— Давайте для начала попробуем дать краткое определение справедливости. Справедливость — что это такое?

— Интуитивно мы все понимаем, что такое справедливость, но как определить её? По этому поводу многие века ломаются копья и идут жаркие споры. Разумеется, это не случайно.

Я бы сказал так: справедливость — это социальная скрепа, примиряющая человека с другими людьми, превращающая дальних в ближних. Чем шире круг ближних, тем более справедливо общество. Справедливость — это силовое поле общежития, без которого социум неминуемо распался бы на независимые (если не враждебные) атомы. Завет Божий: «Возлюби ближнего своего!» — часто бывает непосилен для нашего падшего состояния, но через справедливость он заменяется более лёгким принципом: «Не обижай ближнего своего!» Хотя бы не обижай, коли возлюбить не получается.

Справедливость нам заповедана в Евангелиях и известна как «золотое правило нравственности»: «Итак, во всем, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними, ибо в этом закон и пророки» (Мф. 7,12). Вслед за русским философом В.С.Соловьевым можно сказать, что справедливость — это «деятельное выражение человеколюбия».

Из последнего определения вытекает интересное следствие: чем больше любви к ближнему в обществе, тем более справедливо общество.

— В последнее время в православной среде часто можно услышать мнение, будто справедливость не христианское понятие. Как вы думаете, откуда взялось это гонение на справедливость?

— Рискну предположить, что это сравнительно недавний и чисто российский концепт, возникший на почве т.н. «православного антисоветизма». Советский строй поставил во главу угла социальную справедливость: классики марксизма-ленинизма видели корень несправедливости общественного устройства в существовании частной собственности на средства производства, порождающей эксплуатацию большинства населения меньшинством. Реванш капитализма и реабилитация частной собственности в постсоветском сознании не были возможны без дискредитации ценностной базы социализма. Дискредитировать же советский, социалистический образ жизни нельзя без осквернения его главной «святыни» — социальной справедливости. А опорочить любую ценность в глазах христиан можно только одним способом — объявить её «языческой» (а ещё лучше — «сатанинской»), противопоставить важнейшей христианской ценности — любви.

Убедить в этом советского человека, вкусившего прелесть справедливого социального устройства, было возможно только через шельмование справедливости, которое происходило по всем фронтам. Либералы сводили справедливость к индивидуальному или узкокорпоративному «эквивалентному обмену» (который в капиталистической экономике нарушается сплошь и рядом), отрицая общественный аспект справедливости. Антисоветчики от православия шли ещё дальше, в принципе отказывая справедливости в праве на место в пантеоне христианских добродетелей.

Через диффамацию справедливости людей приучали (и даже принуждали) к «новой нормальности» — жизни в несправедливом обществе, где социальное неравенство — само собой разумеющееся и даже «естественное» состояние. В православии нет протестантской апологии богатства («Накопление богатств угодно Богу» — проповедовал Жан Кальвин), однако в православной среде наряду с сочувствием к бедности достаточно распространено снисходительное потворство богатству и любостяжанию. Это порази­тельное «двоемыслие» — результат изгнания справедливости из христианского «морального кодекса».

— Справедливость и любовь часто противопоставляют друг другу. Справедливо ли это?

— Противопоставление справедливости и любви — прямое следствие упомянутого гонения на справедливость в постсоветском обществе. Жизни по справедливости противопоставляется жизнь в любви — без объяснений, возможна ли любовь без справедливости.

Способны ли мы по мановению волшебной палочки построить общество Любви и зажить в нём припеваючи? В своём нынешнем духовном состоянии — вряд ли. Мы слишком эгоистичны, слишком привязаны к своим грехам и вещам — при всём нашем благочестии мы сгорели бы в обществе любви от стыда, от огня Божественной Любви, выжигающей любое, самое микроскопическое пятнышко эгоизма. Мы не можем, мы не приспособлены жить в обществе Любви — мы слишком немощны и эгоистичны для этого. И на степень этой немощи нам указывает справедливость.

Мы желаем жить в Боге, жить духовной жизнью, но насколько мы готовы к ней? Жизнь в монастыре показывает, насколько это трудная задача: поначалу уныние обуревает каждого насельника. Наше маленькое заскорузлое сердечко не способно удержать в себе любовь Бога — его надо «умягчить» душевной жизнью, жизнью для людей и среди людей. Бог заповедал человеку жить по справедливости, раз человек не умеет жить по Любви. Справедливость — это минимальное, но необходимое требование Бога к человеку. Справедливость во Христе через милосердие и человеколюбие научает человека жить в любви и сострадании, усмирять свой эгоизм.

Справедливость не только не должна противопоставляться любви, справедливость неотделима от любви, это одно из проявлений любви к ближнему. Справедливость — это, если угодно, школа любви. Справедливость можно представить как винтовую лестницу со всё более крутым подъёмом по мере восхождения по ступенькам всё более праведного общества («справедливость», «праведность», «правда»; не случайно же эти слова — однокоренные, правда ведь?).

На начальных ступенях общество почти горизонтально, почти не живёт духовной жизнью. В этом случае любовь (как духовное, горнее чувство) и справедливость (как дольняя, социальная правда) и в самом деле практически «перпендикулярны» друг другу, действуя в разных плоскостях — духовного и душевного. На верхних же ступенях общество настолько погружено в духовную жизнь, настолько вертикально, что справедливость уже не перпендикулярна любви, их векторы сонаправлены, подпитывают и усиливают друг друга. Любовь и Правда идут рука об руку.

— «Справедливость без любви страшна, но любовь без справедливости невозможна». Пожалуйста, поясните эту фразу.

— Что любовь без справедливости невозможна, мы постарались выяснить выше. Любовь к ближнему подразумевает стремление к наибольшему для него благу. Подлинная любовь к тому, кто оказался злодеем, означает понимание, что благо для злодея доступно в единственном случае: в случае искупления им своего злодейства. Если злодей совершил обман, блуд, предательство — он должен признаться, раскаяться, искупить. Всего этого требуют любовь, стремящаяся к наибольшему благу для человека, и… справедливость.

Справедливость без любви — это воздающая справедливость, карма индуистов, «мойра» древних греков, закон древних римлян. Такая языческая справедливость мстительна, как Зевс, беспощадна, как индуистская богиня Кали. Она устанавливает казарменный порядок (орднунг), воздавая каждому строго по его заслугам или месту в социальной иерархии. Жутким воплощением такой «справедливости» был нацистский конц­лагерь с древнеримским принципом справедливости на воротах: «Каждому своё». Социальный рейтинг в цифровой «экосистеме» под управлением ИИ не менее страшная перспектива, в которую загоняет человечество либеральный Запад.

Православие через спасение открывает тонкую диалектику между справедливостью и любовью. С одной стороны, справедливость для христианина — это главное условие человеческого спасения: никто не может быть спасён, если это не будет справедливым в высшем смысле. С другой стороны, справедливость — это не только требование наказания виновного, но и безусловная готовность к прощению кающегося. Это значит, что спасён будет каждый, имеющий подлинную чистосердечность раскаяния и по-настоящему искупающий свою вину. Сама возможность спасения, само спасение свидетельствует о любви.

Справедливость без любви беспощадно отказала бы в спасении обоим разбойникам, распятым рядом с Христом. Любовь без справедливости слепо спасла бы обоих разбойников. Но только любовь в союзе со справедливостью милосердно и зорко спасает того, кто хочет спасения, кто раскаянием очистил сердце от зла.

Любовь — это надмирная константа, залог спасения и жизни вечной, справедливость — это дольняя переменная, подчинённая задаче сохранения и приумножения общественного блага. Чем в обществе значимее приоритет общественного блага над личным, тем справедливее общественное устройство, а если общественным благом ставится задача спасения членов общества — справедливость смыкается с любовью.

— Многие считают, что любовь к ближнему вполне можно проявлять и при капитализме…

— Капитализм с полным правом можно считать обществом «страшной справедливости», справедливости без любви, когда торжествует правило: «Закон суров, но это закон». Однако и на камнях растут деревья. Человек, особенно русский православный человек, не может жить без любви, не может не видеть кругом Христа, не может не привносить в мир любовь Христа, облагораживать и одушевлять Ею всё, с чем он соприкасается.

При самом диком капитализме в обществе всегда существуют подлинно альтруистические побуждения: милостыня, благотворительность, волонтёрство. Эти ростки любви к ближнему и отличают капитализм от ада. Но, конечно, было бы в высшей степени нелепо уповать на то, что эти робкие ростки любви победят чертополох греха. Разве способна ложка мёда исправить бочку дёгтя?

— Существуют ли какие-либо переходные ступени между обществом, построенным на принципах справедливости, и обществом, стоящим на любви?

— Современная социология утверждает, что всякое общество держится на «общественном договоре», т.е. на справедливости. Несправедливое общест-во — это иго, которое держится на насилии, чаще всего внешнем, и рушится при малейшей возможности. Более или менее устойчивое общество держится на культурном согласии, какие бы дикие формы это согласие порой ни принимало. Например, капитализм — это не только насилие, но и согласие на насилие со стороны эксплуатируемых масс. Нередко бедные хотят лишь стать богатыми, а вовсе не упразднить социальное неравенство, принимая сам факт сегрегации общества на богатых и бедных естественным и «справедливым». А если большинство населения составляет средний класс, то его представителю, бюргеру, общество потребления вообще представляется воплощением справедливости.

Общество, стоящее на любви, — это первоапостольская община, вожделенный социальный идеал христиан. Достижим ли этот идеал? Православные социалисты считают, что достижим, но для нашего нынешнего падшего состояния общество Любви представляется столь же высоким и недоступным, как узнику подземелья — свет Божий.

Метафора спирали даёт нам указание, как виток за витком, этаж за этажом можно достичь общества Любви. Нулевая, исходная ступень — это капитализм, воплощающий ветхозаветный принцип эквивалентного обмена «око за око» («ты мне — я тебе»). Этот уклад порождает такое количество несправедливости, зла и греха, что даже удивительно, как христианин может сочетать жизнь в таком обществе (по сути, служение мамоне) со служением Христу.

Следующей ступенью является социализм советского типа, воплотивший в жизнь несравненно более справедливый принцип «каждому по труду». Этот принцип дан нам в заповеди апостола Павла: «…если кто не хочет трудиться, тот и не ешь» (2Фес. 3,10). Существование праздного класса, равно как и нетрудовые доходы, на этой стадии нелегитимны, в обществе провозглашается этика служения. Но с точки зрения христианства принцип «каждому по труду» не вполне отвечает этике бескорыстного служения — он даже порицаем как проявление корысти (наёмного служения): «Истинно говорю вам: они уже получают награду свою» (Мф. 6,2).

Ещё более высокой ступенью справедливости является общинный принцип «каждому поровну». В Евангелии этот принцип раскрыт в притче о работниках в винограднике (Мф. 20,1—16): по динарию получили все — и работавшие с раннего утра, и пришедшие с одиннадцатого часа. Многие поспешат назвать этот принцип «уравниловкой». Однако это подлинная справедливость бескорыстного служения: работник отдаёт, сколько способен, а берёт ровно столько, сколько все его окружающие. Потому что все они — члены одной общины, братья, среди которых зазорно брать сверх общей меры.

Четвертой, самой высшей ступенью справедливости является принцип: «…всё у них было общее -…> и каждому давалось, в чем кто имел нужду» (Деян. 4,32—35), — воплощённый в укладе апостольских общин. В этом укладе справедливость уже невозможно отделить от любви к человеку, а любовь к человеку — от любви к Богу. Справедливость этого типа обращается в праведность. Собственно, и люди здесь уже мало отличимы друг от друга — это «одна душа» (по слову святителя Иоанна Златоуста), единая соборная личность, между которыми исчезли все эгоистические перегородки.

«В чём кто имел нужду» — это чрезвычайно строгое требование к образу жизни, прямо противоположное образу жизни, культивируемому обществом потребления; это практически монастырская строгость (и печальная история Анании и Сапфиры из «Деяний святых апостолов» призвана подчеркнуть эту строгость). Довольствоваться лишь самым необходимым и не иметь ничего сверх того — кто из нас способен на такое самоограничение, почти аскезу? Поразительная мудрость апостолов состояла в установлении глубокой связи между обществом Любви и жизнью в скромности, граничащей с бедностью. Не только богатому юноше не попасть в Царство Божие (преддверием к которому и является апостольская община), но и мелкому буржуа с домиком у моря и «свечным заводиком» сделать это крайне трудно: ничто так не пестует эгоизм и чувство собственной важности, как собственность.

Спираль справедливости иллюстрирует изменение общности социума от радикального индивидуализма при капитализме к полному единству в обществе Любви через возрастание общежительности и укрощение собственнических страстей, через упразднение раздробленного ветхого человечества и собирание Нового человека.

В процессе собирания человечества справедливость выступает мерой близости людей, устанавливая ровно такие отношения, какие соответствуют дистанции между ними. Сначала люди отделены друг от друга собственностью. Но по мере устранения вещей, как паразитного звена в человеческих отношениях, по мере возрастания отдавания перед присвоением будет возрастать любовь в обществе, справедливым будет считаться всё более общежительное, братское общество. «Общение имуществ» созидает общество Любви.

ИСТОЧНИК

I. Достоевский чутко уловил нерв русского человека: тема справедливости, тема построения справедливого общества не только не теряет актуальности, но по-прежнему является камнем преткновения между разными лагерями русского общества. Справедливость – выражение любви? Справедливость – антипод любви? Справедливость – главный закон мироздания? Справедливости нет и не может быть? Самое удивительное в проблеме справедливости – это необычайный разброс мнений по ее поводу, вплоть до полярных крайностей. Такой разброс говорит, во-первых, о многосмысленности термина «справедливость», а во-вторых, о сложности описания справедливого общества без риска создать очередную утопию (или антиутопию). В-третьих, но для нас в главных, для православного человека важно постоянно соотносить социологическую проблематику с богословской рамкой: мы жаждем не просто справедливого общества, но отвечающего заповедям Христа и учению святых отцов.

Проблему справедливости в социально-богословском аспекте давно и пристально исследует известный идеолог православного социализма и постоянный автор РНЛ Н.В. Сомин, что изрядно облегчает нашу задачу. В развитие темы обратим внимание на некоторые обстоятельства, могущие примирить некоторые крайности и облегчить понимание ряда распространенных затруднений.

Сомневаться в справедливости христианину не приходится, она нам заповедана в Евангелиях и известна как «золотое правило нравственности»: «И так во всём, как хотите, чтобы с вами поступали люди, так поступайте и вы с ними, ибо в этом закон и пророки» (Мф. 7:12). Религиозный философ В.С. Соловьев в своем фундаментальном труде «Оправдание добра» из этого правила строит систематическое учение о справедливости: «два правила альтруизма – отрицательное и положительное: 1) не делай другому ничего такого, чего себе не хочешь от других, и 2) делай другому все то, чего сам хотел бы от других. Короче и проще: эти два правила, соединяемые обыкновенно вместе, выражаются так: никого не обижай и всем, насколько можешь, помогай. Первое, отрицательное, правило называется, в частности, правилом справедливости, второе – милосердия. Но такое различие не совсем точно. И в основе второго правила лежит также справедливость: если я желаю, чтобы другие помогали мне в нужде, то справедливо, чтобы и я им помогал. С другой стороны, если я не хочу никого обижать, то ведь это потому, что я в других признаю такие же живущие и страдающие существа, как я сам; но в таком случае я, конечно, буду стараться по возможности избавлять эти существа от страдания: я их не обижаю, потому что их жалею, но если я их жалею, то я буду и помогать им. Милосердие предполагает справедливость, а справедливость требует милосердия, это только различные стороны, различные способы проявления одного и того же» (В.С. Соловьев «Оправдание добра», Институт Русской цивилизации, с. 180-181).

Справедливость у Соловьева – деятельное выражение человеколюбия; у философа «справедливость» и «человеколюбие» если не полные синонимы, то слова-спутники: «Добродетельно-щедрый человек есть тот, который из справедливости или человеколюбия делится своим имуществом с другими» (Там же, с. 214). Справедливость – социальная скрепа, примиряющего «я» с «другим», делающего из «дальнего» (с которым вообще можно не взаимодействовать) «ближнего» (который подобен «я», на которого переносится эмпатия). Чем шире круг «ближних», тем более справедливо общество. Справедливость – это силовое поле общежития, без которого социум неминуемо распался бы на независимые (если не враждебные) атомы. Сильный критерий ближнего: «Возлюби ближнего своего!» – слишком сильный для нашего падшего состояния через справедливость заменяется более слабым критерием: «Не обижай ближнего своего!». Хотя бы не обижай, коли возлюбить не получается.

II. Н.В. Сомин в статье «Почему важна справедливость» рассматривает систему координат, где ось абсцисс – справедливость, а ось ординат – любовь. Справедливость – это «горизонтальная» добродетель, проявляющаяся в отношениях между людьми, тогда как любовь – «вертикальная» добродетель, открывающаяся в отношениях человека с Богом (или с образом Божиим в другом человеке).

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

Известный проповедник иерей Константин Корепанов, цитируя слова преподобного Исаака Сирина, проводит разделение личности на «человека душевного» и «человека духовного»: «Если ты, чадо, достигнешь чистоты сердца, производимой верою в безмолвии от людей, и позабудешь знание мира сего, так что не будешь и ощущать его, то внезапно обретется пред тобою духовное ведение, без разыскания о нем. Поставь, говорят, столп, и возливай на него елей, и найдешь сокровище в недре своем. Если же ты опутан сетью душевного ведения, то не неуместно мне сказать, что удобнее тебе освободиться от железных уз, нежели от этой сети; и всегда будешь недалек от сетей прелести, и никогда не уразумеешь, как возыметь дерзновение пред Господом и упование на Него, на всякий же час будешь ходить по острию меча и никоим образом не возможешь быть без печали». Духовное (любовь к Богу) и душевное (любовь к человеку) – это две разные, практически независимые координаты.

На первый взгляд, точка зрения Соловьева-Корепанова-Сомина подтверждает распространенное в православной среде мнение, что справедливость «перпендикулярна» любви и не ведет к спасению, а стало быть, бесполезна для благочестивого подвижника. Более того, справедливость может принести духовный вред человеку, отвлекая его от богоугодных занятий на «человеческое, слишком человеческое». Отсюда один шаг до противопоставления справедливости и любви – что и было сделано в неплохой в общем книжке «Справедливость vs Любовь» Вардана Багдасаряна и архимандрита Сильвестра (Лукашенко).

Сторонники противопоставления справедливости любви, с одной стороны, сближают справедливость с законом (что характерно для западноцентричного сознания, где справедливость и правосудие обозначаются одним словом «justice»), а с другой стороны, уповают на расхожий тезис «спастись можно при любом строе». В подтверждение своей правоты уранополиты (так назовем сторонников подобной позиции вслед за Н.В. Соминым) особенно любят ссылаться на Священное Писание: «Присмотритесь к полевым лилиям, как они растут. Они не трудятся и не прядут. Но говорю вам, что даже Соломон во всей своей славе не одевался так, как одна из них. Если же полевую траву, которая сегодня есть, а завтра будет брошена в печь, Бог так наряжает, то тем более не оденет ли вас, маловеры? Итак, не беспокойтесь и не говорите: «Что нам есть?», или «Что нам пить?», или «Во что нам одеться?» Ибо всего этого с беспокойством ищут язычники. Ибо ваш небесный Отец знает, что вы нуждаетесь во всём этом» (Мф. 6:28-32) – неизменно при этом объявляя жажду справедливости «языческой». Неужели уранополиты правы, и справедливость только мешает христианину спастись?

III. Однако, и Вл. Соловьев, и о. Константин, и Николай Сомин в один голос обличают этот тезис, показывая не только его ущербность, но и пагубность делу спасения. Справедливость без любви страшна – это верно, но любовь без справедливости невозможна.

Владимиром Соловьевым в значительной мере и была заложена традиция противопоставления западной юридической псевдосправедливости и русской подлинной духовной справедливости. Соловьев противопоставляет отрицательную справедливость справедливости положительной. Отрицательная справедливость – это справедливость юридическая, подразумевающая формальное равенство индивидуумов в свободе. Положительная справедливость и есть справедливость подлинная, которая через отношения между людьми раскрывается как «восстановленное Добро», или «объективная форма любви». А на сравнение христиан с лилиями философ не без резкости (видимо, уже в то время сей довод был изрядно затаскан) парировал: «Для подражания лилиям нужно иметь их чистоту и для подражания птицам небесным нужно иметь высоту их полета. А при недостатке того или другого житейская беззаботность может уподобить нас не лилиям и птицам небесным, а разве лишь тому животному, которое в своей беззаботности о будущем не только подкапывает корни благодетельного дуба, но при случае вместо желудей пожирает и свои собственные порождения» («Оправдание добра», с. 507).

Способны ли мы по мановению волшебной палочки построить общество Любви и зажить там припеваючи? Владимир Соловьев категоричен: в своем нынешнем духовном состоянии вряд ли. Мы слишком эгоистичны, слишком привязаны к своим грехам – мы сгорели бы в обществе любви от стыда при всем нашем благочестии от огня Божественной Любви, выжигающей любое, самое микроскопическое пятнышко эгоизма. Яркую картину встречи грешника с Господом живописует протодиакон Владимир Василик в статье «…ибо я мучаюсь в пламени сем»: «Что будет, если на Страшном суде он встанет лицом к лицу с Богом и любовь Господня засияет в нём со всей силой? Да его будет плющить и корчить от жара этой любви, потому что он её ненавидел и ненавидит, – он её предал, он от неё отрёкся. А как вы будете вести себя в присутствии человека, которого вы предали? Сам по себе его вид будет возбуждать в вас сильное чувство вины, вам захочется бежать от этого человека, теряя тапочки». Мы не можем, мы не приспособлены жить в обществе Любви – мы слишком немощны и эгоистичны для этого. И на степень этой немощи нам указывает справедливость. Справедливость нам нужна, как «благодетельный дуб», под тенью которого мы спасаемся от нестерпимо палящего солнца.

Священник Константин Корепанов различает душевную и духовную природы человека не для их противопоставления, а для их сопоставления: «Апостол Павел навсегда закрепил: сначала душевное, потом духовное. И никак перепрыгнуть нельзя. Подождите, Сергий Радонежский перепрыгнул же. Он же не читал романов, а сразу стал молиться. Но Сергий Радонежский был освящен в утробе матери. Он уже родился духовным. Это исключение из правила, как и в случае с Прохором Мошниным, например, будущим Серафимом Саровским. Это не общее правило для всех детей. Это исключительные люди, у них исключительная жизнь и исключительное служение, на которое они поставлены Богом. А как быть всем остальным? Им остается душевное. И мы должны развивать душу человека так же, как развиваем тело». Мы желаем жить духовной жизнью, жить в Боге, но насколько мы готовы к ней? Жизнь в монастыре показывает, насколько это трудная, подчас непосильная задача, где уныние поначалу обуревает каждого насельника. Наше маленькое заскорузлое сердечко не способно удержать в себе любовь Бога – его надо «умягчить» душевной жизнью, жизнью для людей и среди людей. Бог заповедал человеку жить по справедливости, раз человек не умеет жить по Любви. Справедливость – это минимальное, но необходимое требование Бога к человеку. Справедливость во Христе через милосердие и человеколюбие научает человека жить в любви и сострадании, усмирять свой эгоизм.

