Александр Дугин говорит о необходимости построения экономической модели вне государства, основанного на денежном фетишизме, развивает идеи реального народовластия.

Ведущий: шеф-редактор Радио АВРОРА Дмитрий Роде.

Александр Дугин

Час панголина. Диалектика закрытости

Конец открытого общества

Меры, принимаемые для борьбы с пандемией коронавируса, сводятся обобщенно к одному: к закрытости. Если учесть, что предыдущей универсальной парадигмой, по крайней мере, в теории, выступало глобальное, либеральное, рыночное открытое общество, где доминантой была идеология прав человека, то есть индивидуума в отрыве от гражданства, государства, религии, расы и даже пола, то коронавирус представляет собой смену главенствующего в человечестве тренда ровно на 180°.

Мы имеем дело со стремительным обрушением открытого общества, к которому мы худо-бедно, с отступлениями и торможениями, шли, и со столь же стремительным становлением закрытых обществ. Маленький экзотический зверек панголин, похожий на муравьеда, броненосца или ожившую шишку, при помощи обаятельных летучих мышек, мгновенно обрушил всю созданную человечеством мировую систему. Конечно, эта система в последнее время функционировала все более и более трудно, проблемы и сбои в проекте мировой финансовой элиты нарастали – подъем Китая, Путин и его суверенная политика, Брекзит, популизм и даже критик глобализации и националист Трамп, — но все же никто из серьезных мировых игроков не ставил цель движения человечества под сомнение. Ей по умолчанию считалось открытое общество, пусть не столь радикально и безотлагательно создаваемое, как хотели того прогрессисты и фанатичные последователи Джорджа Сороса, лихо отрабатывающие его гранты, но все же именно оно. И вот эту фундаментальную конструкцию в одночасье опрокинул панголин. Отныне он – символ победившего антиглобализма, эмблема закрытого общества.

Открытое общество рухнуло, началась эпоха закрытия – час Панголина.

Переход к закрытому обществу состоялся

Процесс закрытия имеет несколько уровней. Никакой единой модели не существует, хотя человечество знало эпохи распада Империй. Последний из них был СССР, из осколков которого появилось несколько новых государств. Но логистическая и идеологическая проблема становления постсоветских режимов решалась прямым копированием Запада и встраиванием (с разной скоростью и по разным схемам) в глобализм. Распад Российский, Австрийской и Османской Империй в начале ХХ века также компенсировался строительством на их территориях национальных государств по лекалам Западной Европы, чья Вестфальская система в тот период казалась оптимальной. Так же дело обстояло и с деколонизацией Азии, Африки и Латинской Америки, когда уход колониальных властей восполнялся прямым копированием западноевропейских политических моделей – преимущественно, буржуазных демократий с некоторыми вариациями в сторону социализму или национализма, но снова все еще по логике имитации Европы.

Принципиальное отличие политической эпохи Панголина состоит в том, что обрушение глобального либерального миропорядка происходит в условиях, когда никакой однозначно приемлемой для всех универсальной альтернативы не существует. Конечно, лучше всех себя показал в борьбе с коронавирусом социалистический Китай, но совершенно очевидно, что:

• в отличие от стран постсоветского пространства в отношении капитализма и Запада никто или почти никто сегодня не готов принять китайскую модель как безусловную и функциональную альтернативу;
• сам Китай слишком глубоко связан с глобализацией и мировой капиталистической экономикой, которую он, хотя и смог использовать  в интересах Китая, но существенно изменить не сумел, нуждаясь в будущем в той экономической открытости, которая как раз и была важнейшим источником китайского чуда, а сегодня рухнула;
• и наконец, китайская модель неразрывно сопряжена с особенностью именно китайской цивилизации, где общество предельно солидарно, упорядоченно и хорошо организованно само по себе, что во многом облегчает централистскую политику власти и создает культурные предпосылки для устойчивого и функционального национального – глубоко китайского – социализма.

Остальные же страны вообще не имеют никакого плана и проекта, и лишь инстинктивно закрываются. Фактически вся мировая политика сводится к одному: к степени и радикальности закрытия. Именно закрытие становится главным вектором мировых политических, экономических, и в скором времени, идеологических процессов. Китай победил коронавирус (если он на самом деле его победил окончательно) именно с опорой на закрытость и жесточайший карантин, введенный наряду с режимом Чрезвычайной Ситуации. Для жесткой партийной социалистической системы Китая это однако не было чем-то исключительным, просто власть в очередной раз продемонстрировала, что тотальный контроль Компартии над обществом — это наилучшая форма политической организации. Но практически для всех остальных – быть может за исключением Северной Кореи – закрытие это нечто совершенно новое, немыслимое и почти невозможное. Пойти на него по собственной воле не могло никакое государство, и мировое сообщество немедленно объявило бы такую закрытость «диктатурой» и подвергло бы остракизму, а то и военному вторжению. Сегодня же в той или иной степени закрытость уже произошла во всех странах, включая США и страны Евросоюза, то есть весь мир оказался в условиях Чрезвычайного Положения (Ernstfall).

Еще вчера такое представить было невозможно. А сегодня это свершившийся факт.

Переход к закрытому обществу состоялся. Конечно, сегодня у правителей и населения еще жива и преобладает иллюзия, что после победы над пандемией все вернется на свои места и мир снова станет открытым или, по крайней мере, двинется в том направлении, но все громче звучат голосах тех, кто начинает понимать, что этого не произойдет, что с глобализмом покончено и что отныне именно закрытость будет главным законом политической и социальной организации. А вот примеров и образцов этому — по крайней мере в настоящем – нет. Вместе с глобализмом рушится та модель миропорядка, которая стала после падения СССР единственной и безальтернативной. Следовательно, никакой надежной модели, которую можно было бы взять за образец, в этих условиях нет. Мы знаем, что на место открытого общества приходит закрытое общество, но «что это такое», «каким это общество будет», «что означает подобная закрытость» и «к чему она приведет, во что выльется», наверняка ответить не может никто. Именно это делает нашу ситуацию столь критической, катастрофичной и вместе с тем увлекательной. Будущее человечества снова на мгновение становится свободным – появляется простор для воображения, созидания и борьбы, чего, по сути, не было с момента объявления глобалистами «конца истории».

Уровни закрытости

Закрытость, которая автоматически сменяет собой глобализм, имеет несколько уровней. Если до этого было открыто все, – более или менее границы, рынки, сети, города, территории, способность передвижения и гражданские свободы, — то вполне логично, что инстинктивная – пандемическая – закрытость будет столь же тотальной. Так как глобализация свернута не по собственной воле, на чем настаивали сторонники многополярного мира или такие националисты как Трамп или европейские правые популисты и евроскептики, то никто не подготовил политико-экономическую, социальную и правовую базу для такого сдвига. Час Панголина застал мировое сообщество врасплох, и у процесса закрытия нет никакого четкого сценария – каждый закрывается как может.

Сейчас можно выделить следующие уровни закрытости, уже явственно обозначенные на практике, а в теории приобретающие все более и более отчетливые черты:

• закрыты границы национальных государств – для товаров, транспорта, перемещения лиц и в скором времени для осуществления транзакций, то есть все государства ввели принудительно принцип тотального и абсолютного суверенитета (полный крах либеральной модели наднациональных институтов – в том числе Евросоюза, а также ООН и т.д.);
• закрыты некоторые города и области от остальных территорий национальных государств, что ставит барьеры для транспорта, а также перемещения товаров и услуг (кроме военных, врачей и продуктов первой необходимости) уже внутри государств;
• карантин, режим самоизоляции и Чрезвычайное Положение привели к закрытию отдельных граждан, домохозяйств и семей в своих квартирах и домах с запретом покидать их (за исключением крайней необходимости).

Эти три уровни закрытости немедленно формируют новую типологию власти, резко смещающуюся от общего к частному, от глобального к локальному.

Во-первых, парализуются и фактически упраздняются глобальные институты, чьи решения не могут быть ни выполнены, ни даже учтены в условиях отчаянного выживания закрытых обществ. Если такая ситуация продлится еще хотя бы некоторое время, мировая экономика, финансовая система, глобальный рынок и всевластие экономических элит рухнет. После того, как глобальные институты не смогли справиться с коронавирусом на первом этапе, предоставив это национальным государствам и не выработав никакой общей стратегии, их престиж стремительно и безвозвратно рухнул.

Но и национальные правительства, на которых – даже против их воли – свалилась суверенная власть, оказались ограниченными в своих действиях. По сути они должны ввести Чрезвычайное Положение (как это произошло в нескольких странах) и установить режим диктатуры, взяв на себя полноту ответственности. Но явно почти никто из мировых лидеров не готов к исполнению таких диктаторских функций, так как власть в условиях глобализации была минимализированной, демократически ограниченной и сводилась к менеджменту, ответственность за который была распределена между несколькими институтами – и в частности, переносилась во многом на само гражданское общество. Подвешивание демократии и установление диктатуры требует совсем иных качеств, которых явно не хватает даже у тех, кого полемически считали «диктаторами» в благополучных условиях глобализма.

Но закрытие стран без установление диктатуры будет означать дальнейшее обрушение полномочий глав этих стран и передачу их на более низкий уровень.

Таким образом резкое усиление суверенитета без готовности к введению сильной и жесткой диктатуры не решает задачу, тем более что вся политическая элита обучалась прямо противоположному – не концентрации власти и действиям в чрезвычайных обстоятельствах, а напротив, демократизации и усиления роли гражданского общества. К полноценной диктатуре закрывшиеся помимо своей воли национальные государства морально не готовы.

Это значит, что центр тяжести спускается еще ниже – на уровень министерств и ведомств, прямо уполномоченных противостоять пандемии и региональным властям. Медики, полиция и военные, а также губернаторы и мэры по факту отвечают за ситуацию, и если диктатура не вводится на национальном уровне, она смещается на локальный. И здесь перед лицом гибнущего и доведенного до отчаяния населения ( и с точки зрения санитарии и здоровья, и с точки зрения психологии, и – что может быть важнее всего — с точки зрения экономики) именно локальные власти и отдельные ведомства вынуждены становиться в позицию авторитарной власти, отвечающей за все – в том числе и за применения насилия. Так создаются предпосылки для территориального и институционального дробления существующих государств, и возникновения региональных диктатур. Поскольку рушится весь миропорядок, нельзя быть уверенным, что временное и вынужденное наделение чрезвычайными полномочиями не перерастет в нечто более устойчивое и необратимое. Так закрытость вполне может фрагментировать и пространство национальных государств.

