Мы снова и снова попадаем в тот замкнутый круг, о котором ещё в начале ХХ века с болью писали мыслители-монархисты (М.О. Меньшиков и другие): элиты отталкивают от себя народ, и попросту убивают этот народ экономической политикой, которая стремится приспособиться к имеющейся ситуации вместо изменения ситуации. Это – путь в никуда. Описав его, мы донесем «красную правду» до «белых», попутно постаравшись объяснить «белую правду» «красным».

В разгар испанской войны каудильо Ф.Франко принял большую белоэмигрантскую делегацию (надо сказать, что Франко вообще очень ценил русских «белых»[1]). На вопрос – «почему вы проиграли?» белоэмигранты ответили дружно: «огромный численный перевес «красных»…

Франко задумался. Он задумался о том же, о чем думал персонаж М.А.Булгакова, генерал Хлудов в бессмертном «Беге»: как же получилось так, что НАЦИОНАЛИСТЫ воюют с подавляющим большинством той НАЦИИ, националистами которой они себя провозгласили? Почему – говоря словами Булгакова – «все губернии плюют на их музыку»?

Вообще не анекдот ли – националист, выступающий против большинства своей нации и патриот – едущий в обозе иностранной армии воевать со своей страной? Даже если ты с народом и страной не согласен – ты же офицер! Ты присягу давал СЛУЖИТЬ (т.е. слугой быть, не господином) – а не в атаманы разбойников нанимался…

Современная «белая» героизация Краснова или Шкуро (мол, кого они предавали – они Совдепу не присягали!) – обходит стороной этот главный для офицерской и аристократической чести вопрос. Ты служишь – или разбойничаешь, ты выполняешь волю народа – или же ты пытаешься навязать ему свою волю?

Нельзя шагнуть в будущее – не сохранив «красной правды» ХХ века. Но и подходить к ней некритически – нельзя, эта всеядность погубила уже СССР. Необходимо отобрать у фашистов всё то, на чем они спекулировали в ХХ веке, всё то, что по глупости – или тайному замыслу сатанистов – дало в руки фашизма козыри и аргументы.

Забирая себе ценности традиционализма, религии, церкви, национальной державности, патриотизма – мы не оставляем фашистам ничего для прикрытия, ничего – кроме их сущностной мерзости.

Если бы «красные» вели себя иначе — не провоцируя «распад связи времен» там, где этого не нужно для пользы дела – энергетика фашисткой реакции, действенность фашистской пропаганды была бы на порядок ниже, если вообще была бы!

Испанские «красные» в буквальном смысле создали Франко, безумно и бессмысленно напав на католические соборы в самой католической стране мира. Такое оскорбление национальной святыни (совершенно не нужное в деле экономического освобождения трудящихся) – толкнуло к Франко миллионы испанцев, подарило фалангистам победу.

В России на оскорблении большевиками национальных святынь сыграл Б.Ельцин – умело растравляя старый, гноящийся разруб национального тела. Безусловно, современные либералы весьма отличаются от «правых» начала ХХ века: всю левацкую мерзость они с непонятным упорством перетаскивают к себе, отчего враги человечества принимают вид особого – «лево-либерального», «левацки-правого» движения.

Осталось только нам научиться быть «лево-консервативным» движением, чтобы схватка приняла очевидные черты битвы добра и зла в чистом виде. Нам не меньше «белых» омерзительны троцкистские кривляния, вся эта левацкая содомия (в самом широком смысле слова «содомия»).

Но – признавая в рамках национального примирения, что «красные» понаделали много левацких глупостей – надо ведь признать и другую очевидность: экономически они были правы, и их экономическая программа изменила в ХХ веке мир, сделала его на несколько порядков лучше, комфортнее, устойчивее. Неизмеримо возросло могущество человека, которое принимало Сталина, будучи вооружено деревянной сохой, а хоронило – оставшись с атомными электростанциями и ледоколами…

Для понимания причин великого социального прорыва в ХХ веке – нам хороший помощник монархическая мысль России от Ф. Достоевского и Иоанна Кронштадтского до Меньшикова и Солоневича.

Главный смысл вот в чем: нужно не приспосабливаться к реальности, как это делает рыночная экономика (работающая, чтобы заработать), а активно, на самом базовом уровне, менять реальность, как это делает плановая экономика (зарабатывающая – чтобы работать).

В рыночной экономике труд есть проклятие, а деньги – смысл. Поэтому она всегда стремиться к ситуации, в которой труда было бы как можно меньше, а денег – как можно больше.

