»,
• обязательное показательное изъятие и арест этой пустоты силовыми ведомствами государств,
• государственное «узаконивание» пустоты «цифровых активов» и даже хранение в них госрезервов (обобществленных денег народа).
• и многие другие атрибуты.

При этом, возможно, вы уже испытали на своей шкуре или вам рассказали старшие товарищи как тяжело управлять реальным богатством – имуществом на миллиарды. Оно постоянно просит и даже требует непрерывных существенных затрат на содержание, управление, налоги, инфраструктуру, ремонты, консервацию, хранение, охрану,.. В общем, сплошная маета и хлопоты, а не жизнь.

А с «цифровым активом» в гаджете – лежи на диване, следи за рынком, получай экстрим эмоций от новостей о колебаниях размеров твоего богатства и лишь остерегайся хитрых мошенников.

И вот вы, как очень прогрессивные и современные, потратили свои/не свои деньги, время и усилия, накопили много-много пустоты «цифровых активов» и предусмотрительно разложили их по разным «корзинам», «портфелям», «кошелькам», «инвест-проектам»,..!

Узнаете?

Время идет и глобальная пустота, которой вы владеете, уже имеет стоимость на квадриллионы. А реальных активов на эти квадриллионы никто в мире не создавал…

Как обменять дорогостоящую пустоту на вещественные объекты собственности для реального потребления: ведь цифровые активы не съешь, не обуешь, не наденешь, в них не поспишь, на них не уедешь, не улетишь,..

А что будет, если ВСЕ прогрессивно зашагают в ногу с эпохой и будут заняты инновационным цифровым обогащением?

Ну включайте мозги!

У любого волшебного волшебства есть конец, свои 12 часов, когда кареты мгновенно превращаются в тыквы.

Как всегда основным двигателем оборота любой, в том числе и этой инновационной пустоты является невежество и обычная алчная жадность спекулянта-паразита: сегодня купить что-то дешевле, чтобы завтра продать кому-то дороже. Это те же примитивные луковицы тюльпанов средневековья, которые потом вдруг стали в одночасье никому не нужны!

Вот такая она, глобальная стерилизация избыточно «напечатанной» денежной массы, всеобщее обнуление, о котором говорилось в первой части книги.

ИТАК.

Сегодня имущество субъекта, его права на объекты собственности могут быть ограниченны (по времени, доле владения) или неограниченны и включать разные виды объектов собственности:

• недвижимая (например, земля, квартира, дом, ферма, завод,…).
• движимая (например, машина, робот, смартфон, диван,..)
• интеллектуальная (например, патент на изобретение, авторское право на книгу или песню, торговый знак, программный продукт, базу данных,.. ) ,
• финансовая (например, ценные бумаги, деривативы, счета в банках, бумажное золото, фьючерсы, криптовалюты, цифровые финансовые активы,..)
• другое имущество.

Отметим, что каждый новый продукт, изобретаемый людьми, инициирует чьюто потребность, а, следовательно, может появляться новый объект владения и экономических отношений, новая зависимость людей от нового вида собственности.

Прогресс и научно-технические достижения для некоторых превращаются

из ДОСТИЖЕНИЙ РАЗУМА созидателей в ГОСПОДСТВО НАД РАЗУМОМ потребителей.

Прогресс с каждым новым открытием и изобретением усиливает зависимость человека от достижения нового уровня комфорта (объектов собственности и/или их аренды) и беспомощность без общих цивилизационных усилий на поддержание новой нормальности.

Одной из целей Нового Мироустройства планетарной Социосферы будет коллективное развитие и создание условий гармонизации права каждого человека на общепризнанную норму организации жизненного пространства, достигнутую цивилизацией.

Человечество уже сегодня может, но НЕ ХОЧЕТ объективно измерять реальный прирост/деградацию объектов собственности, которые появляются/теряются в инфраструктурах обеспечения того или иного стандарта качества жизни. Может, но НЕ ХОЧЕТ разумно коллективно планировать его оптимальное производство и совершенствование.

Почему не хочет?

Кто-то очень боится справедливости!

Кто-то очень боится потери превосходства, исключительности и власти!

Многие не смогут предъявить «этические» источники имеющихся прав собственности на миллионы, миллиарды, триллионы,.. Но богатых и властных так же ждет огромное разочарование, так как стоимость приобретенных ими имитаций и фальшака исчисляется нарисованными квадриллионами.

Единственное лекарство против всеобщего обмана в адекватности оценки стоимости объектов владения и для власти, и для народа – это разобраться с ИСТОЧНИКАМИ РЕАЛЬНЫХ объектов собственности, чтобы отделить их от имитаций, «зёрна от плевел».

ИСТОЧНИКИ ОБЪЕКТОВ СОБСТВЕННОСТИ

Для коллективного созидания Нового Мироустройства планетарной Социосферы нужно определить истинные источники реальных материальных и нематериальных объектов собственности, в том числе как основы Новой Планетарной Экономической Теории, которая будет представлена далее.

При этом народам надо понять и принять, что Вселенная все свои природные творения отдаёт человечеству безвозмездно, только познавай и разумно применяй.

Единственный источник имитации объекта собственности – это ЛОЖЬ.

Единственный источник появления реального объекта собственности – это ТРУД.

Но почему-то «от трудов праведных не наживешь палат каменных».

Именно поэтому идет непростой общественный процесс драматической борьбы людей за справедливость.

Или всё-таки за собственность?

Требует отдельного системного рассмотрения собственность, полученная в результате тысячелетнего труда предшественников, которую новенькие поколения обретают как наследство или в дар, единолично или в общее пользование.

Важно видеть динамику.

Что же привнесло в историю цивилизации именно твоё созидающее поколение за время своей трудоспособной жизни? Или оно только разрушало/теряло, сжирало полученные дары и резервы?

Что ты оставишь после себя («у гроба карманов нет») детям цивилизации?

Или они – это чьи-то чужие дети, тебе до фонаря. Главное, что ты жизнь прожил не зря и покинешь своего личного ребенка в отягощении богатой унаследованной собственности как жирную мишень для грабежа. Что ж, дети и внуки расплатятся за вас. Капитализм.

Но вернемся к источникам объектов собственности, их составу.

Состав любого полезного/вредного результата труда как объекта собственности на каждом этапе производства обязательно включает:

• общественный овеществленный труд множества людей: знания, средства производства, выполнение технологических операций, ресурсы, системы управления коллективной деятельностью,..
• добавленный труд человека, который на конкретном технологическом этапе/операции создает объективный целевой результат = продукт.

Состав любого созданного продукта не включает: деньги, кредиты, займы, акции, прибыль, инфляцию, ставки ЦБ, налоги, акцизы, этикетки «честный знак», труд инвесторов, банкиров, биржевиков, время офисного планктона, собственников и т.п.

Однако, результаты труда, в современных экономических отношениях становясь объектами собственности, сразу обретают ЦЕНУ. «Невидимые руки» глобального рынка с открытыми границами всех стран, которые должны были решить задачу «справедливого ценообразования», на деле оказались безнравственными руками грабителей и мошенников на доверии. И на каждом этапе технологической операции собственники средств производства и результатов труда к себестоимости (оплатив издержки и прибыль своих поставщиков и подрядчиков) стараются прибавить и извлечь свою максимальную прибыль.

Нет, не плату за свой личный добавленный труд, а ПРИБЫЛЬ.

Если собственники убеждают вас в отсутствии прибыли или демонстрируют её траты на благотворительность и социальные программы, значит, наверняка, в целях «оптимизации налогов» они изымали её в виде фиктивных затрат, завышенной стоимости приобретаемых ресурсов, фальсификации самих ресурсов и многими другими известными способами.

ПРИБЫЛЬ, как уже было доказано в предыдущих главах, – это всегда кража СОБСТВЕННИКОМ:

• и добавленного труда у производителей,
• и добавленной стоимости у потребителей.

Сегодня, при легитимном планетарном разгуле капитализма с узаконенным грабежом и эксплуатацией человека человеком ни один миллионер, миллиардер и триллионер,.. не может предъявить обществу свой личный труд на свой миллион, миллиард, триллион,…

Надо отметить, что у человечества денежно-меновая система соизмерения продуктов труда между собой никогда не была совершенной, адекватной, справедливой, даже для простых результатов труда. А что уж говорить при высокой динамике роста сложности и глобальной распределённости (пространство/время) технологических операций создаваемых сегодня продуктов, работ и услуг.

У нас как планетарной цивилизации не создана, а при капитализме до основания разрушена денежно-меновая система адекватного соизмерения продуктов труда между собой в авторстве труда/пространстве/времени/количестве/качестве/пользе.

Веками идет планетарный несправедливо принудительный и добровольный обмен «собственностью»:

бусы, золото, рабы, красное дерево, доллары, наркотики, акции, компьютеры, рубли, нефть, спортивные достижения, фьючерсы, самолеты, человеческие органы и ткани, автомобили, песни, крипта, хирургические операции, картины, бомбы, лекарства, фильмы, программные системы, научные открытия, космические корабли, полученные знания,…

Цивилизация застряла у Барьера технологической сложности. Необходимо научное понимание фундаментального обстоятельства: только при соизмерении вклада каждого отдельного производителя (как элемента единой сферно-сетевой системы полезной цивилизационной деятельности) в объективных периодах и ритмах жизненного цикла производства продукта, в принципе появляется возможность исследования добавленного труда и справедливости его оценки.

Следовательно, нам нужны адекватные динамические модели реального мира ОДНОПРОСТРАНСТВЕННОГО сосуществования и коллективной разумной деятельности человечества в ЕДИНОМ ВРЕМЕНИ.

Первые пробные практические шаги успешной реализации целевой системной однопространственности, бесприбыльности, безналоговости, бескредитности, безбиржевости, однобанковости были сделаны в СССР. Именно эти пробные шаги позволили советскому народу создать на энтузиазме общего умозрительного идеологического замысла (даже без цифровых технологий на основе бумажных документов):

уникальнейшие в своё время производственно-хозяйственные комплексы, разумное территориальное планирование, устойчивые государственные энергетические системы, распределенную транспортную логистику (например, тысячи аэропортов даже в отдаленных районах), сбалансированную инфраструктуру города и села со школами, больницами, домами культуры, библиотеками, спортивными площадками, магазинами, почтой, телефоном, телевидением, ремонтными мастерскими, милицейскими участками,…

И всё это при условии имеющегося климата, расстояний, политикоэкономической изоляции, страшных разрушительных военных агрессий,..

Конечно, и в СССР было множество проблем с эффективностью, иерархической централизацией, бюрократией, разбалансированностью, достоверностью оперативной информации о реализации планов для своевременного принятия адекватных решений, возможностью гибко корректировать ход реализации проектов. Планы были искусственно разбиты на трехлетки и пятилетки без скользящего горизонта планирования стратегических задач и транспарентного отражения отраслевой сетевой технологической связанности и многого-многого другого, что удалось реализовать позже в прорывных российских технологиях ЦИФРОГНЕЗ.

Но, главное, в единственной стране – СССР – были впервые сделаны попытки подойти научно-обоснованно к персональному (авторскому) добавленному труду и искать адекватную формулу справедливости денежно-меновой системы продуктов труда.

Поэтому весь мир помнит и передает из уст в уста влияние людей уникальной страны СССР, которые вместо обычного силового и/или «инвестиционного» захвата чужой собственности и нео-рабства несла НОВУЮ КУЛЬТУРУ экономического роста и качества жизни каждого человека на всех континентах:

новое производство и сельское хозяйство, 8-часовой рабочий день, уважение к человеку труда, всеобщее бесплатное образование и здравоохранение, науку, сохранение самобытной культуры и искусства, безопасность,..

Почему же после таких успехов СССР сейчас в России капитализм?

Предательство.

Предательство власти (возврат к, казалось, уже изжитому архаичному комплексу превосходства, классовому фашизму), невежество, жадность, страх, лень.

Метод предательства – это всего лишь принятый закон об ИЗМЕНЕНИИ формы собственности: «ЧАСТНОЙ СОБСТВЕННОСТИ», за которую в публично необъявленной войне новоиспеченные капиталисты гибнут семьями, кланами. И следующие капиталисты вместе с наследниками уже ждут своей очереди.

И здесь ключевым вопросами стали:

• Почему НАША ОБЩАЯ СОВЕТСКАЯ СОБСТВЕННОСТЬ, созданная в лишениях руками и мозгами ушедших поколений матерей и отцов, нас – стала НИЧЬЕЙ или была НИЧЬЕЙ?
• Почему так быстро и без сопротивления сработала формула «было ничьё – будет моё», «было ваше – стало наше»?
• Почему представители власти КГБ СССР, МВД СССР, Минобороны СССР, КПСС, правительства, суда,.. сами без принуждения за толику малую (свои 30 серебряников) предали и продали богатейшую свою и нашу Родину врагу (Власти Транснационального Капитала) на поругание?
• Почему партийцам, силовикам, комсомольцам, криминалу,.. всю страну легче было сдать в металлолом (станки, самолеты, танки, корабли, ракеты, спутники, подлодки,… науку), а здания заводов, фабрик, институтов,.. сдавать в аренду базарному рынку?

Что будет с формами собственности в Новом Мироустройстве?

