М.В. Ремизов, кандидат философских наук

Мои соображения будут касаться в основном доклада В.М. Межуева.

Первое соображение связано с вопросом, который был задан в ходе обсуждения. Переход к тому, что у Маркса называется «всеобщим трудом», когда наука становится непосредственной производительной силой, высвобождая труд рабочих и работая на благо всего общества, — этот переход не является «автоматическим», эволюционным и бесконфликтным. Даже если прогресс науки и технологий можно представить в качестве относительно спонтанного процесса, трансляция этого прогресса в экономику не происходит сама собой. Она, во-первых, должна быть организована. И, во-вторых, она неизбежно связана с политическим конфликтом.

Приведу несколько примеров. Рабство, конечно, неэффективный уклад, но иногда очень выгодный. Так, сегодня, когда есть возможность завозить дешевую рабочую силу, нет необходимости внедрять технологические системы, которые качественно повышают производительность труда. Выгоднее поддерживать систему нового рабовладения, и это может оставаться выгодным еще достаточно долгое время. Значит необходимы политические решения, которые сделают это «экономически рациональное» поведение невозможным.

Второй пример. Транснациональные компании покупают патенты для того, чтобы их не применять. Хотя бы для того, чтобы какие-то прежние вложения отбились. Это не всегда плохо — капитал не может обновлять свою производственную базу после каждого изобретения. Но при определенных условиях это может означать долгосрочную политику сдерживав сфере интеллектуальной собственности зачастую выглядит таким механизмом сдерживания. Здесь также очевиден политический барьер, который не преодолевается автоматически.

Можно поставить и другие проблемы, которые уже никак не связаны со «злонамеренностью» агентов капитала. Рыночные механизмы могут быть вообще недостаточны для обеспечения прорывов в научно-техническом развитии. Значительная часть так называемых «подрывных» инноваций — от расщепления ядра до Интернета — созданы в режиме военнополитической, а не экономической конкуренции. Представить себе НТП без особой роли двойных технологий практически невозможно. Получается, что на прогресс работают эти негодные, с точки зрения идеологов прогресса, стимулы. Но можно ли оставить себе только «положительные результаты»,отбросив «негативные стимулы»? По меньшей мере, нужно еще показать, что прогресс сможет без них обойтись.

В любом случае, понимание того, что нет никакого автоматизма ни в прогрессе производительных сил, ни, тем более, в прогрессе производственных отношений, должно сделать нас более терпимыми к советскому опыту. Отделять возвышенную цель «освобождения» труда от низменной практики «социалистического планирования» и «социалистической революции» просто несправедливо. Если научно-техническая революция, ведущая к освобождению труда, требует: а) достаточно сложной организации, б) ликвидации политических препятствий на своем пути, то и планирование, и революция находятся в диапазоне допустимых средств.

Эти средства можно сколь угодно жестко критиковать, но априори отбрасывать их как не имеющие отношения к возвышенной социалистической идее, значит вообще оставлять эту возвышенную идею без всякого механизма реализации.

Еще один момент. Вы осуществляете некоторую «культурализацию» социализма, ставя в центр этой системы мысли истолкование культуры. Мне кажется, это убедительно в том, что касается мотивов Маркса. Действительно, это интеллектуал, который, испытывая проблемы со средствами, все время думал о том, как хорошо было бы, если бы общество, обладающее достаточными технологическими возможностями, для того, чтобы дать жизненный минимум людям, избавило их от логики выживания, позволив тем самым перейти к логике свободного индивидуального развития. Разумеется, эта идея имеет корни не только в психологии интеллектуала, но во всей европейской гуманистической культуре. И в этом смысле базовую концепцию социализма — концепцию освобождения труда — действительно можно считать культурно мотивированной. Но на этом, собственно, весь культуроцентризм и заканчивается, поскольку методология и стратегия, которые выстраиваются вокруг этой идеи, сфокусированы на экономике и, в меньшей степени, на политике. Иными словами, Маркс много говорит о том социально-историческом процессе, в ходе которого человек может вернуть себе свободное время жизни, обеспеченное и оплаченное обществом. Но он практически ничего не говорит о том, каким смыслом — и, в том числе, каким культурным содержанием — наполнить это отвоеванное в политических и экономических битвах свободное время. Никакого смысла этому свободному времени социализм не придает. По крайней мере, это находится вне фокуса его внимания.