В одной из лекций по Псалтири о. Константин проводит важное сравнение: «Когда читаешь «Лествицу», понимаешь, что потому и нужна пустыня, и израильскому народу, и нам, когда человек учится быть послушным Богу, чтобы услаждаться только общением с Ним. И только тогда, когда он научился услаждаться общением с Ним, только тогда он делается способным действительно на то, чтобы войти в землю обетованную и получать те дары, которые там его ждут, которые ему вожделенны, которые ему радостны». В нас слишком много от ветхого человека, и нужно 40 лет водить нас по пустыне, чтобы ветхие мехи сошли. Общество справедливости должно стать таким «блужданием по пустыне», чтобы отряхнуть с себя ветхого человека. Подобно тому, как в человеке душа является сотериологической лествицей между плотью и духом, так и душевное является спасительной лествицей между материально-чувственным и духовным общественным устройством.

IV. Поистине четкий, математически выверенный «график» справедливости как лествицы Любви нам дает Николай Сомин в статье «Оправдание справедливости». Оказывается, что справедливость – это не состояние статического равновесия (как многие привыкли думать), а многостадийный динамический процесс. «Лествица, возводящая на небо» – только теперь не для отдельного человека, а для социума в целом. Н.В. Сомин показывает четыре «ступени» справедливости – причем относительная справедливость каждой признается Священным Писанием.

Нулевая, исходная ступень справедливости – это ветхозаветный принцип эквивалентного обмена «око за око» («ты мне – я тебе»). Ниже него – это распад общества и «война всех против всех». Именно на этой грани и существуют современные капиталистические общества (неизбежно, впрочем, сваливаясь в войны и кровопролитные конфликты). Нулевой уровень справедливости фиксирует состояние общества «как есть», постулируя его «справедливым» и объявляя несправедливым всякое нарушение принципа эквивалентного обмена. В такой модели частная собственность и в самом деле обретает ореол священной коровы – она перетекает от одного экономического агента другого через отношения обмена, эквивалентность (читай: справедливость) которого зафиксирована юридическим контрактом. Существование праздного класса, паразитирующего на обществе, с точки зрения «нулевой справедливости» вполне справедливо, если состояние паразита сколочено без нарушения уголовного кодекса. Этика на этой стадии, этика господства, служит оправданием узаконенной несправедливости.

Следующей ступенью справедливости является всем известный принцип «каждому по труду». Этот принцип дан нам в заповеди апостола Павла: «Если кто не хочет трудиться, тот и не ешь» (2Фес. 3:10). Этот принцип является базовой ценностью в социалистической общественно-экономической модели и в полной мере был реализован в СССР. Существование праздного класса, равно как и нетрудовые доходы, на этой стадии не легитимно, в обществе провозглашается этика служения (тягла). Но с точки зрения христианства принцип «каждому по труду» не вполне отвечает этике бескорыстного служения – он даже порицаем как проявление корысти (наемного служения): «Истинно говорю вам: они уже получают награду свою» (Мф. 6:2).

Более высокой ступенью справедливости является общинный принцип «каждому поровну». В Евангелие этот принцип раскрыт в притче о работниках в винограднике (Мф. 20:1-16): по динарию получили все – и работавшие с раннего утра, и пришедшие с одиннадцатого часа, вопреки, казалось бы, очевидной справедливости «по труду». У многих из нас, особенно выросших в СССР, этот принцип способен вызвать протест: мы не привыкли «уравниловку» считать справедливой формой вознаграждения. Однако это справедливость бескорыстного служения: работник отдает, сколько способен, а берет, сколько все его окружающие. Потому что все они – члены одной общины, братья, среди которых зазорно брать сверх общей меры. Этот принцип был реализован в России, в Православном Трудовом братстве Н.Н. Неплюева. Н.В. Сомин с восхищением описывает эту весьма высокую степень общности: «И учителя, и прачки там получали одинаково, хотя в миру оплата этих профессий различалась в десятки раз. Разумеется, жизнь по-братски очень непроста. Она требует от людей не на словах, а на деле присутствия таких христианских добродетелей, как смирение, терпение, и главное – подлинной, нелицемерной любви». Кто более способен – с того больший спрос при равном вознаграждении. Этот христианский принцип самоотдачи и жертвенности афористично сформулировал К.Г. Юнг: «Если Вы одаренный человек, это не значит, что Вы что-то получили. Это значит, что Вы можете что-то отдать». Жертва (а точнее, дар) становится важной формой творческой и духовной самореализации в обществе. Уклад этой ступени с полным основанием можно назвать «православным социализмом».

Наиболее высокой ступенью справедливости является принцип «имели все общее (…) и разделяли всем, смотря по нужде каждого» (Деян 4:45), воплощенный в укладе апостольских общин. В этом укладе справедливость уже невозможно отделить от любви к человеку, а любовь к человеку – от любви к Богу. Справедливость этого типа обращается в праведность. Собственно, и люди здесь уже мало отличимы друг от друга, как не отличимы инструменты в сыгранном симфоническом оркестре. Это «одна душа» (по слову святителя Иоанна Златоуста), единая «симфоническая личность» (Л.П. Карсавин), между которыми исчезли все эгоистические перегородки. И лишь по неоскудевающему потоку дара мы способны различить в этом ангельском хоре отдельные голоса.

«Смотря по нужде каждого» – это чрезвычайно строгое требование к образу жизни, прямо противоположное образу жизни, культивируемому обществом потребления; это практически монастырская строгость (и печальная история Анании и Сапфиры из «Деяний святых апостолов» призвана подчеркнуть эту строгость). Довольствоваться лишь самым необходимым и не иметь ничего сверх того – кто из нас способен на такое самоограничение, почти аскезу? Поразительная мудрость апостолов состояла в установлении глубокой связи между обществом Любви и жизнью в скромности, граничащей с бедностью. Не только богатому юноше не попасть в Царство Божие (преддверием к которому и является апостольская община), но даже мелкозажиточному буржуа с домиком у моря и «свечным заводиком» сделать это чрезвычайно трудно: ничто так не пестует эгоизм и чувство собственной важности как собственность.

Данное обстоятельство, кстати, хорошо понимали североамериканские индейцы. В ряде индейских племен с древнейших времен существовал особый ритуальный праздник – «потлач» («отдавать» на диалекте чинуки), церемония обмена дарами и демонстративного уничтожения «излишних» материальных ценностей. На первый взгляд, обычай кажется абсурдным: зачем уничтожать излишки, чтобы потом опять впасть в беспросветную бедность? Однако потлач не был бессмысленным, иначе он бы просто не укрепился в традиции на сотни лет. Он помогал индейцам перераспределять «прибавочный продукт» внутри общины, тем самым снижая конфликтность внутри племени – ведь мы из курса истмата знаем, что избыточный продут влечет социальное неравенство и ведет к разложению родовой общины. Кроме того, излишек товаров провоцирует потребительское поведение, соблазн скопидомства. Презрение к материальным ценностям было базовой ценностью индейцев. Индейцы поняли много веков назад то, что крепко забыли европейские колонизаторы.

Показательно, что в либеральной Канаде потлач долгое время был… уголовным преступлением! И понятно, почему: через «общение имуществ» индейцы сохранили устойчивость родовой общины. Поэтому для агрессивного либерализма было жизненно важно не просто маргинализировать потлач, загнав его в этнографическую нишу резерваций рядом с вигвамом и расфуфыренным вождем. Нет, надо было на корню ликвидировать «коммунистический» обычай, воспроизводящий традиционную индейскую общину и индейское общество Любви, чтобы у канадцев не было перед глазами даже малейшего намека на него.

V. Если мы, вдохновившись методическим приемом Н.В. Сомина, изобразим «график справедливости» в системе координат «душевное – духовное», то получим пучок прямых, с увеличивающимся углом подъема – от горизонтального для начального уровня до почти вертикального для высшего уровня.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

Справедливость – уже не независимая координата (как на первом рисунке), это мера возрастания Любви в обществе. Если мы попробуем соединить пучок прямых в одну непрерывную кривую (представив каждую прямую пучка касательной к графику), то получим спираль, винтовую линию с монотонно растущим углом подъема (заметим в скобках, что в теории машин и механизмов угол между винтовой линией и плоскостью, ортогональной оси винтовой линии, так и называется – угол подъема).

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

.

Справедливость и вправду предстает перед нами лествицей, винтовой лестницей со всё более крутым подъемом по мере восхождения. Человеку крайне сложно, почти невозможно спастись – победить плоть и впустить в себя Дух. Для этого не хватает порой жизни, праведной жизни. Тем более трудно спастись в масштабе социума – из царства плоти прыгнуть в царство Любви; для этого нужна лествица, длительная эпоха восхождения по ступенькам все более праведного общества. Справедливость подобна винтовой лестнице в храме, поднимающей идущего по ней на хоры и выше на звонницу, вровень с птицами небесными и ангелами. На начальных ступенях общество почти горизонтально, почти не живет духовной жизнью. На верхних же ступенях общество настолько погружено в духовную жизнь, настолько вертикально, что по нему уже невозможно идти «пешком». Это уже летящее общество, которое настолько угодно Богу, что Господь подхватывает его и несет в Свои обители: «Он простер руку с высоты и взял меня, и извлек меня из вод многих» (Пс. 17:17).

Если мы находимся в долине падшего человека, а общество Любви – высокий и недоступный пик, то взобраться на пик по кратчайшей прямой – удел самых отважных и опытных восходителей, по праву называемый узким путем. Покорить вершину народу, где не только мастера-альпинисты, но и немощные люди, можно только широким путем – долгим и извилистым серпантином, многими витками опоясывающим неприступную гору ровно с таким углом подъема, который по плечу большинству восходителей. Вот такой горный серпантин и есть маршрут Справедливости – долгий и извилистый, но надежный путь.

VI. Первые две фазы лествицы самодостаточны и не нуждаются в «гипотезе Бога» – награда находит героя на земле и при жизни. Общество в эти фазы вполне может быть светским, а то и откровенно атеистическим. Справедливость здесь выступает преимущественно как закон сохранения блага: как принцип эквивалентного обмена в «экономикс» либо как вознаграждение по труду в социалистической экономике светского типа. Мы привыкли считать, что капиталистические и социалистические общественные модели качественно отличаются друг от друга, и это справедливо.

Во-первых, альтруистическое поведение при капитализме заведомо проигрышно, оно убыточно и даже может привести к разорению, если только не отмерять его гомеопатическими дозами, смсками со словом «ДОБРО». Конечно, и в капиталистическим обществе существуют подлинно альтруистические побуждения: милостыня, благотворительность, волонтерство. Эти ростки любви к ближнему и отличают капитализм от ада, но в высшей степени нелепо уповать на них, как это делают апологеты «православного капитализма». Разве способна ложка меда исправить бочку дегтя?

Во-вторых (но, пожалуй, в главных), капитализм так коварно устроен, что в нем грех институциализирован посредством института частной собственности. Институционализированный, или общественный, грех увековечил себя в институтах, воспроизводящих бедность, зависть, злобу и равнодушие в промышленных масштабах. Мы можем быть сколь угодно милыми и добрыми людьми (мы же никого, как мы уверены, не эксплуатируем – мы просто очень профессиональные и потому высокооплачиваемые специалисты), но системная несправедливость, зашитая в банки, налоги, ЖКХ, органы опеки обижает миллионы соотечественников и без нас – точнее, при нашем молчаливом соучастии. В современной постиндустриальной модели со средним классом эксплуатация оформлена через ранжированное потребление. Она опосредована через «недокументированные возможности» перераспределения прибавочной стоимости, когда средний класс (весь или его верхушка) соучаствует в эксплуатации более бедных слоев, даже не подозревая об этом. Именно институционально закрепленные общественные отношения (посредством налоговой, банковской, судебной и т.п. систем), стоящие на страже института частной собственности, не дают выйти альтруистическим отношениям за пределы их нишевой циркуляции (волонтерские сообщества, благотворительные организации, церковные приходы и т.п.). Собственность не объединяет, а разъединяет людей – мы вешаем замки, строим заборы и шлагбаумы, чтобы защитить «свое» от посягательств «ближнего». Полноте, да ближние ли окружающие в таком обществе? Собственность становится самым неприступным забором, вещь заслоняет ближнего, отчуждает людей друг от друга.

Системный, а не спорадический альтруизм возможен лишь со снятием институциональных препон, т.е. при социализме. Величайшие подвиги жертвенности и героизма нам явили индустриализация, Великая Отечественная война и восстановления народного хозяйства с его высоким нравственным посылом: «Прежде думай о Родине, а потом о себе». Да, этот посыл был, скорее, гуманистический, душевный, а не богоустремленный, духовный. Но даже эта душевность была огромным шагом от индивидуалистического эгоизма к более гармоничным отношениям с ближним, необходимой ступенькой на пути к Богу: способны ли мы возлюбить Бога, не возлюбив ближнего как самого себя?

Увы, дух советского альтруизма, дух бескорыстного служения, лишенный надмирной подпитки, сравнительно быстро угас. Тлетворный душок мещанского эгоизма, корыстно требующего «справедливого» вознаграждения за любой чих со всё растущим презрением к моральным стимулам («пАчетная грамота» – кому не знаком этот затасканный перестроечный мем?), окончательно отравил духовную атмосферу позднесоветского общества, поставившего во главу угла построение «сытого» общества. Безусловно, советского общество было справедливым, но та ли эта справедливость, которой так жаждал герой Достоевского?

Фундаментальное изменение качества общественного устройства происходит с переходом на второй уровень – общество становится подлинно альтруистическим. На первых двух стадиях государство в каком-то смысле принуждает людей к альтруизму, через налоги взимая средства на создание общенациональной инфраструктуры, куцей и платной при капитализме и весьма развитой и бесплатной при социализме. Но по-настоящему альтруистическим общество становится тогда, когда добровольный и бескорыстный акт дарения становится преобладающим над актом присвоения. Внешнее принуждение сменяется актом внутреннего побуждения к альтруизму, свободным проявлением внутреннего этического императива, а эгоизм и корысть становятся порицаемы и нетерпимы. На этой ступени социальности, которую можно назвать общиной или братством, ближний становится столь же близким, как родной брат. Возможно ли утаить от брата что либо, хоть бы и нажитое непосильным трудом? Или мы поделимся с братом поровну, невзирая на разную лепту? Справедливость уже не перпендикулярна любви, их векторы сонаправлены и работают в синергии, подпитывая и взращивая друг друга.

В полной мере справедливость становится любовью в «обществе Любви» (которое можно назвать «православным коммунизмом»). В этом обществе Любовь достигает такого накала, которую можно сравнить разве что с любовью матери к ребенку или с любовью влюбленной пары, только очищенную от биологического инстинкта. Апостол Павел, вразумляя насельников коринфской христианской общины, воспевает гимн подлинно христианской Любви, долженствующей быть между членами общинами: «Любовь долготерпит, милосердствует, любовь не завидует, любовь не превозносится, не гордится, не бесчинствует, не ищет своего, не раздражается, не мыслит зла, не радуется неправде, а сорадуется истине; всё покрывает, всему верит, всего надеется, всё переносит. Любовь никогда не перестаёт, хотя и пророчества прекратятся, и языки умолкнут, и знание упразднится» (1Кор. 13:4-8).

Общества Любви, к счастью, существуют всегда, но обычно они спрятаны за толстыми монастырскими стенами. А еще они всегда возникают на фронте среди со-ратников, братьев по оружию, живущих в одной землянке, укрывающихся одним бушлатом, вкушающих из одного котелка. Это единение, сопряженное ежедневным ратным подвигом. порождает то удивительное чувство, которое описывается в Евангелии: «Нет больше той любви, аще кто положит душу свою за други своя» (Ин. 15:18). Об этой Любви, как об «асабийи», говорит арабский философ и политик Ибн Хальдун, о нем вдохновенно говорит Тарас Бульба: «Нет уз святее товарищества! Отец любит свое дитя, мать любит свое дитя, дитя любит отца и мать. Но это не то, братцы: любит и зверь свое дитя. Но породниться родством по душе, а не по крови, может один только человек. Бывали и в других землях товарищи, но таких, как в Русской земле, не было таких товарищей. Вам случалось не одному помногу пропадать на чужбине; видишь – и там люди! также божий человек, и разговоришься с ним, как с своим; а как дойдет до того, чтобы поведать сердечное слово, – видишь: нет, умные люди, да не те; такие же люди, да не те! Нет, братцы, так любить, как русская душа, – любить не то чтобы умом или чем другим, а всем, чем дал Бог, что ни есть в тебе». А разве не поразительно, с каким желанием воины после госпиталя рвутся не на родину, где ждут не дождутся близкие и друзья, а в родное подразделение?

Возможно ли общество Любви – не пределах монастырской общины или штурмового батальона, а в масштабах такой большой страны, как Россия? Не только возможно, но таковое однажды было воплощено в СССР, во время Великой Отечественной войны и в некоторое время после войны. Перед общей бедой, под гнетом неимоверных страданий и лишений народы СССР сплотились в единую историческую общность, жившую одной заветной целью – Победой. Целью настолько желанной, настолько высокой и благородной, что ради нее не щадили ни сил, ни жизней ни на фронте, ни в тылу. Общество в самом буквальном смысле стало «одной душой», и только благодаря этому оно выстояло и победило. Почему мы так любим послевоенные фильмы? Потому что в них запечатлено «христианство без Христа», одухотворенные, чистые и красивые лица, излучающие любовь, открытость и готовность прийти на помощь. Разве не таковым и должно быть общество Любви? К сожалению, этот чудесный момент не был своевременно и должным образом отрефлексирован – после смерти Сталина и развенчания «культа личности», после урбанизации 50-60-х годов советское общество стало стремительно индивидуализироваться и омещаниваться. Но дух Победы сохранился в народной памяти. По сути, в 90-е этот дух стал едва ли не единственной скрепой, удержавшей Россию от окончательного распада и сползания в историческое небытие.

Господь попустил новую долгую и кровопролитную войну в России – не в последнюю очередь для того, чтобы через общую беду мы сплотились и озаботились построением общества Любви. Ведь по-другому, кроме как через войну, мы сплачиваться не умеем…

VII. Может показаться, что общество дара не справедливо, в нем дарящий человек всегда пострадавший. В самом деле, если справедливость – «равновесие» и «закон сохранения блага», то как дарящий будет восполнять свои безвозмездно растрачиваемые ресурсы? Если он рассчитывает на ответный дар, то это уже не бескорыстный дар, а «эквивалентный обмен». А главное, надолго ли хватит у человека бескорыстного служения и не захочет ли он уйти «в отставку»? Этот вопрос не был решен при советском социализме, но он разрешим в православном социализме.

Дело в том, что земное царство вовсе не замкнутое в себе общество. Оно открыто влиянию как высших, так и низших сил. Когда мы отбираем, мы причиняем страдание, т.е. поступаем на службу инфернальным силам. Когда мы дарим, мы дарим одновременно и радость. Что мы при этом испытываем? Благодать Святого Духа, которая посещает всякого бескорыстно дарящего. Воздающая справедливость корректирует несправедливость в земных делах. Когда мы отбираем, обижаем, заставляем страдать – мы сами себя лишаем чего-то гораздо более важного: Господь с сокрушением и разочарованием отворачивается от нас. А если мы щедро и бескорыстно отдаем всё, что имеем – тогда на нас обязательно снизойдет Благодать Святого Духа, воздавая нам за нашу щедрость сверх всякой меры. Разумеется, это не происходит автоматически – иначе в акте «бескорыстного дарения» присутствовала бы корысть. Благодать – это дар, акт спонтанной любви Бога, и таким же актом спонтанной любви должен стать наш дар ближнему.

Вот в этом акте и заключено фундаментальное различие двух низших ступеней (безблагодатных) от двух высших (благодатных). Переход от первой стадии (социализм) ко второй (православный социализм) – это поистине революционная трансформация не столько социальных, сколько нравственных устоев (социальная трансформация – прерогатива перехода от нулевой ступени, капитализма, к первой, социализму); это метанойя, преображение Савла в Павла. Это точка перехода от общества присвоения (потребления) к обществу дара. Можно сказать, что низшие общества безблагодатны, высшие — благодатны. Разумеется, «Дух дышит, где хочет» и может нисходить в самые, казалось бы, прóклятые места, но резонно назвать безблагодатным общество, которое не нуждается в Благодати (и даже не очень нуждается в «гипотезе Бога»).

На низших ступенях, особенно на нулевой, справедливость – языческая, она перпендикулярна или почти перпендикулярна Любви, но по мере увеличения угла подъема справедливость всё более «христианизируется», все более сонаправлена Любви. сливаясь с ней на высшей стадии. Уместно сравнить справедливость с крестом. Крест был орудием казни язычников, символом старого дохристианского мира – на кресте был распят сам Иисус. Но кровь Христа освятила величайшее из зол, превратив орудие казни в священную реликвию, знак Вечной Жизни. Православный христианин стремится освятить землю, снять с нее проклятие первородного греха и сделать жилищем Святого Духа. В масштабах социума таким «крестом» и выступает справедливость, не давая оступиться и сбиться с пути, особенно на крутых участках подъема.

VIII. Мы не ошибемся, если назовем справедливость школой укрощения эгоизма. Чтобы освободиться от уз эгоизма (а только таких принимают в общество Любви), мы должны шаг за шагом научиться жить во всё возрастающей гармонии с ближним, всё более тесными узами братства единясь с ним. Пустынножительство – крайне опасный путь стяжания Бога, на который благословляют только самых смиренных монахов, многие годы подвизавшихся в монастыре. Нам, мирянам, этот путь недоступен. Зато нам открыт другой путь – спасаться всем миром, шаг за шагом строя такое альтруистическое общество, которое отвечает как нашей главной цели – спасению, так и нашей готовности ему соответствовать. Мы не можем построить более альтруистическое общество, чем мы сами из себя представляем. А значит, мы должны пройти каждый класс. Абрахам Маслоу придумал пирамиду потребностей, согласно которой высокие потребности возникают по мере удовлетворения более низких. Не останавливаясь на критике этой заведомо эгоистической концепции, мы предлагаем пирамиду (или, как мы договорились, спираль) самоотдачи, каждый более высокий виток которой – наше растущее стремление отдавать, ничего не требуя взамен.

Социалистов часто упрекают в том, что они строят общество бедных, игнорируя интересы богатых вплоть до их полного истребления как класса. «Православный социализм – общество бедных и для бедных» – это верно, как верно и то, что оно в неменьшей степени служит интересу богатых – интересу их спасения. В притче о Христе и богатом юноше юноша искал спасения, но не мог отказаться от имения своего. Христос поставил жесткое условие, которое богатому юноше оказалось непосильным: «Он же, смутившись от сего слова, отошел с печалью, потому что у него было большое имение» (Мк. 10:22).

А ведь большинство из нас – вот такие богатые и не очень богатые юноши, мечтающие о спасении, но не способные пожертвовать «имением своим». Мы цепляемся за наши приобретения и достижения, за наш достаток, комфорт и положение, нам страшно оказаться без средств к существованию, обязательного условия выживания в суровом капиталистическом мире. А страшно нам потому, что мы не слишком полагаемся на ближнего своего – собственно, и ближних-то за высокими заборами и не видно. И поэтому мы «опечалены», но с разной долей успешности изгоняем из сердца печаль придумыванием оправданий и утешающих нас интерпретаций. Одним из самых распространенных утешений является притча о бабе и луковке из романа Достоевского «Братья Карамазовы»: мол, и одно малое доброе дело в жизни (подаренная нищенке луковка) дает шанс на спасение. А еще притча о благоразумном разбойнике, первым вошедшим в рай. Благоразумный разбойник вошел в рай, верно, – но не потому, что был разбойником, а потому что раскаялся в своем грехе. Христос не советует богатому юноше: пожертвуй, сколько не жалко (хоть бы и луковкой откупись), и тебе зачтется плюсом в карму. Нет, Христос суров и категоричен: «если хочешь быть совершенным, пойди, продай имение твоё и раздай нищим; и будешь иметь сокровище на небесах» (Мф. 19:21). Или стяжай сокровища на земле – или на Небе. Свт. Иоанн Златоуст, комментируя притчу, прямо указывает на сребролюбие как корень зла: «Отсюда видно, как велика власть богатства. Хотя бы мы в остальных отношениях и были добродетельны, богатство истребляет все эти добродетели. Вот почему и Павел справедливо назвал его корнем всех зол: “корень всех зол есть сребролюбие”, говорит он». Кстати, луковка не спасла бабу-грешницу, как ни старался ангел…

Спираль православного социализма и призвана отучить юношу от пагубной страсти обладания богатством. Она создает среду, в которой расстаться с собственностью, привязывающую юношу к земному крепче морских канатов, становится все легче и легче. При социализме иметь имение обременительно, при православном социализме это зазорно, в обществе Любви это решительно невозможно (без риска последовать печальной участи Анании и Сапфиры). Православный социализм – не только винтовая лестница, но и перила, надежная опора всякому неопытному юноше, очарованному блеском злата.