ЭВОЛЮЦИЯ ФОРМ СОБСТВЕННОСТИ

Все законы юридического права приняты людьми во власти и, по определению, не несут в себе истины. Однако и строгая законодательная абсолютизация права собственности не спасает любого владельца как от примитива «грабь награбленное», так и от народного восстания, бунта, революции, которые движимы мотивами возврата себе попранных естественных прав жить, нарушенных силой закона.

Сегодня во множестве правовых актов вы встретите различные названия и противоречивые определения следующих форм собственности:

общая, общественная, общенародная, государственная (федеральная, региональная), муниципальная, наднациональная, международная, частная (религиозная, монархическая, корпоративная, акционерная,..), кооперативная (артельная, общинная, коллективная, коммуны,…), личная (индивидуальная), семейная, домохозяйство,…

При этом, в истории философской мысли за последние тысячи лет на повестке стоит один яро и неутомимо обсуждаемый вопрос отношения к ЧАСТНОЙ и ОБЩЕСТВЕННОЙ собственности (Платон, Аристотель, Кант, Гегель, Мор, Руссо, Прудон, Маркс, Энгельс, Кропоткин, Ленин,..).

Здесь, на театре военных действий этих 2-х форм собственности разыгрывается множество кризисов и конфликтов (включая военно-политические), сталкиваются различные идеологии, экономические системы, общественные формации и социальные отношения.

При этом, примеры коллективной социальной жизни с общественным владением, распоряжением и управлением природными ресурсами и продуктами труда можно найти во всех формациях: первобытно-общинных, рабовладельческих, феодальных, капиталистических, социалистических,…

Частная же собственность как социальное явление с увеличением масштаба присвоения материальных и нематериальных объектов расширялась постепенно, но каждый раз по сценарию попыток глобального захвата.

ЧАСТНАЯ СОБСТВЕННОСТЬ – это форма собственности, при которой имущество (земля, средства производства, дома, деньги, товары и т.д.) принадлежит отдельным лицам или группам людей (например, частной компании). Частные собственники имеют право владеть, пользоваться и распоряжаться своим имуществом по своему усмотрению – извлекать прибыль, продавать, сдавать в аренду, наследовать, дарить и т.д.

ЧАСТНУЮ собственность нельзя путать с ЛИЧНОЙ (индивидуальной) собственностью, о которой будет сказано далее.

Ключевым признаком частной собственности является ее ограниченная специализация, обособление и внутреннее замыкание на целевой локальной эффективности хозяйственного оборота в личных интересах на какой-либо общественно полезной функции.

То есть частная собственность является приватизированной частью (звеном, фрагментом) комплекса народного хозяйства и ведет деятельность на самостоятельном балансе в целях извлечения выгоды. Суть частных интересов сводится к заботе о всестороннем воспроизводстве конкретно данного фрагмента хозяйственного комплекса, что может не отвечать стратегическим и тактическим интересам государства и народов.

ОБЩЕСТВЕННАЯ СОБСТВЕННОСТЬ – это форма владения, при которой природные и созданные людьми активы, необходимые для жизни общества в целом как единого организма (общее достояние) принадлежат всему обществу (а не частным лицам или компаниям). В настоящее время управление общественной собственностью осуществляют институты государства и/или общественных организаций в интересах всего общества.

Общественная собственность под этим «государственным управлением» должна была бы обеспечивать равный доступ каждого человека к природным и антропогенным общим благам. НО…

Получается, что частная собственность на общественно-значимые, критически-важные, инфраструктурные, уникальные, военные, общенациональные,.. объекты по своей сути вступают в принципиальное неразрешимое противоречие с их общественным производством и потреблением.

Нельзя путать общественный институт государство как достигнутую на современном этапе развития общую ценность с конкретной представительной властью и другими механизмами субъективного волеизъявления, ценность которых относительна.

Чтобы избежать конфликтов, любое общество вырабатывает практические правила владения и пользования общими ресурсами, начиная с семьи.

В истории известны общества, которые обходились без института частной собственности и прежде всего на землю, ресурсы и средства производства:

• Племена и общины охотников-собирателей, земледельцев,.. где земля и добыча считались достоянием группы.
• Многие религиозные общины также вводили обобществление имущества и равное распределение: никто не имел частной собственности, все жили и работали сообща, стремясь к христианскому равенству.
• В США и Европе последователи социалистов-утопистов создавали множество коммун-поселений, где земля и имущество были общими.
• Израильские кибуцы – сельскохозяйственно-промышленные коммуны, где жители сознательно отказались от частной собственности: имущество, жилье, прибыль от труда – всё общее. Общие столовые, дети воспитываются сообща. Кибуцы показали успех системы коллективизма. Однако со временем многие из-за замкнутости столкнулись с оттоком молодёжи, которая всегда ищет новые возможности.
• Многие другие общины, коммуны, монастыри, артели, кооперативы (потребительские, жилищные, производственные,…), семьи.

Таким образом сегодня доказана принципиальная осуществимость жизни без частной собственности в коллективе единомышленников, но в небольшом масштабе, единой идеологии, добровольности участия.

Казалось, что идеальное будущее – это федерация самоуправляемых коммун и общин без государств и частных корпораций, без начальников и собственников.

Доходы распределяются поровну, а все решения принимаются на общих собраниях, реализуя коммунальное самоуправление (анархисты П.Кропоткин и другие). Отсутствует эксплуатация, все члены имеют равные права без классового разделения.

Однако, все понимали, что ключевой вызов – это устойчивость при росте масштаба. Небольшая коммуна может сплотиться на идее и поддерживаться энтузиазмом, но как это сохранить и развить, да ещё в окружении хищного капиталистического мира?

Главным планетарным достижением масштабной реализации общества с практически полной ликвидацией частной собственности – это социалистические государства XX века: Советский Союз, Китай, Вьетнам, Куба, государства Восточного блока и другие.

Они сумели создать общество вообще без классических капиталистов-частно-собственников. Пролетариат, народы отказались от капиталистической собственности в пользу общенародной (общественной) собственности на заводы, средства производства, землю, ресурсы и т.д., открыв путь к бесклассовому обществу без эксплуатации человека человеком.

Социальное неравенство по доходам и имуществу, уровень материального расслоения принципиально сократились по сравнению с капиталистическими странами.

Было реализовано обеспечение базовой социальной справедливости:

всеобщая бесплатная грамотность, высшее образование, жильё (низкая оплата ЖКХ), медицина, детское кружковое развитие, доступная культура, отсутствие нищеты, безработицы, 8-часовой рабочий день, 5-ти дневная рабочая неделя, социальная зашита, пенсионное обеспечение, оплачиваемый отпуск по беременности и родам, забота о женщине-матери (запрет работы на опасном и вредном производстве), детские ясли, стипендии студентам, коллективная безопасность,…

Оплата тяжелого профессионального труда шахтера, металлурга, строителя, слесаря могла быть сопоставима с оплатой профессионального труда академика, космонавта, партийного функционера. Это была не уравниловка, а первые попытки реализовать объективную оценку добавленного труда конкретного человека-автора с учетом условий труда и полученных результатов.

Весь мир помнит, а независимые исследования доказывают, что страны социализма достигли к 1980-м годам гораздо лучших социальных результатов на единицу ВВП, чем сопоставимые по экономическому уровню капиталистические страны.

Таким образом, отсутствие частной собственности в больших сложных социальных системах не означает хаос: просто действуют иные механизмы управления и развития.

Удивительна ностальгия по советскому прошлому современной молодежи России, которая родилась уже при капитализме, которая не может объективно оценить плюсы и минусы СССР. Она, кажется, генетически унаследовала память про дружбу, товарищество, солидарность, взаимопомощь, равенство, братство, справедливость, совесть, достоинство, честь,… которые не продаются.

«Лицом к лицу Лица не увидать. Большое видится на расстоянье» С. Есенин.

Под влиянием страха перед коммунизмом и в капиталистических странах вынужденно стали говорить о государстве всеобщего благосостояния – снижении неравенства и повышении общего уровня жизни, социальных гарантиях.

Но надо признать, что при социализме обещанное равенство прав оказалось неполным. ВЕРТИКАЛЬ ВЛАСТИ (как несовершенный институт управления) и ДЕФИЦИТЫ ПОТРЕБЛЕНИЯ (после разрушительных войн и ошибочных решений) породили в социалистической системе даже без капиталистов неформальные иерархии привилегированности и стратификацию социального расслоения, неравенства, несправедливости.

Возникла бюрократическая элита – «номенклатура», которая властно сама себе определила приоритетный доступ к дефицитным товарам, лучшему жилью, машинам, спецобслуживанию, роскоши…, накоплению объектов собственности. Партийная близость к распределению товаров, лояльность, давали преимущества и порождали диспропорции и дискриминацию иного типа: блат, обмен услугами «ты мне – я тебе», подпольные производства, альтернативную экономику.

Вот они корни предательства народа в СССР.

Уж чего не хватало власти? Всем себя и своё потомство наделили!

Но маниакально хотелось ещё больше, больше, больше и жирнее.

Патология.

Тысячелетиями на нашей одной общей планете ведутся споры и ищутся убедительные ОПРАВДАНИЯ и ОБОСНОВАНИЯ НЕОБХОДИМОСТИ и НЕИЗБЕЖНОСТИ ЧАСТНОЙ СОБСТВЕННОСТИ, доказательства неотвратимости эксплуатации человека человеком, дискриминации (фашизма превосходства), бедности, социального дарвинизма (права сильного), несправедливости и «легитимного» присвоения чужого.

Полный текст доступен в формате PDF (476Кб) 

Источник

«…Люди, кого я называю интеллектуалами, призванные защищать вечные, объективные истины, … предали свое дело ради практических интересов…»

Жульен Бенда
«Предательство интеллектуалов»

Людям умственного труда (которых называют то интеллектуалами, то интеллигенцией, то интеллектуальным классом) не повезло с теоретическим осмыслением их роли в жизни общества (во всяком случае в нашем Отечестве и в наши дни). Роль эта, безусловно, велика.

Как можно представить себе общество современного типа без инженеров, техников, экономистов, врачей, педагогов, ученых, журналистов, деятелей культуры, наконец, управленцев и служащих? Их сегодня в «развитых странах» едва ли не больше, чем непосредственных производителей материальных благ. Однако наши аналитики-марксисты обращают свое внимание преимущественно на производителей – пролетариев, а также на их работодателей – владельцев средств производства, т.е. буржуазию.

Для большинства левых аналитиков, как известно, главные классы общества – буржуазия и пролетариат, а люди умственного труда, участники и движители «духовного производства» – так, «прослойка» (оскорбительная кличка интеллигенции еще с советских времен!), да и само духовное производство – не более чем отражение процессов, происходящих в «общественном бытии», производстве материальных благ.

Теоретики-немарксисты также мало интересуются судьбой интеллектуалов. Значительная часть нынешних российских немаркистов – так наз.  «геополитики», «националисты-патриоты» (на самом деле часто – псевдопатриоты). Они мыслят категориями противостояния цивилизаций, а именно – России и Запада. Для них во всех наших проблемах виноват «зловредный Запад», правда, не потому что он – капиталистический, а потому что возрос на флюидах «духа Океана», имеет собственные геополитические интересы, противоречащие интересам держав Континента, и, наконец, просто «иной», не такой, как мы.

Между прочим, тут, казалось бы, и признать выдающееся значение интеллектуалов – экспертов, политологов, социологов, «ментальных инженеров», которые разрабатывают операции по разрушению козней враждебных цивилизаций! Но, увы, большинство наших сторонников цивилизационного подхода отрицают универсальные ценности, в том числе – Истину с большой буквы (для них есть «мораль для своих» и «мораль для врагов», старая недобрая «мораль готтентота», но на новый манер). К тому же они у нас обожествляют государство, видят в нем наивысшую инстанцию, а всякого, кто критично воспринимает новый курс государства (а интеллектуалы здесь – первые среди подозрительных, ибо критически мыслят!), объявляют предателями, «пятой», а то и «шестой колонной»!

Достаточно почитать Александра Дугина, именующего себя главным «философом российского патриотизма» и который советовал репрессировать всех – и виноватых, и невиновных, а физику запретить как выдумку англосаксов (и это с вполне серьезным видом!). Осмысление происходящего, выработка образов будущего, которые могут затем внедрять в жизнь политики (а именно для такого осмысления и выработки и нужна определенная свобода критики) для него, видимо, не важны. Кажется, он полагает, что для интеллектуальной поддержки политических процессов в стране достаточно его одного…

Вероятно, один из немногих здравомыслящих экспертов, кого всерьез сегодня волнует судьба российского «интеллектуального класса», это философ Борис Межуев. Он настойчиво пишет о интеллектуалах, «интеллектуальном классе», и, увы, подвергается критике со стороны тех, кто считают этот «класс» вовсе и не классом и не готовы признавать какое-либо его значимое место в обществе…

* * *

Между тем, если мы обратимся к классикам формационного и цивилизационного подхода в России, то увидим, что и те, и другие склонны были сполна признавать роль интеллигенции (давайте вернемся к старым добрым русским терминам).  В этом смысле показательна позиция В.И. Ленина, который, как к нему ни относись, – крупный представитель не только отечественной, но и европейской марксистской мысли.