И наконец, закрытость в собственных домах в режиме изоляции создает совершенно новые условия для восстановления семейных иерархий. В нормальных условиях глобализации в последние десятилетия активно развивались тенденции гендерного равенства, планомерно разрушался институт семьи, центр тяжести перемещался в социальные связи и сети, основанные на индивидуальном принципе. В чрезвычайной ситуации в замкнутом пространстве вся эта гендерная структура с необходимостью подвергается испытанию. Отсюда неизбежный резкий всплеск домашнего насилия, микродрам, установление диктатуры главы семьи (не обязательно мужчины) или стремительной десоциализации и своего рода «одичания» одиноких людей, столкнувшихся в период изоляции со своей «заброшенностью», от которой более невозможно отвлечься.

Более того, закрытость отдельных людей и семей заставляет их искать новые ориентиры и новые стратегии выживания. Столкновение с приостановкой их гражданских прав и свобод переживается как психологическая, социальная и политическая катастрофа, тем более, когда никакой подготовки к диктатуре не было, и более того, в условиях карантина и изоляции власти полной ответственности за население нести не собираются. Это порождает предпосылки социального взрыва и полную делигитимацию действия властей любого уровня – от глобальных до национальных и региональных.

Час Панголина ведет к глубокому переформатированию гражданского сознания.

Военная диктатуры и чумные советы

То, что сейчас осуществляется переход от открытого общества к закрытому, это факт. Но также фактом является то, что за исключением Китая (и то — это лишь допущение) никто не имеет внятной картины того, каким будет новое закрытое общество. Пока в элитах преобладает надежда, что закрытость есть инстинктивная и временная мера, и после победы над коронавирусом ситуация, пусть и с трудом, но вернется к тем параметрам, которые существовали до начала эпидемии. Час Панголина считают лишь кратковременным моментом, который принес и еще принесет множество катастрофических последствий, но в скором времени он закончится и все вернется на свои места.

Иными словами, элиты – ни глобальные, ни национальные, ни региональные, ни даже главы семей — не воспринимают закрытость как фундаментальное условие социально-политического и экономического будущего. И следовательно, закрытость интерпретируется ими как нечто преходящее и не требующее концептуализации. «Пусть все какое-то время идет само собой, а потом мы постараемся все вернуть к нормальной жизни».

Такое отношение вполне понятно и объяснимо, но оно не отменит логики закрытости. Просто по мере того, как элиты будут уклоняться от ответа на вызов часа Панголина, а фактическая закрытость будет продолжаться вместе с эпидемией, спонтанно будут складываться те, кто примут это вызов вместо правящих элит и включаться в организацию закрытости. В. Парето называл это явлением «контрэлит».

Уже сейчас можно предположить, каковы их очертания.

На национальном уровне естественнее всего выступить на первый план силовикам и особенно армии. Паралич центральной власти (неготовность к диктатуре) и самоуправство региональных властей, которые либо будут сметены восставшими гражданами, либо в противном случае установят режим регионального полновластия, породит политико-социальный и экономический, а также санитарно-эпидемиологический коллапс. Единственной силой в таких обстоятельствах, которая могла бы выступить эффективно в условиях Чрезвычайного Положения, окажется армия. Военные при этом могут списать прежние ошибки на отстраненные правящие элиты. Если такая военная диктатура может начаться с чисто технических функций, в какой-то момент ей придется сформулировать идеологию закрытости на основании тех ценностей и традиций, которые преобладают в данном конкретном обществе и более или менее удовлетворяют запросам населения. Нынешние элиты, ожидающие лишь когда все закончится, в этом направлении даже не будут думать, а военные, которым не составит труда их ликвидировать, вынуждены будут обосновать диктатуру идеологическими принципами.

С другой стороны, на вызов закрытости могут и в какой-то момент вынуждены будут откликнуться сами граждане, поставленные пандемией в экстремальные условия выживания. В таких условиях индивидуализм будет несовместим с жизнью и возникнет острая нужда в определенной консолидации и самоорганизации. Это может произойти в форме протеста против неэффективности существующих национальных или региональных элит, а при определенных обстоятельствах — в виде спонтанного противодействия установленной военно-медицинской диктатуре военных. Но и в этом случае для самоорганизации потребуется некоторая идеология, которая обоснует стратегию на период «часа Панголина» – стратегию борьбы с вирусом, принципы взаимодействия на уровне локальных поселений и общин вплоть до создания стихийных выборных органов прямой демократии – своего рода «чумных советов» или «общин Панголина». Если власть не ответит на закрытость и не сформулирует внятного концептуального – идеологического – проекта, это придется делать населению в спонтанном режиме. Очевидно, что и здесь, как и в случае военной диктатуры, постепенно сложится своего рода «идеология», также связанная с культурой и обычаями конкретного народа или даже отдельного поселения.

Вывод, который напрашивается из этого анализа прост:

• либо власть концептуализирует новые условия постглобальной закрытости и сформулирует на основе этих концепций новую идеологию и новую стратегию,
• либо это произойдет вопреки власти со стороны новых политико-социальных акторов, которые вынуждены будут компенсировать растерянность и бездействие элит спонтанными действиями и формами организации.

Так как современные элиты – и это касается практически всех обществ (снова за исключением Китая) – так или иначе сформировались в контексте либерального глобализма и впитали аксиомы и догмы открытого общества, то они совершенно не готовы для первого сценария, то наиболее вероятным следует считать второй.

Час Панголина пробил. Чем скорее это признают, те, кто способны принимать решение в чрезвычайной ситуации, тем лучше.

Геополитика.ru

О том, в какую сторону вёл нас исторический путь много веков.

Сегодня я хотел поговорить о сне — но не просто о сне как о сфере эпиниктид, которые призывал в качестве дневников писать христианский философ Синезий. И не об онейрокритике — а о том сне, в котором пребывает наше общество.

·     Удивляюсь состоянию нашего народа. Когда мы говорим, что мы спим, мы, наверное, не отдаем себе отчёта, до какой степени эта метафора является точной. Мы находимся в некоем абсолютном сне – и, более того, во сне почти без сновидений. Даже сновидения обладают неким драматизмом, определённой контрастностью, ясностью, семантической последовательностью. Другое дело, что во сне эту определённую семантическую последовательность трудно восстановить, потому что смешиваются элементы прошлого настоящего и будущего. Но, тем не менее, практики философии сновидения позволяют выстроить какую-то связь. А кажется, что наше общество спит уже даже без сновидений, потому что оно не выстраивает ничего. Мы утратили связь не только с действительностью, с мирами бодрствования, но именно с мирами пронзительного восприятия бытия.

·     Мы отпали от своего бытия. Мы отпали от русского и от человеческого бытия. Это касается не только нас, потому что когда мы смотрим на другие общества, мы видим нечто подобное. Тем не менее, спрашивать со спящих европейцев, индусов, китайцев, американцев,  африканцев или арабов…  Это их дело, спят их народы или нет. А вот то, что русский народ спит и не собирается просыпаться, это наше дело.

·     Вот тут мы не можем быть спокойны, отстраненны, объективны. Речь идёт о том, что мы подошли сегодня к той точке истории, ради которой русские пришли на эту землю. Мы, русские, существуем не из-за прошлого, мы существуем для будущего, и мы это очень хорошо, тонко и глубоко понимали. Мы существуем не по инерции, не потому, что кто-то дал толчок, а мы продолжаем поддерживать это напряжение — это не исчерпывает и не определяет нашего исторического бытия. Наше историческое бытие обращено к будущему, к цели.

·     Русские не «почему», а «зачем». Само объяснение «почему» не определяет нас, это противоречит нашему внутреннему настрою и нашей идентичности. Русские — это народ «для чего», «зачем». Русские — это народ цели. Это очень ясно было отражено, понято и прочувствено в христианском периоде нашей истории.

Мы жили для конца времён, мы жили перед концом времён, мы жили для того, чтобы осуществить что-то очень важное, вселенское, накануне этих времён, что оправдает наше присутствие на земле. Отсюда ощущение Богоносности, невероятной миссии русского народа. Отсюда наша идеология «Москва — Третий Рим, а четвёртому не бывать». Это всё не от гордости, не от национальной идеи, не от самовлюбленности. Это очень острое, трагичное, мучительное подчас ощущение осознание того, какую миссию мы несём — государство, цари, церковь и народ.

·     Это «зачем», цель определяли логику наших будущих сект. А секты составляли очень большой процент простого населения России, особенно в последние века. Эти секты были ориентированы на конец света. Пусть отличающиеся от догматики, но они остро чувствовали и понимали, что русские должны что-то сделать, что-то совершить. Понимали, что мы включены каким-то образом в пророческий замысел о конце времён и должны играть в этом замысле фундаментальную роль. Это качество и не исчезло после того, как мы обрубили почти все связи с традицией в 1917-ом году. Очень много аспектов, что делали нас русскими, мы оставили, отвергли, но понятие существования «для будущего» мы сохранили даже в советский период. Это очень русская черта — жить для будущего.

·     Коммунизм в каком-то смысле абсолютизировал это настроение, хотя остальные аспекты были материалистическими, взяты из другого исторического и идеологического контекста, чуждого русскому самосознанию. Но русские увидели в коммунизме понятие для цели, не «почему», а «зачем», «бытие для чего».

·     Это в значительной мере определяет нашу идентичность. В конце восьмидесятых мы русские теряем это «зачем». Появляются мысли, как надо заботиться о себе, «как пристроиться», «как адаптироваться»,  но «для чего» — уже не знаем, избегаем. Утрачивая горизонт будущего «зачем», мы утрачиваем себя как народ, как русских, как культуру, как общество. Мы начинаем распадаться, мы начинаем разрывать связи. Эти связи были не потому, что мы имеем общие корни и происхождение… Например, идентичность армян – это «почему» (потому что «наши предки армяне»), и так у многих народов – у сербов, у турок…. Но это совершенно неважно для нас. Когда мы думаем, почему же мы русские мало ценим нашу родовую память, скажут, что наши элиты постарались и отрубили корни — в значительной степени да, это верно, но это не всё. Но все же существуют в этом нечто более глубокое. Мы народ, который создан, явлен и манифестирован для будущего. Когда это будущее есть, то мы как русские тоже есть.