В ЕС одно время была популярна модель «Европа разных скоростей». Можно сказать, что православный социализм в расширительном смысле – это социализм разных скоростей (вернее, углов подъема). Если в обществе немало «богатых юношей», то их никто истреблять не будет – пусть сами, добровольно и постепенно, откажутся от собственности. А пока они не найдут в себе таких сил, пускай занимаются мелким бизнесом, канализируя «ядерную энергию» предпринимательства в «мирный атом», в безопасные для социума и общественной морали формы. Общество в своем восхождении может растянуться по серпантину на несколько витков, где авангард уже пробует жить обществом Любви вне монастырских стен, а арьергард всё еще топчется на нулевом, капиталистическом витке. Важно то, что в таком обществе, несмотря на сосуществование разных укладов, один общественный идеал, одна мораль, воспитывающая людей в одной, православной системе ценностей.

IX. В социологическом аспекте спираль справедливости представляет собой изменение общности социума от радикального индивидуализма при капитализме к полному единству в обществе Любви через возрастающую коммунальность (общежительность). При капитализме человек человеку никто, агент деловой коммуникации, заказчик или поставщик услуги (или того хуже – конкурент). Справедливость чаще всего выступает как личная справедливость – обитателю капитализма интересно его личное преуспеяние и преуспеяние его ближайшего окружения, круга людей, с которыми он относительно прочно взаимодействует. Забота о «дальних» если и присутствует, то носит характер не слишком обременительного сентимента, который чаще всего выступает в форме милостыни. Подавая милостыню, мы ничего не желаем знать о «ближнем» – мы и так догадываемся, что наш пятак не изменит его печальную судьбу. А даже если бы и изменил – на его место на паперти придет десяток других обездоленных. В обществе мамоны регулятором отношений выступает капитал (собственность), устанавливающий железное правило: «бедные беднеют – богатые богатеют».

В обществе светского социализма человек человеку товарищ, общество сплочено узами дружбы, взаимовыручки и солидарности. Общество уже представляет собой единое общество, а не «множество мужчин и женщин» (как по-своему точно характеризовала либеральное общество Маргарет Тэтчер), где осуществлен мушкетерский лозунг «один за всех и все за одного». Советское общество 60-х – 70-х годов давало яркое и зримое воплощение этой социальной модели, эталона «социальной справедливости» в масштабе страны. «Дальних» уже практически не было, но и с «ближним» была определенная дистанция – заменой любви было уважение.

В обществе православного социализма человек человеку брат в полном смысле слова, общество уже во многом общество любви, а «ближний» становится ближним без кавычек. Всё общество – одна большая и дружная семья, где в братских отношениях всё больше любви и всё меньше расчетливого эгоизма.

Но лишь когда узы братства становятся настолько прочными и тесными, что общество становится «одной душой», тогда справедливость упраздняется, уступая место любви. Подлинное торжество любви наступает в обществе Любви. Строго говоря, это уже не общество, а единый организм – одна целостная Личность («симфоническая личность» Карсавина). Мы привыкли понимать характеристику «одна душа» в отношении Иерусалимской общины как красивую метафору, но что если это не метафора, а констатация факта рождения Новозаветного человека, в соборном братстве преодолевшего трагическую разделенность человечества на особи? В этом единстве уже теряется само понятия «ближнего»: ближний настолько близок, что это продолжение моего собственного «я». А еще точнее, никакого «я» больше не существует, эгоизму нет места для своего самозванного диктата.

X. Многих мыслителей, которые задавались вопросом о православном устроении социума, смущал один вопрос: почему есть православная антропология, но нет православной социологии? Почему Христос не указал, в каком «-изме» надобно жить благочестивому христианину? В этой «методологической лакуне» уранополиты поспешили усмотреть апологию собственной асоциальности, чуть ли не заповедь небрежения к социальной жизни («негоже лилиям прясть», правда ведь?). А между тем Христос и апостолы заповедали своим последователям и «социологию», и идеал социального устройства христиан.

Идеал всем вроде бы, давно известен – это Иерусалимская община, где воплощено общество Любви. Весь фокус в том, что общество Любви – это… один человек! Новый человек, живущий по законам новой, православной антропологии. Для социологии в этом «обществе» просто нет места для приложения своих инструментов. Больше нет социальных групп, социальных институтов, социальных отношений – есть один человек, Новый человек. Социология нужна как переход от ветхого человечества к Новозаветному человеку через сборку раздробленного человечества в одну симфоническую личность. Эта сборка сперва неуклюжая, механическая, где человек – винтик бездушного Левиафана. Но по мере возрастания человеколюбия в отношениях людей сборка становится всё более тонкой и деликатной, а «винтики» – всё более подогнанными и согласованными, всё более нуждающимися друг в дружке. Так механизм превращается в организм.

В процессе собирания человечества справедливость выступает мерой близости людей, устанавливая ровно такие отношения, какие соответствуют дистанции между ними. Если люди отделены друг от друга вещью, если вещь выступает «квантом» социального взаимодействия, если в каждой «транзакции» акт присвоения преобладает над актом отдавания, то члены такого общества резонно будут считать «справедливым» для себя капитализм или, например, мелкобуржуазный социализм (моделей которого в последнее время не счесть). Но по мере устранения вещей, как паразитного звена в человеческих отношениях, по мере возрастания отдавания перед присвоением будет возрастать любовь в обществе, справедливым будет считаться все более общежительное, братское общество. «Общение имуществ» разрушает монастырские стены, в которые социум заточил «общество Любви» подальше от своих глаз – общество само становится обществом Любви, исполняя заветную мечту преподобного Сергия Радонежского.

***

«Мы все превосходно научились теоретизировать и спекулировать на самые разные темы, – скажет иной читатель. – Но какое отношение имеет ваш «православный социализм» к жажде справедливости русского человека, о которой говорит Достоевский в эпиграфе? Может, он имел в виду что-то совершенно другое!»

К счастью для всех нас, в своем «политическом завещании», в последнем (за январь 1881 года) выпуске «Дневника писателя», Ф.М. Достоевский дает недвусмысленное указание на фундаментальную близость, практически тождественность, русской справедливости и русского (т.е. православного) социализма: «…я про наш русский “социализм” теперь говорю (и это обратно противоположное церкви слово беру именно для разъяснения моей мысли, как ни показалось бы это странным), цель и исход которого всенародная и вселенская церковь, осуществленная на земле, поскольку земля может вместить ее. Я говорю про неустанную жажду в народе русском, всегда в нем присущую, великого, всеобщего, всенародного, всебратского единения во имя Христово. (…) Не в коммунизме, не в механических формах заключается социализм народа русского: он верит, что спасется лишь в конце концов всесветным единением во имя Христово. Вот наш русский социализм!».

Нам нечего добавить к словам великого гения.

 Андрей КОСТЕРИН

«…Люди, кого я называю интеллектуалами, призванные защищать вечные, объективные истины, … предали свое дело ради практических интересов…»

Жульен Бенда
«Предательство интеллектуалов»

Людям умственного труда (которых называют то интеллектуалами, то интеллигенцией, то интеллектуальным классом) не повезло с теоретическим осмыслением их роли в жизни общества (во всяком случае в нашем Отечестве и в наши дни). Роль эта, безусловно, велика.

Как можно представить себе общество современного типа без инженеров, техников, экономистов, врачей, педагогов, ученых, журналистов, деятелей культуры, наконец, управленцев и служащих? Их сегодня в «развитых странах» едва ли не больше, чем непосредственных производителей материальных благ. Однако наши аналитики-марксисты обращают свое внимание преимущественно на производителей – пролетариев, а также на их работодателей – владельцев средств производства, т.е. буржуазию.

Для большинства левых аналитиков, как известно, главные классы общества – буржуазия и пролетариат, а люди умственного труда, участники и движители «духовного производства» – так, «прослойка» (оскорбительная кличка интеллигенции еще с советских времен!), да и само духовное производство – не более чем отражение процессов, происходящих в «общественном бытии», производстве материальных благ.

Теоретики-немарксисты также мало интересуются судьбой интеллектуалов. Значительная часть нынешних российских немаркистов – так наз.  «геополитики», «националисты-патриоты» (на самом деле часто – псевдопатриоты). Они мыслят категориями противостояния цивилизаций, а именно – России и Запада. Для них во всех наших проблемах виноват «зловредный Запад», правда, не потому что он – капиталистический, а потому что возрос на флюидах «духа Океана», имеет собственные геополитические интересы, противоречащие интересам держав Континента, и, наконец, просто «иной», не такой, как мы.

Между прочим, тут, казалось бы, и признать выдающееся значение интеллектуалов – экспертов, политологов, социологов, «ментальных инженеров», которые разрабатывают операции по разрушению козней враждебных цивилизаций! Но, увы, большинство наших сторонников цивилизационного подхода отрицают универсальные ценности, в том числе – Истину с большой буквы (для них есть «мораль для своих» и «мораль для врагов», старая недобрая «мораль готтентота», но на новый манер). К тому же они у нас обожествляют государство, видят в нем наивысшую инстанцию, а всякого, кто критично воспринимает новый курс государства (а интеллектуалы здесь – первые среди подозрительных, ибо критически мыслят!), объявляют предателями, «пятой», а то и «шестой колонной»!

Достаточно почитать Александра Дугина, именующего себя главным «философом российского патриотизма» и который советовал репрессировать всех – и виноватых, и невиновных, а физику запретить как выдумку англосаксов (и это с вполне серьезным видом!). Осмысление происходящего, выработка образов будущего, которые могут затем внедрять в жизнь политики (а именно для такого осмысления и выработки и нужна определенная свобода критики) для него, видимо, не важны. Кажется, он полагает, что для интеллектуальной поддержки политических процессов в стране достаточно его одного…

Вероятно, один из немногих здравомыслящих экспертов, кого всерьез сегодня волнует судьба российского «интеллектуального класса», это философ Борис Межуев. Он настойчиво пишет о интеллектуалах, «интеллектуальном классе», и, увы, подвергается критике со стороны тех, кто считают этот «класс» вовсе и не классом и не готовы признавать какое-либо его значимое место в обществе…

* * *

Между тем, если мы обратимся к классикам формационного и цивилизационного подхода в России, то увидим, что и те, и другие склонны были сполна признавать роль интеллигенции (давайте вернемся к старым добрым русским терминам).  В этом смысле показательна позиция В.И. Ленина, который, как к нему ни относись, – крупный представитель не только отечественной, но и европейской марксистской мысли.

Вульгарный антиленинизм, который стал «визитной карточкой» современной пропаганды, навязал ложную мысль о том, что отношение Ленина к интеллигенции исчерпывается его малоприличным отзывом о ней в письме к Горькому от 15 сентября 1919 г. Но, во-первых, это было сказано в частном письме, а не в печатном произведении, где мысль тщательно продумывается. Во-вторых же, и в письме речь идет не обо всей интеллигенции, а о ее буржуазной части, не желающей «служить народу». Дадим расширенную цитату из этого письма: «Интеллектуальные силы рабочих и крестьян растут и крепнут в борьбе за свержение буржуазии и ее пособников, интеллигентиков, лакеев капитала, мнящих себя мозгом нации. На деле это не мозг, а г…. «Интеллектуальным силам», желающим нести науку народу (а не прислуживать капиталу), мы платим жалование выше среднего. Это факт. Мы их бережем… (курсив мой – Р.В.)».

Вместе с тем продуманная, серьезная позиция Ленина-теоретика марксизма об интеллигенции изложена, конечно, не в переписке, а, например, в его работе «Что делать?». На мой взгляд, работа эта у нас недооценена. В ней видят лишь памфлет, посвященный практическим проблемам рабочего движения, тогда как в ней, уверен, заложен серьезный философский потенциал. Об этом я писал в статье «Философская революция Ленина (марксизм и философия духа)», вошедшей в мою книгу «Марксизм и классика. От Ленина до Ильенкова» (М., Директ-Медиа, 2024).

Если пересказать мою мысль оттуда вкратце, получится так. Ленин в «Что делать?» по-своему решает один из главных вопросов марксизма – о соотношении «базиса» и «надстройки».  В ходе этого он дает очень интересное, в корне отличное от вульгарно-марксистского, определение роди интеллигенции. Как известно, первые русские марксисты во главе с Плехановым много критиковали народников с их доктриной, предполагавшей, что самопожертвование духовно и нравственно развитых личностей (т.е. революционных интеллигентов) движет историей. Плеханов доказывал, что история – это борьба классов, а интеллигенция лишь улавливает и облекает в идеологическую форму эту борьбу.

Ленин, формально признавая правоту Плеханова и Маркса, в «Что делать?» уточняет, что «социал-демократического сознания у рабочих и не могло быть…  собственными силами рабочий класс в состоянии выработать лишь сознание тред-юнионистское».  Социалистическое сознание привносит в умы пролетариата революционная интеллигенция – утверждает Ленин, развивая мысли Каутского, тогда еще отстаивавшего ортодоксию от посягательств Бернштейна.  Более, того, по словам Ленина: «учение … социализма выросло из тех философских, исторических, экономических теорий, которые разрабатывались образованными представителями имущих классов, интеллигенцией (курсив мой – Р.В.).

Основатели современного научного социализма, Маркс и Энгельс, принадлежали и сами, по своему социальному положению, к буржуазной интеллигенции». То есть интеллигенция создает не только идеологические фантомы! В лице лучших своих представителей она выковывает истинную картину общества и истории, без которой невозможна победа пролетариата. Ленин пишет, что социалистическое сознание – «единственный базис, который может обеспечить нам победу».

Итак, по Ленину, есть настоящие, подлинные интеллектуалы, «мозг нации». Ими движут не корыстные, практические интересы, не стремление услужить господствующему классу, а стремление к универсальным ценностям, истине и справедливости. Идеал социализма, по его убеждению, и есть универсальная ценность, которая будет служить благу всего общества, когда оно избавится от узкого, корыстного извращенного буржуазного сознания.

Вспомним мысль Маркса из его ранней статьи о критике гегелевской философии права: пролетариат борется не за одни лишь свои интересы, подобно буржуазии; он борется за освобождение общества в целом, он не может эмансипировать себя, не эмансипируя всех. Впоследствии именно такое понимание классовой борьбы, заложенное Лениным в «Что делать?», будут развивать ведущие «гегельянские марксисты» ХХ века – Лукач и Лифшиц, для которых опора на пролетариат означала освобождение духовного производства, превращение его из генератора идеологии в генератор истины.

Но есть по Ленину и ненастоящие, неподлинные интеллектуалы, предавшие истину и универсальные ценности, вставшие на службу капиталу. Они занимаются несвободным духовным производством (причем, оно может сохраниться и при освобождении производства материального), они генерируют не истину, а ложное сознание, идеологию. Именно Ленин он и уподобляет не мозгу, а совсем другой субстанции….

На это могут возразить, что Ленин считал: помощь буржуазных «спецов»-интеллигентов нужна будет лишь до поры до времени, пока рабочие и крестьяне, получив образование, не заменят их.  Но в этом и суть ленинского идеала: при социализме и уж тем более при коммунизме в определённом смысле все станут интеллигентами, все будут заниматься квалифицированном умственным трудом, сочетая его с квалифицированным физическим.  Можно не верить в коммунизм и считать его утопией, но речь ведь сейчас не об этом, а о оценке интеллигенции, работников умственного труда Лениным.

А оценка эта самая высокая, если брать не буржуазную, идеологизирующую интеллигенцию, а интеллигенцию научную, стремящуюся к истине и просвещению, вырабатывающую идеи социализма, которые Ленин считал не  ложным сознанием, а истиной, венчающей познавательный путь человечества.

* * *

Если уж материалист Ленин так ценил интеллигенцию, то что говорить о представителях немарксистского взгляда на историю, а именно о представителях цивилизационного подхода ХХ века – евразийцах.  Один из основоположников евразийства Петр Савицкий (напомню, А.Г. Дугин называет евразийцев в числе своих учителей!) выдвинул концепцию идеократии.  В статье «Подданство идеи» он писал: «всякое длящееся правление … есть та или иная форма осуществленного идеалоправства. Более реально и ощутимо, чем люди и учреждения, народами и странами правят идеи. … Не столько действительный и тленный царь, сколько р е л и г и о з н а я   и д е я   ц а р я правила монархиями древнего Востока; и не столько консулы и императоры, сколько н а ц и о н а л ь н о -р е л и г и о з н а я   и д е я   Р и м а вела к победе римские легионы; и более, чем тот или иной первый министр, правила и правит отчасти, скажем, новейшей Англией и д е я   п р а в о в о г о   г о с у д а р с т в а (разрядка П.Н. Савицкого). В качестве общего начала исторического бытия явление «идеалоправства» не менее действенно, чем то влияние хозяйственно-производственных отношений, о котором говорит теория исторического материализма…».

Таким образом, интеллигенция, интеллектуалы, согласно мировоззрению основоположника русской геософии П..Н. Савицкого, приобретают значение создателей и хранителей идеи народа, государства, цивилизации – основы правления, духовной и материальной жизни, жизнеустройства. Савицкий заявляет: «Идея-правительница» рождается и растет в недрах общей духовной обстановки момента и эпохи. Ее колыбелью и отчим домом являются духовное самосознание и духовный опыт интеллектуальных предстоятелей народа, его «интеллигенции», как бы она ни называлась и в какой обстановке ни жила. То, что интеллигенция рождает и взращивает сейчас, то народные массы воспримут и осуществят через некоторый промежуток времени».

В манифесте «Евразийство: опыт систематического изложения» (1926), написанным Львом Карсавиным от имени всего евразийского движения, тоже говорится: «Всякое жизненное движение определяется некоторой идеологией и вытекающей из нее системой конкретных задач (программой) … именно идеология проводит некоторые определенные границы, за которыми «прагматизм» или практицизм движения вырождается в беспринципный оппортунизм…».  Причем, согласно евразийству, основой истинной идеологии может быть только истинная религия, абсолютные ценности, имеющие трансцендентный базис: «из абсолютно несомненных истин религии, т. е. русской православной веры, проистекают основы истинной идеологии. Идеология же эта, будучи смыслом и существом конкретной действительности, раскрывается в систему и программу, объясняющие совершающееся и дающие правильный путь к сознательно-волевому воздействию на него».

Для мыслителей-идеалистов такое понимание интеллигенции – как направляющей, дающей цель и идеологию силы – вполне естественно. Вспомним, что основоположник идеализма в философии – древнегреческий мыслитель Платон писал о том, что идеальным является такая форма правления или «полития» (термин, не очень удачно переведенный на русский, как «государство»), при которой «философы правят или правители философствуют».

Разумеется, я вполне осознаю разницу между философами в платоновском понимании (Евгений Николаевич Трубецкой, помнится, называл их не иначе как «языческие монахи») и интеллектуалами в понимании современном. Но, тем не менее, эта мысль Платона в самом общем виде соответствует не только философии идеализма, согласно которой, идеальное должно превалировать над материей, но и, между прочим, соответствует обычному здравому смыслу. Человек ведь существо разумное. Все, что он делает, он должен делать, сначала продумав. Причем, желательно, так, чтоб ум господствовал над страстями и даже – над волей, направляя ее.

То, что верно для отдельного человека, согласно Платону, верно и для общества, своего рода коллективного человека (вспомним, что в «Государстве» платоновский Сократ уподобляет общество человеку и говорит, что мы сможем понять суть справедливости человеческой, если рассмотрим справедливость общественную). По Гоббсу (более близкому нашим современникам), кстати, так же: как Левиафан ни страшен, он – порождение общественного договора, то есть коллективного разума, а без этого Левиафана общество погибнет в еще более ужасной войне всех против всех.

То есть и «умный идеализм» (платонизм – от Платона до  Савицкого и Карсавина), и «умный материализм» (марксизм – от Маркса до Ленина и Лукача и Лифшица) собственно, говорят одно и  то же: в разумно устроенном, нормальном  обществе интеллектуалы (не будем называть их классом, чтоб не смущать марксистов, для которых классы – участники материального производства) занимают  одно из важнейших, ключевых мест. Но, увы, значительная часть наших современных интеллектуалов по названию – и левых, и правых – не желают признавать это. Не только своими словами, но и своими действиями они способствуют унижению интеллектуалов, дискредитации всего «интеллектуального класса» в глазах общества и государства. Они занимаются шельмованием своих же коллег интеллектуалов, только придерживающихся иных взглядов, изощряются в их оскорблениях, требуют расправ с ними, с мазохистским удовольствием заявляют о готовности колебаться вместе с курсом партии, государства, вождя и т.д. и т.п.

Тут мы сталкиваемся с уже известным и даже изученным феноменом «предательства интеллектуалов».

* * *

«Предательство интеллектуалов» («La trahison des clercs») – называется известная книга французского философа Жульена Бенда (1867-1956). Она вышла в свете в 1927 году (и переиздана при жизни автора в 1946) и вызвала такой же шок, как и другие философские бестселлеры ХХ века – «Закат Европы», «Восстание масс».

Главная мысль книги проста: интеллектуалы – это те, кто должен служить абсолютным ценностям, Истине с большой буквы, «вечным и объективным истинам, таким как справедливость и разум».  Не случайно, что для обозначения героя своего бестселлера Бенда выбрал термин «clercs»  – своего рода светские, обмирщенные клирики, что русский переводчик передал  абстрактным и не очень точным   «интеллектуалы» (на самом деле, здесь очень подходит русское «интеллигенты», ведь интеллигенция в специфически российском  и дореволюционном смысле – это не просто те, кто претендует на ту же роль духовных вождей народа, что раньше была у церкви, они часто в прямом смысле наследники священства: большинство лидеров русской интеллигенции – сыновья и внуки священников).

Но эти «интеллектуалы» («светские клирики») предали свою высокую миссию, идеал Просвещения   и тем самым предопределили победу тоталитаризма (как в ультраправом, так и в левацком его изводах, на которые был так богат ХХ век) и «общества потребления» с его отрицанием универсальных ценностей, воспеванием субкультур, меньшинств, а также этнических национализмов, идей правого популизма и т.д. (об этом пишет уже последователь Бенда Ален Фенкьелькро в работе «Поражение мысли» (1988)).

Бенда подчеркивал, что вплоть до ХХ века, в «классическую эпоху» интеллектуалы отстаивали неутилитарные и рациональные ценности (он сам считал себя наследником Сократа, Платона, Спинозы и Канта), но в начале ХХ века интеллектуалы совершили предательство, стали вместо универсальной Истины служить кумирам – классу и нации (теперь к ним добавился постмодернистский «гипертекст», всесмешение и игра).

Абсолютизация государства привела к фашизму, абсолютизация класса – к пролеткультовскому нигилизму (предшественнику западного послевоенного постмодернизма!), который, добавим, в определенной мере был преодолен в СССР лишь в 30-е годы, с поворотом к «русской классике». Разумеется, Бенда не следил за эволюцией левой идеи в СССР, его интересовали события на его Родине, во Франции, где заигрывания с кумиром государства и национализма привели к национальному поражению и позору коллаборационистского «режима Виши».