«Красные» в ХХ веке предложили иную модель: в ней созидательный, преобразующий мир труд является смыслом, а деньги – напротив, проклятием. Уже не труд, а деньги «красными» рассматриваются в качестве «неизбежного зла», с которым приходится, быть может, мириться, но которое немыслимо ценить само по себе.

Это был выход из величайшего противоречия между культурой гуманизма (человечности), государственным патриотизмом — и принципами рентабельности. Гуманизм и патриотизм требуют обеспечивать существование как можно большему числу сограждан; рентабельность предприятия, напротив, настаивает на необходимости постоянного сокращения на производстве, чтобы снизить издержки.

В итоге каждое техническое новшество бьёт по гуманизму и патриотизму — но и техническая отсталость, застой — тоже по ним бьют. Технические новшества убивают нацию по частям — потому что предприятия с их помощью сокращают штаты и выбрасывают сограждан на улицу, СНОВА И СНОВА; техническая отсталость убивает нацию в целом — ПОТОМУ ЧТО ЕЁ ПОГЛОТЯТ БОЛЕЕ «ПРОДВИНУТЫЕ» СОСЕДИ…

Выход из этого тупика открыл только «красный проект».

Нужно ли, господа «белые», объяснять, какая экономическая модель больше соответствует православному духу и традициям русского народа? Это и есть та чисто экономическая «красная правда», за которую встало против «белых» — по их собственному признанию – «подавляющее численное превосходство».

Другое дело, что эту правду нельзя сопровождать левацкими глупостями и мерзостями, как это делали большевики. Нельзя эту правду экономического свойства разбавлять, пачкать и обессмысливать гнусным содомским развратом, ненавистью к своему отечеству, своей культуре и святыням своего народа. Нельзя «доливать» в «красную правду» ульра-модернистские маразмы, социальное вивисекторство и т.п.

ЛЮБОЙ социальный институт, если он сформирован веками и тысячелетиями истории – не может быть «лишним паразитом». Глупо считать себя умнее сорока колен своих предков – «зачем-то» упорно насаждавших религию или монархию, аристократию или национальность, предпринимательство или военное дело[2]. Человек, который попытается удалить эти «аппендиксы организма» — посчитает органы рудиментами. Он подобен плохому механику, у которого после сборки машины всегда остаются «лишние детали».

Хорошему же механику, напротив, деталей не хватает. Совершенствуя веками сформированный механизм – нужно добавлять, а не отнимать. Будущее только тогда прогрессивно – когда в нём есть место для всего прошлого, и дополнительное пространство для новизны. Если же в резервуар будущего не влезает того, что помещалось в прошлом – значит, перед нами деструктивная модель будущего…

***
Что же касается рынка, как экономического уклада – то у него просто нет никакого будущего. Это система, в которой каждый игрок стремиться взять больше, чем вложил (закон прибыли) – а если так, что происходит исчерпание, а не пополнение реальности.

Прибыльность – есть приспособленчество.

Дело подлинного новатора всегда убыточно – потому что новатор меняет реальность, а искатель прибыли – приспособленец, идущий линией наименьшего сопротивления.

Именно поэтому у нас до сих пор бензиновые двигатели и диктатура нефтяных корпораций – хотя давно известны новые виды топлива и новые источники энергии…

Ориентация на прибыль истощает саму реальность, все окружающие среды: чем больше человек забрал, тем меньше осталось другим, и это закон сохранения вещества и энергии, увы!

Остаётся только одна тропа в будущее: активное преобразование реальности, игнорирующее вопросы прибыльности так же, как игнорировали их строители египетских пирамид. Безусловно, египетские пирамиды не возникли бы, если бы у фараонов стояла задача их кому-нибудь продать, с возмещением издержек и прибылью…

Какова же основная схема, отличающая рваческую, паразитарную экономику «выстраивания прибыли» от экономики строительства лучшего будущего (в котором не мы воруем у потомков жизнь, как при рынке, а наоборот – потомки черпают свои блага из наших усилий)? Мы опишем её по возможности простым языком:

***
Есть сумма сбыта. А есть экземплярная величина сбыта. Это разные вещи. Допустим, 100 арбузов продали по 10 рублей за штуку. Сумма сбыта – 1000 рублей, а экземплярная величина – 100 единиц. А если 10 арбузов продали за 100 рублей за штуку?

Сумма сбыта та же самая – тоже 1000 рублей. А вот экземплярная величина сбыта в 10 раз меньше – всего 10 единиц.