Вульгарный антиленинизм, который стал «визитной карточкой» современной пропаганды, навязал ложную мысль о том, что отношение Ленина к интеллигенции исчерпывается его малоприличным отзывом о ней в письме к Горькому от 15 сентября 1919 г. Но, во-первых, это было сказано в частном письме, а не в печатном произведении, где мысль тщательно продумывается. Во-вторых же, и в письме речь идет не обо всей интеллигенции, а о ее буржуазной части, не желающей «служить народу». Дадим расширенную цитату из этого письма: «Интеллектуальные силы рабочих и крестьян растут и крепнут в борьбе за свержение буржуазии и ее пособников, интеллигентиков, лакеев капитала, мнящих себя мозгом нации. На деле это не мозг, а г…. «Интеллектуальным силам», желающим нести науку народу (а не прислуживать капиталу), мы платим жалование выше среднего. Это факт. Мы их бережем… (курсив мой – Р.В.)».

Вместе с тем продуманная, серьезная позиция Ленина-теоретика марксизма об интеллигенции изложена, конечно, не в переписке, а, например, в его работе «Что делать?». На мой взгляд, работа эта у нас недооценена. В ней видят лишь памфлет, посвященный практическим проблемам рабочего движения, тогда как в ней, уверен, заложен серьезный философский потенциал. Об этом я писал в статье «Философская революция Ленина (марксизм и философия духа)», вошедшей в мою книгу «Марксизм и классика. От Ленина до Ильенкова» (М., Директ-Медиа, 2024).

Если пересказать мою мысль оттуда вкратце, получится так. Ленин в «Что делать?» по-своему решает один из главных вопросов марксизма – о соотношении «базиса» и «надстройки».  В ходе этого он дает очень интересное, в корне отличное от вульгарно-марксистского, определение роди интеллигенции. Как известно, первые русские марксисты во главе с Плехановым много критиковали народников с их доктриной, предполагавшей, что самопожертвование духовно и нравственно развитых личностей (т.е. революционных интеллигентов) движет историей. Плеханов доказывал, что история – это борьба классов, а интеллигенция лишь улавливает и облекает в идеологическую форму эту борьбу.

Ленин, формально признавая правоту Плеханова и Маркса, в «Что делать?» уточняет, что «социал-демократического сознания у рабочих и не могло быть…  собственными силами рабочий класс в состоянии выработать лишь сознание тред-юнионистское».  Социалистическое сознание привносит в умы пролетариата революционная интеллигенция – утверждает Ленин, развивая мысли Каутского, тогда еще отстаивавшего ортодоксию от посягательств Бернштейна.  Более, того, по словам Ленина: «учение … социализма выросло из тех философских, исторических, экономических теорий, которые разрабатывались образованными представителями имущих классов, интеллигенцией (курсив мой – Р.В.).

Основатели современного научного социализма, Маркс и Энгельс, принадлежали и сами, по своему социальному положению, к буржуазной интеллигенции». То есть интеллигенция создает не только идеологические фантомы! В лице лучших своих представителей она выковывает истинную картину общества и истории, без которой невозможна победа пролетариата. Ленин пишет, что социалистическое сознание – «единственный базис, который может обеспечить нам победу».

Итак, по Ленину, есть настоящие, подлинные интеллектуалы, «мозг нации». Ими движут не корыстные, практические интересы, не стремление услужить господствующему классу, а стремление к универсальным ценностям, истине и справедливости. Идеал социализма, по его убеждению, и есть универсальная ценность, которая будет служить благу всего общества, когда оно избавится от узкого, корыстного извращенного буржуазного сознания.

Вспомним мысль Маркса из его ранней статьи о критике гегелевской философии права: пролетариат борется не за одни лишь свои интересы, подобно буржуазии; он борется за освобождение общества в целом, он не может эмансипировать себя, не эмансипируя всех. Впоследствии именно такое понимание классовой борьбы, заложенное Лениным в «Что делать?», будут развивать ведущие «гегельянские марксисты» ХХ века – Лукач и Лифшиц, для которых опора на пролетариат означала освобождение духовного производства, превращение его из генератора идеологии в генератор истины.

Но есть по Ленину и ненастоящие, неподлинные интеллектуалы, предавшие истину и универсальные ценности, вставшие на службу капиталу. Они занимаются несвободным духовным производством (причем, оно может сохраниться и при освобождении производства материального), они генерируют не истину, а ложное сознание, идеологию. Именно Ленин он и уподобляет не мозгу, а совсем другой субстанции….

На это могут возразить, что Ленин считал: помощь буржуазных «спецов»-интеллигентов нужна будет лишь до поры до времени, пока рабочие и крестьяне, получив образование, не заменят их.  Но в этом и суть ленинского идеала: при социализме и уж тем более при коммунизме в определённом смысле все станут интеллигентами, все будут заниматься квалифицированном умственным трудом, сочетая его с квалифицированным физическим.  Можно не верить в коммунизм и считать его утопией, но речь ведь сейчас не об этом, а о оценке интеллигенции, работников умственного труда Лениным.

А оценка эта самая высокая, если брать не буржуазную, идеологизирующую интеллигенцию, а интеллигенцию научную, стремящуюся к истине и просвещению, вырабатывающую идеи социализма, которые Ленин считал не  ложным сознанием, а истиной, венчающей познавательный путь человечества.

* * *

Если уж материалист Ленин так ценил интеллигенцию, то что говорить о представителях немарксистского взгляда на историю, а именно о представителях цивилизационного подхода ХХ века – евразийцах.  Один из основоположников евразийства Петр Савицкий (напомню, А.Г. Дугин называет евразийцев в числе своих учителей!) выдвинул концепцию идеократии.  В статье «Подданство идеи» он писал: «всякое длящееся правление … есть та или иная форма осуществленного идеалоправства. Более реально и ощутимо, чем люди и учреждения, народами и странами правят идеи. … Не столько действительный и тленный царь, сколько р е л и г и о з н а я   и д е я   ц а р я правила монархиями древнего Востока; и не столько консулы и императоры, сколько н а ц и о н а л ь н о -р е л и г и о з н а я   и д е я   Р и м а вела к победе римские легионы; и более, чем тот или иной первый министр, правила и правит отчасти, скажем, новейшей Англией и д е я   п р а в о в о г о   г о с у д а р с т в а (разрядка П.Н. Савицкого). В качестве общего начала исторического бытия явление «идеалоправства» не менее действенно, чем то влияние хозяйственно-производственных отношений, о котором говорит теория исторического материализма…».

Таким образом, интеллигенция, интеллектуалы, согласно мировоззрению основоположника русской геософии П..Н. Савицкого, приобретают значение создателей и хранителей идеи народа, государства, цивилизации – основы правления, духовной и материальной жизни, жизнеустройства. Савицкий заявляет: «Идея-правительница» рождается и растет в недрах общей духовной обстановки момента и эпохи. Ее колыбелью и отчим домом являются духовное самосознание и духовный опыт интеллектуальных предстоятелей народа, его «интеллигенции», как бы она ни называлась и в какой обстановке ни жила. То, что интеллигенция рождает и взращивает сейчас, то народные массы воспримут и осуществят через некоторый промежуток времени».

В манифесте «Евразийство: опыт систематического изложения» (1926), написанным Львом Карсавиным от имени всего евразийского движения, тоже говорится: «Всякое жизненное движение определяется некоторой идеологией и вытекающей из нее системой конкретных задач (программой) … именно идеология проводит некоторые определенные границы, за которыми «прагматизм» или практицизм движения вырождается в беспринципный оппортунизм…».  Причем, согласно евразийству, основой истинной идеологии может быть только истинная религия, абсолютные ценности, имеющие трансцендентный базис: «из абсолютно несомненных истин религии, т. е. русской православной веры, проистекают основы истинной идеологии. Идеология же эта, будучи смыслом и существом конкретной действительности, раскрывается в систему и программу, объясняющие совершающееся и дающие правильный путь к сознательно-волевому воздействию на него».

Для мыслителей-идеалистов такое понимание интеллигенции – как направляющей, дающей цель и идеологию силы – вполне естественно. Вспомним, что основоположник идеализма в философии – древнегреческий мыслитель Платон писал о том, что идеальным является такая форма правления или «полития» (термин, не очень удачно переведенный на русский, как «государство»), при которой «философы правят или правители философствуют».

Разумеется, я вполне осознаю разницу между философами в платоновском понимании (Евгений Николаевич Трубецкой, помнится, называл их не иначе как «языческие монахи») и интеллектуалами в понимании современном. Но, тем не менее, эта мысль Платона в самом общем виде соответствует не только философии идеализма, согласно которой, идеальное должно превалировать над материей, но и, между прочим, соответствует обычному здравому смыслу. Человек ведь существо разумное. Все, что он делает, он должен делать, сначала продумав. Причем, желательно, так, чтоб ум господствовал над страстями и даже – над волей, направляя ее.

То, что верно для отдельного человека, согласно Платону, верно и для общества, своего рода коллективного человека (вспомним, что в «Государстве» платоновский Сократ уподобляет общество человеку и говорит, что мы сможем понять суть справедливости человеческой, если рассмотрим справедливость общественную). По Гоббсу (более близкому нашим современникам), кстати, так же: как Левиафан ни страшен, он – порождение общественного договора, то есть коллективного разума, а без этого Левиафана общество погибнет в еще более ужасной войне всех против всех.

То есть и «умный идеализм» (платонизм – от Платона до  Савицкого и Карсавина), и «умный материализм» (марксизм – от Маркса до Ленина и Лукача и Лифшица) собственно, говорят одно и  то же: в разумно устроенном, нормальном  обществе интеллектуалы (не будем называть их классом, чтоб не смущать марксистов, для которых классы – участники материального производства) занимают  одно из важнейших, ключевых мест. Но, увы, значительная часть наших современных интеллектуалов по названию – и левых, и правых – не желают признавать это. Не только своими словами, но и своими действиями они способствуют унижению интеллектуалов, дискредитации всего «интеллектуального класса» в глазах общества и государства. Они занимаются шельмованием своих же коллег интеллектуалов, только придерживающихся иных взглядов, изощряются в их оскорблениях, требуют расправ с ними, с мазохистским удовольствием заявляют о готовности колебаться вместе с курсом партии, государства, вождя и т.д. и т.п.

Тут мы сталкиваемся с уже известным и даже изученным феноменом «предательства интеллектуалов».

* * *

«Предательство интеллектуалов» («La trahison des clercs») – называется известная книга французского философа Жульена Бенда (1867-1956). Она вышла в свете в 1927 году (и переиздана при жизни автора в 1946) и вызвала такой же шок, как и другие философские бестселлеры ХХ века – «Закат Европы», «Восстание масс».

Главная мысль книги проста: интеллектуалы – это те, кто должен служить абсолютным ценностям, Истине с большой буквы, «вечным и объективным истинам, таким как справедливость и разум».  Не случайно, что для обозначения героя своего бестселлера Бенда выбрал термин «clercs»  – своего рода светские, обмирщенные клирики, что русский переводчик передал  абстрактным и не очень точным   «интеллектуалы» (на самом деле, здесь очень подходит русское «интеллигенты», ведь интеллигенция в специфически российском  и дореволюционном смысле – это не просто те, кто претендует на ту же роль духовных вождей народа, что раньше была у церкви, они часто в прямом смысле наследники священства: большинство лидеров русской интеллигенции – сыновья и внуки священников).

Но эти «интеллектуалы» («светские клирики») предали свою высокую миссию, идеал Просвещения   и тем самым предопределили победу тоталитаризма (как в ультраправом, так и в левацком его изводах, на которые был так богат ХХ век) и «общества потребления» с его отрицанием универсальных ценностей, воспеванием субкультур, меньшинств, а также этнических национализмов, идей правого популизма и т.д. (об этом пишет уже последователь Бенда Ален Фенкьелькро в работе «Поражение мысли» (1988)).

Бенда подчеркивал, что вплоть до ХХ века, в «классическую эпоху» интеллектуалы отстаивали неутилитарные и рациональные ценности (он сам считал себя наследником Сократа, Платона, Спинозы и Канта), но в начале ХХ века интеллектуалы совершили предательство, стали вместо универсальной Истины служить кумирам – классу и нации (теперь к ним добавился постмодернистский «гипертекст», всесмешение и игра).

Абсолютизация государства привела к фашизму, абсолютизация класса – к пролеткультовскому нигилизму (предшественнику западного послевоенного постмодернизма!), который, добавим, в определенной мере был преодолен в СССР лишь в 30-е годы, с поворотом к «русской классике». Разумеется, Бенда не следил за эволюцией левой идеи в СССР, его интересовали события на его Родине, во Франции, где заигрывания с кумиром государства и национализма привели к национальному поражению и позору коллаборационистского «режима Виши».

Увы, ситуация, которую мы сейчас имеем в нашем Отечестве, также может быть охарактеризована как «предательство духа интеллектуализма». С одной стороны, мы видим этнонационалистов, для которых их кумир – нация так дорог, что ради него они готовы «расчеловечивать» целые народы (в том числе, входившие в состав Великой России-Российской и империи и СССР и входящие в состав нынешней России). С другой стороны, мы видим суперэтатистов, которые возводят государство в ранг «земного бога» (не так давно Дугин, рассуждая о политических репрессиях прошлого, доказывал, что действия государства не могут быть преступными, ведь государству и решать, что законно и справедливо, а что – нет).