·     Мы не просто глупы и не помним это – есть нечто большее. Мы живем для цели, чтобы осуществить некий жест в конце времен. Это будет точкой фундаментального разделения, открытия, откровения истинных пропорций. В этот момент действие прибретает абсолютный характер. Русские живут, чтобы прийти русскими в конце времен. Это наш эсхатологически телос. И потеряв эту цель в начале 90-х, мы впали в русский сон. Мы перестали чувствовать себя народом, культурой. Без цели мы не существуем. Выживать – не русская задача, как и обогащаться.

·     Этот сон – для самих себя. Если мы будем продолжать спать, то эрозия русского начала приведет нас к гибели. Тогда мы не просто предадим будущее или настоящее, но и прошлое. Ни одного подвига нашего предка недостаточно, чтобы объяснить наш – все они жили для будущего. Это то, ради чего мы жили. Вспомним, что на самом деле богатырский сон в самый ответственный момент – наслан силами тьмы, без которых богатырь не может проснуться. И чем ближе момент столкновения с чудовищами, тем глубже сон.

·     Это последнее испытание перед эсхатологическим пробуждением. В отличие от сказки, в истории риск в том, что концовка открытая. Мы сейчас находимся в этом сне – мы не помним, кто мы, как нас зовут, мы полностью под чарами. Но мы даже спим для того, чтобы проснуться.

·     Очень важна фраза Гераклита: когда наступает ночь, человек зажигает огонь. В этом сне именно мы должны проснуться – когда начнется то, для чего мы есть.

Источник

Итак, что же такое социализм?

Еще недавно все было понятно. Существовали три разновидности социализма:

1) магистральный социализм (марксизм как своего рода ортодоксия),

2) «гошизм» (гетеродоксия, разоблачаемая как мелкобуржуазный уклон),

3) государственный квазисоциализм (или даже «госкапитализм»), к которому можно отнести широкий спектр политэкономических теорий от социал-демократии до кейнсианства.

Сегодня картина изменилась. То, что казалось максимально убедительной ортодоксией, на глазах рухнуло — ведь ортодоксальность социализма марксистского типа была убедительной в той степени, в какой этот социализм опирался на исторический триумф СССР. Эта опора была не просто побочным фактором, но эмпирическим наглядным доказательством жизнеспособности социально-экономической доктрины: реальный опыт и конкретные результаты советского строя служили важнейшим аргументом в теоретических дискуссиях о социализме. Опыт СССР играл важнейшую роль в философской картине социализма, в его определении, в выяснении основополагающих критериев и т.д. Следовательно, фундаментально изменилось значение самого термина «социализм».
СОЦИАЛИЗМ КАК АНТИЛИБЕРАЛИЗМ

Если обратиться к истокам, то мы видим, что в XIX веке «социализмом» называли все то, что не подпадало под категорию «экономизма», что отличалось от подхода к социальной действительности с узко прагматическими критериями, основанными на меркантилизме и индивидуализме. Сегодня мы часто забываем этот изначальный смысл термина «социализм», стершийся под спудом сложных схоластических методологий и доктринальных систем. Но смысл этот крайне важен: изначально социализмом назывался такой социальный проект, в котором осевую роль играл возвышенный общественный идеал, отличный от прямолинейной логики классической политэкономии.

Социализм изначально означал коллективное усилие, созидательный мобилизационный проект, служение общественному идеалу, выходящему за рамки узкой хозяйственной логики. И противопоставлялся социализм не столько капитализму, сколько социальному индивидуализму, прагматизму, абсолютизации экономического начала. В таком значении прямым антонимом социализма был именно «экономизм», т.е. учение о самодостаточности и главенстве экономического фактора в сравнении с остальными аспектами общественного бытия. Полнее всего этот «экономизм» воплотился в теориях либералов, фактически отождествился с ними.

Либерализм настаивал на раскрепощении экономики, на ее автономизации, на отрыве ее логистики от посторонних, нехозяйственных факторов. Социализм представлял собой прямо противоположное направление: он стремился подчинить хозяйственную жизнь высшему надэкономическому нравственному идеалу. Либерализм и социализм были солидарны между собой до той поры, пока речь шла о критике консервативных политических институтов, препятствующих и раскрепощению экономики, и утверждению новых социальных идеалов. Но эта солидарность была весьма ограниченной и обусловленной спецификой исторического момента: в основе обеих идеологий — либеральной и социалистической — лежали совершенно различные цели, задачи, перспективы, методы.

Если в XIX веке социализм виделся как крайняя, наиболее радикальная форма либерализма и либерал-демократии, то в XX стало очевидно, что речь идет о двух альтернативных и враждебных формах мировосприятия.

Перечислим для наглядности основные характеристики того, чем является либерализм и чем — социализм как антитеза либерализму.

Основные не меняющиеся от эпохи к эпохе принципы либерализма таковы:

1) «разумный эгоизм», индивидуализм — отсюда «святость» частной собственности, приватизация и т.д.;

2) ничем не ограниченная свобода предпринимательства;

3) ничем не компенсируемое и постоянно возрастающее экономическое неравенство;

4) минимализация вмешательства общества и Государства в личную хозяйственную жизнь (принцип «каждый за себя»);

5) отказ от нормативной помощи обездоленным слоям;

6) «плоская» или регрессивная шкала налогов, что обеспечивает уменьшение налогообложения обеспеченных слоев;

7) превосходство принципа «частного интереса» над принципом «нравственных ценностей»;

8) идея отмирания Государства и иных традиционных форм общественной организации — наций, классов, религий, этносов;

9) автоматическое отождествление самого факта богатства (не важно, какой ценой нажитого) с высоким социальным статусом человека в обществе (принцип «деньги решают все»);

10) самостоятельная и все возрастающая роль финансового сектора в экономике (в ущерб реальному производству);

11) освобождение технократических тенденций от каких бы то ни было нравственных сдерживающих факторов.

Это не случайный набор характеристик, это константы буржуазной системы, основной смысловой вектор развивающегося капитализма, который достигает сегодня своей наивысшей стадии. Именно такая система ценностей прямо или косвенно навязывается сегодня в мировом масштабе США и странами Запада, следующими в их фарватере.

Соответственно, легко выстроить симметричную концептуальную модель того, что в самом широком смысле можно определить как «социализм» в его широком понимании.

Широко понятый социализм предусматривает:

1) утверждение превосходства общественных, коллективных интересов над индивидуальными, общего над частным (именно этот смысл вкладывал в термин «социализм» Гастон Леру, который и ввел его в оборот); при этом следует подчеркнуть, что в отличие от узко догматического и классового понимания социализма «общественное» может в принципе пониматься очень широко — как народное, национальное, государственное, этническое, религиозное, даже цивилизационное;

2) подчинение свободы предпринимательства стратегическим интересам коллектива, народа, Государства, что предполагает допущение частной собственности в мелком и среднем бизнесе, но жесткий государственный контроль над стратегическими сферами производства, с приоритетной поддержкой коллективных форм хозяйствования;

3) прогрессивную либо даже негативную шкалу налогообложения, причем под последним подразумеваются выплаты за счет обеспеченных слоев всем гражданам, чьи доходы ниже определенного установленного уровня;

4) разумное вмешательство общества и Государства в личную и хозяйственную жизнь граждан в тех случаях, когда требуется отстоять общественные интересы, помочь обездоленным, защитить слабых, а также когда частная деятельность вступает в противоречие с основными стратегическими и нравственными ориентирами всего общества в целом (принцип «все за одного»);

5) оказание в законодательном порядке социальной помощи обездоленным слоям, активная социальная защита, создание в обществе нравственного климата взаимоподдержки и солидарности;

6) введение прогрессивного налога;

7) четкое разграничение между степенью материального благополучия и социального престижа;

8) превосходство принципа «нравственных ценностей» над принципом «частного интереса»;

9) идею сохранения и эволюционного развития Государства и иных традиционных форм общественной организации — наций, классов, религий, этносов в демократическом процессе, переход к новой социальной интегрирующей форме существования (типа Европейского союза);

10) подчинение финансового сектора нуждам сектора реального, развитие новых экономических технологий в тесной связи с проблемами традиционных форм производства, гармоничное распределение информационных, производственных и ресурсных секторов экономики в стратегических интересах народа и Государства в целом (с учетом будущих поколений, национальной безопасности и культурно-исторической специфики);

11) постановку технократических тенденций в зависимость от культурно-этических критериев.

Холодная война буржуазного Запада и социалистического лагеря продемонстрировала всю серьезность напряжения, наличествующего в мировоззренческой сфере между этими двумя моделями. А падение СССР ознаменовало триумф либерального подхода. Следует называть вещи своими именами: в этом проявилось не только преимущество либерального праксиса, победу одержал именно либерализм как мировоззрение, как «экономизм», как модель такого видения человеческого общества, в котором экономическая эффективность, прагматизм, индивидуализм, «разумный эгоизм» были утверждены в качестве высших ценностей.

В этом моменте заключается очень тонкая подмена. Социализм изначально по своей структуре и во всех своих разновидностях отказывался признавать имманентную логику развития экономических факторов высшим нравственным критерием. Такие неэкономические понятия, как «справедливость», «равенство», «солидарность», «коллективность», «общественное бытие», лежат в самой основе социалистического мышления. И процесс экономического роста, эффективность хозяйственных механизмов играют здесь важнейшую, но всегда вспомогательную роль. Эта сторона жизни призвана лишь служить инструментом для достижения нехозяйственных, нравственных задач. Поэтому само сопоставление чисто экономического эффекта либеральной и социалистической моделей заведомо бессмысленно. Социализм для его сторонников лучше не потому, что он эффективней, но потому, что он справедливее, нравственней, идеальней.

Любые сопоставления технических показателей в рамках двух систем носили исключительно пропагандистский характер, являясь инструментами идеологической войны. А в любой войне все средства хороши для демонизации противника и для прославления боевой доблести собственной стороны. Всерьез, конечно, это воспринимать нельзя.