Можно обслужить одного барина на 1000 рублей. А можно – 1000 мужиков на 1 рубль каждого. С точки зрения прибыли первый случай предпочтительнее второго (возни меньше, а доход тот же). Но с точки зрения национальных интересов – барина с его извращенной роскошью вообще умнее послать куда подальше, а вот мужицкий спрос – важнее всего на свете.

Это открывает нам разницу между вульгарным монетаристским «экономиксом» и техномикой. Для вульгарного монетаризма вообще не важно, чего продавали, сколько и кому.

В нем вообще все расчеты ведутся только в денежных единицах, не видя разницы между предметами необходимости, предметами извращенной роскоши и предметами вредно-отравляющего свойства (например, алкоголем, наркотиками и т.п.).

Таким образом, вычисляемая монетаристами «польза» от магазина для извращенцев, продающего фаллоимитаторы, может оказаться равна пользе от книжного магазина, и быть существенно ниже «пользы» от наркоторговли.

На самом деле успех экономики обеспечивается не только поисками рынков сбыта, но и ростом экземплярной величины сбыта. Важно не только то, на сколько мы продали, но и то, сколько мы производим.

Понимание разницы между ростом прибыли и ростом производственного потенциала лежала в основе великого рывка человечества из тысячелетий нищеты в ХХ веке.

Именно тогда умные экономисты по обе стороны берлинской стены поняли, что мало удовлетворить имеющийся денежный спрос: покупателя сперва нужно создать – чтобы потом он выступил поощряющим производство покупателем!

И тогда цели (сперва в СССР, а потом и вынужденно – на Западе) поменялись: вместо удовлетворения «дикорастущего» спроса государства занялись формированием спроса, загружающего производственные мощности заказами.

Если бы в ХХ веке этого не сделали – мы и сейчас имели бы мир потребления, мало отличающийся от мира средневековых королей (мы его в итоге и получаем сегодня).

Были бы кучки людей, купающихся в роскоши – и огромные толпы оборванцев, которым в рамках «жесткой экономии» хозяева жизни предпочитают не «переплачивать».

Да и не могут «переплатить» — даже если бы захотели вдруг: если у тебя заработки выше, чем у конкурента, у тебя выше издержки, и, следовательно, выше цена продукта, ты обанкротишься.

Поэтому актуальнейшей задачей развитых наций в ХХ веке стала защита предприятий, повышающих работникам зарплаты, от демпинга, недобросовестной конкуренции производств, использующих рабский труд[3].

Трагедия человечества в том, что в XXI веке страны и правительства отказываются от этой актуальнейшей задачи.

Что мы получаем в итоге?

Когда главная цель экономики – обеспечить широкие слои населения занятостью и заработком – подменяется целью извлечения сиюминутной прибыли, то постоянно возникают ситуации «экономически оправданного геноцида». Это случается, когда обменные обороты, приходящиеся на душу их агентов, возрастают за счет сокращения участников обмена.

Возможна ситуация, при которой очень узкий круг лиц обменивается очень широким набором благ, а широкие массы в состоянии глубокой нищеты остаются за бортом обменного процесса. Это ситуация, например, рынка жилья в РФ – на котором продаются немыслимые в советское время апартаменты, но в предельно узком кругу. Большинство же вообще выведено из данного рынка.

Почему вы думаете, что такое может случиться только с рынком жилья? Это может случиться и с продовольственным рынком: на нем мегатонны «лишних», уничтожаемых бульдозерами продуктов – и при этом на планете миллиард голодающих…

***
Наше время нас не щадит – но оно, по счастью, всё упростило. Из социализма само собой вышло всё мерзостно-левацкое, выпало – как ненужное и лишнее нагромождение. Из капитализма тоже выпало всё чуждое ему, но в начале ХХ века облагораживавшее его: культура, традиция, аристократизм, национальная державность, религиозность и т.п.

Если Гитлер был черно-мистической фигурой, вызывающей трепетный ужас, то его современные реинкарнации, типа Петра Порошенко или Арсения Яценюка – вызывают только брезгливое презрение – и никакого трепета, никакой завораживающей тайны.

Капитализм в XXI веку откровенно выродился: он стал безбожным, бескультурным, хамским, неприкрыто-воровским, антинациональным, антигосударственным. Те «архитектурные излишества» фасада капитализма, за которые цеплялась романтика белого движения, а позже – мистика фашизма – давно отвалились. От былого остались только мародёрство, рвачество, жажда поживы, идеология временщиков «после нас хоть потоп» и ёрничающий глумливый цинизм.

Тот, старый, капитализм увлекал своим флёром прекраснодушных романтиков вроде Деникина и Слащова; этому, нынешнему – увлекать за собой нечем, кроме уголовщины.