С третьей же стороны находится наша «белопальтовая» оппозиция, которую истина и справедливость тоже интересуют не очень, так как, по их убеждению, можно быть, простите, хоть с чертом, главное – против власти. Наконец, никуда не делся и кумир класса, просто он загнан пока на периферию общественной жизни, так как настоящие леваки у нас маргинальны, а левыми в силу исторических причин называют умеренных, социально ориентированных правых – этатистов и национал-патриотов, тоскующих по величию «красной сверхдержавы».

Суть же предательства, напомню, сводится к тому, что призванные служить одному Богу, выведшему нас из Египта невежества, интеллектуалы стали поклонятся множеству языческих богов – Нации, Классу, Государству, Партии, Рынку, Свободе, Успеху – имя им легион. В результате солидарность сообщества интеллектуалов разрушилась, они стали нападать друг на друга, травить друг друга, да еще и науськивать на представителей противоположной «партии интеллектуалов» политиков или еще хуже – профессиональных цензоров и экзекуторов…

Войне всех против всех в сообществе интеллектуалов нашей страны способствовало еще одно печальное историческое обстоятельство. Так уж сложилось, что у нас нет Университета как корпорации интеллектуалов. Университетская субкультура в нашем Отечестве была скопирована с Германии, насажена у нас государством, поэтому университеты изначально были государственными учреждениями, а их работники – профессора, приват-доценты и  т. д. – фактически госслужащими (а до 1917 года и госслужащими согласно закону). Госслужащие же не могут проявлять корпоративную солидарность, поскольку им нельзя подчиняться неписанным правилам общежития, только писанному закону и подзаконным инструкциям.

В этом плане суперэтатизм Дугина – вовсе не порождение его оригинальной трактовки западного консерватизма, а сугубо наша, исконная традиция, возводящая его к профессору в мундире, жалующемуся начальству на излишне вольнолюбивых коллег из «почтительности» к нему, начальству….

* * *

Не хочется завершать эту статью на минорной ноте.  «Не стоит село без праведника» – гласит народная поговорка, которую сделал популярной Александр Солженицын. Я далёк от мысли ставить знак равенства и даже уподоблять интеллектуала праведникам, но я ведь и говорю не о типичных, «земных» интеллектуалах, а об идеальных, которые устремлены к универсальным и неутилитарным ценностям. Вот без них, безусловно, общество утеряет свои ориентиры и обреченно погрузиться в хаос…

Источник

Ярослав Таран

Русская Мечта

Купались в небе купола.
Горбы молитва исправляла.
И на печи Мечта спала –
быть раем Русь не помышляла.
Для внешнего простого зла
копья Георгию хватало.

Текли века, как льды весной.
Мечта проснулась и тоской
по доброй участи земной
душе доверчивой предстала.
А детских сказок одеяло
с культуры в океан сползало.

Правдивый дух, сойдя с вершин,
за школьной партой мысли шил
и лозунгами их снабжал.
Тоска по раю церкви жгла,
и в бой вела, и окрыляла,
губила души и спасала.

На чудо русское дивясь,
планета войнами тряслась.
Спасенье Русь ей обещала,
предчувствий сказочных полна.
Себя, как Боженьку, распяла
в несбыточных, но вещих снах.

И в сказках тех надорвалась.
И образумившись, спилась.
Но жить как люди пожелала –
и отдала Мечту на откуп,
тоску по раю променяла
на заграничную похлёбку.

А между тем сырая тьма
в душевных кущах подымалась…
Казалось, свет сошёл с ума:
козлу элита поклонялась,
и баба в мужика линяла.
И вновь набат. И вновь война.

Свой путь забывшая страна
пустилась собирать осколки
былых побед на книжных полках
и веры полустёртый свет.
И человеку человек
на ратном поле стал являться,

и слово проходное «братцы» –
народным горем наполняться,
горячей кровью и слезой
и воскрешающей звездой.
Вновь в небо смотрят купола –
молитву память обрела.

Освобождается Мечта
от бытового душекрадства
и хочет с верой во Христа
соединить свой подвиг красный –
природы грёзы, землю-мать
с небесной сферой сочетать.

Так возмужали наши сказки,
их ложь в реальность облеклась.
И Русь кричит, в духовных спазмах
рождая с миром горним связь –
вселенной новую главу,
где Бог воскреснет наяву –

не только в таинствах церквей,
но в творчестве Своих детей.
Как проступают в сказках лица –
в лесах, зверях, ветрах и птицах, –
так познаётся Божий лик
в руках Истории крутых.

25.08.2025

Источник

Историко-философские предпосылки русского православного социализма

(Статья 2002 года, фактически ставшая исходной матрицей для книги «Миссия России. Православие и социализм в XXI веке» СПб. 2008)

КАПИТАЛИЗМ – ПРАВОСЛАВИЕ – СОЦИАЛИЗМ

Нет государства без идеологии, как нет че­ловека без самосознания. Государство есть организм, и идеология государства во мно­гом предопределяет его целостность, являясь связующим центром и невидимым алтарем общественной жизни. Идеология не является чем-то раз и навсегда заданным и неизменным, но наоборот, в ходе исторического процесса она претерпевает непрерывные изменения и развитие, стремясь к наи­более полному выражению своей сущности. Сущностью же идеоло­гии, ее сокровенным содержанием, является национальная идея, понимаемая, как замысел Божий о данной нации (*). При этом диалектика государственной идеологии определяется отражением этой идеи в реальной национальной исто­рии. Т.е. здесь, как и в случае с простым человеческим самосознанием, сохраняется непрерывная взаимосвязь внутреннего и внешнего, — встает постоянная задача сохранения идентичности национального са­мосознания при непрерывном изменении исторических обстоя­тельств. Государственная идеология, отражающая преломление национальной идеи в конкретном историческом процессе и призвана исполнять эту функцию — быть основой национально-государствен­ной идентичности, охранять собою преемственность национально-исторического бытия.

Как же выглядит в этом отношении наша нынешняя государствен­ная идеология? Если мы поставим для себя этот вопрос, то в первую очередь обнаружим, что ее как таковой просто не существует – она запрещена нашей Конституцией (Статья 13…). А то, что присутствует в общественном сознании на ее «святом» месте, представляет из себя бесформенную смесь остаточных идеологических фрагментов прошлого – православия, имперскости, социализма, национализма – при фактическом доминировании западно-ориентированного неолиберализма, под знаком которого произошла капиталистическая трансформация России.

Именно данная идеологическая бесформенность уже много лет дезориентирует общественное сознание, распыляет его стремление к новой исторической и политической самоорганизации. В связи с чем предельно остро стоит вопрос вос­становления национального идеологического единства, т.к. ны­нешнее безыдейное состояние общества равносильно его исторической бессознательности и слепоте, что де­лает выход из нынешнего исторического тупика невозможным. Поэтому вопрос об идеологии остаётся самым актуальным вопросом национального возрождения. От его правильного, исторически адекватного решения зависит и все остальное: цели и смысл го­сударственного бытия, поступательность развития общества, при­оритеты различных преобразований — в экономике, полити­ке и культуре.

Конечно, государственная идеология не создается за письмен­ным столом, как это в свое время пыталась осуществить компания «политологов» по заказу Б. Ельцина. Формирование идеологии есть сокровенный духовно-нравственный мировоззренческий процесс, идущий в глубинах национального духа, — но осмысление этого процесса, проявления его историче­ской логики, есть гражданская обязанность мыслящей части общества.

Итак, что же представляет из себя нынешняя российская идео­логия? Первый, поверхностный взгляд определит ее состояние как иллюстрацию к известной басне, где «лебедь, рак и щука» уже много лет безуспешно пытаются стронуть с места застрявший на перепутье истории воз назревших преобразований.  Либералы,  коммунисты, националисты, православные патриоты,–  что означает эта упорная многовекторность общест­венного сознания? Где критерии истинности тех или иных идеоло­гических доктрин? Ситуативный политологический анализ не по­может нам в этих вопросах. Начала подлинной идеологии, ее истоки и движу­щие силы, надо искать глубже — в исторической ткани национально-государ­ственного прошлого.

Государственная идеология не появляется «из ничего», она обя­зана обладать атрибутом исторической преемственно­сти, быть плоть от плоти традиционного народного мировоззрения. Вне этого критерия тот или иной идеологический «постулат» есть фикция, навязанная обществу чуждыми народу силами. Этот принцип позволит нам существенно упро­стить первоначальною схему: именно такой «фикцией» является для российского общества идеология либерального капитализма с его культом наживы, потребительства и индивидуализма, навязанная нам в начале 90-х под видом «де­мократии». Очевидная неудача этого «опыта» определяется принци­пиальным нежеланием нации принять эту идеологию в качестве за­кона своего общественного бытия.

Идеология капитализма для российского общества исторически нелегитимна, т.е. не имеет под собой освященной национальной историей социально-экономической традиции. Предпосылки и начала капита­лизма в XIX — начале XX века в России безусловно были, и Фев­ральская революция даже попыталась узаконить эти начала на «официальном уровне», — однако народ (и история) судил иначе. Русский народ не принял стремительно нараставшего духа буржуазности - циничного закона эксплуатации человека человеком, основанного на власти денег, и не позволил ему установиться в качестве официальной государственной идеологии.

И то, что ныне этот «дух» нам пытаются навязать под видом «рыночной экономики» и «демократии», т.е. лукаво скрывая за терминологией истинную сущность происходящего, говорит о том, что наш народ по-прежнему не приемлет отравы капиталистической идеологии, сердцем ощущая ее неправедное, антихристианское содержание. Именно этим объясняется провал так называемых «реформ» последнего десятилетия: их спекулятивные принципы приняли для себя как руководство к действию лишь самые одиозные и по большей части именно не русские, инородные по духу, элемен­ты. Основная же часть населения осталась безразлична и невоспри­имчива к призыву (и соблазну) скорейшего обогащения «любой ценой».

И здесь проявляется еще одно важнейшее свойство идеологии, - ее тесная связь с патриотизмом. Патриотизм, как обостренное чувство национально-исторического настоящего, но укорененное в национально-государственном прошлом, не может быть причастен к идеологии, не имеющей в этом прошлом своей основы. Поэтому нынешняя «рыночная» экспансия сопровождается такой безудержной русофобией, а к нынешним «реформаторам» так неприложимо понятие патриотов. Патриотизм по-прежнему остается одним из самых надежных критериев и индикаторов истинной на­циональной идеологии — …что, впрочем, хорошо понимает и ны­нешняя власть, старательно мимикрирующая под патриотическую окраску общественных настроений.

Итак, либерально-рыночную идеологию реформаторов (и «патриотическую мимикрию» власти) мы отнесли к разряду нацио­нально-идеологических фикций. Что остается? Реальный патриотиче­ский сектор – коммунисты, националисты, православные патриоты. И здесь уже есть над чем поразмыслить… Если бы нынешняя идеология государственного патриотизма была едина сама в себе, или хотя бы предполагала такое единство в обозримом будущем, то никакая «фиктивная» идеология не могла бы не только господство­вать на российской общественно-политической сцене, но даже присутствовать на ней в качестве участника идеологического про­цесса. Ибо реальное и подлинное естественным образом всегда вытесняет инородное и искусственное, побеждая его своей очевидностью. Однако ситуация ос­ложнена до абсурда: идеология государственного патриотизма не только не едина в своей основе, но внутренне исторически антагонистична, и в этом состоит главная проблема современной общественно-политической ситуации.

О чем идет речь. Если  рассмотреть многочисленные партии и движения патриотического толка по их идеологическим истокам, то окажется, что в современном патриотическое движении есть лишь две исторически легитимные (т.е. реализованные в русской истории) патриотические идеологии — это право­славие и коммунизм. Именно они фигурируют в общественном соз­дании как две самые внушительные идеологические силы. Однако исторические судьбы XX века противопоставили их в трагическом для России антагонистическом отношении. Что значит эта русская антиномия, и есть ли выход из создавшейся «патовой» идеологиче­ской ситуации? Не ответив для себя на эти вопросы, мы не можем рассчитывать на преодоление нынешней исторической смуты.

Патриотизм, как отмечалось выше, не просто эмоциональ­ное чувство — «любовь к отеческим гробам», а есть неотъемлемое свойство истинной национально укорененной идеологии, являясь сво­его рода энергетическим полем, обеспечивающим этой идеологии народную поддержку и подтверждение ее исторической подлинности. Эта патриотиче­ская энергетика, объемлющая собой государственную идеологию, обеспечивает в конечном итоге и целостность государственного ор­ганизма. В этом смысле нынешнее состояние России плачевно: патриотическое самосознание общества трагическим образом рас­колото: часть его традиционно исповедует идеологические ценно­сти православия, а часть, не менее традиционно, — идеалы и принци­пы коммунизма. С точки зрения государственного патриотизма обе позиции одинаково истинны, но с точки зрения государственной идеологии, это означает раздвоение национального самосознания, — а как известно, «царство, разделившееся, само в себе, не ус­тоит»…

Таким образом, вопрос о государственной идеологии сво­дится к вопросу о восстановлении идеологической целостности пат­риотического самосознания общества, что в нашем случае означает приведение к общему идеологическому знаменателю двух слагае­мых национального самосознания — православия и коммунизма. Как бы ни казалась трудна и даже, на первый взгляд, абсурдна подобная задача, другого решения нынешняя идеологическая ситуация не имеет: в идеологическом треугольнике  капитализм — православие –  социализм  есть лишь одно патриотическое решение!