Сегодняшний регресс социализма и победа либерализма обнаруживают важнейший момент: кризис нравственного идеала в человечестве, повсеместное утверждение утилитаристского индивидуалистического начала, идеологии «экономизма» над идеалистическим мобилизационным мировоззрением, основывающимся на этике усилия, героизма, подвижничества, самопреодоления. Если говорить в терминах В.Зомбарта, сегодня «торговцы» (Haendler) одержали верх над «героями» (Helden).

Широкое понимание социализма, о котором мы говорили выше, является не только констатацией, это еще и результат серьезного интеллектуального критического усилия, имеющего целью преодолеть навязчивый гипноз системы банальных ассоциаций, соотнесения социализма исключительно с советским опытом, с марксистской ортодоксией (причем подвергшейся вынесению за скобки исторического контекста, фрагментаризации) и пропагандистским искажением — как советского, так и антисоветского толка. В частности, существует устойчивое мнение, что именно социализм является доведенным до последних пределов «экономизмом», высшей формой рационализации коллективного бытия. Определенные аспекты мысли Маркса, некоторые стороны учения социалистов-утопистов, практика некоторых коммунистических режимов, а также агитационная апологетика идеологов «развитого социализма» дают для этого серьезные основания. Все это, безусловно, наличествует в истории социалистических учений. Но не этот момент является в них главным. Сегодня как никогда важно отделять сущностные стороны социализма от второстепенных — в противном случае мы не сможем всерьез постичь это явление, а следовательно, даже недавние исторические периоды, в которых мы жили и действовали, останутся для нас тайной за семью печатями… Говорить о социализме следует, осуществляя серьезное мысленное усилие.

Если принять ретроспективную оценку широко понятого социализма как мировоззрения, отвергающего либеральную логику, стремящегося преодолеть ее, то мы подходим к возможности говорить о социализме в настоящем времени и осмыслять его перспективы в будущем.

 
«КОНЕЦ ИСТОРИИ» И «РЕАЛЬНАЯ ДОМИНАЦИЯ КАПИТАЛА»

На сегодняшний день мы имеем дело с единственной идеологией, которая оказалась в положении единоличного победителя многих исторических баталий, — либерализмом.

Свой тезис о наступающем (фактически наступившем) «конце истории» Фрэнсис Фукуяма теснейшим образом увязывает с наступлением эры либерализма. Другой либеральный мыслитель и идеолог — Жак Аттали — в очень схожих тонах трактует «денежный Строй», Ordre d»Argent, который, по его мнению, сегодня окончательно сменяет «Религиозный Строй» (Ordre de Foi) и «Строй Силы» (Ordre de Force).

Мы привыкли — вслед за Раймоном Ароном, Карлом Поппером, Николаем Бердяевым и Норманом Коном — говорить об «эсхатологической ориентации коммунистических учений». Более того, вскрытие этого завуалированного эсхатологизма было до поры до времени одним из самых сильных аргументов в пользу «антинаучности», «утопичности», «архаичности» (читай несбыточности) коммунистических и даже социалистических концептуальных построений. Сегодня мы повсюду сталкиваемся с новым явлением — главные борцы с «эсхатологизмом», либерал-демократы, сами выступают в роли проповедников и глашатаев «конца истории».

Либералы понимают «конец истории» как преодоление человечеством всех массовых проектов, стремившихся подчинить социальное бытие высоким нравственным (и поэтому проблематичным) идеалам, построить общество, руководствуясь заведомо выработанной системой критериев и подчиняя этой цели экономические хозяйственные инструменты. Либералы уверены, что мерой вещей является индивид, а не общество, а свобода есть возможность хозяйственной деятельности индивида, максимально не зависящей от внешних факторов. Идеология либерализма становится тотальной и универсальной в тот момент, когда ее основной противник (социализм) терпит поражение и, следовательно, общество становится однородным в мировом масштабе, идеологическая мотивация истории (состоящая в борьбе мировоззрений) отменяется, человечество окончательно становится совокупностью атомарных частиц, движущихся по своей индивидуальной стохастической траектории.

Такой «конец истории» — не только очередная утопия или позиция отдельного автора. К этому ведет вся логика развития экономизма, прагматизма, либерализма. История утрачивает свое содержание в тот момент, когда исчезают коллективные «акторы» — государства, нации, классы, культуры, цивилизации. Либерализм предполагает не брутальную ликвидацию остатков истории, но постепенное их размывание. Сведение основных социальных процессов к узкоэкономической логике, причем к логике автономно экономической (в отличие от «нравственной экономики» социализма), не может не привести к тому, что любые институты, основанные не на либеральной логике, рано или поздно станут нерентабельными и неконкурентоспособными.

«Конец истории», конечно, еще не наступил. Но крах социалистического лагеря создал для его наступления все объективные предпосылки. Очень важно, что Фрэнсис Фукуяма жестко связывает эти два момента: «конец истории» и самороспуск социалистического лагеря. Поступая так, он указывает на очень интересную функцию социализма — функцию «удерживающего», того, кто препятствует наступлению особой парадоксальной фазы бытия человечества. (Термин «удерживающий», по-гречески «катехон», — важный составляющий элемент христианского учения. Введен в Послании к Фессалоникийцам св. ап. Павла. Описывает загадочную фигуру (позже отождествленную патристикой с Православным Императором, «самодержцем»), препятствующую приходу в мир «сына погибели», т.е. «антихриста».) Если для самих либералов новая, постисторическая фаза видится как победа и однозначное «добро», то вне либеральной логики то же самое явление может восприниматься в совсем иных тонах.

Мрачные прозрения о сущности новой стадии развития капитализма, когда Капитал окончательно подчинит себе все альтернативные силы и полюса социальной истории, составляли завещание последних мыслителей «новой левой» школы — Делеза, Гваттари, Дебора, Бодрийяра. В их трудах последнего периода (для первых трех — предсмертных трудах) наступление постиндустриального порядка рассматривается в крайне зловещих тонах. Но с тезисом о «конце истории» они в принципе согласны. (Бодрийяр предпочитает говорить о «пост-истории».)

Левая и антилиберальная мысль хотя и с противоположным, пессимистическим знаком, но в целом согласна с диагнозом Фукуямы. Но там, где сами либералы видят исполнение исконных чаяний о «прекрасном новом мире планетарного рынка», «новые левые» видят триумф капиталистического отчуждения и социального зла, «реальной доминации капитала», следующей за эпохой его «формальной доминации» (по терминологии «Капитала» Маркса).
ИМЯ АЛЬТЕРНАТИВЫ

Теперь следует задаться вопросом: какова возможная альтернатива тому процессу, который воплощен в «конце истории», финансовой цивилизации, новой экономике, тотализации и глобализации либеральной ортодоксии, доведенной до логического предела?

Эта теоретическая альтернатива может (как и прежде) аппроксимативно называться «социализмом». Однако такой социализм должен быть качественно, принципиально другим. В своей ортодоксальной версии, на уровне прямого противопоставления форм, социализм проиграл безвозвратно. Под знаменем этого противопоставления прошло почти столетие, догматическое издание социализма исчерпало и все свои плюсы, и все свои минусы. В современном триумфе либерализма эта возможность безвозвратно снята. Но это совсем не означает, что «статус-кво» неумолимо надвигающегося «конца истории» будет позитивно принято всем человечеством. Человеческое существо обладает видовым достоинством, воплощенным в праве выбора. И это право неотчуждаемо от человека как духовно (а не только экономически) свободного существа.

Говоря «концу истории», тотальности либерализму, глобализации, «реальной доминации капитала» решительное «нет», отдельные личности и целые народы, конфессии и классы, государства и этносы попадают сегодня в сложно классифицируемое поле альтернативы. Наследники классической марксистской ортодоксии, сознательного коммунизма или советизма составляют в этом общем поле ничтожно малый процент. Подавляющее большинство противников «нового мирового порядка» едва ли отождествляет себя с «социализмом».

И тем не менее, если принять во внимание истоковое значение данного термина, предельно широкое и обобщающее, станет очевидно, что оно более всего остального покрывает все эти позиции. Сегодняшняя альтернатива планетарному господству либерализма точнее всего описывается именно понятием «социализма», но не в интерпретации XX века, а в интерпретации XIX. Определение «нового социализма» гораздо ближе к изначальному определению Гастона Леру, чем к сложнейшим схоластическим построениям мировоззренческих споров XX века.

Сегодня мы находимся в такой исторической позиции, откуда легко распознать связи между теми явлениями, которые представлялись еще недавно несочетаемыми, взаимоисключающими. Логика мировоззренческой истории спрессовывает все прежние альтернативы либерализму в некую единую, почти хаотическую субстанцию, в странную политическую конфигурацию, которую мы видим в антиглобалистском движении, в Сиэтле, Праге и т.д. Этот антилиберальный синкретизм является живоносным источником некоего нового нарождающегося движения, движения за Историю против ее «конца». Это синдром рождения «нового социализма».

Я убежден, что сейчас время хаотизировать представление о социализме, не запутать, но переплавить в общем мировоззренческом тигле все теории, идеи и мировоззрения, имеющие в себе хотя бы элементы альтернативности по отношению той реальности, которая одержала силовую и мировоззренческую, геополитическую и идеологическую победу в холодной войне. Нам сейчас нужно постмодернизировать социализм, внести в представление о нем экстравагантные, сбивающие с толку мотивы. Тогда хаос будет рождающим. Как говорил Ницше — «только тот, кто носит в своем сердце хаос, может родить танцующую звезду».

Эта «танцующая звезда» нового социализма, возможно, станет грядущей формализированной ортодоксией. А может быть, чем-то еще… Параметры бытия человечества меняются. У «нового социализма» есть два главных противника:

- либеральная ортодоксия, которая осталась на сегодняшний день единственной правящей ортодоксией;

- сектантский дух сегментов антилиберального фронта, пытающихся настаивать на своих частных мировоззренческих догмах (проигравших в этом статусе формальные битвы либерализму) как на готовой и универсальной ортодоксии, являющейся таковой уже на сегодняшний день.