***
После метафизического поражения 1991 года мы стали «будущим без страны»; США же превратились в страну без будущего. Идея потеряла опору – а опоры – идейность. У двух течений современного мира — два апекса: вперед, к умозрительно созданному мечтателями культурологическому идеалу человека. Или назад, в джунгли, к нарастающей животности и звериным отношениями. Назад, к зверю…

Поощряя именно те инстинкты и мотивации, которые тысячелетиями, с тем или иным успехом, пыталась блокировать культура – рынок производит озверение и оскотинивание человека. Нас ждут рывок – или угасание. И каким будет наше будущее – городом мечты или каменными джунглями руин цивилизации – решать только нам самим. Больше некому…

________________________________________
[1] Он принимал их на испанскую военную службу (в порядке исключения) с сохранением их званий (что категорически исключалось в испанской армии для любых других иностранцев), он организовал из них особые части, воевавшие с испанской республикой, он организовал радиовещание на русском языке – специально для белоэмигрантов.

[2] Советская реальность – по факту – вынуждена была это признать. Орган организма – может быть больным, изношенным, выродившимся, онкологически-переродившимся, но он не может быть лишним. Выброшенную монархию – заменили монархией генсеков, оплевав аристократизм – вернулись в итоге к «трудовым династиям» и «знатным комбайнёрам», в годы Великой Отечественной войны апеллировали к религии, ставили немцам в укор разрушение церквей, которые сами перед этим охотно разрушали в левацком экстазе, и т.п.

[3] Этому посвящена целая книга — исследование Игоря Данилова «ТЕЛЕГА ВПЕРЕДИ ЛОШАДИ. «Почему же все-таки исчезло рабство?» – задается вопросом Данилов. И сам же отвечает себе: «Потому, что изменилась идеология. Прежде всего, из-за христианства… Как видно, нет никаких объективных, в т.ч. экономических предпосылок для отмирания рабства. – делает Данилов совершенно верный и актуальный вывод. – «Оно не существует только благодаря морали и соответствующего законодательства. Но стоит только измениться морали и обстоятельствам, как рабство расцветет пышным цветом».
«Рабство эффективно функционировало в стране с самым динамичным развитием капитализма в мире – Соединенных штатах Америки. Просуществовав дольше, чем крепостное право в России оно благополучно прекратило свое существование не от объективных причин и внутренних противоречий, а было уничтожено чисто военными методами… Капиталистическое промышленное предприятие не выдержит конкуренции с гипотетическим рабовладельческим. Недаром США грозятся ввести санкции против товаров легкой промышленности Китая на том основании, что на их производстве используется труд заключенных».

Александр ЛЕОНИДОВ-ФИЛИППОВ
Источник: «Экономика и мы»

Контрактная нравственность, опирающаяся на выгоду и целесообразность, порождает соблазн избавиться от «слабого звена». «Кто тянет команду назад?» — бойко спрашивает зловещая телевизионщица наших дней. А потом подмигивает и говорит: «Это всего лишь игра». Нет, это не игра. Это гражданское общество. Общество, объединенное совместным преследованием частной выгоды и готовое растерзать тех, кто медлителен в этом процессе.

…Но каковы различия! У нас «Свободный» корне-словно родственней слову «СВОЙ», «СВОи». У них «Free», «свободный» — этимологически близко понятиям «чужой», «ничейный», «сирота»… У нас отсутствует противопоставление индивидуальности коллективности: я — «свой», мы — «свои». В переводе на английский это уже прозвучит как «mу» и «our» — совершенно разнокоренные слова… Из трудов известного филолога О. Н. Трубачева О гражданском обществе говорит президент, его касаются в речах высоколобые теоретики, его именем собирают форумы чиновники, во славу его многие готовы приносить жертвы и совершать сомнительные подвиги. Но не прививается ли идея гражданского общества в России с упорством, достойным лучшего употребления? Ведь подчас его лоббисты ограничивают свои объяснения детским лепетом — мол, это будет «хорошее общество, в котором всем станет хорошо». Неубедительно, а главное — ненаучно. Прежде чем лезть под хомут, надо взвесить его на руке — не слишком ли тяжел или жёсток?