Для национального духа это означает новое формирование идеологического единства на основе интеграции сущностных мировоззренческих национально-патриотических ценностей при неизбежном отказе от ус­таревших идеологических стереотипов. Только разрешив эту внут­реннюю, духовно-стратегическую задачу, Россия сможет вернуться к адекватности своего исторического бытия. И здесь есть над чем и ради чего потрудиться: если удастся «замкнуть» два этих мощнейших потенциала русской идеологии, то это станет не только решением ключевого вопроса современного патриотического движения, но и разрешением главного мировоззренческого противоречия российской истории XX века.

Как два принципа миропонимания православие и коммунизм  могут, на первый взгляд, показаться абсолютно несовместимыми, но тот факт, что оба они были реализованы в качестве государственной идеологии в единой русской истории, говорит о том, что между ними есть нечто общее. Наша задача и состоит в том, чтобы осознать это общее на новом мировоззренческом уровне и проявить в формате современного мышления  те предпосылки, которые способны стать основой для новой единой национальной идеологии.

Сейчас мы уже можем посмотреть на нашу новейшую историю несколько отстраненно: никакая из сторон не находится непосредственно в плоскости противоречия — все это позади. Наоборот, со­временные исторические реалии обнажают принципиально новое противостояние, в котором обе «стороны» оказываются находящи­мися по одну линию фронта. Это тотальная атака западной неолиберальной капиталистической идеологии на исконные основы нашего национального самосозна­ния, ставящая под угрозу само существование России как самобыт­ной цивилизации. Перед лицом этой угрозы задача нового общенациональ­ного идеологического синтеза становится предельно актуальной.

ЗЕМНОЕ И НЕБЕСНОЕ    

Каковы   же   исторические   предпо­сылки вопроса? К исходу XX века русский дух проявил себя в двух крайних (в идеологическом смыс­ле) формах своей государственности: в форме православной монар­хии и в форме атеистического социализма. Если отвлечься от кон­кретных исторических частностей, то суть этой идеологической по­лярности выражается в противостоянии идеализма и материализма: в одном случае полюсом миропонимания являлся христианский ре­лигиозный идеализм, в другом — атеистический научный материа­лизм. Сейчас, в отличие от начала XX века, мы уже понимаем, что религия и наука сами по себе не исключают друг друга как способы миропонимания, но скорее дополняют, а идеальное и материальное в философском отношении составляют не абсолютное противоречие, а скорее диалектическую пару образующую онтологическое целое. От века Бог утвердил эту пару, сотворив «в на­чале небо и землю»… — и связав ею всякое бытие и развитие. Поэтому в русской истории XX века, в кардинальной динамике ее идеологических акцентов, можно увидеть не просто бессмысленную, затянувшуюся на десятилетия «национальную катастрофу», а некий вполне закономерный диалектический процесс, ведущий Русскую государственность к какой-то новой исторической полноте. А тот факт, что обе формы государственности оказались в историческом плане внутренне неустойчивыми, говорит не только об ограниченности их идеологических оснований, но и о том, что они не всегда отвечали духу русского народа, ищущего в своем миросозерцании максимальной полноты и гармонии — единства небесного и земного. Религиозной душой русский человек всегда искал «царствия небесного», а своим страждущим сердцем — хотел воплотить эти небесные идеалы в исторической земной жизни. «…Да будет воля Твоя, яко на небеси и на земли» – так по евангельски  формулировал он свои сокро­венные мировоззренческие ожидания.

Нет сомнения, что это искреннее стремление «жить по правде» в русском народе не угасло. Корни его находятся не на поверхност­ном плане политической эмпирии, а на метафизическом уровне народной души, изначала (с момента крещения Руси) посвя­тившей себя служению христианским идеалам. Драматизм, напряжение и внутренняя противоречивость русской истории во многом объясняется мучительным несоответствием между этими религиозными идеалами и эмпирической социальной реальностью, — диссонансом между зем­ным и небесным. В рамках этого диссонанса и проходила русская история, и в его конечном разрешении — тайна ее предназначения. Воплотить христианские идеалы соборного братства, справедливости и любви в реальном ис­торическом бытии — такова основная сверхзадача Русской идеи, из нее черпает русский человек волю к своим историческим сверше­ниям.

Коммунистическую эпоху отечественной истории часто опреде­ляют (в православных кругах) как некое «бесовское» наваждение, в которое безрассудно впал русский народ, предавший свои христианские идеалы в обмен на мирские соблазны диавола: хлеб, власть и гордое богоборчество. Конечно, не обошлось и без этого… Но возможен и иной взгляд на столь крутой, казалось бы, поворот русской истории. В контексте Русской идеи коммунистическая эпоха может быть поня­та не просто как шаг в сторону (или тем более в «бездну») от своего Богом данного исторического направления, а как продолжение его на качественно новом мировоззренческом уровне. Этот мировоззренческий переход (от идеализма к материализму) и воспринимается как кардинальный переворот самой российской ис­тории; но в сущности он не затрагивает ее глубинной составляющей, направленной к эсхатологическому совершенству — «новому небу и новой земле».

Мировоззренческая динамика определила и динамику политическую: укрепившаяся за века, но застывшая в своих формах православно-монархическая государственность, восприни­малась живым сознанием нации как тормозящий ее дальнейшее историческое развитие фактор. В рамках этой государственности уже не умещался тот новый уровень миссионерской задачи, которую русский дух начал ощущать в глубинах своего самосознания. История не выдерживает завершенности, созревший плод — падает. Именно социально-политическая исчерпанность православной го­сударственности определила ее уход с исторической сцены.

Мы склонны идеализировать прошлое — и в этом есть своя идеологическая правда, но реальная история принципиально на­полнена несовершенством и поэтому должна быть преодолена. Внутренняя разочарованность и глубокая метафизическая неудов­летворенность устоявшейся государственностью разрешилась для России в катастрофической форме — в форме революции. Беском­промиссная русская душа, «разрушив все до основания», отправи­лась в поисках своего идеала («града Китежа») в противоположную сторону — к миражу атеистического коммунизма. И если говорить о русской душе, о ее соборном образе, то это, конечно же, не было для нее «шагом в сторону» — а было очередным актом ее самопозна­ния, своего рода подвигом, продолжением своей богоносной исто­рической миссии, полная и конечная реализация которой лежит где-то на горизонтах истории. Конечно, это звучит парадоксально. Но парадоксальность истории выглядит таковой лишь для ближайших поколений. Последующая историческая перспектива всегда откры­вает (и оправдывает) внутреннюю логику самых па­радоксальных исторических поворотов. Возможно, и для нас при­ходит время подобного понимания…

Крушение России начала XX века (как, впрочем, и конца…) было крушением ее государственной идеологии. Не экономические, со­циальные или внешние геополитические причины лежали в основа­нии этого кризиса, — но распад идеологического единства общества. Истоки этой бо­лезни были заложены еще в ХVII-ХVIII веках во времена церковно­го «раскола» и реформ Петра I, — но к концу XIX века они достигли своего завершения. Значительная часть русского общества, и в пер­вую очередь интеллигенция, потеряла чувство опоры в традицион­ных христианских ценностях, расшатанных европейским «просве­щением» и девальвированных повсеместным обмирщением Церкви, и взыскала ценностей новых — новой формулировки своих христи­анских ожиданий. Так появился феномен русского коммунизма, атеистический по форме, но религиозный по своему существу.

Действительно, по мере увеличения исторической дистанции, становится все более очевидным, что коммунистическая мечта, при всем ее интернационализме, во многих своих проявлениях есть национальное российское явление. По своим истокам эта идея не являлась для русского сознания чем-то совершенно внешним, ис­кусственным, привнесенным извне, а рождалась и развивалась как внутреннее явление национального духа. С самого начала XIX века проблема справедливого социального уст­ройства являлась для российского общества определяющей. Вся русская культура от Пушкина до Толстого была социально-ориентированной и нравственно озабоченной несовершенством со­циального бытия, в первую очередь — народного бытия, бесправное положение которого было постоянным укором национальной совести. Часто сводят начала коммунизма к марксизму, но в русской истории очевидна вполне самостоятельная глубоко самобытная линия поиска идеального социально-экономического устройст­ва общества, основанная на глубоких духовно-нравственных началах, которая во многом даже опередила европейский мар­ксизм (так известно, что Маркс специально изучал русский язык, чтобы в оригинале читать Н.Чернышевского…). Эта инерция соци­ально-ориентированного мировоззренческого поиска, заданная Герценом, Добролюбовым, Белинским и Чернышевским во многом предопределила динамику как культурной (Некрасов, Достоевский, Толстой), так и политической (Плеханов, Нечаев, Ленин) жизни российского общества. Качественный социальный и идеологиче­ский переворот был неизбежен, марксизм стал лишь точкой опоры, вокруг которой этот переворот осуществился.

Принятие же именно марксизма в качестве властителя дум, во многом определялось органическим отторжением русским духов­ным строем начал капитализма, против которых и выступал в пер­вую очередь марксизм, и которые начали активно проявляться в России к концу XIX — началу XX века. И это есть принципиальный момент для самоопределения русского самосознания XX века. Суть его состоит в том, что ни народ, стоявший на традиционных духов­но-нравственных христианских позициях, ни интеллигенция — вос­питанная на идеалах народничества, не могли принять буржуаз­ность в качестве новой государственной идеологии (в отличие от большинства европейских стран, где эта идеология, приветствуемая протестантской этикой, уверенно победила); но наоборот, идеи марксизма, социализма и коммунизма, понимаемые в первую оче­редь как идеалы социальной справедливости и будущего общечело­веческого братства, оказались для русского самосознания наиболее близкими. Ибо дилемма для России стояла именно так — или капи­тализм, или коммунизм.

Таким образам, революционный конфликт в России изначально во многом был религиозного свойства, как протест народного само­сознания против нарастающего духа буржуазности, воспринимае­мого народом как наступление на его традиционные христианские принципы жизнеустройства и миропонимания. Здесь уместно еще раз напомнить, что капитализм есть экономическая проекция протестантской религиозной этики,  нашедшей себе опору в ростовщической практике иудаизма, и русский нацио­нальный дух отшатнулся от него в противоположную сторону, — надеясь утвердить свою православную экономическую этику на началах социализма, видя свою задачу в установлении такого государст­венного и общественного устройства, в котором принципы социальных отношений максимально отвечали бы постулатам христианства. Не случайно по своим организационным принципам первые российские коммуны начала XX века во многом буквально напоминали первые христианские общины: общее имущество, общий труд, идеология любви, равенства и братства, вера в «светлое будущее» как неизбежное торжество правды. По существу это прямая проекция евангельского социального идеала:»Все же ве­рующие были вместе и имели все общее. И продавали имения и всякую собственность, и разделяли всем смотря по нужде каждого» (Деян.2.44-45).

Очевидная близость социально-экономических идей социализма общественным идеалам христианства, и их не менее очевидная предпочтительность с этой точки зрения «идеалам» капитализма, неоднократно подчеркивалась различными христианскими мысли­телями. Так С. Булгаков в своей работе «Христианство и социализм» пишет: «Капитализм есть организованный эгоизм, который созна­тельно и принципиально отрицает подчиненность хозяйства выс­шим началам нравственности и религии; он есть служение мамоне… Никогда еще в истории не проповедовалось в жизни такое безбож­ное, беспринципное служение золотому тельцу… Одним словом, мы должны, не обинуясь, сказать, что социализм прав в своей критике капитализма, и в этом смысле надо прямо и решительно признать всю правду социализма». Еще более глубокое обличение антихри­стианских начал капитализма, как бесчеловечной власти капитала (или мамоны), мы находим у многих православных святых, в част­ности у пр. Симеона Нового Богослова и св. Иоанна Златоуста. По­следний пишет: «Сребролюбие возмутило всю вселенную; все при­вело в беспорядок; оно удаляет нас от блаженнейшего служению Христу: ибо не можете, — говорит Он, — Богу работати и мамоне (Мф. 6.24.); ибо мамона требует совершенно противоположного Христу. Христос говорит: подай нуждающемуся, а мамона: отними у нуждающегося; …Христос говорит: будь человеколюбив и кроток, а мамона напротив: будь жесток и бесчеловечен, считай ни за что слезы бедных…»(Златоуст И.//Полн.собр.соч. – СПб. 1902. Т.VIII. С.270.) Могла ли русская душа принять для себя эти принципы в качестве нормы социальных отношений? Наоборот, «в социализме, — пишет С. Булгаков, — рассматриваемом как совокуп­ность мер социальной политики, нет ничего, что бы не соответство­вало христианской морали. Поэтому самая мысль о «христианском социализме» не имеет в себе ничего противоречивого. Принципи­ально «христианский социализм» вполне возможен.  (Булгаков С.Н. Христианский социализм. — Новосибирск, 1991. С.227-228.)