Увы, ситуация, которую мы сейчас имеем в нашем Отечестве, также может быть охарактеризована как «предательство духа интеллектуализма». С одной стороны, мы видим этнонационалистов, для которых их кумир – нация так дорог, что ради него они готовы «расчеловечивать» целые народы (в том числе, входившие в состав Великой России-Российской и империи и СССР и входящие в состав нынешней России). С другой стороны, мы видим суперэтатистов, которые возводят государство в ранг «земного бога» (не так давно Дугин, рассуждая о политических репрессиях прошлого, доказывал, что действия государства не могут быть преступными, ведь государству и решать, что законно и справедливо, а что – нет).

С третьей же стороны находится наша «белопальтовая» оппозиция, которую истина и справедливость тоже интересуют не очень, так как, по их убеждению, можно быть, простите, хоть с чертом, главное – против власти. Наконец, никуда не делся и кумир класса, просто он загнан пока на периферию общественной жизни, так как настоящие леваки у нас маргинальны, а левыми в силу исторических причин называют умеренных, социально ориентированных правых – этатистов и национал-патриотов, тоскующих по величию «красной сверхдержавы».

Суть же предательства, напомню, сводится к тому, что призванные служить одному Богу, выведшему нас из Египта невежества, интеллектуалы стали поклонятся множеству языческих богов – Нации, Классу, Государству, Партии, Рынку, Свободе, Успеху – имя им легион. В результате солидарность сообщества интеллектуалов разрушилась, они стали нападать друг на друга, травить друг друга, да еще и науськивать на представителей противоположной «партии интеллектуалов» политиков или еще хуже – профессиональных цензоров и экзекуторов…

Войне всех против всех в сообществе интеллектуалов нашей страны способствовало еще одно печальное историческое обстоятельство. Так уж сложилось, что у нас нет Университета как корпорации интеллектуалов. Университетская субкультура в нашем Отечестве была скопирована с Германии, насажена у нас государством, поэтому университеты изначально были государственными учреждениями, а их работники – профессора, приват-доценты и  т. д. – фактически госслужащими (а до 1917 года и госслужащими согласно закону). Госслужащие же не могут проявлять корпоративную солидарность, поскольку им нельзя подчиняться неписанным правилам общежития, только писанному закону и подзаконным инструкциям.

В этом плане суперэтатизм Дугина – вовсе не порождение его оригинальной трактовки западного консерватизма, а сугубо наша, исконная традиция, возводящая его к профессору в мундире, жалующемуся начальству на излишне вольнолюбивых коллег из «почтительности» к нему, начальству….

* * *

Не хочется завершать эту статью на минорной ноте.  «Не стоит село без праведника» – гласит народная поговорка, которую сделал популярной Александр Солженицын. Я далёк от мысли ставить знак равенства и даже уподоблять интеллектуала праведникам, но я ведь и говорю не о типичных, «земных» интеллектуалах, а об идеальных, которые устремлены к универсальным и неутилитарным ценностям. Вот без них, безусловно, общество утеряет свои ориентиры и обреченно погрузиться в хаос…

Источник

Многих из нас удивляет и даже приводит в замешательство та огромная, почти непреодолимая дистанция между ветхозаветным и новозаветным представлением о должном устройстве человеческого общества. Ветхий Завет учреждает царство Закона, Новый Завет провозглашает царство Любви. Но можно ли из наскучившего царства Закона одним чудесным прыжком очутиться в желанном царстве Любви? И если да, то как?

В этом нет особой тайны, а апостолы своими великими деяниями показали не только возможность, но и осуществимость этого грандиозного предприятия посредством создания первохристианских общин.

Но что потом пошло не так, почему общины, лишенные чуткого руководства апостолов, быстро сошли на нет? Какую важную тайну унесли с собой апостолы, оставив нас в том же сокрушенном состоянии – под властью Закона, земного кесаря, а не Царя Небесного?

Когда человек только-только приобщается к Церкви, на него чудесным образом спускается благодать Божия, с которой легко и радостно переносить как житейские невзгоды, так и ежедневный молитвенный подвиг. Но очень скоро благодать оставляет неофита, становясь заветной целью и редкой гостьей в душе, плодом кропотливого духовного усердия. Благодать надо заслужить, душе надо стать достойной обителью Святого Духа. И потому последователи Христовы, взыскуя и скорбя об утерянной благодати, медленными шажками, не без остановок и падений поднимаются по лествице Иакова в Царство Небесное.

Так не может ли история с апостольскими общинами быть точно такой же милостью новообращенному человечеству, чтобы оно, имея заветный образ благодатного общежития в памяти, упорно и последовательно воплощало его в жизнь? И как неофиту не дано в одночасье превратиться в святого, так и социуму не дано перескочить из царства Закона в царство Любви.

Допустим, скажет читатель, что всё так и есть. Но где та лествица Иакова, по которой, изживая грехи и дурные нравы, восходило бы христианское общество?

Заметим, что Христос имел силу всех уверовавших в него приглашать в Царство Небесное, разом прощая все грехи. И только когда Христос и апостолы оставили землю, христиане осознали, какой это тяжкий подвиг – стяжать Царство Небесное. Появившееся в VI веке сочинение «Лествица или Скрижали духовные» преп. Иоанна Лествичника указало на целых 30 ступеней, которые надо пройти подвижнику. Если человеку определен такой многотрудный и долгий путь к Богу, то почему у социума нет такой лествицы? Почему многие из нас пребывают в беспечной уверенности (или в опасной прелести?), что достаточно «захотеть» («вообразить», как пел Джон Леннон в своей прекраснодушной песне «Imagine») его членам возлюбить ближнего своего, то общество как по мановению волшебной палочки станет обществом Любви?

А между тем такая лествица есть, причем известна с давних времен. Это ясы Чингисхана, этический свод законов, под которым жила Золотая Орда, включая удельную Русь. Этика Чингисхана буквально выстраивает лестницу восхождения от царства Закона к царству Любви: «Справедливость выше Закона, Милосердие выше Справедливости, Любовь выше Милосердия». Социум прежде, чем в нем восторжествует царство Любви, должен научиться жить в царствах Справедливости и Милосердия, научится жить в согласии и заботах о ближнем.

Общество любви всем нам дано через семью, неслучайно в Святом Евангелии так много аналогий с семьей. Человеку надо лишь «малое», видеть ближнего не только среди ближайших родственников, но также среди соседей, земляков, соотечественников и – кто знает? – среди всех представителей рода человеческого как одной семьи Адама и Евы. Отношения в семье проникнуты заботой друг о друге, и дарение, отдача от себя в пользу другого – естественное состояние. Члены семьи постоянно обмениваются подарками, и узы становятся только крепче. Есть еще один пример общества любви, в последнее время вошедший в нашу жизнь – воинское братство. Там любовь к соратнику достигает той наивысшей стадии, когда без раздумий отдаешь жизнь за други своя. И единожды испытавший это упоительное чувство воинского братства вновь и вновь хочет испытать его – поэтому раненые так стремятся вернуться на фронт в «родное» подразделение. Там их сердце, среди боевых товарищей, живых и павших. «Нет уз святее товарищества!» – восклицал гоголевский Тарас Бульба, описывая именно это состояние братской любви.

Общество милосердия нам дано через общину. Любви не всех уже не хватает, но без заботы и попечения не останется никто. Община живет в согласии друг другом, участвуя в общем деле, ожидая от каждого деятельного соучастия в меру сил и воздавая каждому по нужде.

Общество справедливости можно представить через рабочий коллектив или колхоз. Отношения по-прежнему родственные и коммунальные, но уже более регламентированы. Люди не всегда знают друг друга, о любви уже речь не идет. Общество строится на принципах «сохранения энергии»: кто больше отдал, тому больше и воздается; от каждого по способностям – каждому по труду.

Общество закона – это, скорее, не человеческое общество и даже не стадо овец, а стая хищников. Каждый сам за себя; можно всё, разве что нельзя есть друг друга и отбирать добычу (хотя и это разрешается в исключительных случаях).

В фантастике чрезвычайно популярен жанр про «попаданцев», когда герой попадает в прошлое, будущее, на другую планету, в параллельный мир или в мир художественного произведения. Такой прием помогаем выпукло и с неожиданного ракурса осветить эпоху, куда попал герой, так и испытать взгляды героя на прочность. Самым ярким таким примером является сериал «Гостья из будущего», и мы воспользуемся этим приемом, помещая обитателя общества Любви (назовем его Агнец) во все более низшие общества нашей классификации затем, чтобы оценить готовность этих обществ жить по законам любви.

Эпизод 1. Если в приходской общине окажется Агнец – он, хоть и будет выделяться из массы, быстро завоюет всеобщую любовь и уважение. Каждому захочется последовать такому благочестивому примеру, каждый увидит в нем Божью искру, каждый будет учиться у него подвигу бескорыстной самоотдачи.

Эпизод 2. Если Агнец попадает в колхоз или бригаду коммунистического труда, он заставит товарищей испытать сильное чувство неловкости и прослывет хоть и добрым малым, но большим чудаком. Он не пропадет, о нем будут заботиться и ставить в пример, но реально его примеру вряд ли последуют. Он ведь, отдавая больше, чем ему воздается, в каком-то смысле будет нарушителем принципа справедливости.

Эпизод 3. Наконец, с попавшим в общество закона Агнцем случится беда как с агнцем, попавшим в волчью стаю. Может, и не сожрут, но оберут до нитки и бросят на произвол судьбы, плотоядно приговаривая: «Без лоха жизнь плоха!»

Наш незамысловатый прием позволяет определить степень дистанции обществ от идеала, а главное, оценить масштаб катастрофы, в которую ввергнуло себя человечество, однажды согласившись жить по закону – самому низшему, самому формальному и самому внешнему способу социального устроения.

Что же представляют (или могут представлять) описанные царства с социологической точки зрения?

Царство Закона – это до боли знакомый нам капитализм. Капитализм мало заботится о духовном попечении своих обитателей – последние лишь средство для воспроизводства капитала, главного и единственного идола. Капитал стоит между людьми, люди на всё смотрят через призму ценника. В идеальном смысле это плоское общество, где не существует общего благо, а существует индивидуальное благо – рост личного богатства и уровня потребления. Поэтому закон – единственное средство управления таким социумом, чтобы оно не разорвало друг друга в клочья или не стало адом окончательно.

Светский социализм является более высокой ступенькой социальной организации. Закон уступает место этике, которая становится главным регулятором человеческих отношений. В обществе появляется общественный идеал – общественное благо, соответствие которому упорядочивает членов общества сообразно их вкладу. Общественное признание дает не собственность, а трудовые или боевые заслуги. Часто индивидуальное признание не важно по сравнению с признанием достижений коллектива, в котором работаешь. Справедливость в таком обществе является высшей ценностью и одновременно краеугольным камнем. Как только справедливость будет попрана, такое общество моментально ввернется в более низшую стадию – общество закона. Но это общество также по большому счету плоское, его цель – материальное благосостояние, равнодоступное для всех членов общества.

Общество милосердия олицетворяет православный социализм. Это уже не плоское общество, в нем появляется вертикальная координата, ставящая надмирную цель – спасение. Жизнь в таком обществе подобно жизни в православном приходе подчинена задаче прийти к Богу, прийти сообща, соборно, поддерживая и подсказывая друг другу. Общество подобно единой пастве, ведомой опытным пастырем. Регулятором здесь служит не столько этика, сколько религия, все меньше являясь фактором внешнего принуждения и все больше становясь внутренней потребностью.

Оппоненты, а порой и сами сторонники православного социализма нередка сближают уклады «светский (читай – советский) социализм» и «православный социализм» до степени их полной неразличимости, представляя эпитет «православный» чем-то вроде модного бантика. Поэтому еще раз укажем на фундаментальное различие этих укладов в духовной части, несмотря на то что в экономической части они действительно могут быть чрезвычайно похожими. Но светский социализм не идет дальше экономики, для него экономика и есть цель. Тогда ка православный социализм ставит перед собой куда более далекие и возвышенные цели, для него экономика лишь инструмент устройства человеческого общежития в режиме наибольшего благоприятствования его сотериологическим задачам. Православный социализм – это благодатный уклад, тогда как светский социализм безблагодатен. Может, поэтому, русскому человеку, соскучившемуся по благодати, однажды настолько обрыдли мелкобуржуазные цели позднесоветского уклада, что он тоскливо махнул рукой, когда его стали разбирать по винтикам?

Мы не решимся описывать, как устроено царство Любви, конечная цель блудного сына и нашего маленького социологического путешествия. Мы способны лишь повторить восторженные слова преп. Иоанна Златоуста: «Когда апостолы начали сеять слово благочестия, тотчас обратились три тысячи, а потом пять тысяч человек, и у всех их было одно сердце и одна душа. А причиною такого согласия, скрепляющею любовь их и столько душ соединяющею в одно, было презрение богатства. И никто ничего из имения своего не называл своим, но всё у них было общее. Когда был исторгнут корень зол, – разумею сребролюбие, – то превзошли все блага и они тесно были соединены друг с другом, так как ничто не разделяло их. Это жесткое и произведшее бесчисленные войны во вселенной выражение: мое и твое, было изгнано из той святой церкви, и они жили на земле, как ангелы на небе: ни бедные не завидовали богатым, потому что не было богатых, ни богатые не презирали бедных, потому что не было бедных, но всё у них было общее; и никто ничего из имения своего не называл своим». Нам чрезвычайно трудно, почти невозможно понять ту степень согласия и единства людей, когда и душа общая, и сердце общее. Но высота и непостижимость идеала только укрепляет нас на пути следования ему, не так ли?

Так ли важна ступень светского социализма на предъявленной лествице? Для России она не только не важна, но и излишня. Мы уже были на этой ступеньки и убедились, как она неустойчива и шатка, если долго топтаться на ней. Мы можем взять советский опыт, достижения и социальные практики с собой без непосредственной реставрации СССР 2.0. Потому что теперь, испытав всю тяжесть постсоветского падения, мы знаем, куда нам надо идти.

Социальное строительство в своей основе должно опираться на такие же объективные законы, которые лежат в основе других наук, например, таких, как физика. В отсутствие таких законов мы можем создать более-менее гармоничную целостность только на уровне семьи — и то лишь на интуитивном уровне. На уровне же государства возникают серьезнейшие проблемы, вызывающие социальную напряженность в обществе. Государство — это тот предел, шагнуть дальше которого, не имея представления о законах социального строительства, не получится при всем нашем желании. Поэтому дальнейшее развитие человечества и объединение его в единое целое не будет возможным до той поры, пока не будет создана новая социальная теория.

Если сравнивать строительство социальных конструкций со строительством зданий и сооружений, то главная проблема человечества в том, что законы пространства, в котором ведется это строительство, не определены. Физика социального пространства не изучена. Именно этим объясняется крайне низкий уровень надежности тех социальных зданий, которое человечество выстраивает на протяжении всей своей истории

Если проводить аналогию со строительством далее, то политические партии в этом случае выступают в роли строительных бригад (а затем, после возведения здания, и в роли управляющей компании), которых нанимает общественность посредством общенародных выборов. Общественность выступает в роли заказчика объекта. Основные требования к подрядчику всюду одни и те же: во-первых, это устойчивость по отношению к внешним и внутренним воздействиям, а во-вторых, это надлежащий функционал. Стандартный набор стандартных требований к любому строительству.

Соответственно, строительные бригады, участвующие в конкурсе на получение заказа, конкурируют между собой, обещая заказчику, что именно их строительный (политический) опыт позволит реализовать все требования заказчика в лучшем виде. Что именно они – лучшие строители социальных конструкций. Что именно они лучше всех остальных знают, здание какого типа удовлетворит требованиям заказчика.

Между тем, заказчик должен понимать, что все здания и сооружения, которые до сей поры строили эти строительные бригады, не отвечали требованиям заказчика. Все конструкции рушились под воздействием либо внешних, либо внутренних факторов, либо не обладали достаточным функционалом.

Из всего этого можно сделать вывод, что присутствующие на данном рынке труда строительные бригады не обладают достаточным знанием для удовлетворения интересов заказчика. Что все их обещания, при всех их благих помыслах, не более чем самообман. В крайнем случае – это чистый обман.

Но жизнь общества слишком важная вещь, чтобы каждый раз пускаться во все тяжкие, доверяясь очередному горе-строителю, что уж теперь он точно все построит так, как надо, учтет весь предыдущий опыт и т.д.

Оснований для доверия нет никаких. Главным основанием является знание системных законов, по которым живут и развиваются социальные конструкции. Эти законы имеют объективный характер и не зависят от человека. Это означает, что не строительные бригады определяют главные законы и соотношения, по которым они собираются строить социальные здания и сооружения. Это означает, что строительные бригады (политические партии) должны подчиняться этим законам и вести свое строительство, основываясь строго на них, а не на своих представлениях о том, каким они видят это здание.

Любой строительный проект есть в своей основе производное: от законов физики – в самом общем виде от ландшафта, структуры почвы и тому подобное – при более конкретном рассмотрении. И лишь затем от требований заказчика. При текущей ситуации мы видим обратную картину: требования заказчика ставятся во главу угла, а законы физики, действующие в социальном пространстве, а также структура социальной почвы, не то чтобы не изучаются – нет даже намека на то, что такие пункты могут существовать при планировании того или иного социального здания.

Но при этом парадокс. Каждый из нас либо строил дом, либо близко сталкивался с этим. И, казалось бы, понимает, что, если законы физики того пространства, в котором будет находиться будущее здание, не определены, то дом построен не будет.  Либо будет построен, но не на основе системного знания, а на основе везения, либо на основе индивидуального мастерства. То есть, того мастерства, которое не передается научным путем, а, следовательно, не имеет возможности воспроизведения потоковым, промышленным способом.

С моей точки зрения, И. В. Сталин был тем самым мастером-самоучкой, у которого получилось максимально воплотить требования заказчика (общества) в жизнь. И, скорее всего, сам он осознавал, что его знания социального строителя не являются системными и что их не удастся поставить на поток. Видимо, это он и имел в виду, говоря, что «без теории нам смерть».

Что такое теория? Теория – это знание об устройстве объективной реальности в той или иной ее части. Поэтому в основе любого действия должна лежать теория – ведь действие должно быть адекватным. Должно выражать верную реакцию на внешний мир. Верно реагировать мы можем лишь тогда, когда мы верно оцениваем происходящее. А верно оценивать происходящее нам помогает объективное знание о законах природы, действующие на данном масштабе. То есть, теория, описывающая законы, действующие в данной области объективной реальности.

Таким образом, мы видим, что строительство социальных конструкций невозможно без теории, без объективных знаний об устройстве социального пространства, о его основных законах и соотношениях, о типах социальных почв и т.д.

В этом я вижу основную проблему, стоящую перед человечеством.

Решение этой проблемы позволило бы решить и многие другие вопросы. Например, при единых законах, действующих в социальном пространстве в целом, в нем (в пространстве) существуют различные неоднородности, подобные неоднородностям географическим или геологическим: различные типы социальных ландшафтов, различные типы социальных поверхностей и почв. Особенности структуры земли в месте строительства определяют конструкцию возводимого здания, определяют тип фундамента, толщину стен, максимальную этажность, целесообразность именно такой конструкции, а не какой-либо другой и многое другое. Соответственно, точно так же, особенности структуры социальной почвы определяют, каким должно быть возводимое на ней здание.

Что это может означать? Например, то, что если у кого-то нет демократии, то вовсе не обязательно лететь к нему с бомбами. А если кто-то и летит, то он должен знать, что поступает так не просто по своей прихоти, но против законов социальной природы. В своей бытовой жизни, поступая против законов природы, можно прожить крайне недолго. В любом случае, это путь в никуда.

Таким образом, в лице законов физики социального пространства мы получаем некий общий критерий для каждого участника глобального социального процесса. Мы получаем регламентирующее знание, которое призвано упорядочить жизнь человечества.

Также это означает, что заниматься социальным строительством должны не политические партии, а специалисты, получившие профильный диплом о высшем образовании по данной специальности. То есть, по специальности «строительство социальных зданий и сооружений».

Также снимается вопрос о конструкции социального здания: если определены законы физики и тип почвы, то нет никаких разногласий в вопросе о том, какой именно дом можно здесь построить, каким у него должен быть фундамент (то есть, связь с почвой, в нашем значении – с объективной реальностью). Сюда же можно добавить и вопрос о строительном материале, присутствующем в данной «социальной» местности.

Причины же, по которым законы социальной физики либо не определены, либо держатся за семью печатями, просты.

Первое. Если законы этой физики еще не определены, то это потому, что социальная сфера – наиболее трудная для постижения, в отличие от обычного физического пространства. И человечество только-только ступает на путь системного изучения этих законов.

Второе. Если эти законы определены, но держатся в секрете, то это легко понять. Ведь если эти законы будут в открытом доступе, то власть политиков будет сильно ограничена. Возможно, они вообще «вымрут» как класс, а их место по праву займут «социальные строители» или «социальные инженеры».

Ведь сейчас очень привлекательно быть политиком, то есть иметь власть и самому определять законы строительства. В ситуации с неопределенными законами очень выгодно быть наверху и самому их определять. Поэтому выгоднее эти законы держать в секрете.

Но такая ситуация противоречит логике эволюции, поэтому такое положение вещей в любом случае будет нарушено, и правда выйдет на свободу. Ведь тот, кто живет, игнорируя законы природы, проживет не долго. Это касается как индивидуума, так и социума.

По сути, в лице этих законов мы получаем объективное знание о самих себе. Это знание обладает структурирующей силой, которая способна привести все процессы в обществе к единому знаменателю. С этой точки зрения ситуация похожа на следующее.

Человечество в своем нынешнем состоянии похоже на младенца, которому пока все дозволено. До определенного возраста мир вращается вокруг него по первому его зову: стоит заплакать, как и мать, и отец, и все ближайшие родственники начинают бегать вокруг, суетиться и всячески пытаться ублажить малыша. Малышу же можно все, что угодно: он любую свою нужду реализует сразу же, как только она у него возникла. При этом подобное поведение вызывает у родителей лишь положительные эмоции. В этом возрасте семья для малыша не цель, а средство – он живет не для семьи, а за счет семьи. Можно сказать, что ребенок сам задает правила, а вся семья под них подстраивается.

Но так будет длиться не вечно. Настает момент следующего этапа в жизни малыша. Он вдруг узнает, что есть слова «нельзя» и «надо». Что есть некие правила, которым он должен следовать. Теперь его роль главы семьи сведена до роли участника семьи. И он должен подчиниться этому объективному требованию.

В разных случаях бывает по-разному. Бывает, что малыш не хочет подчиняться и изо всех сил старается сохранить свое доминирующее положение в семье. И тут возникает вилка событий. Если малыш сохранит свой статус-кво, то из него вырастет эгоист. Но если взглянуть на этот вопрос глубже, то мы можем увидеть, что малыш вырастет только биологически. Социально он не вырастет. Можно даже сказать, что социально этот биологический организм будет мертв. Можно добавить, что при увеличении количества таких мертвых клеток в социальном организме, организм начинает болеть. И может так же умереть, как может умереть от подобного и живой организм (от гангрены, например).

Социальный рост или социальное развитие надо понимать как переход от эгоцентризма, который объективно необходим в младенческом периоде любому организму, будь то биологический или социальный, к другой модели поведения – к социоцентризму.

Если же малыш сможет осуществить переход от эгоцентризма к социоцентризму, то этот малыш получает все шансы на дальнейшее развитие в социуме. Задача родителей – помочь малышу осуществить этот переход.