Начнем с простейшего. Корнесловно «гражданское общество» — это прежде всего не военное и не церковное общество, а нечто противопоставленное им. Как и в большинстве случаев, корнесловное происхождение формулировки несет на себе и отпечаток сути явления, и «родимое пятно» его происхождения. Полноценную «прописку» в теории государства и права теория «гражданского общества» получает в трудах крупного британского теоретика Джона Локка (1632-1704) — материалиста, эмпирика, рационалиста. Впрочем, началось все не с него, а несколько ранее. А дело было так. На суровом, промозглом острове, где царят вечные туманы, болота и дожди, на Альбионе, жили мрачные люди, некогда вытесненные сюда солнечной и жизнерадостной Европой. Промышлением Божиим этим вечным ревматикам суждено было навязать свои тяжкие комплексы и патологическую рефлексию всему человечеству…

У каждой философской школы есть очевидные объективному читателю огрехи; русские философы частенько заговариваются, немцы скучны, французы порой легковесны и публицистичны. От британцев, от Бэкона, Гоббса, Локка, признаем честно, порой попахивает преисподней… Общее направление британской философской традиции указал Френсис Бэкон — знаменитый философ и коррупционер в одном лице (что уже удивительно для иных духовных традиций!). Он недаром провозгласил: «знание — сила!», превратив тем самым британскую направленность познания в разновидность клыков, когтей, дубин, штыков и копий. Если знание — сила, то незнание — слабость, которой нужно пользоваться. В головах ущербных, одержимых комплексом неполноценности людей происходит нетипичный, в общем-то, для мировой истории цивилизаций поворот — от жертвенного служения и самоотдачи человека к хищному использованию им своего окружения. Возник бунт части против целого, выход органов (людей) из безусловного подчинения организму (социуму). Англиканская традиция пришла к выводу о том, что «частное — свято», а общественное имеет право существовать, только если служит частному. В рамках этой концепции происходило необратимое духовное одичание пуритан.

Локальные безобразия работорговли, людоедских огораживаний и казней за украденную булку обернулись всеобщим кровавым торжеством английской буржуазной революции. Любопытно отметить, что одним из поводов к революции (помимо прочих) послужил тот факт, что королевские эдикты мешали сгонять крестьян с земли, а «джентри» хотели в полной мере воспользоваться своим правом разводить овец на обезлюдевших пастбищах бывших сельских угодий. И наиболее страшные огораживания происходят не ДО, а ПОСЛЕ английской буржуазной революции. Как декабристы разбудили Герцена, так и ужасы революции разбудили политический гений Томаса Гоббса. Не отрицая святости частного, Гоббс был вынужден все же признать «скорбную необходимость» государства (которое он величает «Левиафаном» — чудовищем). Увы, Гоббс узрел во всей очевидности, что частники, «святые» новой, пуританской, религии, не могут друг другу доверять по причине взаимной злобности. Множеству монстров частного мира («войне всех против всех») Гоббс противопоставил монстра абсолютизма. Нетрудно заметить, что это не было простым возвратом в мир феодальных самодержавных концепций. «Отца народа» и «Помазанника Божия» у Гоббса сменяет на троне «Левиафан» — монстр, чудовище! Гоббс заранее подложил под реставрированный трон Стюартов некий вызов рационализму.

Отвечать Гоббсу судьба выдвинула Дж. Локка. Политологические труды Локка, таким образом, явились не сами по себе, они стали ответом на позицию Гоббса, равно как и на позицию тогдашних клерикальных монархистов (например, Р. Филмера). Впрочем, с Гоббсом Локк стоит на одном поле, а от Филмера бесконечно далек. Локк уже не спорит с тем, что люди — дикие, злобные павианы, только и думающие, как бы что украсть у соседа или вообще его укокошить. Жизнь в Англии времен Локка настолько десакрализирована, что понятиям Божьего промысла или общей метафизической нравственности уже нет места. Отношения между людьми у Локка характеризуются узким рационализмом и сугубой рассудочностью. Адресуя свой труд и новое понятие «гражданского общества» именно павиану, а не подобию Божию в человеке, Локк старается доказать, что жить в мире ВЫГОДНЕЕ, чем резать друг друга днем и ночью. Итак, первый шажок: «частное — свято». Второй: чтобы частники не загрызли друг друга, нужен Левиафан, служащий частному как принципу и одновременно карающий частников как личностей. Третий, не лишенный интеллектуального блеска, шаг Локка: ошейник на Левиафана в виде «гражданского общества». Гражданское общество — это прежде всего механизм взаимного контроля между не доверяющими друг другу частниками и государством. Оно не может подменить собой, вытеснить ни частную собственность, ни государство — это не его функция. Оно обречено болтаться между ними как институт взаимной слежки. Оно — общественная система, общественный институт как государство, но создано и функционирует по частной инициативе и на складчину частного финансирования. Гражданское общество, в редакции Локка, дает государству право и инструмент карать недостойных подданных, равно как и подданным карать недостойное государство. Уже современники упрекали Локка в том, что такая концепция ведет к гражданской войне. Локка это не смутило: «Винить следует тех, кто своими действиями привел к ней (гражданской войне. — А. Л.), а не тех, кто отстаивает в ней свои права». Локк положил консенсус в основу общественного договора, общественный договор — в основу гражданского общества, наконец, гражданское общество — в основу гарантий собственности, политических свобод и прав человека. Эта «матрёшка» отражена в «Двух трактатах о правительстве» Локка, которые вышли в 1660 году, предопределяя во многом американскую, французскую и иные либеральные революции будущего.