Противодействие «новому социализму» со стороны либералов очевидно. Это естественно: сама администрация концлагеря заинтересована в восстании заключенных в последнюю очередь. Но, помимо прямого давления, существует древняя тактика властвования: привнесение противоречий в лагерь противника и разжигание их для того, чтобы воспрепятствовать консолидации и сплоченности. Таким образом, антилиберальные силы, настаивающие на внутренних противоречиях своего полюса, культивирующие догматизм и нетерпимость, на поверку оказываются проводниками воли того лагеря, с которым якобы ведут борьбу.

В их случае тоже следует руководствоваться ницшеанской формулой: «подтолкни, что падает». Когда-то марксизм был свеж и парадоксален, как весенний ветер. В последние годы СССР он напоминал запахи сгнившей воды, овощной базы, он был настолько банален и тавтологичен, что в критический момент испытания оказался полностью лишенным внутренней опоры. Поэтому пал.

Я не сторонник (мягко говоря) Поппера, но его принцип «фальсификационизма» бывает привлекателен. Идея, мировоззрение являются живыми, когда они неочевидны, спорны, вызывают критику, когда они являют собой процесс, в котором можно соучаствовать, в котором можно духовно двигаться и развиваться, когда есть борьба, отец вещей (Гераклит). Я убежден, что мировоззренческое оформление «нового социализма» придет совсем не с той стороны, откуда по логике вещей он мог бы прийти, — не из советской ностальгии, пережитков марксизма, остатков «гошизма», вялых нежизненных протестов европейской социал-демократии и т.д.
ОСНОВНЫЕ ПРИНЦИПЫ «НОВОГО СОЦИАЛИЗМА» В ЭКОНОМИКЕ

В заключение сформулируем некоторые обобщающие положения, которые укажут направление для разработки теории «нового социализма».

1) Контекстуализация. Экономическое устройство общества должно естественно вытекать из его исторической, культурной, этнической, географической, религиозной и государственной специфики, корениться в конкретике его традиционных институтов. Общая оценка уровня хозяйственного развития общества должна включать в себя качественные (не связанные с логикой обмена и торговли) параметры — синтетический индекс, учитывающий факторы культурные, психологические, гигиенические и образовательные факторы.

2) Культуроцентрический плюрализм хозяйственных форм. Между принципом экономической свободы отдельных субъектов (обеспечивающим хозяйственную динамику) и рычагами социального регулирования должен быть найден баланс, природа и объем которого устанавливаются не произвольно, но исходя из исторической и географической конкретики.

3) Синтез конфликтологического и балансного подходов. Между принципом «борьбы» (марксизм) и принципом «равновесия» (либерализм) должно быть найдено промежуточное решение: например, равновесие на общесоциальном (государственном, национальном) уровне и динамичная конфликтность на уровне классов, профсоюзов или отдельных социальных секторов.

4) Социологизм, гуманизм и квалитатизм экономической системы. Экономическая модель должна быть рассмотрена как функция от социологической модели, что предполагает акцент на факторе «экономического развития» (по Й.Шумпетеру), «человеческого измерения», «этической ориентации хозяйства». На практике необходимо предоставить для индивидуумов и коллективов, не желающих интегрироваться в экономическую систему, основанную на конкурентном принципе, возможность обратиться к альтернативным структурам внеденежного обмена, к социальным организмам, основанным на взаимопомощи, кооперации, ассоциации, общинности и т.д.

5) Мезоэкономизм, коллективная конкретизация. Постоянный акцент, падающий не на микроэкономический (как в либерализме) или макроэкономический (как в госсоциализме) уровень, а на мезоэкономический срез, что подразумевает поощрение плюральных экономико-социальных институтов, выходящих за уровень частного сектора, но и не подлежащих прямому государственному регулированию.

6) Автоцентричность, широко понятый регионализм. Широко понятая регионализация экономики, поощрение и приоритетное развитие структур, связанных принципом территориальной близости (от локального до континентального масштабов), стремление к сельскохозяйственной автаркии, протекционизм производственного сектора для повышения уровня его развития в контексте мировой конъюнктуры, учреждение публичных фондов в целях создания привлекательных полюсов фундаментальных исследований и высоких технологий.

7) Экологизм, амбиентализм. Экономические модели должны включать в качестве основных вводных параметров не только количественные факторы (как в классических теориях), но и качественные — такие, как стоимость ограниченных планетарных ресурсов, стоимость экологических последствий промышленного производства, вред, наносимый окружающей среде хозяйственной деятельностью.

8) Интеграционизм, таможенный союз континентального масштаба. Императив «автаркийности больших пространств» (термин Ф.Листа), тяготение к объединению плюральных мезоэкономических систем в общий пространственный блок с единой таможенной структурой и общей валютой.

9) Дифференциализм. «Социализм разных скоростей», гибкая шкала соотношений между частным и общественным уровнем в рамках одного и того же государственного образования в зависимости от особенностей его секторов.
* * *

Не следует воспринимать это приглашение к свободной мысли по социалистическому вектору как некую голословную и лишенную содержания реальность, основанную на простом отторжении существующего положения в экономической науке. Напротив, мы должны лишь продолжить и расширить традицию, которая объективно существует и в ходе развития которой были сделаны колоссальные по значимости открытия, наблюдения, выводы. Но приходит время сделать это более решительно, чем ранее, когда основное внимание экономической мысли было приковано к драматическому соревнованию двух ортодоксальных школ — марксизма и либерализма. Сегодня, когда марксизм проиграл, самое время всерьез обратиться к немарксистским моделям социализма, и именно из этой — ранее остававшейся на периферии — матрицы скорее всего родится новая гибкая и адекватная экономическая теория, призванная предложить в XXI веке спасительную альтернативу тому жестокого, несправедливого, лживого и скрыто тоталитарного строя, которым является современный капитализм.

10 июня 2001 г.

http://scenario.ng.ru/interview/2001-02-14/6_socializm.html

Социализм принято относить к категории явлений, связанных с самим духом современности, «современного мира». Более того, традиционалисты подчас именно в социализме видят наиболее негативное, профаническое, антисакральное проявление этого духа. На первый взгляд, действительно, кажется, что в социалистических проектах Божественное заменяется человеческим, природное — искусственным, священное — профаническим. Но очень многие аспекты социалистических теории и практики не укладываются в эту верную, но слишком ограниченную схему. Это заставляет нас переосмыслять снова и снова это загадочное и могучее явление, стараясь проникнуть в его тревожную тайну.

Тайная симпатия антиподов

В истории политических учений существует одно очень странное обстоятельство, которое не перестает удивлять политологов и исследователей идеологий. Это необъяснимая тяга друг к другу противоположных полюсов политического спектра, которые не только активно интересуются друг другом, но и довольно часто объединяются ради борьбы против центра. Данное обстоятельство настолько бросается в глаза, что появилось даже расхожее клише, утверждающее, что в политике противоположные экстремумы сходятся. Этот тезис о совпадении экстремумов часто берется за аксиому (особенно это характерно для прагматического центра, не желающего вдаваться в подробности относительно логики своих противников и ограничивающегося указанием на их сходство, как будто это хоть что-нибудь объясняет). Можно подумать, что тезис Николая Кузанского о «совпадении противоположностей» (coincidencia oppositorum) применим не только к предельным сферам теологии, но и к политическому спектру. На самом деле, данный феномен заслуживает глубинного изучения. Тот факт, что он чрезвычайно часто встречается в конкретной политике, еще не означает, что речь идет о чем-то само собой разумеющемся. Ведь Кузанский говорил о «совпадении противоположностей» в Боге, в точке метафизического предела, в Абсолюте, а сфера политического, естественно, никакого отношения к Абсолютному не имеет. Следовательно, мы имеем дело в данном случае не с чем-то банальным, но, напротив, с чем-то загадочным, странным, тревожным; с чем-то нуждающимся в самом серьезном исследовании.

Так как данная тема чрезвычайно широка, мы выделим здесь лишь один аспект «совпадения противоположностей» в политике. Нас интересует более всего та двусмысленность, которая связана с учением социализма, являющегося сферой притяжения самых различных и подчас взаимоисключающих идеологических тенденций — предельно консервативных, традиционалистских, «реакционных», иерархических, авторитарных, почвенных и спиритуалистских, с одной стороны, и предельно модернистических, прогрессистских, эгалитаристских, технократических и материалистических, с другой. Быть может, именно социализм является той идеологией, где сосуществуют самые далекие друг от друга и самые радикально противоположные тенденции.

Среди первых социалистов мы видим наследников Просвещения — механицистов и атеистов (Луи Блан, Прудон, Маркс и т.д.) — и пламенных мистиков (Кампанелла, Мор, Пьер Леру, Луи Констан (ставший позднее Элифасом Леви), Фабр д’Оливе, Сэнт-Ив д’Альвейдр и т.д.); прагматиков, озабоченных рационализацией социальной структуры (Сен-Симон, Фурье и т.д.) и утонченных элитарных эстетов (Уильям Блэйк, Оскар Уайльд и т.д.). Сорель становится учителем для Ленина и для Муссолини. Лассаль солидаризуется с Бисмарком. Мао Дзэдун признает в разговоре с Мальро, что является «последним Императором». Крайне правое, традиционалистское и архаическое сочетается с крайне левым, «прогрессивным» и ультрасовременным.

В чем же причина такого презрения к политической логике, которая довольно четко соблюдается в иных секторах идеологического спектра, где правое остается правым, а левое — левым, не смешиваясь и четко дифференцируя свои оттенки и вариации по довольно ясно определенной шкале?

Версия Третьего Пути

Одной из наиболее привлекательных гипотез, объясняющих данный парадокс, является, на наш взгляд, идея о принципиальном, парадигматическом делении всего идеологического спектра не на два лагеря — правые-левые, — но на три лагеря, довольно автономные по отношению друг к другу. Введение концепции Третьего Пути как самостоятельной идеологической позиции, в значительной степени, усложняет привычное видение политической структуры общества. Поясним это.

Двойственное деление на правых и левых предполагает существование Центра, в котором политические фланги достигают компромисса путем отказа от своих наиболее радикальных позиций, изначально определяющих то, что одни являются правыми, а другие левыми. В этой политологической дихотомии, центр — это не нечто третье, самостоятельное, но лишь наложение наиболее блеклых и ослабленных аспектов правого и левого фланга. Иными словами, в такой модели центр не имеет никакого самостоятельного идеологического фундамента и целиком и полностью зависит от качества позиции правых и левых. Любое движение правых вправо и левых влево или наоборот автоматически влечет за собой изменение позиции центра.