РЕЛИГИОЗНАЯ ОШИБКА КОММУНИЗМА       

Однако встает резонный вопрос: если начала коммунизма так близки христианству, то чем объяснить то откровенное воинствующее безбожие, которым сопровождалась история коммунизма первой половины XX века? Что означает антирелигиозность коммунизма, и в частности, его антихристианст­во?

Это, может быть, самый непростой вопрос в рассматриваемой теме: он имеет много аспектов — политических, исторических и фи­лософских; но в целом ответ сводится к тому, что антирелигиоз­ность коммунизма объясняется его…  религиозностью, — только ре­лигиозностью ложной. Так Н.Бердяев пишет: «Правда и ложь так перемешаны в коммунизме именно потому, что коммунизм есть не только социальный феномен, но и феномен духовный. В идее бес­классового, трудового общества, в котором каждый работает для других и для всех, для сверхличной цели, не заключается отрицания Бога, духа, свободы и даже наоборот, эта идея более согласна с хри­стианством, чем идея, на которой основано буржуазное капиталистическое общество. Но соединение этой идеи с ложным миросозерцанием, отрицающим дух и свободу, ведет к роковым результатам. Именно религиозный характер коммунизма, именно религия коммунизма и делает его антирелигиозным и антихристианским.» (*Истоки и смысл русского коммунизма. М.1990.С.126.)

Это выглядит парадоксальным с точки зрения формальной логики, но это становится понятным, если принять во внимание, что суть вопроса заключалась в господстве в сфере идеологии, — идеология же всегда в той или иной степени религиозна, т.к. основана на вере в определенные сверхличные ценности. Борьба за господство «в воз­духе» и определила тот жестокий характер противостояния между коммунизмом и церковью, который наблюдался в России в начале XX века (при этом, правда, победа чаще достигалась за счет господ­ства «на земле»…). Об этом напряженном идеологическом противо­стоянии Н. Бердяев пишет: «Коммунизм, не как социальная система, а как религия, фанатически враждебен всякой религии и более всего христианской. Он сам хочет быть религией, идущей на смену христианству, он претендует ответить на религиозные запросы челове­ческой души, дать смысл жизни». (*Там же С.129)

Однако именно подобные религиозные претензии коммунизма принципиально несостоятельны и ошибочны, т.к. вся «духовная» база коммунизма ограничена его материализмом. Проблема в том и состоит, что классический коммунизм Маркса, будучи по методологии сугубо материалистическим учением, в своей теории абсолютизировал этот материалистический принцип и распространил его на область идеального, претендуя на универсализм своих идеологических постулатов. И именно здесь он, превышая свои гносеологические полномочия, вступает в конфликт с традиционной религией, претендуя на роль универсального миропонимания, проявляя при этом со своей сторо­ны тривиальный религиозный фанатизм по отношению к своему идеологическому конкуренту. Однако история существенно прига­сила этот «религиозный» пламень коммунизма и ныне ничто не ме­шает нам трезво посмотреть на его остывшее материалистическое естество и найти ему адекватное, достойное его христианских пред­посылок, положение — но не на небе, а на земле, оставив «кесарю ке­сарево, а богово Богу». Лишь в таком двустороннем единстве небес­ного и земного возможно как здоровое мировоззрение личности, так и полнокровное существование государства.

Неоправданная претензия материализма заменить собою духов­ное начало естественным образом не состоялась, а лишенное истин­ного духовного питания советское общество в итоге исчерпало себя в своем идейном содержании. Тотальность материалистического догматизма сковала свободное дыха­ние идеального в русском самосознании, полностью парализовав его развитие — в мировоззрении, философии и культуре. Утратив ис­точник своей духовной силы, русский человек внутренне начал не­заметно чахнуть. Поэтому так парадоксальна, невидима и беспричинна смерть, казалось бы, с виду вполне здорового и мощного «телом» государства — в его легких закончился кислород… Вот как про­рочески пишет об этом Н. Бердяев: «Лучший тип коммуниста, т.е. человека целиком захваченного служением идее, способного на ог­ромные жертвы и на бескорыстный энтузиазм, возможен только вследствие христианского воспитания человеческих душ, вследст­вие переработки натурального человека христианским духом. Ре­зультаты этого христианского влияния на человеческие души, часто незримого и неземного, остаются и тогда, когда в своем сознании люди отказались от христианства и даже стали его врагами. Если допустить, что антирелигиозная пропаганда окончательно истребит следы христианства в душах русских людей, если она уничтожит всякое религиозное чувство, то осуществление коммунизма сдела­ется невозможным, ибо никто не пожелает нести жертвы, никто не будет уже понимать жизнь как служение сверхличной цели, и окон­чательно победит тип шкурника, думающего только о своих инте­ресах». (*Там же. С.139) К сожалению, это самый точный диагноз, который можно поставить современному российскому обществу.

Аналогичным религиозно-обусловленным феноменом является и атеизм коммунизма. По своим формальным основаниям он свя­зан с общим смещением общественного сознания XIX века от идеа­лизма к материализму, но по сути происходил как смена приорите­тов веры; от веры в Бога — к вере в человека. Однако принципиально, сам по себе этот переход не является выходом за рамки религиозной проблематики, но остается все тем же сугубо христианским вопросом, заключенным в евангельской идее богочеловечества Иисуса Христа. В рамках этого христианского вопроса и находятся истоки русского атеизма. На примере «цен­тральной   фигуры   русской   мысли   и   самосознания   XIX   века» В.Г.Белинского Н. Бердяев так описывает это внутреннее мировоз­зренческое смещение: «В Белинском русский революционный со­циализм эмоционально соединяется с атеизмом. Истоком этого ате­изма было сострадание к людям, невозможность примириться с идеей Бога ввиду непомерного зла и страданий жизни. Это атеизм из морального пафоса, из любви к добру и справедливости… Русские из жалости, сострадания, из невозможности выносить страда­ние делались атеистами. Они делаются атеистами, потому что не могут принять Творца, сотворившего злой, несовершенный, полный страдания мир. Они сами хотят создать лучший мир, в котором не будет таких несправедливостей и страданий.»  (*Там же.С.34-35). Не забывая обо всей пагубности подобного «чисто человеческого» решения предвечной Богочеловеческой задачи христианства, можно, тем не менее, отме­тить, что в истоках русского атеизма не было откровенного бого­борчества (по типу ницшеанского), основанного на гордом индиви­дуализме; это был атеизм не возношения, а жертвы — отрицание вы­сокого, но отвлеченного идеализма, ради страждущей и несовер­шенной материальности с целью ее преображения. В этом христи­анском мотиве жертвенного нисхождения к «во зле лежащему» ми­ру и состоит основная религиозная тайна русского коммунистиче­ского атеизма.

Таким образом, будучи по своей методологии наукой, по своей идеологии коммунизм остается верой — верой в человека, в возможность неограниченного развития его лучших «богоподобных» качеств, в его «светлое будущее». Без этой живой гуманистической веры коммунизм сам по себе, как социально-экономическая теория — мало что значит; без нее он не стал бы ни общепризнанной революционной теорией, ни тем бо­лее фактом реальной истории. При этом вера в светлое будущее коммунизма очевидным образом перекликается с христианской ве­рой в конечное обновление мира, где будет «новая земля и новое не­бо», и, в связи с этим, может быть отнесена к разновид­ности хилиазма – христианскому учению о «тысячелетнем царстве праведников». Даже это умозрительное обстоятельст­во позволяет рассматривать русский коммунизм в контексте единой национальной истории, — как еще одну историческую проекцию ее мессианских устремлений. Вне мессианства немыс­лима Русская идея, поэтому и в этом смысле вопрос о коммунизме ос­тается для России открытым.

И здесь надо быть очень внимательным. В последние годы в общественной мысли по отношению к социализму и коммунизму господствовал дух огульного отрицания, основанному скорее на эмоциональном уп­рощенчестве, чем на объективном историософском анализе. Это во многом опреде­лялось общей политической горячностью и целенаправленной деятельностью либеральных СМИ, подающих советский социализм как однозначно отрица­тельное явление русской истории. Однако такое профанирующее упрощенчество в вопросах  национально-исторического бытия есть недопустимое легкомыслие. Если мы действительно озабочены преодолением нынешнего исторического кризиса, если мы хотим понять духовно-историческую логику происходящего, то должны отнестись к оценке советской эпохи мак­симально ответственно и непредвзято, с предельным смирением и уважением — как того требует собственная национальная история. Это не просто отвлеченный вопрос политологии: где-то здесь мы потеряли нить своей собственной истории, по сути — потеряли себя!

История не бывает только «черной» или только «белой», но всегда есть живой поток самовыражения национального духа; и если мы хотим вновь вступить в этот поток (т.е. вновь обрести собственную историческую субъектность), то должны постараться понять ее логику максимально честно и искренне. Особенно, если это касается глубинных религиозно-мировоззренческих общественных трансформаций.

Сейчас происходит восстановление естественного баланса рели­гиозного и материалистического в общественном сознании и это открывает возможность нового переосмысления идеи социализ­ма на основе традиционного христианского миропонимания: ни идеологических, ни философских, ни догматических преград тако­му переосмыслению не существует. Что означают религиозные предпосылки коммунизма? Насколько глубоки его христианские основания? Как реализовать неисчерпаемый религиозный потенци­ал народного духа в действенную идеологию национального возро­ждения? — все это актуальнейшие вопросы современного русского самосознания. Мировоззренческая природа нынешнего национально-историческо­го кризиса взывает к необходимости подобного переосмысления — новому пониманию социализма и коммунизма в контексте тысяче­летней русской истории. Не поняв до конца духовно-идеологические уроки своей недавней истории, мы никак не сможем осознать и ее ближайшее будущее. В частности, есть ли это буду­щее у социализма, или мы уже навсегда вписаны в капиталистиче­ский фарватер истории?

КРИЗИС СОЦИАЛИЗМА   

Крах коммунизма, который мы на­блюдаем сегодня,   не   обязательно означает его окончательную историческую катастрофу как доказатель­ство полной несостоятельности его идеи. По мысли А. Зиновьева то, что происходило и происходит последние десятилетия с коммунисти­ческой Россией это не катастрофа, а кризис, которому подвластна любая нормально развивающаяся система. Кризис — вещь естест­венная, являющаяся необходимым атрибутом диалектики, – которая в свою очередь говорит о том, что выход из подобного системного кризиса возможен лишь в одном случае — путем качественного преображения системы. Этой схеме вполне отвечают наши идеологические и политические реалии.

Надо признать, что кризис советского социализма был неизбежен. Это было закономерное внутреннее явление коммунистической идеологии исчерпавшей свой исторический потенциал; «происки ЦРУ» и собственной, пригретой за пазухой, «пятой колонны» стали лишь усугубляющим фактором. В сущности, дело было сделано — об­щество развитого социализма, в той мере, как ему позволяла мате­риалистическая идеология, построено, — и эта законченность опре­делила то, что называлось «застоем». Дальнейшее развитие настоятельно требова­ло какого-то качественного обновления коммунисти­ческой идеи. Провозгласив «перестройку» М. Горбачев попытался нащупать это новое измерение социализма, но не имея каких-либо  надежных ориентиров (кроме западных аналогов), лишь ускорил его крушение. И это не мудрено: масшта­бы назревавших изменений находились не в экономической или по­литической сферах советского общества, а как сейчас представляет­ся, значительно глубже — на метафизическом плане национального самосознания. Это становится понятным, если мы вспомним, что середина кризиса пришлась на 1988 год — год тысячелетия Крещения Руси. Ведь это поистине «тектонические» сдвиги русской истории! Так проявляют себя исторические ритмы: проис­ходил новый прорыв национального духа и историческая актуали­зация Православия. Вновь обнажался вопрос о Русской идее как нерешенной задаче национальной истории.

При этом старые формы стремительно распадались. Первой не выдержала проверку временем идейная составляющая социализ­ма, выдохся ее религиозный мировоззренческий пафос: в «светлое будущее коммунизма» реально уже никто не верил, ни народ, ни сама коммунистическая партия, — и это предопределило падение всей систе­мы. Крушение веры лишило общество внутренней позитивной ди­намики и созидательной жертвенной энергетики. Не стало цели, не стало и движения. В этом смысле русский народ опять остался ве­рен себе: только высшие (осознанные и принятые на уровне души) идеалы способны подвигнуть его к историческому дей­ствию.

Как уже говорилось, ограниченность исторического опыта со­ветского социализма методологически была предопределена его материализмом. Словно современный «вавилон», коммунистиче­ский красный проект строился на чисто материалистических принципах («глиняные кирпичи») и рациональной человеческой воле. Принципиальная ограниченность такого механистического строительства оче­видна, рано или поздно оно исчерпает исходный импульс и утратит свой смысл.

Вавилон рухнул разом. В его несущей конструкции не оказалось ни одного мало-мальски пригодного элемента, способного удержать тяжесть нагромоздившихся противоречий: ни армия, ни КГБ, ни Политбюро, ни огромная мно­гомиллионная масса коммунистов, ни «советская интеллигенция» ни «простой советский человек», ни, наконец, сама «теория научно­го коммунизма» — ничто из этих краеугольных оснований «развитого социализма» не оказалось способным выдержать нагрузку  исторического кризиса. Все это во многом были уже пустые формы. Отсюда те поразительные масштабы всеобщего без­различия и предательства, которые за несколько лет превратили ве­личайшую сверхдержаву мира в жалкое и беспомощное, полуколо­ниальное государство.