Англикански чистая и кристально рассудочная концепция, перемещаясь с полей атлантического мировоззрения на просторы евразийского мышления, постепенно затуманивалась и утрачивала черты отчетливой схемы. У Г. Гегеля «гражданское общество» уже некая «система потребностей, основанная на частной собственности». Он добавляет сюда имущественные и сословные отношения, правовые нормативы, даже нравственность. И получается, что гражданское общество Гегеля есть везде, где есть граждане, его нельзя ввести указом или отменить, хотя отцы постулата совсем не о том говорили. К тому же у Гегеля, вполне в согласии с немецкой традицией, гражданское общество подчинено государству, как слуга господину. В итоге Маркс попросту отбросил понятие «гражданского общества», как «слишком туманное», «ненаучное понятие». Но это справедливо только по отношению к пруссофилу Гегелю. Мы видели, что в устах людей, не думающих боготворить прусскую монархию, нет ничего туманного и ничего ненаучного.

Так что же это такое, с позиций сегодняшнего дня, когда теория подтвердилась практикой, — таинственное «гражданское общество»? Прежде всего отметим, что гражданское общество зиждется на нравственности контракта, предполагающего существенную выгоду сторон. Ввиду этого нравственность христианства так же отличается от нравственности гражданского общества, как клятва Гиппократа от условий медицинской страховки. Гиппократ клялся помогать всем страждущим, а страховая медицина поможет только при наличии полиса, только при заключении выгодного и для нее контракта. Гражданское общество возникает не само по себе. Оно рождается на руинах церкви, рыцарской доблести, родоплеменного патернализма, большого родства и т. п. Критикуя короля, Локк онтологически критикует вообще всякую власть, независимую от мирского контракта, включая сюда и власть отца над сыном. Это общество атомарных, абсолютно одиноких и одномерных индивидов, ВЫНУЖДЕННЫХ проживать вместе, мешающих друг другу самим фактом городской тесноты, а помогающих — только на условиях размена. Чаще всего гражданское общество появляется на выходе из горнила гражданской войны (так было и в теории у Локка). В войне, «по Гоббсу», оно имело возможность на практике убедиться в бесперспективности открытого насилия людей друг над другом и волей-неволей перешло к гарантиям «коллективной безопасности» друг друга. Эгоизм в гражданском обществе — альфа и омега. Всякая встреча — поиск выгоды. Поэтому возникает недоверчивая до патологии, шизофреническая культура составления контрактов, в которых нужно отразить все, даже непредвиденные случаи. Если в старой России бывали неграмотные купцы, доверявшие в сделках «слову купецкому» и рукопожатию («ударили по рукам» — в русской идеоматике означает — «решили дело»), то из Европы этот душок христианской доверчивости быстро выветрился.

Гражданскому обществу свойственна «презумпция злого умысла» — за правило принято считать, что все всех хотят обмануть, и по данному факту строятся размышления — как сделать, чтобы НАС не обманули ОНИ. В прицел подозрения попадает и государство — гражданское общество смотрит на него, как на прожорливого «Левиафана», и тщательно следит, чтобы государственный институт где-то не перелез через бордюрчик договорных отношений с гражданами. Отсюда яркий признак гражданского общества — пестрая и запутанная сеть негосударственных, некоммерческих общественных организаций, которые существуют на взносы частных лиц, отслеживают отношения между своими членами, между разными организациями, между людьми и государством. Подобно тому, как когда-то в знак миролюбия обменивались заложниками, государство, присягая в честности перед гражданским обществом, передает этим некоммерческим общественным организациям часть административных и управленческих функций.