Политология, учитывающая не две, а три политические позиции, резко меняет всю картину. Третья Позиция или Третий Путь есть такой идеологический фактор, который является прямо противоположным позиции центра во всех отношениях. Если центр всегда является продуктом компромисса, то Третий Путь ратует за предельную бескомпромиссность (как справа, так и слева). Если центр ненавидит крайности флангов («экстремизм»), то Третий Путь, наоборот, приветствует все крайности, независимо от их политической ориентации. Если центр принципиально зависим от правых и левых, то Третий Путь принципиально самостоятелен. Если центр опосредует и смягчает позиции краев, Третий Путь их заостряет и радикализирует. Если центру для того, чтобы существовать, необходимы две стороны политической шкалы, и в сохранении этого дуализма центр жизненно заинтересован, то Третий Путь, напротив, стремится выйти за рамки дуализма, преодолеть двойственность, осуществить синтез и «трансцендирование» обычной политической системы. Третий Путь — это антицентр. Парадигмой этого соотношения могут служить слова Апокалипсиса, обращенные Иисусом Христом к Ангелу Лаодикийской Церкви. «Знаю дела твои, ты не холоден, и не горяч. О, если бы ты был холоден или горяч. Но так как ты не холоден и не горяч, а тепл, то извергну тебя из уст Моих». Не холоден и не горяч политический центр. Третий Путь не стоит на стороне Жара или Холода, он стоит на стороне и Жара и Холода против Тепла.

Если принять версию Третьего Пути, станет очевидным, что все идеологические парадоксы, связанные с идентификацией того или иного политического деятеля или мыслителя в шкале правые-левые, говорят, чаще всего, лишь о его принадлежности Третьему Пути и ошибочности его занесения в лагерь правых или левых. В таком случае, речь идет более не о таинственной тяге противоположностей друг к другу, не о парадоксальной любви Жара к Холоду, и наоборот, но об особой позиции, равно удаленной и от одного и от другого полюса, но в равной мере симпатизирующей «самому холодному» и «самому жаркому». Можно сказать, что такая позиция предполагает уникальную тягу к Пределу, к полному исчерпанию предлагаемых идеологических возможностей, волю к Абсолютному. На практике, Третья Позиция может быть реализована и через «правый», и через «левый» фланги, если тотальное отождествление с логикой своей «партии» и радикализация верности ее идеалам приведет идеолога к истоку ее инспирации и выведет дальше, по ту сторону этого истока. Через предельный Жар можно постичь тайну Холода, а через предельный Холод — тайну Жара. Важно, однако, заметить, что Абсолютное, на которое ориентирована Третья Позиция, не лежит в сфере политического. Политическое, в данном случае, становится лишь инструментом человеческой воли, полем проявления заложенного в людях Святого Духа.

Таким образом, социализм как идеологическое явление менее всего укладывающееся в конвенциональные политические схемы, представляется наиболее близким к самой сущности Третьего Пути. Это интуитивно ощущали Прудон и Сорель, Мюллер ван ден Брук и Эрнст Никиш. Социализм неразрывно связан с волей к Синтезу, с эсхатологией, с мифом о преодолении противоречий дольнего мира и наступлении Царствия, в котором будут действовать не законы бледного компромисса и фарисейски прикрываемой несправедливости, но благодать Нового Мира, по ту сторону Холода и Огня. Социализм, к предтечам которого часто относят Гегеля, ориентирован на Синтез, снимающий тезу и антитезу, на головокружительное преодоление роковых рамок человеческой и социальной реальности. Социализм стремится не сгладить существующие противоречия — как в экономической, так и в духовной жизни, как в политической, так и в культурной сфере, — но, доведя эти противоречия до предела, вскрыв их, обнаружив их, совершить революционный переворот и раз и навсегда покончить с узами вуалируемой Несправедливости и Тирании — тирании социально-экономического устройства и тирании Времени, идущего лишь в одном направлении, тирании Материи и политических олигархий, тирании религиозного лицемерия и непокоренного пространства. При этом главным врагом социализма является все то, что стремится сгладить, скрыть существующие противоречия, что хочет выдать Царство Несправедливости за наименьшее зло, а онтологическую или историческую Драму преподнести как банальную закономерность. Поэтому социализм и вбирает в себя самые радикальные элементы, все кризисные и экстремальные проекты — одни из них иллюстрируют социалистам сущностный Трагизм «Старого Мира», другие предвосхищают Новое.

Фердинанд Теннис и структура социалистического мифа

Чтобы лучше понять сущность социализма как позиции Третьего Пути по преимуществу, обратимся к исторической модели, которая в той или иной форме предопределяет логику социалистического отношения к общественной, политической и экономической реальности. В данном вопросе мы обратимся к концепции Фердинанда Тенниса, чьи идеи лежат в основании всей школы немецкой социологии.

В самых общих чертах теория Тенниса такова. Всякий цельный человеческий коллектив — народ, государство, племя, нация и т.д. — может быть отнесен к одной из двух основополагающих категорий, определяющих его качество. Этими категориями являются Община (Gemeinschaft) и Общество (Gesellschaft). Французскими аналогами этих терминов являются communaute и societe. Немецкие термины отражают сущность этих понятий предельно ясно, так как этимологически слово Gemeinschaft происходит от корня «общий» (commun, по-французски), а слово Gesellschaft от корня «связь, путы, оковы» (сходная этимология и у французского societe). (К сожалению, в русском языке сходной пары терминов не существует, и для ясного понимания доктрины Тенниса следует иметь в виду немецкую этимологию.) Община, согласно Теннису, это традиционный тип человеческого коллектива, основанного на органическом родстве всех его членов между собой. Прототипом общины является семья и ее члены. Теннис подчеркивает, что в лоне семьи связи между ее членами не являются связями между различными индивидуумами, строго разделенными друг с другом. Действительно, мужчина в семье рассматривает свою жену, своих детей и своих родителей не столько как посторонних индивидуумов, сколько как продолжение самого себя. Их боль — это его личная боль; их радость — его радость; их голод и недуг — его недуг, а их здоровье — его здоровье. То же самое можно сказать и о других членах семьи. Семья, состоящая из нескольких людей, является в то же время единым организмом, функционирующим в полной, физической, психической и нравственной взаимосвязи. Даже на уровне удовлетворения самых примарных инстинктов — питания, полового влечения и т.д. — члены семьи не могут до конца отделить себя от другого, не могут быть индифферентными к своему близкому. По образцу семьи складываются и более объемные органические общины (Gemeinschaft) — род, племя, селение и так вплоть до целого народа. Всякая община, утверждает Теннис, имеет единый социо-экономический и нравственный критерий, воплощенный в Традиции, которая является основой общинного бытия. Эта Традиция может иметь свою церковную, теологическую формулировку, но может и не иметь ее, передаваясь через мифы, преемственность нравственных и хозяйственных норм, через обряды и ритуалы. Как бы то ни было, даже в пределах целого народа община характеризуется, прежде всего, отсутствием представления об индивидууме как базовой составляющей коллектива. Члены общины, рассматриваются, напротив, как ее частные и фрагментарные воплощения, как отражения в разбитом на множество осколков зеркале единой Реальности, Общего Бытия.

Вторым типом коллектива Теннис считает Общество (Gesellschaft). Общество (Gesellschaft), в отличие от общины (Gemeinschaft), строится не на принципе органического родства и единства, но на принципе коллективного договора, искусственно связующего атомарных индивидуумов и регулирующего их совместное существование. Общество не предполагает никакой однородности его членов, так как теоретически оно может возникнуть из любого коллектива индивидуумов, которые, для того, чтобы сосуществовать, просто принуждены будут создать между собой «связи» (Gesellen), ложащиеся в основу социальной нормы. Общество (Gesellschaft) как особый тип коллектива основывается на принципе индивидуального эгоизма, предполагающего, что реализация всех потребностей человека, начиная с самых примарных, является его личным делом. Безусловно, для достижения личных целей члены общества (Gesellschaft) могут и должны кооперироваться, но любое объединение ориентировано исключительно на достижение индивидуальных целей, что, впрочем, может в качестве возможного следствия, привести и к повышению благосостояния всех (но может и не привести).

По Теннису, община (Gemeinschaft) существовала всегда, и именно она представляет собой наиболее естественный и нормальный тип человеческого общежития. Общество (Gesellschaft), со своей стороны, возникло на поздних этапах развития истории в результате разложения органических взаимосвязей общины (Gemeinschaft). Социальную историю человечества можно представить как постоянное движение от общины (Gemeinschaft) к обществу (Gesellschaft). Если в древнем и средневековом мире эти тенденции проявлялись циклически, то, начиная с появления капитализма, победа общества (Gesellschaft) над общиной (Gemeinschaft) стала несомненной, и община со всеми свойственными ей традиционными нормами была вытеснена на периферию цивилизации.

Буржуазный строй, по Теннису, есть полный триумф атомарного коллектива, строящего свое существование исключительно на искусственных нормах договора.

Социализм, определяемый в терминологии Тенниса, есть сознательная реакция на наступление общества (Gesellschaft), осознанное как отчуждение (Entfremdung), и стремление вернуться к органическим формам существования, к общине (Gemeinschaft), к братству и единству органического коллективного существа. Стремление к общине становится «сознательным» и «осознанным» именно тогда, когда последние остатки общинного строя исчезают перед лицом «контрактной цивилизации». Социализм, таким образом, есть тенденция и консервативная и революционная одновременно, так как она ориентирована на реализацию в будущем идеала прошлого. В социализме на первый план выступает диалектический фактор, так как возвращение к общине (Gemeinschaft) после ее разрушения капиталистическим обществом (Gesellschaft) должно стать процессом качественно иным, нежели существование общины (Gemeinschaft) по инерции. Поэтому телеологическая ориентация социализма предполагает в будущем не просто общину, но Абсолютную Общину, основанную не на братстве братьев, но на «всеобщем братстве». Фактически, социалисты хотят вернуться не во вчерашний, а в позавчерашний день, в Золотой Век, к Истоку. Отсюда и кажущаяся подчас странной образность социалистических утопий, в которых воспеваются не просто органические, реалистически-общинные отношения, но эдемический идеал, прото-община (Urgemeinschaft).