«Без Меня не можете творити ничесоже…» (Ин.15.5.) — утрата духовного смысла лишает человека и общество способности к созиданию и развитию.

То, что питало жизнью энту­зиазм первых пятилеток, к концу века превратилось в оторванные от жизни бессодержательные лозунги. Их уже никто не воспринимал всерьез — ни члены ЦК КПСС, ни простые советские обыватели, ни диссидентствующая интеллигенция, ни тем более подрастающая поросль будущих «предпринимателей». Коммунистический «проект» ока­зался никому не нужен и его подожгли (как в романе Ильфа и Пет­рова) сразу с четырех углов… — благо желающих «погреть руки» на этом деле оказалось предостаточно.

Крушение было катастрофическим. Обрушилась не только идеологическая коммунистическая надстройка, но и вся советская государственность, принеся многочисленные страдания не готовому к такому развитию событий простому народу.  «Целили в коммунизм, а попали в Россию» — эта запоздалая диссидентская рефлексия еще раз обнажила тот факт, что коммунизм в России к концу XX века стал органичной частью русской истории. Отказ от коммунизма обернулся предательством и катастрофой этой истории.

Но значит ли это, что на пепелище не осталось ничего кроме не­определенной, поросшей духовным «бурьяном», территории, кото­рую лучше всего сдать в аренду какому-нибудь «дяде Сэму»? Ос­тался ли у России шанс на самостоятельную, самобытную историю, или единственное, что ей остается это, пристроившись в хвосте у Запада в качестве сырьевого придатка, «добровольно» принять истины «нового мирового порядка»? Если ограничиться плоским, рациональным взором, то, кажется, все обстоит именно так; но если заглянуть в живую глубину нацио­нального духа, то русское сердце обнаружит в себе еще далеко не исчерпанный резерв пассионарности — светлый, христианский потенциал Русской идеи, в раскрытии которой подлинное про­должение русской истории.

СОЦИАЛИЗМ И ХРИСТИАНСТВО

А.Зиновьев разделяет коммунизм на идеологический и реальный и говорит, что реальный коммунизм был полностью разгромлен Западом в ходе «холодной войны», но идеологический коммунизм остался в сознании человечества, и что он не может быть полностью искоренен, пока существуют порождающие его причины, а именно — негативные явления капитализма.

Однако, если смотреть на идеи коммунизма более глубоко, то в них можно выделить вполне определенные собственные (имма­нентные) источники устойчивости — христианские предпосылки коммунизма. Неискоренимость идеалов равенства, братства, спра­ведливости и мира определяется тем, что эти понятия суть базисные социальные ценности христианства. Человечество не может отка­заться от стремления к этим идеалам, пока существует христианство.

Поэтому, если вернуться к терминологии А. Зиновьева, «идеоло­гический коммунизм» неискореним в сознании человечества, а это значит, что он будет вновь и вновь проявляться в той или иной форме в реальной истории. Причем динамика этих проявлений име­ет вполне очевидную, все возрастающую историческую амплитуду. Если первые христианские общины (коммуны) в этом процессе мо­гут пониматься в качестве исходного первообраза (своего рода духовного эталона гармоничного социаль­ного бытия), то последующее развитие коммунизма происходит во все возрастающем теоретическом и практическом масштабе. Снача­ла это «аскетический коммунизм» христианских монастырей, с их общинным хозяйственным бытием, равенством и братством; затем «утопический коммунизм» средневековых католиков: Томаса Мора и Томмазо Кампанеллы с первой теоретической попыткой распро­странить христианские идеалы социального бытия на все общество; затем поиск рационально-политических форм справедливого общества в контексте идей Просвещения (Ш.Фурье, Р.Оуэн); далее – марксизм уже в качестве программной теории «научного коммунизма»; и нако­нец  Советская Россия — первый в истории опыт реализации комму­низма на государственном уровне. Надо ли говорить, что на пути к своей последней исторической реализации идеи коммунизма относительно своего первоначального первообраза претерпели очень существенные деформации. Причем принципиальное искажение за­ключалась в том, что теория и практика социализма XX века начис­то «забыла» свою исходную христианскую составляющую, превра­тившись тем самым в форму без содержания, — и это неизбежно ска­залось на его судьбе. Такой «реальный коммунизм» в отличие от своего двухтысячелетнего идеологического предтечи просущест­вовал чуть более семидесяти лет…

Но значит ли это, что вместе с окончанием реального россий­ского социализма пришла к своему историческому финалу и сама коммунистическая идея, как то утверждают многочисленные противники коммунизма? Не означает ли нынешний кризис социа­лизма всего лишь неизбежную и закономерную предпосылку его нового исторического возрождения на уже совершенно новом, качест­венно обновленном, идеологическом основании, — том, на котором и зародилась сама идея коммунизма — на базе христианско­го понимания человека и общества? Нет доводов, которые могли бы отрицать такую возможность, — более того, сама историческая диалектика комму­низма предполагает неизбежность этого последнего этапа коммунистической истории. Суть этого этапа в теоретическом воссоединении положительного опыта коммунистической практики, в ее реальных социальных достижениях, с ее исходным идеологическим началом и сущностью — христианскими представлениями об идеале человеческих отношений. Без этого заключительного акта позитивного христианско-коммунистического синтеза коммунистическая история человечества не может считаться завершенной — ее цикл еще не закончен!

Какое это имеет отношение к современной истории и, в частности, к истории России, пока сказать трудно. Однако некоторые предпосылки говорят о том, что определенная теоретическая переориентация коммунизма в этом отношении происходит, — об этом свидетельствуют те изменения, которые появились в программных документах КПРФ и работах ее лидера Г.Зюганова. Принципы национально-исторической преемственности, самобытности характера и мировоззрения русского народа, отказ от идеологии атеизма и признание Православия становым хребтом русского национального самосознания — вот далеко не полный перечень тех идеологических прозре­ний, которые обрела коммунистическая идея в результате краха системы ортодоксального коммунизма. И это вселяет определенный исторический оптимизм: коммунистическая идея в своем самопо­знании вплотную подходит к ядру русской национальной идеи – Русской идее, что значительно увеличивает шансы для последней найти свое продолжение в реальной истории.  

РУССКАЯ ИДЕЯ СЕГОДНЯ

Двигаться вперед (в историческом смысле) нельзя на основе простого отрицания на­стоящего, нельзя — на основе обращения в прошлое, но возможно лишь в предчувствии будущего, — нового по определению. Увидеть будущее в его новых идеологических осно­ваниях — наша сегодняшняя задача. Будущее, чтобы быть действен­ным в настоящем, должно обладать притягательной, завораживаю­щей силой — если этого нет, то оно не состоится. Это особенно отно­сится к России, государству — идеократии, т.е. государству, в кото­ром движущей силой его истории является идея: будь это Святая Русь, Москва Третий Рим, или Коммунизм. Сами по себе, в конкретно-эмпирическом смысле, эти идеи-символы могут не иметь непосредственного отношения к реальности, но именно они задают России вполне реальную, идеологически осмысленную историческую динамику. Суть ее в том, что идея (как идеал) всегда входит в противоречие с реальной историей — требуя ее преодоления.

Смысл существования России — в конечном преодолении реальной (несовершенной) истории, в устремленности к будущему как задаче претворения некой мечты, идеи, и цели — способной преобразить несовершенство наличного бытия. Это не идея прогресса или эволюции в классическом (европейском) понимании, но именно идея преображения, как качественное, зримое изменение бытия, дости­гаемого не столько механическим усилием, сколько откровением веры. Т.е. движущая сила русской истории сосредоточена не в области материально-экономических процессов, а в области духовно-мировоззренческих прозрений. Поэтому и сегодня лишь высокая, духовно осознанная цель может вывести растерянное самосознание нации из состояния исторического застоя. Нынешнее безыдейное, ме­ханическое по своей природе, «прагматичное» материально-экономическое и политическое реформаторство не может восприниматься иначе как бессмысленное в ис­торическом смысле топтание на месте.

В этом смысле все мы, как народ, вошли в полосу какого-то полного «идеологического затмения». Нас как бы лишили неба и света. Те «тараканьи бега» за прибылью и достатком, в которых нам предлагают участвовать современные «рыночники», унизитель­ны и бессмысленны для русского духа и никак не могут служить основой какого-либо исторического вдохновения. Отсюда, от этого чувства полной идеологической бессмыслицы, та апатия и безразличие, которые проявляются сегодня в нашем народе на фоне откровенного разрушения государства. Необходим идеологический прорыв, обретение светлого и вдохновляющего чувства новой ис­торической перспективы. Этот свет должна принести в себе новая нацио­нальная идеология,

фокусирующая в себе все ценности и идеалы, выстраданные нашим народом на протяжении его тысяче­летней истории.

Однако и здесь все не так просто. Общественно-историческое движение не может начаться простой манифестацией традиционных идеалов. Сами по себе такие понятия  как Святая Русь, Правосла­вие, Соборность, Справедливость, Патриотизм и т.д. не могут явиться источниками нового исторического акта. Они вневременны и внеисторичны в своей основе, и являются своего рода аксиомами (статикой) русского национального самосознания. Для подлинной исторической ди­намики нужно нечто большее — то конкретное содержание национальной идеи, в котором нация осознает свою сегодняшнюю историческую задачу как перспективу дальнейшего исторического развития. Мало провозглашать красивые идеалы, надо найти реалистические пути движения к ним.

В чем сегодняшний смысл Русской идеи? Каковы ее конкретные идеологические приоритеты в условиях XXI века? – без ответа на эти вопросы невозможно преодоление нынешнего исторического кризиса. Принципиальный момент здесь в том, что для националь­ной идеологии мало быть просто укорененной в национальном прошлом: чтобы она стала действенной  настоящем, она должна быть устремлена в будущее, т.е. стать идеологией возрождения.

А это значит, что она должна быть предельно адекватна реальной исторической ситуации, быть способной привести в движение обществен­ное сознание и общественную (политическую) практику. Она должна опираться на прошлое, но быть исторически позитивной, т.е. открывать новое качество национального бытия и ясную историческую перспективу, способную вдохновлять нацию к новым историческим свершениям.

Всем этим критериям и отвечает идея  мировоззренческого синтеза православия и социализма как наибо­лее общая формулировка идеологии возрождения. Конкретность такой постановки вопроса предельно адекватно отражает суть идеологического излома XX века и ставит задачу его исцеления.

С точки зрения патриотизма в поисках данного идеологического синтеза нет противоречия, ибо то и другое направлено к конечному совершенству национального бытия в его духовных и социально-экономических отношениях, к гармонизации его земной и небесной составляющих. Преградой к подобному мировоззренческому воссоединению православия и социализма являются лишь зава­лы ложных стереотипов, накопившихся еще со времен «перестройки», когда ради разрушения советской государственности в общественное сознание было вброшено огромное количество деструктивной (чаще недостоверной) информации, призванной расшатать доверие к советскому строю и идеализировать дореволюционную Россию.

Весь этот антисоветизм надо оставить в прошлом. Сегодня не время заниматься бесплодным противо­поставлением эпох православной и советской государственности (что лучше, что хуже), рассматривая этот вопрос в отрицательной  конфронтационной   плоскости. Наоборот, необходимо положительное понимание того, что все это части нашей единой исто­рии в ее мировоззренческой противоречивости, диалектической полярности и исторической незавершенности. Сверхценностью нынешней ситуации является восстановление единства на­ционального самосознания, и перед этой задачей ценности прошло­го имеют уже не абсолютное, но относительное значение.

Никакое противоречие не решается в собственной плоскости, решение воз­можно лишь на ином, высшем положительном уровне понимания, где обе части противоречия проявляются как стороны единого це­лого. Именно это целое национальной истории должно быть осмыслено нами как основа нового единства национального сознания, в котором органично соединяются обе стороны недавнего идеологического противостояния. И это не просто интеллектуально-идеологическая задача, — это задача в пер­вую очередь духовная, требующая от нас некоего нового «рожде­ния свыше», позволяющего увидеть себя и Россию в новом преоб­раженном виде, в новой одухотворенной исторической перспективе.

И это есть творческая задача. Нынешнее самоопределение на­ционального духа, не предполагает тривиального решения. Исторические условия привели нас к очень глубокому по своим основаниям идео­логическому кризису, парализовавшему исто­рическое развитие нации.  Фактически это исторический тупик, выход из которого требует новых, прорывных мировоззренческих решений. «В одну реку не входят дважды», как бы ни был велик соблазн повернуть реки исто­рии вспять — это невозможно; мы должны найти свою новую исто­рию в ее новых идеологических формах, принять на себя ответст­венность нового исторического акта. На языке синергетики это называется точкой бифуркации, т.е. тем неустойчивым и неуравновешенным состоянием, где система переходит на новый уровень своего бытия, отли­чающегося не только новой структурной упорядоченностью, но и новым качественным (т.е. идеологическим) содержанием.