Гражданское общество — это общество без Бога, без Царя и без Отечества. Церковь в нем — одна из многих, и отнюдь не первая общественная организация. Самодержец недопустим. Отечество — по контракту. Если меня устраивают условия в ЭТОМ Отечестве — живу, а перестали устраивать или где-то предложили условия получше — расторгаю старый гражданский контракт и перехожу к новому. Поэтому открытые границы, свобода миграции — святая святых гражданского общества. Да и отмена паспортов, прописок, удостоверение личности по водительским правам — тоже его характерная черта. Защищают Отечество, разумеется, тоже только при условии сносного обеспечения и своевременной выплаты жалования. Если где выйдет сбой в поставках, то представитель гражданского общества немедля покинет действующую армию и будет не дезертиром, а пострадавшей стороной, лицом, в отношении которого нарушили контракт. Тут же явится куча общественных организаций типа «Солдатских матерей», «Армейских дедов», «Ветеранов войны в Пошехонье» и т. п., которые ретиво и, надо думать, небескорыстно помогут своему члену отбиться от тоталитарных замашек «Левиафана».

Естественно, что и сакральный когда-то институт брака становится почвой для заключения контракта. Атомизированные разнополые (а где уже и однополые) личности, само собой, заранее подозревают друг в друге склонность обжуливать, а потому тщательно расписывают брачный контракт. Впрочем, надо думать, институт государственной (давно уже не церковной!) регистрации брака тоже скоро объявят пережитком тоталитаризма. Миллионы людей уже живут без «глупых штампиков» в «гражданском браке» (кстати, созвучие этого института гражданскому обществу, полагаю, далеко не случайно). Отношения детей и родителей в гражданском обществе тоже все глубже и основательнее завязают в трясине контрактов, «прав сторон». Все сводится к выплатам на алиментной основе — вначале от родителей маленьким детям, а потом от взрослых детей — пожилым, нетрудоспособным родителям. Массовые сдачи детей в интернаты, а стариков — в дома престарелых (пресловутые «хосписы») на Западе уже перестали считаться чем-то предосудительным. Ведь «так всем будет лучше».

Но это, в конце концов, внутренние проблемы гражданского общества, его мрачные, но никому, кроме него, не вредящие особенности. Теперь пришла пора сказать о прямой социальной опасности гражданского общества для всех тех, кто в него не входит, для внешних или посторонних наблюдателей. Гражданское общество, как правило, весьма агрессивно по отношению к «не-членам». Ведь с «не-членами» контракт-то не заключался, и обидеть «не-члена» — путь к выгоде без наказания! А если англосаксу со времен Гоббса и Локка внушали, что он — свинья в присутствии «дрессировщика», то англосакс должен был когда-нибудь в это поверить. И в момент, когда «дрессировщик» (гражданское общество) отворачивается, члены гражданского общества творят такое, что ни в сказке сказать, ни пером описать… Гражданское общество способствует «вторичному варварству» — это когда, пройдя через все звенья современного образования и философии, немецкий студент или британский лорд выносят из университетских стен цинизм Бэкона и нравственный кодекс Аттилы. Если волны таких «бешеных собак» захлестывают чужую страну — то и гунны позавидуют варварству, сокрытому в солдатских ранцах адептов «гражданского, правового общества».

Родина Локка в считанные годы «освободила» Северную Америку от туземцев, не входивших в пакт «коллективной безопасности» английских граждан. Она же, с томами справочников по судебному праву наперевес, ополовинила Африку, почти выморила Индию, а своих пролетариев довела до такого состояния, что гения Маркса едва хватило описать весь «правовой» и «договорный», соответствующий букве закона ужас.

В этом смысле гражданское общество наследует масонскому, а у масонов издревле была в ходу подмена понятий. Масон говорит — «человечество», и вы думаете, что это обо ВСЕХ людях — ан нет! Для масона «человечество» — члены ложи, оттого «благо человечества» — это благо членов ложи, а отнюдь не двуногих на шести континентах. Или вот слово «мир» — оно у масонов означало всего лишь ложу, замыкалось на ложе. Оттого говорит масон о мировых проблемах, о подъеме мирового благосостояния, о правах человека в мире — а имеет в виду всего-навсего проблемы, благосостояние и права человека в своей ложе, среди своих заговорщиков… Можно с уверенностью сказать, что гражданское общество — отчасти невоплотимая химера, потому что всегда «подгрызается» сверху и снизу — со стороны верхов, которым невыгоден твердый контракт со слабыми, и со стороны низов, где происходит спонтанный социал-дарвинистский процесс, процесс «выталкивания» в «лишние люди» тех, без кого контрактная система вполне в состоянии обходиться. Геноцид — как систематическое и продуманное истребление части населения — в рамках гражданского общества производят не тираны и генералы, а непосредственно само гражданское население, без науськиваний и провоцирования со стороны верхов.