Консерватизм, возможно, больше думает о том, какие техники работы с культурой могут создать человека, достойного пользоваться той свободой, которую стремится дать ему социализм.

Другой момент, который смущает меня в «культурализации» социализма, — это согласие отдать экономику, «материальную» сферу на откуп либерализму и капитализму. Можно, конечно, сказать, что никакой экономики, кроме рыночной, не бывает. Но можно точно так же утверждать, что не бывает никакой экономики без внеэкономических основ и предпосылок. Анализ и реактуализация этих внеэкономических, внерыночных основ любой экономики — наилучшая стратегия деконструкции рыночного фундаментализма. Этому посвящены усилия многих выдающихся социологов и экономистов — таких как Зомбарт или Поланьи. Кстати,   Поланьи справедливо предостерегает против обособления материального и идеального. Он говорил, что когда вы признали дуализм материальных потребностей, за которые отвечает рыночная экономика, — с одной стороны, и идеальных потребностей, за которые отвечает культура, — с другой, вы уже проиграли. Сам этот дуализм, по его мнению, основан на абстрактных допущениях, которые нам навязала экономическая теория. Вопрос в том, чтобы выработать такой взгляд на мир, в котором рынок будет частью общества, а не наоборот.

Что объединяет обоих выступающих? Оба докладчика заостряют проблему антропологии и выделяют альтернативные человеческие типы. Но в их альтернативах упускается из вида важный человеческий тип, который во многом преодолевает конфликт между «традицией» и «модерном», кажущийся обоим докладчикам непреложным (при том, что они занимают в этом конфликте разные стороны).

Сергей Георгиевич противопоставляет человека общинного и индивидуалиста, человека общественного. Вадим Михайлович противопоставляет индивидуальность, коммуницирующую с целостностью культуры, и частника в разных пониманиях этого слова. Ни в той, ни в другой дихотомии нет человеческого типа, без которого была бы немыслима современная цивилизация. Это гражданин. Гражданин — это не частник, это полисный субъект, это человек Аристотеля, Макиавелли, отчасти, Руссо, чья природа определена обществом. Он хочет не свободы от власти, а свободы быть властью, формировать власть, участвовать в ней. Это совершенно не либеральный подход. Это не просто индивидуальность, потому что для гражданина важен не контакт с другими людьми; ему нужен контакт с общим делом, с сообществом как таковым. Он не общинник, т. к. общиннику не нужна политика как форма жизни. Гражданин же занимается именно политикой.

С этой своеобразной сферой умолчания связано то, что мы как бы не замечаем те формы солидарности, которые присутствуют в обществе модерна, — например, республиканской солидарности, полисного типа, или национальной. Все, что не укладывается в шаблон либерально-демократической идеологии, мы оттесняем в прошлое и называем «традиционным обществом». В связи с этим я не согласен с определением советского общества как традиционного, данного обоими докладчиками. Главная черта модерна — это понимание жизни, мира и общества как проекта. Советский человеческий тип (кстати, это же можно сказать о фашистском проекте) — это максималистская версия человека модерна. Ее максимализм заключен в попытке поставить человека вровень с достигнутым беспрецедентным могуществом технической сферы, сделать ее послушным инструментом в своих руках, чтобы создавать мир как проект. Это колоссальная, модернистская по духу амбиция тоталитарных идеологий, не увенчавшаяся, как мы знаем, успехом. Но тоталитарные идеологи были правы в одном. В том, что если человек не совладает с могуществом технической сферы, как ее демиург, то она его раздавит и аннигилирует. К сожалению, эти опасения были не напрасны.

(Из сборника «Социализм и коммунизм…» М.2010. )