Впрочем, подобная картина наблюдалась в истории России не единожды. Общеизвестно, что история России по своей диалектике катастрофична, т.е. поступательность ее государственного бытия  сопровождается подобными «идеологическими» кризисами на всем протяжении ее истории. И это не должно вводить в отчаяние, но наоборот, максимально мобилизовать нашу личную и общественную волю перед лицом исторического будущего. Доныне Россия справлялась с подобными историческими вызовами, и есть все основания надеяться, что светлый позитивный исход возможен и в нынешней «безысходной» ситуации.

«Невозможное человекам, возможно Богу». Не надо забывать что история человечества — это Богочеловеческая история, т.е. Бог не оставляет человека один на один с морем исторического хаоса, но так или иначе присутствует рядом, направляя исторические процессы в сторону эсхатологического торжества Истины – к новому небу и новой земле. И если мы, как народ, подтвердим в своем сердце неизбывную готовность и дальше быть со Христом, найдя для этого современные государственные формы, то Бог не оставит нас уто­пающими в этом «море», но выведет «яко по суху» к новым берегам исторического существования.

ВРЕМЯ И ЦЕРКОВЬ

Говоря о сегодняшней постсоветской исторической ситуации и задаче формирования единой идеологии национального возрождения, нельзя не сказать несколько слов о позиции другой стороны русского идеологического про­цесса — Русской Православной Церкви. В чем состоит ее конкретно-историческая роль в преодолении нынешней идеологической смуты? При всей очевидной простоте данного вопроса многое остается далеко не однозначным в историческом, политическом и общест­венно-социальном плане. Слишком велик исторический провал, от­деливший ее нынешнее общественное и официальное признание, от того времени, когда Православие действительно было государственной идеологией России. В этом смысле Рус­ская Православная Церковь еще не закончила процесс своего ново­го исторического самоопределения и ее состояние в чем-то по­добно «воскресшему из мертвых», когда вернувшееся сознание еще видит себя в параметрах прошлого, в то время как окружающая реальность уже давно и необратимо другая. Эта явная историческая неадекватность современного Православия невольно вносит дополнительную сложность в формирование здорового самосозна­ния общества, зачастую не упрощая, а усугубляя проблемы его новой идеологиче­ской самоорганизации, уводя вопрос национального возрождения за рамки исторической реальности. Может показаться, что в этом и состоит нынешняя роль Церкви — быть отстраненным внеисторическим наблюдателем происходящего, однако традиции русского Православия и острота нынешней исторической смутыскорее говорят об обратном. Новое историческое самоопределение России в его идеологическом и политическом смысле, невозможно без адекватной исторической позиции Церкви, всегда бывшей ее внутренним духовным оком. А это, в свою очередь, предполагает честное и объективное переосмысление новейшей русской истории вовсех ее социальных и идеологических катаклизмах, с принятием на себя части ответственности. Ибо история России и Церкви нераз­дельны.

Готова ли Церковь к подобному идеологическому переосмыслению собственной судьбы в контексте современной истории? — пока не ясно. Слишком заметна растерянность и политиче­ская близорукость современного церковного сообщества, еще не оправившегося до конца от трагических потрясений, выпавших на его долю в XX веке, и дезориентированного радикальной сменой государственных идеологических приоритетов на рубеже XXI века.

Но без сомнения, такие выводы должны быть сделаны. Обмирщение Церкви к концу XIX века, па­дение ее авторитета в народе и обществе, крушение Российской им­перии и как следствие — тяжелейшие гонения — все это находится в прямой исторической и метафизической зависимости, и имеет не­посредственное отношение к исторической ответственности Право­славия как «идеологии» Святой Руси.

В этом отношении, полезная в целом официальная «Социальная кон­цепция РПЦ», в недостаточной мере отвечает насущным запросам общества, являясь идеологически не вполне определенным документом. Вопрос о современной идеологии на­ционального возрождения остается для Православия открытым. Но время не ждет, дальнейшая отстраненность Церкви от участия в общественно-идеологическом процессе усугубляет современный идеологический кризис, более того, делает его принципиально неразрешимым, так как само православие вплетено в этот кризис в качестве одной из его сторон.

Невнятность идеологической позиции Церкви на руку только современной российской власти с ее лукавой и по сути бессодержательной идеологией «официального патриотизма», под знаком которой продолжаются разрушительные для государства реформы. Разве в подобном идеологическом молчании состоит «симфония» властей? Или более того в том, чтобы Православие служило «идеологической ширмой», за которой беззастенчиво орудовала бы либерально-олигархическая клика, проводя свою губительную антинародную политику?

Вопрос о государственной идеологии есть не формальный, а сущностный, мировоззренческий вопрос национального бытия, от­давать его на откуп кремлевским политологам или телевизионным «соловьям-разбойникам», было бы крайне опрометчиво. Здесь нынешнее «кули­ково поле» российской истории, и здесь должна состояться решаю­щая битва за Россию. Может ли Церковь как носительница мировоззренческого смысла русской цивилизации остаться в стороне от этого процесса?

После крушения официальной коммунистической идеологии и наплыва западных мировоззренческих «ценностей», народ инстинк­тивно потянулся к Православию, справедливо надеясь обрести в его лице надежные мировоззренческие опоры — и это, слава Богу, про­исходит. Однако на общественном бытии этот процесс по ряду при­чин отражается очень слабо, почти незаметно. Фактором позитивного преображения общественной жизни Православие не становится, но остается лишь консервативной формой исповедания традиционного религиозного культа и  закрытым в себе резервуаром вневременной Истины.

При этом обладая неоспоримым общественным ав­торитетом, Церковь в лице своих иерархов использует этот авторитет на поддержание существующей власти, тем самым как бы снимая вопрос о поиске какой-либо социально-политической альтернативы. И это не безобидная нейтральная позиция. Для большой части общества это оборачивается ложным моральным принятием всего того беззакония, которое творит эта власть в своей внутренней и внешней политике. Что угнетает духовную совесть нации и лишает общество возможности адекватно реагировать на происходящее.

Еще с началом «перестройки» в церковной среде ходили упорные ожидания новых гонений, которые вот-вот начнутся со стороны либеральной власти. Но время идет, а гонений никаких нет. (*сноска Гонениям в последнее время подвергаются лишь те церковные деятели (чаще рядовые священники), которые имели смелость говорить правду как по отношению к власти, так и в отношении оправдывающей ее церковной иерархии.) Наоборот, повсюду идет благолепное восстановление и строительство храмов. Не означает ли это, что гонения, как признак истинного стояния перед лицом лежащего во зле мира, не даются просто так, по одной лишь принадлежности к истинной Церкви, а определяются какой-то формой обличения этого мира, его неправды? Не пришло ли время и Церкви сказать свое веское слово Истины среди того моря идеологической и политической лжи, в которое погрузилось совре­менное российское общество.

Нам скажут, что Церковь вне (выше) политики, что она отделе­на от государства и что вообще это очень тонкие вещи… Может и так… Но уместна ли такая позиция в условиях острейшей общест­венно-исторической смуты? Верна ли подобная возвышенная поли­тическая «неотмирность», если она оборачивается истори­ческой апатией? Наверное, можно быть «вне политики», но никак нельзя быть вне истории. И это особенно относится к русскому Православию, для которого история Церкви и судьба России — не­раздельны. Во все переломные моменты нашей истории Церковь несла особую историческую миссию — быть светом на пути нацио­нального спасения. Примеров тому великое множество: Сергий Ра­донежский и Дмитрий Донской, Александр Невский и патриарх Гермоген, патриарх Тихон и митрополит Иоанн (С.-Петербургский и Ладожский). В этих святых для русского сердца именах навсегда запечатлелся образец единства духовного и исторического служе­ния — подвиг исповедания небесной Истины перед лицом исторического хаоса. Готова ли Церковь принять сегодняшний исторический вызов, или сохраняя стороннее молчание, останется фактическим соучастником набирающих катастрофическую инерцию общественно-политических процессов? Этот вопрос крайне актуален не только для России как таковой, но и для самой Церкви. Ведь сомнительное, комфортное во всех отношениях «мирное сосуществование» с либерально-капиталистическим миром оборачивается не только общей апостасией, но и напрямую ведет (и Россию и Церковь) в объятия грядущего «обще­человеческого» антихриста. Это ли путь Православия?

Православие, как онтологически фундаментальное духовно-религиозное мировоззрение, обладает много­вековой исторической, идеологической и просто житейской мудростью — и эта мудрость должна быть актуализирована в социальном пространстве. Современному общественно-историческому безвременью крайне необходимы именно фундаментальные идеологические основания, несущие в себе огненную религиозную метафизику, способную вдохновить национальный дух на новые исторические свершения.

В то же время социализм (красная идея), как реальная социально-экономическая альтернатива нынешней либерально-капиталистической действительности, по-прежнему остается единственным системным выходом из образовавшегося исторического тупика. Третьей же сторо­ны в современном российском патриотическом пространстве — не существует. И это накладывает на нас, нравится ли нам это или нет, прямую историческую ответственность – воссоединить два этих принципиальных фактора русской истории в новом историческом проекте, – на основе глубокого идеологического взаимопонимания, ради единства и спасения России. Сегодня это не вопрос политического компромисса, но фундаментальная потребность национального самосознания, его нового адекватного исторического само­определения.

***

Итак, пора подводить некоторые итоги. Можно принять за аксиому мысль о том, что решение исторических задач всегда на­ходится впереди, а не позади истории. Что же это значит в свете наших историософских размышлений? А то, что ни классический коммунизм с его «диктатурой пролетариата», ни традиционное православие в форме «право­славной монархии» не могут рассматриваться нами как самостоя­тельные (взаимоисключающие) цели нашего державного строитель­ства, но только в связке, как ступени к будущему. Реальная истори­ческая диалектика требует от нас исторического синтеза: оправда­ния, а не отрицания собственной истории — и в этом направлении должна строиться наша патриотическая идеология. Преодоление нынешней смуты невозможно вне определения той единственно верной (общей для всех!) идеологической тропы, которая выведет нас к новым горизонтам собственной истории. Время революций (и контрреволюций) исчерпано, внутреннее идеологическое противо­стояние, терзающее русский дух от начала XX века, необходимо примирить.

Растягивание этого противостояния на дальнейшее неопределенное историче­ское время, в надежде на реставрацию той или иной модели госу­дарственности, лишь усугубляет безысходность нынешнего поли­тического хаоса. Пока нация не обретет единства в своем исконном мировоззренческом основании (понимаемом в самом общем виде как Русская идея), до тех пор «неизвестно кто» будет хозяйничать внутри нашего дома. Иной альтернативы нет. Либо две единственно реальные и исторически легитимные патриотические силы придут к единому представлению об Образе будущего, и приложат к его реализации свои духовные, интеллектуальные и политические ресурсы, либо паразитирующие на национальном прошлом «царствующие самозванцы» и К° окончательно разрушат бесхозное здание некогда великой русской государственно­сти.

У нас еще есть возможность избежать такого плачевного финала. Ибо не иссякла в русском народе небесная вера православия, не оскудела в нем и социалистическая жажда земной справедливости — нереализована еще сокровенная Русская идея, несомая им в своей душе сквозь все перипетии собственной истории.

* * *

История мира традиционно рассматривается как история культур и цивилизаций. Однако цивилизации отличаются друг от друга в первую очередь, своими мировоззренческими основаниями — или идеологиями, — которые есть выражение вполне определенного целостного миропонимания, сконцентрированного в принципиальных для данной цивилизации приоритетах. Эти приоритеты определяют в свою очередь все остальное — культуру, политику, экономику. Именно развитие и борьба идеологий определяет динамику и диа­лектику мирового цивилизационного процесса. Основу же идеоло­гий всегда составляли религии.

Если экономические процессы, политические перевороты и международные конфликты — это микро-масштаб исторических из­менений, то макро-масштаб — это динамика религиозно-мировоззренческих процессов. Так наша эра — это эра христианст­ва, и в этом контексте должна рассматриваться и наша новейшая и современная история. Тогда многое в ней станет яснее… Тот факт, что современный мир в религиозном смысле крайне секуляризиро­ван и индифферентен, не означает, тем не менее, что мы живем в пост-конфессиональной идеологической пустоте. Мы по-прежнему вписаны в христианский контекст истории, — и она еще не завершена.

Иудаизм и христианство, сионизм и «новый мировой порядок», капиталистическая глобализация и коммунистические идеалы — все это остается открытыми вопросами христианской истории. Исклю­чительное, ключевое положение в ней принадлежит России — имен­но от нее зависит, быть или не быть актуальной христианской ис­тории. Ибо именно Россия потенциально остается единственной христианской альтернативой наступающей глобалной апостасии. Суть этой альтернативы — в Русской идее, сокровенной тайне русского христианского самосознания, в русском православном социализме.

Литература:

С. Булгаков. Труды по социологии и теологии. Т.2, М.1999.

Н. Бердяев. Истоки и смысл русского коммунизма. М.1990.

А. Зиновьев. Пост-коммунистическая Россия. М.1996.

(Опубликовано: Русская национальная идея и государство. Составитель д.ф.н, академик Е. Троицкий. – М.: Издательский дом «Граница». 2002. – с. 208-232.)