Фактически, всякий последовательный социализм должен логически завершаться коммунизмом, торжеством планетарной общины, великой реставрацией Золотого Века. Какими бы теоретическими соображениями ни облекался фундаментальный социалистический миф — от экономических выкладок Маркса до мистических фантазий Кампанеллы или Фурье — он остается принципиально единым, консервативно-революционным в своей основе, «третьепутистским», «героическим», модернистическим и реставраторским одновременно. Такие странные утопические детали в описаниях коммунистического общества, как общность жен, управление стихиями, отсутствие труда, отсутствие частной собственности и т.д. не что иное, как упрощенное, секуляризированное представление о Рае, об изначальном адамическом состоянии, в котором существует не множество индивидуумов, но один единственный Субъект, пребывающий в онтологическом изобилии.

Если теперь с уровня социального, оперирующего такими категориями, как общество (Gesellschaft) и община (Gemeinschaft), перейти к религиозному пониманию истории — как в тех традициях, где история мыслится линейно (христианство, иудаизм), так и в тех традициях, где доминирует циклическое понимание истории (индуизм, буддизм, ислам, язычество и т.д.) — мы увидим точный аналог исторического видения. Более того, стремление вернуться к Истоку, возвратить утраченное некогда праотцами райское состояние, но уже с новым, обновленным сознанием, постигнувшим темную тайну изгнания, есть основа всякой религиозной этики, всякого духовного отношения к проблеме Времени. Социализм лишь сводит эту парадигму к уровню социальной реальности, ставит ту же проблему в социально-политических терминах. Богатые, которым в рай войти труднее, чем верблюду пройти через угольное ушко, из антропологической, символической категории превращаются в социальный класс. Нищие духом обнаруживаются в самом обездоленном классе — в угнетаемых капиталистами рабочих. Но рабочие не всегда были социальными винтиками бездушной машины. Некогда они были «верными земле», принадлежали общине, обладали Традицией. Они превратились в пролетариев не из животных, но из благородных Тружеников. Значит, их восстание против эксплуататоров имеет глубинный реставраторский смысл. Они, спустившись на дно социальной Ночи, принесут миру зарю Нового Дня и восстановят Общину, Братство и Справедливость.

Социализм есть восстание против общества. Социализм есть предвосхищение коммунизма.

Революция против эволюции

Одним из существенных моментов социалистической идеи является принцип Революции, лежащий в основе и социалистического понимания истории, и самого экзистенциального пафоса социализма. Этимологически слово «революция» означает «вращение» (подразумевается «колеса», «солнца» и т.д.) или даже «воз-вращение». Этот термин имеет прямое отношение к логике социалистического мифа, ориентированного на диалектическое возвращение к Истоку после прохождения фазы отчуждения. Революция — это героическое преодоление максимума онтологической и социальной энтропии, восстание против неумолимого рока, разлагающего органическую ткань общины (Gemeinschaft) и порождающего социальное царство Несправедливости, предельной фазой которого является буржуазный строй. На моменте революции сосредоточены все силы социалистической борьбы, так как именно в этом событии открывается во всей полноте та стихия героической воли, которая в этот миг окончательно отделяет себя от стихии социальной инерции, доказывает инаковость своей природы и обнаруживает свое глубинное качество — вертикальное по отношению к инерциальному течению истории.

Революция — это кульминационный этап всей социалистической эсхатологии, ориентированной в своей наиболее чистой форме не на развитие, не на эволюцию, не на постепенное совершенствование и «прогресс», но, напротив, на резкий скачок из самого низшего в самое высшее («кто был ничем, тот станет всем»), на героическое деяние, на сверхпреодоление, на великое восстание против имманентных законов общественной истории. И здесь мы снова сталкиваемся с парадоксом: сущность социалистического понимания истории основывается на понимании ее как деградации, как постоянного совершенства и тотализации средств эксплуатации, как разрушения органических общинных связей, как удаления от «пещерного коммунизма», но в то же время, социалистов принято считать сторонниками «прогресса», и именно идея неизбежности «социального прогресса» лежит в основе доктринальной убежденности социалистов в неизбежности Революции. Этот момент требует разъяснений.

Если парадоксальный характер социализма как учения, его глубинное родство с идеей «совпадения противоположностей» заставляет отнести его к идеологии Третьего Пути, или даже приравнять его к этой идеологии, то чем объяснить тот факт, что очень часто конвенциональная политология относит социализм к разряду левых идеологий? Видимо, под одним и тем же термином — «социализм» — скрыты две различные доктринальные системы, различающиеся между собой не по степени радикальности, но по своей сущностной, онтологической ориентации. Приглядевшись внимательно к реально существующим социалистическим движениям, мы без труда поймем, в чем состоит различие между «социализмом Третьего Пути» (или просто социализмом) и «левым социализмом» (или псевдо-социализмом). Левый социализм прекрасно укладывается в двухполюсную политологическую схему, а значит, он не ставит под сомнение правомочность такой системы, пытаясь лишь повлиять на центр и сместить его как можно «левее». На уровне историософского видения это означает отказ от Революции, как кульминации социалистического действия и подмена этой Революции принципом Эволюции, прогресса. Прогресс для подлинного революционного социализма — заключается в Скачке, в травматическом разрыве однородного течения социальной истории. Общество (Gesellschaft), «старый мир», «мир насилья» подлежит, согласно истинно социалистической доктрине, не «улучшению», а «отмене», «разрушению», «уничтожению». Вместо него должен появиться «новый мир», «наш мир», «мир Общины (Gemeinschaft)», но не той общины (Gemeinschaft), которая была разрушена капиталистическим обществом (Gesellschaft), а значит, несовершенной, не способной охранить себя от тлетворного влияния Отчуждения и Несправедливости, а Новой Общины, Абсолютной Райской Общины, куда вообще не будет доступа стихиям онтологической и социальной энтропии. Социализм, ориентированный на Эволюцию, понимает «прогресс» не как героический скачок, не как волевой подвиг революционной элиты, возглавляющей массы обездоленных, — т.е. тех, кто провиденциально поставлен социумом в экстремальную позицию, позволяющую понять весь драматизм отчуждающего детерминизма истории, — а как ускорение того самого социального процесса, который и привел к порождению общества (Gesellschaft) как особой коллективной реальности. Итак, между революционным социализмом и эволюционным социализмом — различие не только в степени радикальности, но в самой сути. Первый видит социальную историю как сущностную деградацию и ориентирован против ее течения, вертикально по отношению к ней. Второй солидарен с этой историей и стремится к ее ускорению. У коммунизма и истинного социализма нет большего врага, чем социал-демократия. Левый социализм — это не просто ренегатство, это абсолютный враг социализма Третьего Пути, и не только из-за учета или неучета национальных, государственных, религиозных факторов (как думают некоторые), но в силу своей изначальной, глубинной векторной инаковости.

Здесь можно также указать на некоторый этимологический парадокс, который внимательный читатель уже наверняка заметил в том месте, где мы говорили о противопоставлении общины (Gemeinschaft) и общества (Gesellschaft) у Тенниса. Дело в том, что само слово «социализм» происходит от латинского «социум», т.е. «общество» в смысле Gesellschaft. «Коммунизм» же этимологически родственен слову «коммуна», т. е. «община», Gemeinschaft. Если понимать социализм как «преддверие коммунизма», а это один из наиболее часто встречающихся вариантов, то мы будем иметь дело (уже по определению) с революционным социализмом, социализмом Третьего Пути. Такой социализм находится по ту сторону Скачка, отделяющего старый мир от Нового. Если же понимать социализм строго этимологически, т.е. как политический строй, в котором общество (Gesellschaft) достигает своего апогея, то мы имеем дело с эволюционным социализмом, не противоречащим логике капитализма, но, напротив, доводящим эту логику до предела. Такой социализм (называемый чаще всего социал-демократией), левый социализм есть концентрат Старого мира, «мира насилия», где эксплуатация не только не исчезает, но достигает своего пика — как по жестокости, так и по утонченности. Высшая форма рабства наступает тогда, когда сам факт рабства более не осознается рабами. С таким левым социализмом истинный социализм Третьего Пути находится в состоянии абсолютной борьбы. Против него и направлен, в конечном итоге, огненный шквал Коммунистической Революции.

Элита и Мистерия Нищеты

Оскар Уайльд в своей новелле «Кентерберийское привидение» дал удивительно глубокую характеристику сущности социализма. Один из персонажей этого рассказа, кентерберийское привидение, говорит: «Нет ни одной мистерии выше мистерии Любви, кроме мистерии Нищеты». Нищета есть то волшебное состояние, в котором происходит рождение великой силы социализма. Нищета — это предел нисхождения по социальной иерархии, в которой обездоленным место только в самом низу. В традиционном обществе, в общине (Gemeinschaft), в органическом строе нищета никогда не имела того мистического смысла, который она приобрела с наступлением капитализма. Отсутствие материального достатка в общине является признаком скорее высших каст — жреческой и административной. Отсюда — обеты бедности в монашеских и рыцарских орденах. Бедность в традиционном обществе почитается как добродетель, так как в ней проявляется тенденция к преодолению материального, к спасительной духовной аскезе, искупающей самим своим фактом неизбежную материальность остальных членов коллектива. Бедность теснейшим образом сопрягалась в Традиции с идеей элиты. Неравенство там основывалось на спиритуальных, а не на материальных факторах. Поэтому аскеза стояла не на периферии, а в центре социальной реальности, являясь благодатной точкой соприкосновения низшего с высшим, дольнего с горним, оптическим фокусом сообщения между собой энергий Неба и энергий Земли.

Деградация общины (Gemeinschaft) и окончательное установление индивидуалистического, «коллективно-договорного» порядка перевело нищету из центра на окраину социума, сделало из нее синоним социального порока. Бедность одних стала восприниматься не как компенсация за благосостояние других, с соответствующей сменой ролей в духовной сфере, но как зло само по себе. Такая «презренная нищета» и есть источник величайшей социалистической мистики. Зона нищеты стала при капитализме единственной сферой сосредоточения Подлинного, Духовного, Справедливого. Именно сюда стянулась подлинная элита, сохранившая верность принципам общины (Gemeinschaft) и отказавшаяся от буржуазно-индивидуалистических правил общежития. Чем более презренным, отверженным и обездоленным является человек в капитализме, тем яснее проявляется его провиденциальная избранность, его инаковость, его «субъектность». Ницше писал: «Я предвижу то время, когда последний благородный человек станет неприкасаемым, чандалой».