Так вот, текущая ситуация в мире похожа на ситуацию, когда человечество в роли малыша должно повзрослеть и понять, что над ним есть четкие законы и правила, которым, чтобы выжить, надо следовать. И одной частью своего сознания малыш понимает, что надо меняться, что он часть более глобального процесса (эту модель поведения на международной арене отстаивает Россия), а другой частью своего сознания малыш упрямится, капризничает и бьется в истерике, желая, во что бы то ни стало, сохранить свое доминирование в системе под названием семья. Такова модель поведения США.

По сути, в мире идет борьба двух тенденций, которую в своем развитии проходит любой организм. И от того, чем закончится эта борьба, зависит, будет ли жить человечество или окажется отбракованным материалом. Чтобы получить шанс на выживание, необходимо системное знание о том, по каким законам живут и развиваются социальные системы, включая и самого человека. Ведь чем меньше неясностей, тем быстрее и прямее дорога.

С моей точки зрения, законы социальной физики лежат в структурном устройстве объективной реальности. Для того чтобы двигаться дальше, необходимо дать определение понятию «объективная реальность». Объективная реальность – это то, что находится вокруг нас и частью чего является каждый из нас. Если же дать самое общее определение, то оно будет выглядеть так: объективная реальность – это система, состоящая из элементов. Причем, каждый элемент, в свою очередь, также состоит из элементов, по отношению к которым он выступает в роли системы.  Таким образом, объективная реальность – это система, состоящая из взаимовложенных подсистем различных структурных уровней. В самом общем виде структура любой системы двумерна и состоит из двух видов связей. Первый вид связи – это связь типа элемент-элемент, то есть, горизонтальная связь. Второй вид – это связь типа система-элемент, то есть, вертикальная связь. Эти связи, горизонтальные и вертикальные, образуют силовой каркас системы. В переносе на социум, горизонтальные связи выражают собой общество, ведь сутью любого общества является всеобщее равенство. А вертикальные связи выражают собой государство, ведь сутью государства является иерархия, деление граждан по рангам и статусам. Эти линии силового каркаса социума образуют крест, в перекрестии которого находится понятие «гражданин». Таким образом, каждый из нас находится в фокусе системы под названием «социум». Под социумом будем условно понимать единое целое, которое образуют общество и государство. Понятие это условно, поскольку терминология в данном случае еще не устоялась.

Возвращаясь к определению объективной реальности, необходимо установить ее границы. Объективная реальность – это предельная для нашего познания система, которая физически ограничена границами вселенной. То есть, границы вселенной – это границы объективной реальности, одновременно это и границы познания. Таким образом, объективная реальность (или вселенная) – это предельная система нашего мира, которая по отношению ко всем остальным системам является материнской.

Выше мы писали об эволюционной борьбе двух тенденций, которая в данный исторический момент проходит в социальном пространстве. Теперь давайте посмотрим на нее с точки зрения структурного устройства систем. И, для пущей наглядности, давайте воспользуемся примером. Быть может, заодно нам удастся развеять и некий миф.

Итак, демократия. В основе ее лежит избирательное право по принципу «один человек – один голос», а решение принимается большинством голосов. Эта система выдается всему миру за идеал, ведь всем известно, что демократия – это оплот прав и свобод человека. Но все ли так просто и лучезарно, как нам это пытаются показать?

Первый вопрос, который возникает сразу: а как быть меньшинству? Ведь любое разделение социума на большинство и меньшинство представляет собой доминирование большинства, а, значит, насилие над меньшинством. Большинство, придя к власти, устанавливает законы, исходя из интересов большинства. Но действие этих законов распространяет на весь социум, наделяя эти законы силой права,  при этом утверждая, что «перед законом все равны». Да, перед законом все равны, но закон-то имеет силу не только над большинством, но и над меньшинством, которое эти законы не принимало.

Более того, большинство устанавливает законы, которым должен подчиняться весь социум в целом. То есть, говоря языком структурного устройства, часть целого устанавливает доминирование не только над меньшей частью, но и над самим целым.

Но это разве сила права? Разве это не право силы в чистом виде? Каким образом происходит принятие решения? На основании каких-то объективных критериев? Нет, просто на основании того, что одна часть населения больше другой части. Это все равно, что решать спор, исходя из того, у кого больше масса. Или статус. Или грубая сила. Пример: ДТП с участием жигуленка и джипа. Из джипа выходит дядя и говорит: «ты сам понял, кто виноват, или тебе объяснить?» А ведь деление на большинство и меньшинство имеет в своей основе ровно ту же самую природу – природу грубой силы. Где же здесь равенство? Вы не находите, что нам продают не то, что мы хотели купить?

Вывод простой: когда социум делится на большинство и меньшинство по какому-либо вопросу, то, как бы не назывался провозглашаемый общественный строй, он всегда будет основан на праве силы. И это будет его сутью. И именно эта его суть в конечном итоге, как ее ни маскируй, проявит себя во всей красе. И многопартийностью тут дело не поправить, так же, как и однопартийностью. Ведь всегда будут те, кто в партии, и те, кто не в партии. И даже внутри одной партии есть много различных течений.

Таким образом, мы установили, что в социуме, в котором решения принимаются большинством голосов, действует не сила права, а право силы. Но сама природа силы такова, что она не остановится ни перед чем и будет идти к своей высшей форме – к абсолютной власти, то есть, к диктатуре. Поэтому абсолютно логичным выглядит перерождение такой страны как США, которые на заре своей истории провозгласили основными ценностями, казалось бы, самые светлые идеалы – права и свободы личности, а спустя два с лишним столетия превратились в рассадник мирового терроризма, то есть прямого насилия над личностью, в том числе, и над своими гражданами.

Но у США просто нет другого выхода. Ведь атомизация демократического общества, о которой часто приходится слышать, – это просто одна из нескольких ветвей деградации этой системы. Общество, основанное на праве силы, лишается главного своего стержня – единства. Чувство локтя превращается в чувство конкуренции – рвутся горизонтальные связи. И тогда, чтобы компенсировать ослабление этой части силового каркаса, общество должно усилить связи вертикальные – так возникает полицейское государство. В обобщенном виде вывод звучит так: любая ложная идея выродится в свою противоположность.

Ну а как же тогда быть? Власть большинства – это плохо. Власть меньшинства, наверное, еще хуже. Но на самом деле все просто до смешного – власть должна быть не в интересах какой-либо части, а в интересах целого. Часть никогда не способна отразить интересы целого, на то она и часть. Так же, как ни одна функция вашего организма не может отразить его полной сути. Единственное, что она может, это экстраполировать свою систему ценностей на все целое и навязать ее в качестве истинной.  С точки зрения структурного устройства систем, подчинение целого интересам части всегда будет являться насилием, всегда будет реализацией права силы.

И здесь, хочу повторить это еще раз, есть одна тонкость. Мы привыкли считать большинством преобладающую часть социума. Но большинством оно является только по отношению к другой части этого целого. Но почему мы не оперируем целым, а думаем только категориями части? Ведь любая часть целого будет являться по отношению к самому целому меньшинством. Именно так следует понимать этот вопрос.

Из этого следует, что демократия как власть, основанная на принятии решений большинством голосов, является одной из форм насилия над обществом. И если прямая диктатура – это просто, скажем так, «честный» общественный строй, поскольку подобен волку, который не стесняется им быть, то демократия – это волк в овечьей шкуре. То есть, мало того, что насилие и агрессия, так еще и лицемерие с ложью – вот что положено в основу этого якобы народного строя.

Выход из этой ситуации простой. Что мы видим? Мы видим разделение общества по неким вопросам, то есть конфликт интересов, и механизм решения этого конфликта, который заключается в том, что большинство задавливает меньшинство массой. Это выдается нам за демократию. То есть, мы видим, что нам предлагается одномерная горизонтальная модель общества: две части целого – справа большинство, слева меньшинство. И они решают вопросы, не исходя из интересов целого – нет, они в принятии решений ориентируются только на себя как на предельную по масштабу систему, над которой ничего не стоит. Таким образом, это типичная схема, легитимирующая право силы, ведь по этой модели истина находится там, где больше силы, где больше голосов: я прав, потому что я вешу больше тебя. Хотя на самом деле, схемой устройства социальных систем является двумерная схема: справа большинство, слева меньшинство. А над ними всеми – целое, частями которого они являются. Целое выступает в качестве общего знаменателя для всех вопросов, возникающих перед своими частями. Целое по отношению к ним – высший арбитр и судья. Такая схема переводит общество на более высокую ступень развития: от права силы к силе права.

На примере это выглядит так. Если спорят два человека, и над ними нет того, кто смог бы авторитетно их рассудить, то спорить они будут до той поры, пока в дело не пойдет грубая сила. А высшим проявлением силы, как известно, является полное доминирование. Это и есть одномерная модель общества, основанного на праве силы, в которой каждый сам себе критерий правоты. Это эгоцентризм.

Но как только мы вводим общий знаменатель в виде института судейства, к примеру, то сразу же конфликт переводится в совсем другую плоскость – правовую. Это уже двумерная модель общества – или, по-другому, социоцентризм, где основой является сила права. А спорящие стороны превращаются в субъекты правовой системы. Но система и целое – это синонимы. Получается, что спорящие стороны – это части целого, так называемые субъекты права, а само целое называется правовая система.

Итак, истинная сила права заключается в том, что власть должна быть не в интересах какой-либо части, а в интересах целого. И правота какого-либо субъекта системы определяется не самим субъектом системы, но самой системой и – в интересах системы, прежде всего.

Этим снимается сразу комплекс проблем. Например, низведение права силы и установление силы права. Это, в свою очередь, означает, что между людьми начинают выстраиваться принципиально иные отношения – уже нет смысла ослаблять и рвать горизонтальные отношения, ведь понятие «большинство» уже не играет роли. На примере это означает, что уже не важно, кто из спорящих сторон сильнее, ведь их конфликт будет решаться в суде, где мускулы, то есть, грубая сила, не имеют никакого значения. Вышеуказанная атомизация общества также будет низведена, что, в свою очередь, сделает бесполезным такое понятие, как полицейское государство. Еще раз скажу, что с точки зрения структурного устройства, любой социум – это система, силовым каркасом которой являются горизонтальные связи – отношения гражданин-гражданин, и вертикальные связи – отношения гражданин-государство. С этой точки зрения, полицейское государство – это всего лишь технология по укреплению разваливающегося общества, в котором горизонтальный силовой каркас ослаб. И чтобы компенсировать это, социум вынужден укреплять вертикальные связи. Прошу обратить внимание, не государство, а именно социум. Создание полицейского государства – это дело рук не государства, а социума, оказавшегося в описанном положении.

И еще один пример для более наглядного понимания одномерной модели общества. Представьте себе отрезок, разделенный на две части. Как можно увеличить правую часть отрезка? Только уменьшив левую его часть. И наоборот. Как можно стать сильнее, могущественнее, богаче в таком обществе? Только уменьшив ближнего своего. Вместо чувства локтя возникает чувство когтя: люди становятся друг для друга питательной средой, звеном в пищевой цепочке. Понятно, что эта схема ведет к обособлению граждан, к ослаблению горизонтальных связей, то есть, ко всему тому, что называется атомизацией общества.

Итак, власть в интересах целого. Но мы установили, что одномерная модель общества не самая лучшая модель, и что есть модель более совершенная – двумерная. Более того, эта модель соответствует объективному устройству мира, о чем мы и будем говорить дальше. Введение дополнительного второго измерения в структурное устройство социальных систем переводит ее на более высокий гармонический уровень – понятие истины получает не субъективную, а объективную оценку. Таким образом, мы получаем в лице этого параметра объективный механизм управления обществом и государством. Механизм управления не в интересах какой-либо части, а в интересах целого.

Также считаю важным сказать, что сама по себе принципиальная схема структурного устройства социума всегда была двумерной, социоцентричной. Просто человечество в своем развитии было не способно разглядеть эту модель как более сложную для восприятия. Здесь приведенная выше аналогия с взрослеющим ребенком также помогает понять эту мысль. В общем и целом, эволюция идет по пути усложнения систем, поэтому вполне закономерным является такой ход вещей – от простого к сложному. От одномерной структуры общества – к двумерной. От эгоцентризма – к социоцентризму.

Подытожим: одномерная модель структурного устройства общества – это модель, в основе которой лежит право силы. Двумерная модель структурного устройства общества – это модель, в основе которой лежит сила права. Смею предположить, что на этом эволюция социальных систем не закончится, и что дальнейший рост числа измерений неизбежен. Также надо сообщить, что в моих работах размерность социального пространства пока еще не исследована окончательно. Завтра одномерная модель, основанная на праве силы, возможно, окажется двумерной, а модель, основанная на силе права, – трехмерной. Но главная зависимость все же выглядит так: если k – это размерность социального пространства, основанного на праве силы, то тогда размерность пространства, основанного на силе права – k+1.

Вообще, переход от одномерной модели общества к двумерной повлечет за собой пересмотр схемы решения конфликта.  Выше на примере отрезка, разделенного на две части, было показано, как решается конфликт в структурно-одномерной модели общества – при помощи силы и за счет своего ближнего. То есть, в горизонтальном направлении. Теперь же, если возникает конфликт, то он решается в вертикальном направлении: не части целого выясняют между собой, кто из них прав. А целое, являясь критерием истины по отношению к ним, творит теперь правосудие, перед которым равны обе конфликтующие стороны вне зависимости то того, кто из них весомее относительно своего оппонента. С этой точки зрения интересно дать определение понятию преступления. Преступление – это использование в отношениях субъектов системы права силы вместо силы права. Это понижение размерности социального пространства – возврат от двумерной модели структурного устройства к одномерной. Наверное, если говорить еще более обобщенно, то можно сказать, что преступление – это движение, обратное движению эволюции. Но об этом, опять-таки, можно будет поговорить позже.

Таким образом, вопрос о принятии решений большинством голосов, то есть, о демократии как об общественном строе, можно считать закрытым, как не отвечающий действительности. Но остаются другие важные вопросы.

Вернемся на шаг назад. Мы сказали: власть в интересах целого. А что такое – интересы целого? В чем главный интерес целого? И у каждого ли целого одинаковый интерес? Насколько непохожие объекты можно сравнивать? На эти вопросы мы постараемся ответить.

Главным интересом целого является сохранение его целостности. То есть, того, что делает его целым. Вообще, если какие-либо разрозненные объекты имеют общее определение, то это определение и является их главной сутью. И высший смысл каждого из этих объектов будет заключаться именно в этом определении. Например, эта совокупность различных деталей называется автомобилем. Значит, высший смысл каждой детали будет заключен в понятии «автомобиль». Без понятия «автомобиль» эти детали теряют смысл. Заново обрести его они могут, лишь опять став элементами какой-либо системы.  То есть, смысл – это всегда внешнее понятие. Таким образом, каждый элемент системы имеет смысл, лишь находясь в рамках системы. Смысл – это залог его существования. Выше мы сказали, что главным интересом целого является принцип целостности. Это означает, что высший смысл каждой части – в поддержании этого принципа, то есть, принципа единства.

Другими словами, главным принципом любой системы является принцип единства как фундамент, на котором выстраивается все остальное взаимодействие между субъектами системы. Таким образом, любое взаимодействие субъектов системы должно иметь в своей основе принцип единства. Этот принцип – физическая основа социального пространства ровно так же, как в материальном пространстве физической основой является закон всемирного тяготения. Закон тяготения удерживает все элементы системы под названием Вселенная, стягивая их в единое целое. А уж затем, на его основе выстраивается все остальное взаимодействие: сильное, слабое, электромагнитное. Принцип единства в социальном пространстве выполняет ту же самую роль. Поэтому любое социальное строительство должно быть основано на знании и применении этого принципа.

Но принцип единства – это общие слова, ровно такие же, какие записаны в конституции государства. Но конституция при государственном строительстве конкретизируется затем в виде кодексов – гражданского, уголовного, жилищного и т.д. А как принцип единства раскрывается в социальном строительстве? Каков у него прикладной аспект? В следующих работах я постараюсь перекинуть этот мостик от общего выражения принципа единства к его дальнейшей конкретизации.

А сейчас итог: в этой работе мы установили факт существования размерностей социального пространства, дали им структурное обоснование, а также установили структурную «конституцию» социального пространства, что само по себе является уже серьезным достижением. Которое, конечно, обязывает двигаться дальше.

 Источник

Строительство коммунистического общества, олицетворявшего все светлые мечты человечества о свободе, равенстве, братстве, справедливости и добре, требовало строителей, принимающих и разделяющих коммунистические идеалы. В.И. Ленин полагал, что общественная собственность на средства производства, составляющая экономическую основу будущего “царства разума”, создаст предпосылки для формирования “нового человека”. У “нового человека”, в отличие от “старого”, атрофирован “частнособственнический инстинкт”, он общее благо ценит выше, чем личное, для него долг, честь, совесть есть реально проявленные свойства натуры, ему чужды корысть, стяжательство, алчность, трусость, подлость и прочая низость. То есть, человек коммунистического общества является, в терминах нашего исследования, олицетворением высшей разумной духовной природы. Он сумел обуздать и победить свою низшую вожделеющую и самоутверждающуюся природу и развить ту часть сознания, которая характеризует Человека.

Если христианская религия призывала человека к совершенствованию, к чистоте, правде и любви, к тому, чтобы стать сыном духа и разума, то есть стать подобными Богу, то коммунистическая идеология пыталась воспитать граждан сознательными строителями коммунизма, чтобы соответствовать тому светлому идеалу, который был содержанием слова “коммунист”. Христианский идеал, апеллируя к интересам самого человека, призывал его стать нравственно совершенным, чтобы после смерти обитать в “царстве божьем”, где просто не могут находиться злые, жестокие, жадные, похотливые, и сама устремленность к чистоте сердечной есть самое лучшее, к чему может стремиться человек, очищая и облагораживая свою жизнь на земле.

Коммунистический идеал призывал человека прожить жизнь достойно, честно, отдать всю ее людям, стране, будущему, подчинив личные интересы интересам общим. В этом месте мы имеем точку соприкосновения коммунистического и религиозного идеалов по сути, поскольку с философско-религиозной точки зрения высшая природа человека развивается и проявляется, когда человек отдает всего себя деятельной любви к богу и людям, забывая про свои личные интересы. Отличие состоит в том, что религиозное мироощущение строится на вере в продолжение жизни после смерти, а коммунистическая идеология считала идею о бессмертии души и о загробной жизни фантастической. Призыв ставить интересы общества выше своих собственных обосновывался тем, что когда-то, в будущем, возникнет прекрасное общество прекрасных людей, и истинный коммунист должен отдать все свои силы и, если нужно, жизнь, чтобы будущие поколения родились и жили в “царстве разума и свободы”. На вопрос о том, на чем может быть основана такая высокая самоотверженность, коммунистическая идеология не могла дать определенного ответа, поскольку отвергала идею бесконечности индивидуального бытия, и такая незавершенность лишала коммунистическую идею той силы, которая бы дала ей жизненность.

“Религия дает человеку идеал, – писал В. И. Ленин. – Человеку нужен идеал, но человеческий, соответствующий природе, а не сверхъестественный… Пусть нашим идеалом будет не кастрированное, лишенное телесности, отвлеченное существо, а цельный, действительный, всесторонний, совершенный, образованный человек” [Ленин, Псс, т. 29, с. 56]. Такой человек должен был вырасти в обществе, где уничтожена эксплуатация человека человеком, и где «златой телец» не только перестает быть кумиром, но даже презирается. В такой социальной среде человек все свои творческие силы мог бы направить к действительному совершенствованию, не имея тех препятствий, которые обусловлены капиталистическими отношениями.

Капиталистическая система в самой своей основе, как это убедительно показал К. Маркс, содержит несправедливость и алчность, и хотя является весьма эффективной в экономическом плане, но относительно создания предпосылок для развития высшей природы человека не имеет перспектив именно потому, что ее кумир – низшая природа человека, ее потребности и способы их удовлетворения.

Капиталистическое общество, в отличие от коммунистического, никогда не третировало и не преследовало церковь. Мы имеем удивительный парадокс: при капиталистической системе, успешно обслуживающей и даже возвеличивающей низшую природу человека, церковь является неотъемлемой частью всего стиля жизни. Коммунистическая идеология, невольно возвеличивающая высшую природу человека, признает религию заблуждением, связанным с недоразвитостью сознания человека.

Такой парадокс еще раз подтверждает мысль о том, что есть религия формальная и ритуальная, которую В.И. Ленин отмел как «опиум народа», а есть религия сокровенная и возвышенная, о которой он ничего не знал, причисляя всякое богоискательство к “утонченной поповщине” и, как сам он говорил, правда, по другому поводу, “вместе с грязной водой выплеснули ребенка”.

Коммунистическая идеология предлагала человеку видеть смысл жизни в служении человечеству, не давая при этом ответа на вопрос, что это дает самому человеку. Человек же может принять только то, что соответствует его природе, низшей или высшей. Высшая природа человека, составляющая его истинную суть, не погибает и не исчезает, она действительно развивается и совершенствуется, когда человек от эгоистических побуждений переходит к альтруистическим, причем этот переходной процесс – длительный и сложный. Из человека Человек рождается в мучительной борьбе со своей низшей природой. Но в победе над нею заинтересован сам человек, если он ищет непрерывности своего собственного существования. Если же человеку предлагается высокий смысл жизни, а при этом отрицается возвышенность человеческой природы и ее бесконечность, то возникает непреодолимое противоречие, которое раньше или позже приведет к краху всего идеологического построения, поскольку оно противоестественно. Коммунистический идеал возвеличивал, сам того не ведая, высшую природу человека, и в этом была его сила. Слабость же его состояла в том, что плоды развития высшей природы как бы присваивались обществом, отрываясь от самого человека, и служили «удобрением» для будущих поколений, а от самого человека оставалась лишь «память в сердцах благодарных потомков».

Еще одна слабость коммунистического идеала состояла в том, что проблема развития сознания человека, связанная с двойственностью его собственной природы, с его субъективным миром, с необходимостью борьбы с собственной низшей природой за проявление высшей, стала не общечеловеческой, а классовой. Пролетариат стал олицетворять высшую природу человека, а капиталист – низшую. И хотя отношение к собственности и у Платона, и в христианстве, и буддизме, и в других религиозно-философских системах является показателем духовного развития человека, но не само наличие или отсутствие собственности является здесь определяющим, а именно отношение. Бедняк может быть алчным и корыстолюбивым, завистливым и лживым, в то время как обладающий огромными богатствами может их использовать для улучшения жизни многих, что, впрочем, случается весьма редко.

Как показал дальнейший ход истории, деление людей по классовому признаку и выведение на этой основе их большей или меньшей моральности и потентности к развитию высшей природы человека оказалось весьма зыбкой основой для построения справедливого государства трудящихся, и понадобилось всего лишь семьдесят лет, чтобы обострились противоречия между идеологией и реальной жизнью, между желаемым и действительным, между призывами служить обществу и желаниями и устремлениями самого человека.

Но вместе с этим, социалистическая система, основанная на общественной собственности на средства производства, более потентна создать предпосылки для развития Человека, поскольку в основу свою она пытается положить принцип справедливости, и у нее есть шансы на успех, если только в обществе есть достаточное количество искренних носителей коммунистических идей. Коммунист, по сути, – это человек, развивший свою высшую природу, но высшая природа не может проявиться только от того, что кто-то кого-то зачислит в отряд коммунистов, как и у сапожной щетки, как шутил в свое время Энгельс, не вырастут молочные железы, если ее зачислят в отряд млекопитающих.

Служение коммунистическим идеалам на заре коммунистического движения действительно способствовало развитию высшей природы человека, поскольку в основе его лежало искреннее желание общего блага, справедливости, братства и счастья для всех людей. Мужество, самоотверженность, поиск справедливости, способность к самоограничению действительно были присущи многим людям, называвшим себя коммунистами.