Контрактная нравственность, опирающаяся на выгоду и целесообразность, порождает соблазн избавиться от «слабого звена». «Кто тянет команду назад?» — бойко спрашивает зловещая телевизионщица наших дней. А потом подмигивает и говорит: «Это всего лишь игра». Нет, это не игра. Это гражданское общество. Общество, объединенное совместным преследованием частной выгоды и готовое растерзать тех, кто медлителен в этом процессе. Член гражданского общества позволяет и даже требует не оплачивать слабых и лишних, дублирующих какой-либо процесс, вотирует истребление тех, без кого можно комфортно прожить. Без персоналий палача, общими усилиями «всех и никого» возникает оптимизаторский заговор социализированных против маргиналов. Это следствие принципов сложения гражданского общества — лишенной всякой органики цельно-механической конструкции.

«Люди-винтики», которых можно заменить из комплекта запчастей, — упрек, обычно адресуемый Сталину гражданским обществом, — это подтверждение старой истины о воре, громче всех орущем «держи вора!». Сталин скорее видел в ряде людей метастазы социальных опухолей, которые и вырезал, «ничтоже сумняшеся». Тоже радости мало, но, по крайней мере, органично. В традиционном обществе, каким было и сталинское, часть никогда не бунтует против целостности и никогда не выпячивает себя вперед целого. Частичное, частное — знают свое место, и общее никогда не приносится им в жертву. Да и не могут в принципе быть у печени какие-то «особые», противоположные всему организму интересы. Гражданское общество — особенно в поздних либеральных редакциях XX века, устами фон Хайека, Поппера и других теоретиков либерализма производит онтологически смену вех целостного на дискретное. Хайек объявил, что всякое жертвование собой ради общего блага, жертвенное служение чему-либо за пределами своего «эго» — «дорога к рабству».

В тон ему М. Тэтчер сказала, что «государство богато богатством своих граждан, а не за счет этого богатства» (то есть радуйтесь, россияне: пока Абрамович имеет российское гражданство, хоть бы и двойное, вы живете в богатом государстве!) Н. Бердяев выдал тоже интересный (и завораживающий иллюзорной убедительностью) тезис, что священны не нация, не государство, не общество, а человек. Знаковая оговорка — «человек» употреблен Бердяевым в единственном числе, ведь если заменить его на «люди», то фраза потеряет смысл. «Люди» — синонимичны нации, государству, обществу. Член гражданского общества и впрямь относится к себе, как к святыне, причем единственно возможной.

Привлекательность принципов гражданского общества западные теоретики видят в «абсолютизации эквивалентности обменов», ради которой и громоздилась сложная, многоуровневая контрактная система. На первый взгляд, гражданское общество с его «системой коллективной безопасности» действительно препятствует мошенникам и грабителям. Но по сути оно борется с мошенниками примерно так же, как газета «СПИД-инфо» борется со СПИДом. Насаждение половой распущенности никогда и нигде не приводило к спаду венерических заболеваний, напротив, стимулировало их рост. Точно так же и насаждение унылого, порой панического страха переплатить, очень характерного для развитых гражданских обществ, постоянно стимулирует соблазн и желание недоплатить, как-то извернуться, чтобы обмануть другого.

Вся жизнь западного человека современности — это бесконечный поиск лазеек в параграфах контракта, это мучительная, навязчивая идея изменить духу закона, не изменяя его букве. Десакрализация нравственности как раз и имеет первым следствием расчленение духа и буквы закона, до того существовавших в нерассекаемой слитности. Оттого главное эльдорадо гражданского общества — поле софизмов, логических парадоксов и трюков, позволяющих мошенникам обмануть сложного, но бездушного робота государственного возмездия. Гражданское общество — тревожный мир после гоббсовой «войны всех против всех» делает народы и государства, с одной стороны, гипер-агрессивными, с другой — трусливыми, ломкими и хрупкими. И здесь нет противоречия.

Обостренная агрессия направлена на заведомо слабых и беззащитных, у которых можно «отнять и поделить» (опять вор орет «держи вора», приписывая этот либерально-колониальный принцип коммунистам). Хрупкость и ломкость под ударами сильных противников объясняются неспособностью членов гражданского общества умирать друг за друга, чем-то жертвовать из своего личного комфорта ради непонятных ценностей общего. В конечном счете гражданское общество, безбожное, атеистическое, скрепленное только взаимной выгодой, лишенное жертвенности, выдвигает один монолитный непререкаемый религиозный постулат — ВОЗЛЮБИ СЕБЯ. Как известно из трудов средневековых теологов, это единственная заповедь, с которой, в пику Моисеевым и Христовым заповедям, вышел к людям сатана.

Александр ЛЕОНИДОВ
Источник: «Точка.ру»