И здесь проявляется циклическая идея социализма, парадигмой которой можно считать евангельскую притчу о блудном сыне. Блудный сын покидает счастливую обитель отца — социальная история переходит от стадии общины (Gemeinschaft) к стадии общества (Gesellschaft). Он тратит все свое состояние — истинная элита, верная общине (Gemeinschaft) теряет все внешние признаки своего статуса, переходит в разряд отверженных, обездоленных; созидательный труд теряет свою ценность при расцвете финансового капитализма. И наконец, блудный сын, познавший горечь отверженности, возвращается к отцу с новым знанием, с драгоценным опытом Нищеты — происходит Революция элиты, смещенной на периферию, против энтропических законов «эволюции» и ее возвращение к своему истинному положению, но уже с глубинным опытом Страдания и Сострадания. Тот, «кто был ничем» становится «всем», кем по сути он был и раньше, но только тогда, прежде, чем «стать ничем», он еще не осознавал «глубины» бытия, его третьего измерения, его темного предела.

Дух Революции, энергию Возврата элита черпает в опыте Обездоленности.

При этом важно и еще одно обстоятельство. Социализм предполагает уникальный революционный альянс между высшей духовной аристократией, «лишенной наследства» режимом сытого буржуа и народными массами, низами, более всего подверженными эксплуататорскому давлению восторжествовавшей с капитализмом посредственности. Это еще одно «совпадение противоположностей», свойственное социалистическому учению. Этот союз между субъектным полюсом Революции («профессиональным революционером») и ее объектным полюсом («народными массами») имеет под собой глубокое основание. Существа, погруженные в мистерию Нищеты, делятся принципиально на две антропологические категории — на пассивно страдающий от извращения социальных пропорций народ, в котором угрюмо копится бессознательная ненависть к «договорному строю», и социалистическая контр-элита (по классификации Парето), активная и воинственная, угадывающая в угнетенных массах образ своей собственной души, лишенной, однако, разумности и воли. Эта антропологическая двойственность является основой революционной иерархии социализма, которая ничуть не нарушает равенство революционной элиты и народа ни перед лицом угнетателей, ни перед величием социалистического идеала. Это иерархия самопожертвования, иерархия служения, которая не может быть ни спародирована, ни превращена в источник личного благополучия уже по той причине, что мерой революционного превосходства является степень постижения мистерии Нищеты, глубина страдания и сострадания, уровень самоотверженности и готовности превратить свою жизнь, свою судьбу в горючее Великого Эсхатологического Пожара. В этом аспекте, как и везде, социализм на политическом уровне предполагает тотальную войну против центра, против срединности, против посредственности, против буржуазных консерваторов, кичащихся своими привилегиями и против буржуазных прогрессистов, одержимых завистью ко всему выделяющемуся. Истинно социалистический подход заключается в парадоксальном, но глубоко обоснованном альянсе между предельными формами «равенства» и предельными формами иерархической структуры.

Мистерия Любви, о которой говорил персонаж Уайльда, была основой Общины (Gemeinschaft), традиционного строя. Мистерия Нищеты становится зародышем эсхатологической Революции на том этапе социальной истории, когда община (Gemeinschaft) разрушается, сменяясь обществом (Gesellschaft). Из этой новой мистерии созидаются «новые небеса и новая земля».

Социализм и Смерть

Существует довольно любопытная трактовка социалистического мировоззрения как «социальной танатофилии», «стремления к смерти». На эту тему писали и консерваторы, и либералы. Среди европейских авторов интересны работы Нормана Кона («В ожидании тысячелетнего царства»). Среди русских исследователей наибольший интерес представляет Игорь Шафаревич, обобщивший самые серьезные антисоциалистические аргументы в замечательной работе «Социализм как явление мировой истории». В принципе, «танатофилию» социализма его критики обнаруживают, в первую очередь, в «ирреальности», «несбыточности» его устремлений, в гротескном желании многих социалистов довести принципы общины (Gemeinschaft) до предела, включая общность жен, отсутствие всех индивидуальных форм существования людей — личных квартир, предметов быта и даже детей. Фанатизм социалистов граничит с ненавистью к законам естественной жизни, с требованием подчинить эти законы социалистической воле, со стремлением, в конце концов, разрушить «старый мир» вплоть до его биологических и даже минеральных корней. Все это, действительно, присутствует у социалистических авторов, но сама констатация этих аспектов, на наш взгляд, далеко не достаточна: она нуждается в объяснении, которого, как правило, не содержится в работах критиков социализма. Что же стоит за этой «танатофилией», мнимой или подлинной?

Логика социалистического понимания истории может быть выражена и в категориях жизни-смерти. В начале есть жизнь, рай, полнота, органическая и естественная форма существования общины как единого организма. Разрушение общины (Gemeinschaft), распад органических связей и постепенное появление общества (Gesellschaft) есть переход к смерти. Финальная Революция означает новое обретение жизни, но не просто той, которая была и кончилась, но Новой Жизни, стоящей по ту сторону смерти, не подверженной ее тлетворному, энтропическому влиянию, — сверхжизни, Сверхбиоса, означающего не просто максимализацию витальности, но ее «трансцендирование». Новый Человек — это не просто «восстановленный Ветхий Адам». Это Адам спасенный, принципиально избавленный от роковых закономерностей деградации, которым подвержен даже рай. Древние греки прекрасно понимали это, когда утверждали, что даже бессмертные боги подвержены высшему закону Судьбы. Появление буржуазного общества есть для социалистов смерть органической жизни. Но когда приходит смерть капитализма, тогда возникает нечто иное — не похожее ни на жизнь, ни на смерть. Именно это иное, Инобытие, Эсхатологический Эон, Фантастический Мир Вечного и принимают за признак «танатофилии» критики социализма, чей горизонт ограничен либо ностальгией по архаической и безвозвратно утраченной до-общественной органичности, по «пещерному капитализму», либо совершенно патологическим восприятием буржуазного «тепла» (ни Жара, ни Холода) как «нормальной жизни». Критики социализма и справа и слева, однако, справедливо видят в социализме лик смерти, но это не смерть как таковая, а их собственная смерть, так как и правые и левые защитники Системы обречены на то, чтобы исчезнуть в эсхатологическом пожаре Последней Революции, если, конечно, они не узнают своей тайной, но не распознанной ранее мечты в надвигающемся шквале Огненного Преображения.

Конец Времени

Одним из типичных аргументов противников эсхатологии, т.е. учения о Конце Света, является утверждение, что многократное ожидание близкого Конца Света в истории оканчивалось всякий раз ничем. Верные Традиции на это отвечают, что однажды все же это событие произойдет, так как должно произойти по священной логике истории. Священные писания утверждают, кроме того, что это событие произойдет именно тогда, когда его будут менее всего ожидать. Точно так же и с социализмом. Много раз в истории происходили события, которые типологически можно было бы приравнять к социалистическим революциям. И всякий раз оказывалось, что это было иллюзией, что «новый мир» был лишь частичным улучшением «старого», что яд энтропии проник и в революционную реальность, что восстановленная община не обладает всеми необходимыми качествами истинной социалистической победы. Но это никоим образом не означает, что такая подлинная Революция, Последняя Революция, не произойдет никогда. Быть может, только, она разразится внезапно, подобно Буре, зарождающейся в центре абсолютного штиля.

Одной из причин невозможности реализовать Революцию до конца является постоянная и довольно тонкая инфильтрация социалистических учений доктринальными элементами, подрывающими реализацию ее базовой стратегии. Ревизионизм разъедает социализм изнутри, как скрытая ересь. Коварные «агенты влияния» мировой энтропии стремятся внедрить в социалистический миф чуждые ему элементы: то ими становятся идеи «прав человека» (как во французском социализме), то концепция эволюции и прогресса (эта болезнь, и особенно ее мистическая форма, воплощенная в космистском коммунизме, характерна для русского социализма), то ксенофобские и шовинистические эксцессы (это подорвало основы германского социализма), то теория «национального избранничества» (что извратило социализм евреев). Но все это заставляет лишь глубже и глубже постигать мистерию Нищеты, которая только и может открыть нам истинные пропорции, гарантирующие финальный успех НАШЕЙ Революции. Социализм — это дело воистину обездоленных масс (внимательнее приглядитесь, не скрыты ли за объективной бедностью пролетария мелкобуржуазные, мещанские чаяния, не реализующиеся лишь потому, что для этого нет внешних условий!) и воистину радикальной элиты (будьте осторожнее, как бы за революционным пафосом идеологов не обнаружилось неумеренного индивидуалистического тщеславия, ищущего лишь скандала, или пустой интеллигентской демагогии!). Быть может, лишь когда и те и другие действительно постигнут Мистерию Нищеты, они смогут соединить свою волю настолько, что ветхий мир, действительно, будет разрушен до основания. А может быть, капитализм еще не обнаружил всей полноты своей Тайны Беззакония, необходимой для того, чтобы, победив его, победить не вторичные следствия, а причину исторического зла.

Сегодня рушатся последние оплоты того, что еще совсем недавно казалось социализмом. Тем лучше. Еще одна химера разоблачена. Разве истерический эволюционизм советской философии, вера в прогресс и ренегатские лозунги типа «Все для человека, все для блага человека» совместимы с духом истинного социализма?

Сегодня капитализм входит в свою последнюю стадию, следующую за империалистической. Это — стадия мондиализма. Весь мир превращается в царство Количества. Торжествующие глашатаи Системы объявляют о Конце Истории. Да, этот Конец близок. Но он будет совершенно не таким, каким он видится мондиалистам. Грядет пожар планетарной Национальной Революции, Социалистической Революции, Последней Революции, которая положит предел исчерпанному циклу человеческой истории. Новый Человек стоит на пороге. Скоро он войдет в этот погибший мир. Но мир капиталистической тьмы не «обоймет» его… Он грядет, как молния, от края неба до края… И в царстве его начнется Страшный и Праведный Суд над живыми и мертвыми… И времени уже не будет.

«Элементы», № 4, 1993 год