Коммунистический идеал, на котором воспитывалось не одно поколение советских людей, содержался в классическом монологе Павки Корчагина – Николая Островского: “Самое дорогое у человека – жизнь. Она дается ему один раз, и ее нужно прожить так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы, чтобы не жег позор за подленькое и мелочное прошлое, чтобы, и умирая, мог сказать, – вся жизнь, все силы были отданы самому прекрасному – борьбе за освобождение человечества!” [Н. Островский. Как закалялась сталь]. В этих словах заключена и вся возвышенность коммунистического идеала, и все его слабости. Почему жизнь – это самое дорогое, если она неизбежно заканчивается смертью? В чем ценность жизни для самого человека, если, независимо от того, как она проведена – в подвиге или в подлости, человека ждет неизбежная полная смерть?

Герметизм, платонизм, раннее христианство и другие философско-религиозные системы, которых мы не смогли коснуться в нашем исследовании (например, маздеизм, буддизм, хасидизм) также утверждают ценность человеческой жизни, потому что эта жизнь есть поле, на котором человек должен вырастить и собрать урожай высших качеств своей природы, ибо после физической смерти, что есть обычное природное явление, этот урожай составляет суть человека, направляющегося в другой мир. Поэтому жизнь, проведенная в подвиге, в служении людям, в поисках любви и добра, имеет огромную ценность для самого человека, ибо она соответствует развитию и совершенствованию разума, являющегося субстанцией духа.

Второе утверждение Корчагина – Островского о том, что жизнь дается человеку один раз, опровергается теми же философско-религиозными системами. Что можно успеть за одну жизнь? Люди так различаются по степени проявленности в них Высшей природы, что то, что естественно для одних, другим кажется недосягаемой высотой, а третьим – безумием. При виде тонущего ребенка один человек, не задумываясь, бросается в воду. Другой, вспоминая, что быть трусом ему не по душе, делает то же самое. Перед третьим мелькают лица благодарных родственников и местных журналистов, и он тоже бросается в воду. Поведение четвертого определяет возможность денежного вознаграждения, а пятый с любопытством наблюдает за событиями без внутреннего побуждения что-нибудь предпринять. И все это есть проявления духа, или разума в человеке, и люди не могут в этом быть равны между собой, потому что жизнь дается человеку не один раз, и каждый человек проводит жизнь по-разному, развивая свою высшую природу или угнетая ее.

Коммунистический и религиозный идеалы совпадают еще в том, что не допускают бесцельно прожитой жизни. Религиозная философия считает бесцельно прожитой жизнью такую жизнь, которая не привела к накоплению высшего в человеке. Коммунистическая идеология бесцельной считала жизнь, которая была посвящена своим личным, мелким, мещанским интересам, а не служению людям, Родине, человечеству. “…Жизнь нужно прожить так, чтобы не было мучительно больно за бесцельно прожитые годы…” Кому больно? Перед кем стыдно? Перед родственниками? Перед партией? Перед народом? Это кажется нелепостью, если считать смерть окончательной точкой в развитии человеческого сознания. И какая жизненная цель может вдохновлять человека, если от него останется только прах, какой бы великой или ничтожной ни была его жизнь?

В большинстве религиозно-философских систем момент смерти является наиболее ответственным моментом всей человеческой жизни, подводящим ее итог в плане борьбы низшей и высшей природы в человеке. Человек, посвятивший жизнь служению самому себе, удовлетворению исключительно своих желаний, укрепил свою низшую природу и отяготил свое дальнейшее существование. Тот же, кто использовал жизнь для развития своей высшей природы, независимо от того, атеист это или верующий, богач или бедняк, коммунист или капиталист, имеет совсем другие перспективы и возможности.

Вера в то, что все происходит именно так, или вера в то, что ничего этого не происходит, является сегодня делом вкуса. Но все же, если верить в то, что в мироздании есть разумность и целесообразность, то утверждения философов древности и основателей религиозных систем представляются логичными и гармоничными. Наука все ближе подходит к исследованию тонкоэнергетических процессов, связанных с физической смертью человека, и ей, вероятно, предстоит в будущем внести большую ясность в исконный гносеологический вопрос “об отношении мышления к бытию, ощущения к физическому”, но не в смысле первичности материи или духа, а в смысле расширения и углубления обоих понятий.

Допущение возможности существования сознания вне плотной физической материи, которая связана с мозговым веществом, отнюдь не является вызывающим с точки зрения теории познания, базирующейся на диалектическом материализме. Напротив, оно еще больше подтверждает ленинский тезис о бесконечности и неисчерпаемости материального мира, существующего независимо от человеческого сознания, которое, в свою очередь, может быть связано с бесконечно утончающимися состояниями материи. Рассудочность противопоставления материи и сознания отмечал и сам В. И. Ленин, утверждая в “Материализме и эмпириокритицизме” следующее: “Конечно, и противоположность материи и сознания имеет абсолютное значение только в пределах очень ограниченной области: в данном случае исключительно в пределах основного гносеологического вопроса о том, что признать первичным и что вторичным. За этими пределами относительность данного противоположения несомненна” [Ленин, т. 14, с. 135].

Если для философско-религиозных систем существование сознания вне материи мозга было совершенно естественным, то есть физическая смерть человека есть лишь уничтожение формы, но не внутренней сущности человека, то для научного коммунизма такое допущение было совершенно неприемлемым. Человек должен быть высоконравственным, самоотверженным, благородным и прекрасным не из-за желания посмертных наград, а из-за того, что добро он ценит само по себе, и не страх наказания или жажда наград определяют его поведение, а естественное следование добру. Но для того, чтобы человек естественно следовал добру, в нем должна быть развита и проявлена высшая природа, которую можно назвать божественной, как было сказано в Евангелии, или разумной, как утверждал герметизм, или коммунистической сознательностью, как настаивал научный коммунизм. Причем “коммунистический идеал” предъявлял к человеку наивысшие требования, поскольку ничего не предлагал лично ему за достойно прожитую жизнь.

Следовать голосу совести, или голосу Бога в человеке, есть, по сути, одно и то же. Эта способность может в равной степени присутствовать или отсутствовать и у верующего, и у атеиста. Принципиальность вопроса состоит не в автономии или гетерономии человеческого духа, а в том, как развивать силу духа, чтобы действительно стать носителем всех высших качеств, соответствующих человеческой природе.

Коммунистический идеал призывал к борьбе за освобождение человечества, подразумевая под освобождением прежде всего освобождение трудящихся из-под гнета капиталистов. Подобное противопоставление могло бы быть в какой-то степени оправдано, если согласиться с положением марксизма о том, что класс капиталистов является олицетворением низшей природы человека со свойственными низшей природе стяжательством, алчностью, корыстолюбием, низостью и подлостью, а класс пролетариев – высшую природу, поскольку не имеет самой главной предпосылки к развитию низшей природы – собственности.

И хотя собственность, без сомнения, является существенным фактором в формировании сознания человека и его ценностных ориентиров, но в нашем исследовании мы хотели показать, что двойственная природа присуща каждому человеку, независимо от его принадлежности к полу, национальности, сословию, классу, партии или религии, а поэтому “всю жизнь, все силы необходимо посвятить самому прекрасному” – борьбе за освобождение своей высшей природы от влияния и диктата низшей природы на предоставленном каждому человеку жизненном поле. Борьба эта не может быть легкой и короткой, ибо рождение “нового человека”, о котором говорил научный коммунизм, отводя общественным отношениям роль “повивальной бабки”, может произойти только при внутренних усилиях самого человека, направленных на развитие разума и воли. Хороша или плоха общественно-экономическая формация определяется именно тем, развитию низшей или высшей природы человека она способствует, причем противопоставление низшего и высшего не должно быть рассудочным, абсолютизирующим крайности.

Коммунистический идеал оказался нежизненным именно потому, что утратил разумность, изначально присущую ему, и стал рассудочным. Несмотря на диалектико-материалистическое основание, он оказался идеалистическим в том смысле, что общественно-экономические отношения, хотя и являются мощным фактором формирования сознания человека, но отнюдь не способствуют осознанию человеком двойственности собственной природы и необходимости борьбы сначала с самим собой, а уже потом с идеологическим противником.

Любой рассудочный идеал разделяет людей на “мыслящих, как надо”, и на инакомыслящих. Это произошло с христианством в период инквизиции, этим болеют многочисленные религиозные секты всех конфессий, каждая из которых имеет своего “истинного бога”, похожая судьба была и у коммунистических идей, провозглашение которых опережало их внутреннее постижение. Чтобы не происходил трагический развод между духом и буквой, содержанием и формой, сущностью и явлением, рассудочному мышлению должно быть противопоставлено разумное, развитие которого, как показало наше исследование, составляет истинный смысл человеческой жизни.

Сегодня, когда под процветанием страны в значительной степени подразумевается прежде всего ее экономическое процветание, нельзя забывать, что материальный достаток нужен человеку не как самоцель, в погоне за которой можно утратить все ценное, достойное и высокое, то есть разум, и приобрести “сопутствующие товары” – культ секса, насилия, разнузданности, похотливости, тупой “заземленности” и примитивности. Не хотелось бы, чтобы от честности, порядочности, справедливости остались одни слова, которыми ловко могут жонглировать образованные глупцы, развившие интеллект, но лишенные разума.

Источник

Природа человека, в отличие от гомогенной биологической природы животных, гетерогенна. В ней есть биологическая, социальная и духовная составляющая. Как контрэволюционная проекция выделяется образ античеловека, противоположного человеку социализированному и духовному. Соответственно, могут быть выделены четыре типа организации человеческих сообществ.

Первый тип связан с естественно-биологической природой человека. Люди объединяются в данном случае для удовлетворения естественных потребностей — безопасности, питания, продолжения рода. Простейшая и универсальная форма такого объединения — семья и род. «Семьи», точнее протосемьи, создаются и животными, но у человека они приобретают социализированный характер, ориентированы не только на биологическое воспроизводство, но и на решение социальных и духовных вопросов, на целеполагание и целедостижение.

Второй тип человеческих объединений определяется социальной составляющей природы человека. Люди объединяются для совместной деятельности в решении тех или иных стоящих перед обществом или группами общества задач. Характерными объединениями такого рода являются трудовые и профессионально-трудовые объединения. К этому же типу относятся объединения на основе той или иной групповой принадлежности.

Духовная составляющая природы человека подразумевает объединение на духовной платформе. К такому типу объединений относятся религиозные общины. Объединяющим началом выступает в данном случае приверженность определенным идеям и ценностям. Соответствующие объединения могут создаваться из сторонников определенной идеологии, учения, ценностного манифеста. Объединяться люди могут не только в добре, но и во зле. Наряду с социализированными объединениями, существуют объединения асоциальной направленности. Классическим примером таких объединений выступает криминалитет. В любой из культур известны объединения, консолидируемые на основе девиаций или пороков.

В проекции исторического времени человечество движется от объединений, определяемых биологической природой к объединениям, определяемым природой социальной, и от них — природой духовной. В развертке этой эволюции находится и государство. С одной стороны, оно связано с социальной природой человека, поскольку решает проблемы общежительства. С другой, с природой духовной, поскольку достижение идеала справедливости невозможно без соответствующего уровня духовности человека (рис. 1).

Рис. 1. Эволюционная природа генезиса человеческих сообществ

Вектор эволюции в мегавременной будущей перспективе состоит в усилении социальной и далее духовной составляющей жизни человека. Осуществить с опорой на социальную солидарную составляющую прорыв к жизни духовной — перспектива мегаэволюционного проекта государства справедливости. На одном из этапов при осуществлении такой трансформации государство социальной справедливости переходит в нравственное государство. Осуществляется описанное в религиозных текстах преображение человека. Далее — переход к государству справедливости, праведному государству.

Но существует и контрэволюционный проект. Он имеет прямо противоположную направленность. Эта направленность есть десолидаризация. Вместо идеи преображенного человечества, в какой бы версии (православной или коммунистической) она не выступала — этот антропологический ориентир, если называть вещи своими именами, ориентир античеловечества (рис. 2).

Рис. 2. Истоки мировой исторической альтернативы

Отсюда оценка Александром Зиновьевым сущностных итогов «холодной войны»: «Для Запада проблема разгрома Советского Союза была не просто проблемой ослабления военного, политического, идеологического и экономического конкурента. Это была проблема уничтожения эволюционного конкурента, угрожавшего устроить мировой порядок по своему плану и имевшего на это реальные шансы»(Зиновьев А. Русская трагедия).

ИДЕОЛОГИЯ СОЛИДАРИЗАЦИИ — ЦЕННОСТНАЯ ОСНОВА ГОСУДАРСТВА СОЦИАЛЬНОЙ СПРАВЕДЛИВОСТИ

Истоки альтернативы «государство социальной справедливости — государство антропологического неравенства» связаны еще с Евангельским посланием.

Развилка исторического выбора фиксируется именно там. Один подход, на котором выстраивалась система античного мира, состоял в том, что «раб не есть человек». Варвар тоже не считался человеком в полном смысле. Утверждались дихотомии раб — господин, римляне — варвары. Пришествие Христа перевернуло античный мир. Нет ни эллина, ни иудея, не должно быть раба и господина, — говорилось в Послании апостола Павла. Нагорную проповедь Христа в ее буквальном прочтении восприняла Россия. Россия в разных исторических версиях несла идеологически Нагорную проповедь (рис. 2).

Существует всего три фундаментальные идеологии — социализм / коммунизм, либерализм и фашизм. Все остальные либо представляют собой их исторические и страновые модификации, либо — вариант идеологического гибрида. Анализ показывает, что коммунизм и фашизм находятся на разных полюсах идеологической классификации. Социализм — фундаментальное равенство, либерализм — равноправие, фашизм — антропологическое неравенство. Социализм — человек социальное существо, либерализм — человек индивидуум, фашизм — человек «волк», сверхчеловек. Социализм — солидаризация, либерализм — конкуренция, фашизм — война. Социализм — коллективная собственность, либерализм — частная собственность, фашизм — корпоративная собственность. Социализм — интернационализм, либерализм — буржуазный национализм, фашизм — расизм. Социализм — трудовые доходы, либерализм — рента, фашизм — прямая эксплуатация. Социализм — свобода как отсутствие эксплуатации, либерализм — свобода как снятие социальных обременителей, фашизм — свобода как господство свободных над несвободными. Социализм — мессианство, мировое братство, либерализм — глобальный рынок, фашизм — мировое господство. Социализм — народовластие, либерализм — власть успешных, фашизм — иерархизм (власть членов корпорации). Социализм — нравственность («не сила, а правда»), либерализм — мораль, фашизм — воинствующий аморализм (мораль силы). Социализм — ответственность за слабого, либерализм — сильный побеждает слабого (в результате конкурентной борьбы), фашизм — репрессинг слабых (ницшеанское «падающего подтолкни»).

Государство социальной справедливости и следующая стадия государство справедливости — это государство социалистической идеологии. И в либерализме, и в фашизме есть свое понимание справедливости. Но это справедливость неравенства. Справедливость социальная, справедливость в понимании большинства соотносится именно с идеологией социализма.

Как акторы классической триады «личность — общество — государство» представлены в рамках трех указанных идеологий?

Личность. Для социализированной модели человек есть социальное существо. Как перспектива следующей стадии развития в данном направлении человек — существо духовное. Для либеральной модели человек — это индивидуум. И далее в перспективе перехода от либерализма к фашизму человек — зверь.

Общество. В социализированной модели общественные интересы преобладают над частными. Ценностные ориентиры — коллективизм, социальный патернализм. При движении далее в направлении социализации появляется перспектива солидаризированного общества, утверждения ценностной парадигмы альтруизма. В развертке либеральной логики: частные интересы преобладают над общими, базовая ценность — индивидуализм, конкуренция. Отсюда следующий, уже фашистский, этап в развитии этой логики — диктатура меньшинства, власть сильных, неравенство, в том числе неравенство антропологическое.

Государство. Для социализированной модели развития — государство это социальная оболочка. Перспектива эволюции в данном направлении — государство социальной справедливости, нравственное государство, государство справедливости. Либерализм задает принципиально иную логику — освобождения индивидуума от государства. А далее — фашистская перспектива — власть избранных,государство-корпорация (рис. 3).

Рис. 3. Альтернативы развития человечества

По сути сформировались два альтернативные взгляда на исторический процесс: история как социализация и история как индивидуализация. Отсюда же вытекают две версии социальной эволюции. Первая версия: социальная эволюция как социализация человечества. Идеал будущего — всечеловеческое братство. Вторая версия: социальная эволюция как борьба за существование. Исходя из нее бытие человека мыслится как глобальная конкуренция, в которой есть успешные и неуспешные. Сильные в конкурентной борьбе побеждают слабых. Но следуем в этой логической развертке далее: глобальная война, закрепление власти сильнейших, превосходство, присвоение, неравенство. По сути дела, заявляя об эволюции и прогрессе, либерализм и вытекающий из него фашизм, приходят в итоге к контрэволюции — отрицанию самой перспективы нравственного человеческого развития. Вызов, таким образом, предъявляется в отношении самого эволюционного процесса (рис. 4).

Рис. 4. Две версии социальной эволюции

Современная дилемма — это не просто дуализм политического момента. Это развилка в эволюционном развитии человечества. С одной стороны, если мы берем за основу глобальную конкуренцию, то выстраивается перспектива общества, в котором сильные побеждают слабых. Это перспектива контрэволюции.

Человечеству нужна иная альтернативная идеология развития — развития солидарного. Социальная эволюция раскрывается в этой версии как солидаризация. Государственной же организацией будущего общества выступает государство справедливости.

Фрагмент из монографии: Государство справедливости — праведное государство (от теории к проекту). — М.: Наука и политика, 2018. — 512 с.

Источник

Мы помещаем данный фрагмент для того, чтобы представить нашим читателям точку зрения идейного лидера пост-либерального или, точнее, лево-консервативного течения в американской общественной мысли —  профессора политической философии университета Нотр Дам Патрика Денина, интервью с которым в ближайшее время появится на нашем сайте. Нам представляется, что постлиберализм — наиболее близкое нам идеологическое направление в современной Америке. А «выбор Токвиля», о которой идет речь в статье, то есть попытка противопоставить миру декадансного капитализма локальные консервативно мыслящие сообщества, и был нашим выбором все годы существования нашего ресурса, когда мы боролись за развитие форм местного самоуправления и расширение роли законодательной власти в России. Неизбежное грядущее поражение либертарианства и классического либерализма, неспособных дать адекватный ответ масштабным бедствиям типа пандемии и, с другой стороны, усиление агрессивного бюрократического контроля на все сферы жизни, делает «выбор Токвиля» если не безальтернативным, то наиболее привлекательным для всех, кто ищет выхода из «тупика 2020 года».

***

Кризис консервативного мейнстрима, как в западном мире, так и в нашей стране, в последнее время вызывает к жизни новые интересные течения, которые пока пребывают еще в виде философских школ или своего рода интеллектуальных сект, но которым в будущем, безусловно, уготовано сыграть значительную роль на исторической сцене. Речь, в частности, идет о постлиберализме, который имеет много интересных теоретиков типа политического и религиозного философа Патрика Денина [1] и историка политической мысли Дэвида Шиндлера [2]. В статье 2019 года неоконсервативный американский публицист Мэтью Континетти, зять Билла Кристола, указав на факт кризиса современного американского консерватизма, выделил четыре его новых ответвления, каждое из которых значительно отличается от того консервативного мейнстрима, который сформировался на рубеже 1950-1960-х годов и в тех или иных его вариациях дожил до президентства Дональда Трампа.

Статья не обратила бы на себя особого внимания, если бы ее автор не выделил в качестве особого направления правой мысли – до сих пор не слишком известный в широких политических кругах постлиберализм. Континетти утверждал, что главным признаком постлиберализма можно считать непризнание «свободы» высшей ценностью для общества. По наблюдению журналиста, произведения теоретиков постлиберализма отличает критика тех столпов Просвещения, которые оказали свое влияние на американскую государственность в самых ее истоках. Главный свой удар постлибералы наносят по политическому наследию английского философа Джона Локка и его трактовке свободы. Континетти делал вывод, что, будучи предельно чуждым американскому образу мысли идейным течением, постлиберализм никогда не встретит признания в США [3].

На статью М. Континетти отреагировал известный американский политический философ, основатель Центра политической философии имени Симоны Вейль Пол Гренье, сам относящий себя именно к постлиберальному течению мысли. По мнению Гренье, постлибералы критикуют не саму ценность свободы, но предельно формальную интерпретацию этой ценности в либеральной мысли [4]. В силу этого формального прочтения из понятия свободы исключается как реальное социальное содержание, так и возможность религиозного осмысления этого феномена. Все постлибералы, при всем их различии, сходятся на том, что именно либерализм завел западное общество в социальный тупик, в финале которого проглядывает моральный распад, почти тоталитарным образом навязываемое безбожие с какими-то смутно различаемыми перспективами спиритуального возрождения на неоязыческой основе и резкое обострение неравенства. В этой ситуации некоторые из постлибералов призывают консерваторов отказаться от безнадежной борьбы за социальное обновление и выбрать для себя вариант добровольной изоляции от социума в коммьюнити религиозных единомышленников.

Можно быть абсолютно уверенным в том, что для большинства сторонних наблюдателей понятие «постлиберализм» ассоциируется в первую очередь с профессором политической философии университета Нотр-ДамПатриком Денином и его книгой 2018 года, название которой на русский язык можно перевести как «Почему не удался либерализм?» Действительно вышедшая в свет в январе 2018 года книга немедленно стала интеллектуальной сенсацией. <…> Причина, по которой книга, тем не менее, была замечена влиятельными либеральными рецензентами и получила в общем неплохую прессу, возможно, имеет немного конъюнктурный характер: Денин, как и другие постлибералы, весьма прохладно относится к Трампу. Тот факт, что консерваторы, в том числе консерваторы религиозные, согласились считать своим политическим представителем человека, явно не являющегося образцом семейных добродетелей и в целом далекого от какого-то приемлемого кодекса поведения, представляет для него яркое свидетельство того кризиса, который, как он считает, и привел американское политическое сообщество к нынешнему упадку. 

Преодолеть этот кризис, по мнению Денина, невозможно без преодоления «либерализма» – того комплекса воззрений, который находится в основе этой политической философии и который, вместе с тем, определяет до настоящего времени политическую систему Соединенных Штатов. В чем, кратко говоря, состоит смысл либерализма, идеологии, корни которой Денин действительно возводит к Макиавелли и Джону Локку. Смысл состоит в представлении о человеке как эгоистическом существе, стремящемся только к своей выгоде. Свобода для такого человека состоит ни в чем ином, как в отсутствии препятствий на пути к эгоистическому счастью. Несложно заметить, что речь идет в данном случае о той «негативной» свободе, которую проанализировал в своем известном эссе «О свободе» Дж. С. Милль и которую назвал идейной основой либерализма британский политический философ Исайя Берлин[5].

Именно «негативная» свобода и была положена Отцами-основателями в основу политической системы Соединенных Штатов с ее системой сдержек, балансом ветвей власти и т. д. Прежнее античное и средневековое политическое сознание, образцом которой можно считать «Политию» Аристотеля, делало упор на полисных добродетелях человека, на чувстве нравственной солидарности с согражданами. Это чувство, конечно, сохранилось у граждан Америки, но не вследствие, а вопреки либерализму, по причине крепких религиозных убеждений американцев. Получается, что негативная сторона либерализма сдерживалась религиозной культурой христианства, но как только личная вера стала угасать в XX веке, либерализм обнажил свой подлинный лик. Оказалось, что эта идеология не намного лучше тех, с кем она боролась, то есть коммунизма и фашизма. Либерализм претендует на освобождение человека далеко не только и не столько от деспотизма, но также от его связи с предыдущими поколениями, не протестуя и против снятия с человека заботы о поколениях будущих. Но дело не ограничивается только этим. Само сознание нравственной солидарности с согражданами также воспринимается либерализмом в качестве пут на пути эгоистического произвола – единственной подлинной онтологии социального бытия. Проще говоря, либерализм изначально, с момента своего рождения, был антихристианской и антиполисной философией, и в эпоху прогрессирующего неравенства и легализации сексуальных извращений он просто снимает свою, условно говоря, протестантскую маску.

Вероятно, в позиции Денина много именно католической пристрастности, едва ли Джон Локк и все его последователи в эпоху Просвещения сознательно боролись с христианством в их собственном понимании. Они, конечно, видели свою задачу в ограничении произвола человека в том числе и с помощью правильно организованного государства. Но Денин полагает, что индивидуализм раннего Просвещения сыграл роковую роль в его последующей эволюции. Лишь сохранение нравственной солидарности элит с массами, оттеняющее этот индивидуализм, скажем, в 1950-е годы было обусловлено остатками христианских убеждений в правящих кругах, и этот аргумент он использует в споре с идейными союзниками, с теми, кто разделяет негативный взгляд философа на ситуацию в современном мире, но тем не менее ищет выход на пути правильно переосмысленного либерализма.

Речь в данном случае об одном из наиболее ярких интеллектуалов современной Америки, публицисте и экономическом теоретике Майкле Линде, выпустившем в этом году свою книгу «Новая классовая война. Спасая демократию от менеджериальной элиты»[6].  В критическом описании нынешней реальности Линд как будто идет по стопам Денина. «Менеджериальные элиты» (термин автора известной книги «Революция менеджеров» Джеймса Бернхема), фактически слой образованных профессиональных управленцев, по мнению исследователя, стал новым правящим классом современного общества, слившись до неразличимости с владельцами предприятий. Хуже того, академическое сообщество, тот слой людей, который Денин называет «интеллектуальным классом» («the intellectual class», то есть производители и трансляторы знания), в целом едино с этим элитным слоем, хотя периодически и бунтует против него (весь феномен Берни Сандерса). Но в ситуации реальной угрозы системе как таковой класс интеллектуалов в общем осознает единство своих интересов с высшим менеджментом глобальных корпораций.

Общей идеологической платформой союза интеллектуального класса и класса высших управленцев стало постхристианство, отказ от традиционной семейной морали и конфессиональной идентичности. Разрыв с семьей и верой позволил менеджериальной элите оформить классовый конфликт с низами в форме культурного противостояния якобы отсталым и непрогрессивным низам, сопротивляющимся самому ходу истории. В этом и смысл всего известного поворота левого движения в сторону вопросов идентичности – то есть к темам феминизма, ЛГБТ, отмены религиозных табу на научные исследования. Проблема не просто в том, что левые перестали бороться за реальные права трудящихся и занялись интересными только им сюжетами. Это бы еще было полбеды. Все гораздо хуже: левые выработали язык нового идеологического господства продвинутых элит над темной массой. И тут нужно честно согласиться именно с Денином, это явление далеко не новое, и, скажем, философия французских материалистов XVIII века призвана была сыграть аналогичную роль, и, вероятно, сыграла бы, если бы не вошла в непримиримое противоречие с антиэлитными настроениями так наз. третьего сословия.

Итак, в этом описании классового альянса интеллектуалов и глобальных управленцев и констатации его разрушительных последствий Линд и Денин абсолютно едины. Оба мыслителя понимают, что модный интеллектуальный набор в виде постмодернизма, культурного марксизма, секулярного прогрессизма в настоящий момент востребован в качестве идеологии подавления реальных интересов трудящихся. Но далее обозначаются важные различия двух авторов, и в этих различиях мы можем понять, что разделяет либерализм левого толка и консервативный постлиберализм. Майкл Линд – отнюдь не религиозный консерватор, он человек, придерживающийся вполне секулярных ценностей: в свое время он покинул ряды неоконсерваторов именно по причине их альянса с религиозными правыми. Ни в какое религиозное и в целом духовное возрождение Америки и всего Запада он явно не верит. По его мнению, секуляризация необратима. Единственная возможность принудить элиту считаться с массами – это страх, страх перед новой революцией «низов», первым всполохом которой можно считать появление в Белом доме Дональда Трампа.

Как полагает Линд, нынешний американский президент и популизм в целом могут способствовать оздоровлению американского общества, в качестве своего рода политического пугала. В этом смысле Линд ориентируется на концепцию «демократического плюрализма», то есть на идею баланса сил и интересов. Это в целом очень похоже на теорию «конституционного равновесия» французского историка Франсуа Гизо, только в приложении к реалиям Запада XXI века.

У католического традиционалиста Патрика Денина – другой любимый французский мыслитель: Алексис де Токвиль. Речь идет о его анализе истоков демократии в Америке в одноименной книге 1832 года. Как известно, Токвиль считал, что в основе американской демократии лежит включенность большинства граждан страны в процесс городского самоуправления. Однако индивидуализм, идущий от радикально переосмысленного протестантизма, потенциально угрожает этому полисному единству. Если индивидуализм победит полис, в этом случае гражданин окажется один на один с федеральным правительством, и любая нравственная солидарность между элитой и массой окажется обусловлена только наличием религиозных убеждений у высших слоев общества. Если они убедят самих себя в своей сверхчеловеческой природе, в общем никто не сможет принудить их считаться с не выбравшимися из своего патриархального рабства «недочеловеками». Следует отметить, что вслед за британским социальным философом Карлом Поланьи Денин считает, что капитализм как система ведет к последовательной дехристианизации и моральному опустошению общества: свободный рынок отнюдь не вызывает у него положительных чувств.

Видно, что Денин, в отличие от Линда, возлагает не очень большие надежды на формальное избирательное право и еще меньшие – на готовность избирателей им воспользоваться, чтобы напугать элиты условным Трампом. «Демократический плюрализм» Линда ни в коей мере не является для Денина политическим ориентиром[7]. Образ развращенной элиты, отстегивающей какие-то крохи своих доходов не менее развращенной, но только менее сытой массе, явно не привлекает его воображение. Сам Денин предлагает другое решение – политическую активизацию локальных сообществ. Как сам он пишет, на сцену должны выйти новые классы с опорой на конкретный «цех, избирательный участок, церковную общину» («guild, ward, and congregation»). Свой этос миру загнивающего либерализма должна навязать сплоченная локальная ячейка консервативного сопротивления.

Развернутый отклик философа на книгу Линда носит название «Сменить элиту», в финале этого текста Денин со свойственным ему радикализмом настаивает на том, что политика сдерживания аппетитов элит недостаточна: развращенные верхи нужно не сдерживать, но менять. Отсюда его вывод – христианство должно быть политичным, должно иметь ясную политическую проекцию, и ею может стать реанимация местного городского самоуправления. Задача состоит не в том, чтобы отгородиться от большого сообщества, но в том, чтобы добиться его полного политического переформатирования: надо полагать, что сформировавшиеся в рамках консервативных сообществ политические деятели смогут затем оказывать влияние и на общенациональную повестку. Христианство не должно отворачиваться от мира, напротив, оно должно идти в мир с целью его духовного и политического преображения. Этот проект Денина называют иногда «выбором Токвиля»[8], тем самым противопоставляя этот извод постлиберализма тому, что представляет в рамках того же самого интеллектуального течения блогер и публицист журнала The American Conservative Род Дреер, автор тоже популярной книги «Выбор Бенедикта»[9], вышедшей годом ранее, чем последняя монография Денина – в 2017 году.  < …  >

Как мы видим на примере Патрика Денина, иные постлибералы призывают не соблазняться перспективой добровольной самоизоляции и настаивают на продолжении борьбы за спасение своего общества, ради сохранения по возможности того, что еще осталось в этом обществе от традиции. Более того, по их мнению, следует добиваться возрождения античного, полисного понимания свободы, именно того, которое с легкой руки Бенжамена Констана было признано устаревшим в Новое время. До наступления нынешнего карантина идея Денина казалась безусловной утопией, своего рода благим пожеланием, не имеющим шанса на осуществление. Пандемия и принятые в связи с ней в разных странах карантинные меры показали, что перспектива сохранения автономии от государства в современную эпоху выглядит гораздо более утопичной: государство обладает возможностью в чрезвычайной ситуации сделать все законное незаконным, все допустимое запрещенным. И споры ведутся уже не о способности к самовыживанию, а об обязанности государства предоставить своевременно экономическую помощь всем, кто пострадал в результате карантинных мер.

Как верно отметил консервативный публицист Патрик Бьюкенен, идея Малого государства пала первой жертвой пандемии[10]. Но другой жертвой того же бедствия может стать и идея Большого города – риски ускоренной урбанизации, поглощения малых городов мегаполисами также вплотную обозначились в результате пандемии.

Можно быть уверенным в том, что концепция «постлиберальной альтернативы» именно в версии Патрика Денина будет безусловно востребована теми, кто уже сегодня ищет пути сопротивления карантинным амбициям чрезмерно усилившегося государства. <…>

[1] См.: Deneen P. Why Liberalism Failed. University of Virginia, 2018.

[2] См.: Schindler D.C. Freedom from Reality. The Diabolical Character of Modern Liberty. University of Notre Dame, 2017.

[3] См.: Continetti M. Making Sense of the New American Right // The Washington Free Beacon, 31.05.2019, https://freebeacon.com/columns/making-sense-of-the-new-american-right/

[4] Гренье П. Мэтью Континетти о «посттрамповском» американском консерватизме: критическая рефлексия // Русская idea, 2019, 21 августа, https://politconservatism.ru/articles/metyu-kontinetti-o-posttrampovskom-amerikanskom-konservatizme-kriticheskaya-refleksiya

[5] См. об этом: Межуев Б.В. Свобода // Апология. 2005. № 4 (4). С. 120–132.

[6] Lind M. The New Class War. Saving Democracy From the Managerial Elite. Penguin Random House, 2020.

[7] См. об этом рецензию Денина на книгу М. Линда: Deneen P. J. Replace the Elite // First Things, March 2020, https://www.firstthings.com/article/2020/03/replace-the-elite

[8] Deneen P. J. Moral Minority // First Things, April 2017, https://www.firstthings.com/article/2017/04/moral-minority

[9] Dreher R. The Strategy for Christians in a Post-Cristian Nation. N. Y., Penguin Random House, 2017.

[10] Buchanan P. A Certain Victor in the Pandemic War: Big Government // The American Conservative, 2020, 24 April

Источник

Часть I. Капитализм и социализм в сравнении

 I

Каков главный грех человечества (слово «главный» здесь означает наивысшее влияние этого греха на жизнь современного человека)?

На этот вопрос есть вполне определенный святоотеческий ответ – это мамонизм, т.е. стремление к деньгам, к обогащению, подвластность мамоне, признание его богом вместо Христа. Может быть некоторые с этим не согласятся, но тем не менее ответ от имени Церкви еще в IV веке дал великий святитель Иоанн Златоуст. Причем, дал не только отдельными цитатами, а всей своей проповедью. И интересно, что впервые это заметили русские богословы. В 1907 г., когда отмечалось 1500-тилетие кончины Златоуста, у нас вышел ряд статей, посвященных осмыслению богословского наследия великого святого. И многие авторы с удивлением отмечали удивительную приверженность святителя к имущественной тематике. Так известный русский богослов И.В. Попов, ныне канонизированный как священномученик, писал: «Ни о чем св. Иоанн Златоуст не говорил так много и так часто, как о богатстве и бедности» /1:54/.  Это признание многого стоит. Ибо Златоуст известен прежде всего как святой, удивительно глубоко видевший сущность греха и как никто умевший выразить грех вербально. И то, что для великого святителя имущественный вопрос – тема «номер один» исключительно важно.  И с выводом Попова согласятся все, кто знаком со Златоустом не по тенденциозным выжимкам из его творений, а с  полным Златоустом – ведь таких фрагментов в его сочинениях можно насчитать несколько тысяч (!). В работе /2/ представлена значимая подборка высказываний Златоуста по этой теме.

Но что же представляет собой грех мамонизма? Уж если вводится новое слово, то необходимо более точно определить его.  Прежде всего укажем, что мамонизм не тождественен сребролюбию. Любостяжание, сребролюбие – это все личные грехи, входящие наряду с другими в классический монашеский перечень.  Мамонизм гораздо страшнее. Это грех общественный. И это кардинально меняет ситуацию. Если личные грехи являются проблемой отдельной души и борьба с ними сводится к личной перемене своего сознания, то грех общественный – дело куда более сложное. Его носителем является все общество.

Конечно же, личный грех сребролюбия (как особая разновидность эгоизма) первичен, но все дело в том, что он внедряется во все общественные институты, как бы впитывается обществом и оно становится все заражено мамонизмом. Люди становятся заложниками общественной системы, социального строя, и эта система захватывает всех:  и богатых и бедных, жадных и бессребреников. Только одних, прельщенных богатством, она привечает и ставит а вершину жизненной пирамиды (но незаметно лишает их Царства). А других, противящихся системе (их, увы, меньшинство), она гнобит, делает их жизнь в обществе мучительно тяжелой.

Как же эту сатанинскую систему назвать? Древние подвижники представляли грозного беса – мамону, который опутывает людей и становится в их сознании богом.  На самом же деле опутывает их не могущественный злой дракон, а система, социальный строй (выстроенный, разумеется, по указке бесов), и поэтому эту систему логично назвать мамоной (именно так фактически и делает Златоуст). Таким образом, мы употребляем в этой статье следующий ряд понятий:

– сребролюбие – личный грех человеческой души;
– мамона – социальная система, стремящаяся подчинить людей богатству и деньгам;
– мамонизм – общественный грех, выражающийся в подчинении мамоне как общественных институтов, так и отдельных людей.

Мамона силен и свиреп. Бедных он делает беднее, а богатых – богаче; мамона только умножает несправедливость. Для завлечения в свои сети он широчайшим образом  использует метод искушения, не насилуя, а прельщая – ведь грех так притягателен для падшего человека. И за деньги он дает все – и материальное и душевное: удобство легкость жизни, престиж, власть, любовь, дружбу, поклонение – все, все, все. В результате сила денег превозносится до сакрального, божественного уровня, люди начинают поклоняться им как богу, заслоняя ими истинного Бога-Христа. Мамона фактически подмял под себя все общество: людей, СМИ, культуру, науку, армию, экономику, даже религию. Деньги, предназначенные быть мерой труда, он сделал мерой богатства, исказив их природу. Он заставляет людей бороться друг против друга, а не сотрудничать, порождая конкуренцию, которая зачастую принимает самые чудовищные формы. Вот что делает с людьми мамона.

В истории человечества мамона как сила общественная во все периоды был могуществен. Но в силу того, что ранее экономические отношения были не столь развиты, как сейчас – производство носило в основном натуральный характер – его влияние было несколько менее заметно, хотя во все периоды истории мамонизм был главным грехом человечества. Но в Новое время мамона сумел победить в полной мере, что вылилось в особый социальный строй – капитализм – эту зрелую и бесстыдно-наглую фазу развития мамонизма.

Поддержание и развитие капитализма обеспечивает его идеология, основанная на рациональном материализме, индивидуализме, личном успехе и вере во всесилие денег. Все эти ценности – греховные и обманчивые, но они оказываются привлекательными для падшего человечества. Капитализм стоит на грехе и ведет в погибель, но попавшие в сферу его влияния этого не видят, ибо ложность целей заслоняется искусной пропагандой, меняющей оценку явлений с минуса на плюс. Те, которые отмечают удивительную устойчивость капитализма, должны понимать, что  эта устойчивость есть результат эксплуатации людской грешности.

 II

Разумеется, милосердный Бог желает человечеству преодоления мамонизма, избавления от власти мамоны; Он строго предупредил людей: «Не можете служить Богу и мамоне» (Мф. 6,24). Но как же с мамоной бороться?

Тут индивидуальный подвиг оказывается бессильным – можно (хотя и трудно) из своей личной души выкорчевать сребролюбие. Но мамона, как социальный грех, как система жизни общества, останется непоколебленным. А надеяться, что вдруг все люди совершат подвиг нестяжания и система вследствие этого упразднится сама собой – дело безнадежное. Поэтому единственное средство борьбы с мамоной – это замена греховного социального строя другим, противоположным мамоне. Разумеется, своими силами человек это совершить не может – нужна помощь Божия.

И человечество такой социальный уклад давно выработало – это строй, основанный на общественной собственности, социализм (и в его высшей стадии – коммунизм). Итак, мы приходим к определению: социализм – это социальный строй, ставящий преграду мамоне с помощью общественной собственности. Собственно, эффективность той или иной разновидности социализма измеряется степенью противодействия мамоне.

Думается, что полностью победить мамону невозможно – для этого нужно создать общество святых. Мамона через своих адептов (никогда не нужно забывать, что люди падшие) все равно будет стараться сохранить свои позиции. Но создать барьер против мамоны, уничтожить те социальные установления, на которых он паразитирует, можно и нужно. Это и делает социализм. Какие он для этого использует средства? Прежде всего, общественную собственность, которая закрывает дорогу к частному накоплению богатств. Частному – значит нечестному.  Ибо неоспоримо доказано, что ведение товарного производства с использованием  наемных рабочих ведет к нетрудовым доходам  владельца средств производства («прибавочной стоимости»). Общественная собственность перекрывает этот источник обогащения.

Но дело не только в этом. Общественная собственность являет нам высший тип взаимоотношений в обществе.  Этот тип освящен Новым Заветом и потому поддерживается Богом. Это настолько важно, что требует отдельного рассмотрения.

 III

Как известно, в Деяниях апостольских описано как создалась и жила превохристианская Иерусалимская община. Там, после сорокадневной проповеди Христа о Царстве Божием (Деян. 1:3) и после принятия Духа Святого, апостолы решили,  воплотить то, чему учил их Христос, и они организовали общину верующих на основе христианской любви. Но что характерно – быт общины был основан на строгом коммунизме. Это означает, что с самого начала был поставлен мощный заслон против мамоны, который, естественно, хотел разрушить начинания апостолов. А то, что такой заслон был необходим, показывает печальная история Анании и Сапфиры. Эта супружеская пара не смогла жить по апостольским правилам, за что и подверглась суровому наказанию от Бога. Этот случай ярко подтверждает Христов запрет: «не можете служить Богу и мамоне». Компромисса здесь быть не может: Анания и Сапфира на самом деле стали служить мамоне; строгость же наказания обусловлена тем, что их пример мог послужить соблазном для других.

Таким образом, мы видим, что коммунизм – не выдумка революционеров; он от Христа и реализован апостолами, учениками Христа. Коммунизм не только явился средством поддержания высочайшего духовного уровня общины, но и предохранял их от губительного воздействия мамоны.

Идеология социализма основана на коллективизме, который, при достижении определенного уровня любви и солидарности в обществе, способен поддерживать этот уровень, придавая устойчивость всему  социалистическому обществу. Идеологии социализма и капитализма – две принципиальные альтернативные позиции в жизни людей. Их противостояние является решающим для судеб человечества. В статье /3/ автором подробно рассматриваются эти идеологии в их сравнении.

 IV

Продолжая сравнение социализма и капитализма обратим внимание на одно важное обстоятельство. Давая человеку прекрасные дары, социализм требует от него в ответ более высокого уровня нравственности. Чтобы этому утверждению придать определенную форму, введем одну важную меру – уровень падшести (УП). Абстрактно УП – это наше расстояние от Божьего замысла о предмете, расстояние от идеала по духовно-нравственной оси.  Все в этом тварном мире, увы, носит печать падшести, и все дело в том, насколько это расстояние велико. Разумеется, только Бог может объективно измерить падшесть. Но и человек, являясь образом и подобием Божиим, тоже может, хотя и искаженно (вследствие той же падшести) сделать ее оценку. Заметим, что можно применять и противоположное УП понятие – высота. Чем больше падшесть, тем ниже высота. Для  общества УП является самой важной характеристикой, и мы ее будем применять постоянно.

Отметим, что как относительно человека, так и общества нельзя сказать, что их падшесть фиксирована и неизменна. Наоборот, она может меняться, и очень сильно. Человек был разбойником – стал святым. Также и общество – первохристиане, живя сначала по законам ветхозаветного общества, пронизанного куплей-продажей, деньгами и мщением («око за око и зуб за зуб»), стали жить в Иерусалимской общине в братстве, и любви,  в том числе и в имущественных отношениях.  Это общество было нравственно несравненно выше ветхозаветного, что и подтверждается случаем с Ананией и Сапфирой, так и не смогших вырваться из старого общества в новое.

Возвращаясь же к социализму и капитализму, мы вряд ли ошибемся, если скажем, что  социализм в указанном выше нравственно-духовном смысле выше капитализма. Ибо социализм основывается на коллективистской идеологии, а капитализм – на собственнической. Собственно, это очевидный вывод из предыдущего, и мы на нем долго останавливаться не будем.

Второй тезис менее очевиден и разделяется на две части. Во-первых: социализм выше, чем средний УП, вычисляемый по всему человечеству.  Думается, что падшесть человеческая в среднем не сильно изменилась с момента грехопадения, хотя очень многие силятся доказать, что имеет место нравственный прогресс человечества. Автор думает иначе и потому принимает средне-человеческий УП за константу. И во-вторых, капитализм ниже, чем этот  средний УП. Ибо капитализм, как мы уже установили, живет и развивается  за счет греха – ведь грех хорошо продается, и потому капитализму выгодно провоцировать и поддерживать грех. Увы, человек тянется ко всему греховному и незаметно попадает в сети мамоны.

Таким образом, выстраивается очевидная лесенка вниз: верхняя ступенька – социализм; следующая вниз – средний уровень человеческой падшести; наконец, нижняя ступенька – капитализм.  Отсюда еще раз ясна живучесть капитализма – он живуч грехом. И также ясна сложность построения социализма и обеспечения его устойчивости. Тут одного факта существования общественной собственности недостаточно – необходима постоянная борьба против тенденций к выхолащиванию или трансформации в тоталитаризм.

 V

Наконец, рассмотрим социализм и капитализм с точки зрения идеологии. Идеология – комплекс идей, поддерживающих то или иное устроение общества (возможно, даже несуществующее).  Идеология должна в первую очередь отражать наиболее важные (с позиции христианина) моменты существования человека: – 1) отношение к Богу; 2) отношение к земному бытию, выражающееся в борьбе с главным грехом человечества. Таким образом, получается две дилеммы:

– вера в Бога (Б) – атеизм (А);
– борьба с мамонизмом через общественную собственность (О) – положительное (или формально нейтральное) отношение к мамонизму (М). И соответственно получаются четыре варианта:
– БО  (Бог — Общественная собственность)­ – это позиция, завещанная нам в Евангелии;
– БМ (Бог — мамона) –  это попытка все таки совместить Бога и мамону, запрещенная Христом(«не можете служить Богу и мамоне»);
– АО (Атеизм — Общественная собственность) – так пытался жить СССР;
– АМ (Атеизм — мамона) – так живет капитализм (ибо формально не отрицая Бога, капитализм вместо Него поклоняется мамоне).

Такой подход близок предлагаемому А.Г. Кирдяшкиным /4/. Отметим, что второй и третий варианты противоречивы, и поэтому они приводят в конце концов к неизбежному краху. Первый же вариант фактически предлагает концепция Православного социализма, которую поддерживает автор в многочисленных статьях /5/.

Впрочем, это только самые предварительные наметки к осмыслению феномена мамонизма. Но проблема настолько серьезна, что необходимо ее всестороннее рассмотрение, и изучать ее должна христианская социология – наука, которая у нас, к сожалению, никак не встанет на ноги. Христианская социология должна заниматься всеми вопросами, связанными с христианским осмыслением общества, и конечно же в первую очередь – проблемой мамонизма, поскольку давно выявлена общественная сущность этого греха. Но, как оказалось, такой социальный взгляд на вещи не в традиции ортодоксального православия, и потому многие горе-богословы просто отказывают этой науке в существовании. А зря, ибо рассмотрение проблемы на уровне только личного греха, т.е. сребролюбия к пониманию сущности мамонизма не ведет. Только осмысление мамонизма как социального строя способно выявить всю опасность этого главного греха человечества.

В следующих частях мы рассмотрим ситуацию с преодолением мамонизма в наиболее значимых для православного человека конкретных случаях – Византии и России в – трех ее ипостасях: царской, советской и постсоветской.

Часть II. Византия

1.  Попов И.В. Святой Иоанна Златоуст и его враги. – Сергиев Посад, 1908. – С. 95.

2. Сомин Н.В. Обижать заставляет любостяжание. Учение св. Иоанна Златоуста о богатстве, бедности, собственности и милостыне. – М.: Современная музыка, 2014. – 262 с.

3. Сомин Н.В. Глубинный выбор (Заметки по психологии собственности). – http://chri-soc.narod.ru/glubinniy_vibor.htm.

4. Кирдяшкин А.Г. Миссия русского народа и либерализм. – http://chri-soc.narod.ru/kir_missia_russkogo_naroda.htm.

5. Сомин Н.В. Православный социализм как русская идея. – М., 2014. – 316 с.

6.  Хомяков А.С. О старом и новом // О старом и новом. Статьи и очерки. – М.: Современник, 1988. – С. 41-55.

7. Соловьев В.С. Великий спор и христианская политика. // Соч. в 2 томах. Т. 1. – М.: Правда, 1989. – С. 59-167.

8. Соловьев В.С. Россия и Вселенская Церковь. – Минск: Харвест, 1999. – С. 234-524.

9. Соловьев В.С. Византизм и Россия //Сочинения в двух томах. Т. 2. – М.: «Правда», 1989. – С. 562-601.

10. Протодиакон Владимир Василик. Социальные взгляды преп. Симеона Нового Богослова. – https://ruskline.ru/analitika/2011/02/24/socialnye_vzglyady_prep_simeona_novogo_bogoslova.

11. Сомин Н.В. Спор о социализме в Русской церкви (по публикациям конца XIX — начала XX вв.). – http://chri-soc.narod.ru/Spor_soc.htm.

12. Основы социальной концепции Русской Православной Церкви. – М., 2000. – 88 с.

13. Сомин Н.В. «По грехам нашим». О причинах гонений на Церковь в XX веке. – http://chri-soc.narod.ru/po_greham_nashim.htm.

(с) Николай Сомин (ч.1, ч.2, ч.3) 24.03.2020

От неосознанной эволюции к целесообразной системной интеграции на основе системного самопознания

Аннотация. На базе теоретических работ в общей биологии, организационной парадигмы А. Богданова и системных исследований социальной эволюции сделаны системные обобщения организационных процессов в плане функциональной цельности. Установлен всеобщий системный комплекс живых организаций. В целом представлены научные основания цивилизационного перехода к использованию всеобщих для живой природы принципов и законов в организации и развитии общественно-экономических формаций.

Ключевые слова: функциональная цельность, организм, живая организация, живая система, специализация, интеграция, системный комплекс, адаптация, управление, личность, власть, эгоцентризм, либерализм, социоцентризм.

 Широко используемый термин организм (от лат. языка) возник, как известно, в глубоком прошлом, при отсутствии научных знаний о живых объектах природы, которые виделись просто каким-то образом организованными. В то же время феномен их цельности, не только вещественной (физической), но и физиологической (функциональной) рассматривался и философски осмысливался уже Аристотелем и другими мыслителями того периода. В эпоху Великого Просвещения произошло философское распространение первично раскрытых организменных принципов организации живой материи, живых объектов природы на идейные концепции (проекты) организации общественной жизни. Возникли так называемые «органические школы» и направления философского осмысления и организационного проектирования социумов на основе принципов живой природы и исторических типов общественного устройства. Наконец, вслед за великим философским осмыслением опыта живой природы и человечества на основе идейных (идеалистических) и религиозных представлений последовали научно-философские обобщения на основе достижений естествознания (Э. Мах, Е. Дюринг, Ф. Энгельс и мн. др.)¹.

Достижения в познании эволюции живой природы и человечества, а также марксистский проект прогрессивной социально-экономической и политической организации общества составили продуктивную почву для разработки Александром Богдановым (Малиновским) «всеобщей организационной науки» — Тектологии (об этом говорит и такое его высказывание:« … старался идти по пути, который указан Марксом – искать линии развития высших проявлений человеческой жизни, опираясь на их зависимость от развития основных её условий»). Идеи и конкретные результаты исследований А. Богданова были заимствованы и развиты (как отметил А.Л. Тахтаджян) Людвигом фон Берталанфи в «Общей теории систем» [1], [2].

Все перечисленные и другие составляющие великого научно-философского наследия, особенно разработки организационной и системной парадигм, послужили и служат ускоренному развитию научного самопознания. Оно стало обеспечиваться, среди прочего, и эффективной методологией, позволившей успешно анализировать и проектировать сложные и сверхсложные организации – экологические, человеко-машинные, социотехнические и социально-политические («системный подход», «системный анализ», «кибернетический подход», «функционально — организационный подход»). Эта методология позволяет теперь наиболее ёмко и фундаментально исследовать важнейшие для общественного развития основания в их эволюционном и историческом развитии, основания функциональной цельности, которые, можно сказать, эволюционно предписаны обществу как эволюционно высшей «живой организации», надорганизменной организации (метаорганизму). Рассмотрим их «в первом приближении».

Введенный автором термин «живая организация» [3] видится не только научно оправданным, но и продуктивным для научных исследований живой природы, человека и общества. Он позволяет, кроме прочего, выделить и научно классифицировать все организации живой природы относительно вещественных организаций, выстроить общую классификацию в парадигме Богданова. Теоретические исследования в общей биологии, ещё до обобщения Л. Берталанфи, ввели понятие живой системы. Теперь можно видеть (как уже отмечено многими исследователями), что оно выведено путем формализации и выделения в реально существующей живой организации (в организме) структур и процессов, функциональных отношений системного характера, — всего, что составляет открытую систему. Таким образом, цельность живой организации определяется не только её физическим содержанием, физической структурой и физико-химическими связями, но и системной организованностью, функциональными связями иерархического (многоуровневого) характера.

Проблемой научного познания оснований цельности живых организаций занимались многие ученые, среди которых полезно выделить Шмальгаузена И.И., который использовал информационно-системный подход [4]. Рассмотрим несколько важных фраз из указанной ниже работы:

«Целое не получается суммированием частей, хотя бы при участии какого-либо дополнительного фактора. Оно развивается одновременно с обособлением частей, по мере прогрессивного усложнения организации. Нельзя говорить, что целое больше, чем сумма частей. Мы вообще не имеем суммы, так как свойства частей сняты, а в целом мы имеем новые свойства. Организм – не сумма, а система, т. е. соподчиненная сложная взаимосвязь частей, дающая в своих противоречивых тенденциях, в своем непрерывном движении высшее единство – развивающуюся организацию».

«Мы должны изучать то, что объединяет части в одно развивающееся целое и что подчиняет их этому целому, т. е. мы должны анализировать интегрирующие факторы развития и изучать, каким образом эти факторы взаимодействуют и обусловливают согласованное развитие частей в индивидуальном и историческом развитии всего организма», (с. 5).

«Для нас, в настоящее время, главной задачей оказывается установление закономерностей исторического преобразования организмов и, в частности, изучение факторов, определяющих не только прогрессивную дифференциацию, но, в особенности, и интеграцию частей в процессе эволюции всей организации в целом», (с. 22).

«При прогрессивном усложнении организации, как оно наиболее резко выражается в ароморфозах, происходит дифференциация структур и вместе с тем разделение функций и соподчинение частей целому», (с.25).

Хотя Шмальгаузен исследовал главным образом физически цельные организмы, но установленные им закономерности присущи и физически распределенным живым организациям, к которым можно отнести, например, пчелиную организацию и так называемый муравейник. В них хорошо видны процессы специализации (дифференцировки) и интеграции, информационные связи и прочие системные средства.

Исследования оснований и значения цельности организмов в эволюции, особенно выполненные с позиций общей теории систем, системного и информационно-кибернетического подходов, позволяют перейти к продуктивным системным исследованиям периода становления общественных форм жизни гоминидов, становления и развития так называемых общин. Этот период заложил системные основы всего дальнейшего эволюционно-исторического развития общественных формаций, в действительности живых организаций Homo sapiens (метаорганизмов). Поэтому системное его раскрытие, выяснение всех системных процессов видится полезным не только для научно интегрального осознания всей истории человечества, но для системного осознания современных проблем общественного развития.

Наиболее масштабным и научно глубоким исследованием обозначенного выше плана можно считать коллективную работу «Макроэволюция в живой природе и обществе» [5]. В ней, исходя из базовых биологических знаний и эволюционных теорий, авторы использовали теоретический биологический подход и к обществу, к социальному развитию и соответствующую терминологию. В то же время, в своем прилагаемом словаре они определили общество в качестве «особой социально-политической саморегулирующейся системы, способной поддерживать равновесие со средой …». А общину определили как просто «естественно сложившееся надсемейное объединение людей, характеризующееся общностью интересов, иногда общностью происхождения, эмоциональным или культурным единством и т. п. …». Системность и функциональная цельность общины выявляются, конечно, лишь при соответствующем системном исследовании, вскрывающем врожденные и приобретенные информационные свойства людей и общие средства, процессы, являющиеся системообразующими и сохраняющими, образующими цельность и системно развивающими общину.

Попытаемся увидеть и системно обобщить их на основе этнографического исследования Артемовой О.Ю. [6]. Автор выделяет в этом исследовании: индивидуальное поведение и социальную регуляцию; индивидуальное самосознание, характеры и судьбы, другие свойства людей, образующих общину. Рассматриваются также общие системообразующие средства и процессы, такие как социальная структура; языки; коллективизм; власть (вождизм); духовная культура; семья (как ячейка воспроизводства); воспитание; моральное и властно-традиционное нормирование, равенство и использование табу; социальный статус. Артемова отмечает процессы установления цельности в племенах и главные отличия общины от первичного объединения людей,

(с. 21, 25):

«Среди племен Нового Южного Уэльса в Виктории известны такие, которые обладали не только перечисленными выше пятью признаками, но и определенным внутренним единством и зародышами потестарной (предполитической) организации. Они время от времени собирались в полном составе по случаю каких-то событий, которым придавалось большое значение (например, обряды инициации, разрешение наиболее сложных конфликтов, наказание наиболее опасных нарушений социальных норм); время от времени они устраивали советы старших влиятельных мужчин и глав общин, на которых обсуждались проблемы общеплеменного значения; в них наблюдалась определенная иерархия глав общин. В качестве примера можно назвать племя яральди (Р. Берндт 1965, с. 177-179)».

«Однако в отличие от племени община обладала внутренней целостностью, единством; в ней имелось постоянное ядро … , характеризовавшееся прочностью, сплоченностью. Составляющие его люди, очевидно, и являлись хранителями местных традиций в культуре и местных особенностей в языке».

Далее она отмечает:

«Её отличительные черты определялись спецификой хозяйственной системы и социальных отношений первобытных охотников и собирателей. Ведь у них община была единственным объединением, которое одновременно обладало более или менее четко определенной территорией, общностью экономической жизни и значительной экономической самостоятельностью, прочными социальными связями между составляющими её членами, системой, обеспечивающей контроль за соблюдением основных социальных норм, в том числе и зачатками потестарной организации (совет старших мужчин, общинный лидер)».

 Надо заметить, что термины «экономическая жизнь», «экономическая самостоятельность» имеют здесь свой первородный смысл (от греч. oikos и nomos,означающим в переводе законно нормированную жизнедеятельность по сохранению и развитию «домашнего» состояния общины, первой человеческой «живой организации»). Община это организация высшего эволюционного уровня по линии гоминидов, существенно отличная от предыдущих не только и не столько своим содержанием, сколько средствами самосохранения, воспроизводства и развития. Сам человек стал в ней структурно-функциональной единицей, определяющей (совместно с окружающей средой) структурное и функциональное развитие организации на основе своих физиологических и информационных свойств. Совокупность этих свойств, унаследованных от предков и развиваемых в изменяющихся условиях общинной жизнедеятельности, во взаимодействиях индивидов между собой и с природным окружением, стала ведущим системным фактором от начального этапа становления и развития человеческой живой организации в форме общины. В этнографических исследованиях Артемовой и других отмечаются такие системные свойства общинных людей как коллективизм (устремленность к сближению), взаимопомощь, устремленность к самоутверждению и лидерству. Отмечаются и такие всеобщие процессы, — характерные и для живых систем, для организмов предыдущих эволюционных уровней, включая человека: специализация жизнедеятельности (разделение труда по Дюркгейму), специализированная интеграция, социальная регуляция и власть (централизация управляющих процессов), воспитание и социализация (аналогично специализации клеток в организме), адаптирующие и преадаптирующие процессы, самосохранение индивидуальное и общинное (лекари, колдуны, обряды, распределение продуктов и пр.).

Сопоставляя базисные системные процессы в организмах предыдущего эволюционного уровня и аналогичные в развитых общинах и последующих общественных формациях, можно видеть, что физиологические и информационные, системные свойства человека обусловили эволюционно-системную трансформацию базисного системного комплекса человека в системно аналогичный, — в принципе идентичный, комплекс человеческой (надорганизменной) живой организации. Этот содержательно новый комплекс получил своеобразное развитие в последующей социальной эволюции, в историческом развитии общественных формаций. Данный общемировой эволюционный скачок можно рассматривать и как результат адаптациогенеза, подготовленного развитием ароморфоза гоминидов. Теоретические и системные обобщения в биологии (Берталанфи Л. — «общая теория систем», Шмальгаузен И.И., и др.) приводят к понятийно-категориальному содержанию этого всеобщего комплекса, как системного единства процессов, обобщенных следующими категориальными понятиями:управление; адаптация; сохранение; программируемое развитие.

Этот комплекс присущ всем уровням живых организаций (организмам), он образует, сохраняет и воспроизводит жизнь как комплексный процесс биологического движения в форме живых организаций, адаптирующийся к условиям окружающего мира. Можно сказать также, что функциональная цельность живой организации образуется соединением (интеграцией) специализированных систем в указанный комплекс, обеспечивающий достижение организацией высших целей в изменяющейся среде, в изменчивом окружающем мире, — целей устойчивого существования, воспроизводства и прогрессивного развития. Многовековое развитие соответствующих систем данного комплекса в полноценной общине и далее можно с интересом проследить, вплоть до современности, по многочисленным историческим описаниям. Оно было и остается как объективно необходимое для сохранения существования общественной формации в изменяющемся окружающем мире. Здесь, думается, необходимо дать краткие пояснения лишь для понятий сохранения ипрограммируемого развития. Если в организмах (биологических живых организациях) процессы сохранения (живого сохранения, в отличие от законов сохранения в Механике) обобщены понятиями физиологии и гомеостаза, то в общине дополнительно к процессам обеспечения гомеостаза человека (процессам сохранения жизни структурно-функциональных единиц) развертывались процессы материального (физического) и информационного (духовного) сохранения, структурно-функционального сохранения. Процессы программирования развития, присущие каждому человеку, дополнялись средствами социальной памяти и множеством информационных процессов, представленных в этнографии описаниями различных обрядов, процессов формирования и программирования (информационной детерминации) власти, процессов формирования и развития всех составляющих информационной среды общины, средств наследования информационных продуктов определяющих развитие. Следует обратить внимание на то, что в первородной общине и дальнейшем развитии (в отличие от биосистем) стали определяющими информационные связи, основанные на чувственных и прочих свойствах человека (визуальные, звуковые, знаковые, языковые, изобразительные, письменные и пр., и пр.). В общине возникла и получила развитие своеобразная этническая информационная среда, которая получила через многие века самопознания обозначение термином культура.

Описания всех материальных, биологических, природных и информационных (культурных) средств и процессов, составляющих отмеченные выше системные комплексы, приведены в многочисленных этнографических и исторических исследованиях [7] — [13]. Здесь представляется актуальным и научно необходимым акцентировать внимание на следующих, важнейших для социальной эволюции и современного общественного развития, факторах и процессах – факторах личности и личностной (авторитарной) власти, и процессах формирования личности и власти. Уже в первых общинах сложились и получили развитие процессы воспроизводства личностей объективно необходимых (по опыту жизнедеятельности общины) для определенных индивидуальных и коллективных деятельностей (воспитание, обучение и общинная специализация, первичная практика деятельности). Сложились также процессы выявления и выдвижения лидеров в тех или иных коллективных деятельностях на функциональное место управления, соответственно и на место централизованного управления, — место вождя. Здесь надо отметить, что в системном исследовании указанных факторов и процессов необходимо использовать и сугубо системные понятия, соответствующую терминологию, позволяющие, кроме прочего, освободиться от множественных предметных, культурологических и политологических описаний, составляющих основной объем этнографической и исторической литературы. Надо понимать также, что управление, уже в общинной живой организации, представляло собойфункционал, содержащий взаимосвязанные функции восприятия информации, выработки организационных решений и решений (установок, процедур, алгоритмов и программ) по оперативному управлению, функции контроля и выработки организационных и прочих корректировок, и др. Что касается личности, то с позиций системного подхода и системного анализа её следует представлять как функциональный (функционально-психологический) потенциал (совокупность функциональных потенций)человека, как физического носителя системных (общественно значимых) свойств и какструктурно-функциональной единицы живой организации (коллектива, специализированного объединения, всего общества) [14], [15].

Рассматривая процессы различных специализированных деятельностей в древних общинах (аналоги которых сохраняются ещё вдалеке от цивилизаций) можно видеть адекватное (потребностям общины) и устойчивое воспроизводство специализированных деятельностей, в том числе в плане адаптации и самоуправления. В исторических исследованиях видно, что производительные деятельности успешно развивались благодаря положительным обратным связям через развитие внешних обменных процессов и последующей торговли, и через развитие функциональных (в будущем профессиональных) способностей производителей (ремесленников и пр.). Что касается управляющей деятельности общинного, затем общественного и государственного уровней, то можно видеть нараставшую неадекватность «правителей» (вождей и пр.) объективно необходимым потребностям в росте могущества общин и обществ относительно окружающего мира. Видится нараставшее несоответствие традиционного воспроизводства власти (как комплекса управления обществом), обусловленное нарастающими размерами (множествами объектов управления) и сложностями общественных формаций. К этому добавился ещё и бурный общемировой переход к торговым отношениям между странами, к распространению и бурному росту частной собственности, к доминированию экономической деятельности по целям обогащения частных собственников и правителей. Таким образом, функциональная цельность древней общины, распространившаяся на первые общества с предгосударственным устройством власти (в том числе на полисы древней Греции) быстро распалась до специализированных деятельностей по общественным потребностям и частным интересам, под давлением бурной экономической и военно-агрессивной деятельности, направленной на всемерное и безграничное обогащение. Община, осознававшаяся всеми её членами в качестве общего дома, разрастаясь до трудно обозримых пределов и раздробляясь экономическими процессами по частным целям обогащения становилась неким общественно-экономическим пространством (очевидно, в связи с этим Маркс и установил термин «общественно-экономическая формация»). Несмотря на исторический (вынужденный) переход к децентрализации власти, функциональная раздробленность сохранялась и разрасталась соответственно росту и обогащению специализированных структур, происходило всеобщее «классовое» расслоение обществ. Дальнейшее развитие классовых обществ определилось главным образом экономическими и политическими процессами, особенно международными и общемировыми (см. обширную историческую литературу).

В эпоху всеобщего целевого и, можно сказать, революционного преобразования функционально цельных общин и полноценных обществ в функционально раздробленные общественно-экономические формации закономерно возник существенный подъем (всплеск) философского познания человека и общественной жизни. Наиболее существенным он оказался, как известно, в древней Греции. Большое внимание мыслителей было обращено также и на политическое управление (на политии, на соответствующие качества правителей, на процессы формирования власти и её деятельность). В этом плане наиболее прогрессивные мысли были высказаны, как известно, Сократом [16] и Аристотелем [17]. Сократ говорил, например (в интерпретации Нерсесянца, с. 28):

«Ценность человека не в его силе и способности к насилию во имя власти, но в его разуме, в его понимании блага полиса и владении политической добродетелью. А это требует соответствующего воспитания и учения. Политические добродетели, как и прочие человеческие добродетели, развиваются путем изучения и прилежания. Те, кто готовится к политической деятельности и властвованию, должны, по Сократу, научиться воздержанности во влечениях и постигнуть знания, необходимые для пользы полиса и его граждан». И далее:

«Всякий человек, даровитый или бездарный, должен, по Сократу, учиться и упражняться в том, в чем он хочет достигнуть успехов. Особенно значимо воспитание и обучение политическому искусству для людей даровитых. Эти люди, будучи по природе своей нередко неукротимыми и необузданными, без надлежащих знаний способны причинить государству и согражданам огромный вред. И, наоборот, они приносят большую пользу отечеству, если предварительно изучили предмет своей будущей деятельности, научились искусству управления, приобщились к политической добродетели».

Рассматривая историю развития специализированных деятельностей в обществе, мы видим не только «роль личности в истории», но и объективно действующий закон адекватности личности её функциональному месту. Во всех сферах материально-технической, материально-энергетической и информационной деятельности можно видеть историческое развитие систем, обеспечивающих эту объективно необходимую адекватность (систем обучения, общего и специализированного образования, повышения квалификации, конкурсных и прочих систем отбора, систем самообразования). Одновременно видится и существенное, стремительно нараставшее функциональное несоответствие так называемых кадров государственного управления, по всей иерархии управляющих комплексов, которое влекло и неадекватность самих структур и систем управления состояниям общественных формаций, объективно стоящим потребностям в их развитии. Наиболее яркие убедительные примеры такого неадекватного, кризисного развития процессов самоорганизации²важнейшего, всё определяющего комплекса управления общественным развитием мы видим во всей истории человечества и особенно в новейшей истории, в истории России, Советского Союза и в современности. Если в истории до середины 20-го века это парадоксальное развитие общественной формации (социотехнической живой организации) объяснимо существенным отставанием в комплексном системном самопознании, то в последующем, в связи с бурным развитием системных исследований и достаточным объемом знаний для общественно прогрессивного переустройства государственного комплекса, оно объясняется лишь существенной неадекватностью авторитарной власти, определяющих её личностей.

С позиции рассмотренных выше всеобщих системных закономерностей в живой природе, человеке и обществе следует перейти к научно добросовестному (важный акцент для политизированного научного сообщества) системному исследованию и обобщению опыта «политического социализма» в СССР. Здесь надо отметить важное упущение в научных исследованиях этого опыта, видимое с указанных позиций. Термины социализм, коммунизм в обозначении сущности общества, выработанные марксизмом и другими политэкономическими исследованиями, следует считать условно-политическими. Исходя из всеобщих закономерностей в живой природе и обществе видно, что принципы социализма-коммунизма устремляют общество к функциональной цельности, но использование этих политически выработанных терминов для научного обозначения функционально цельного общества не отражает эту главную сущность (иначе все организмы следовало бы называтьсоциалистическими или коммунистическими). Думается, обществу, как изначально живой организации надорганизменного уровня, организованному по всеобщим законам живой природы, то есть функционально цельному и целесообразному в условиях окружающего мира, научно подходит термин гомономная живая организация, а для организмов –биономная. Но, организмы уже научно раскрыты как живые организации (живые системы) достигшие интегральной целесообразности в окружающей среде на основе функциональной цельности. Поэтому научно оправданным видится развернутое определениецелесообразного общества в эволюционно-историческом развитии, — в обобщенной первородной форме и в качестве квази-идеального в научно видимом будущем, как наиболее прогрессивной (для всего человечества) функционально цельной социотехнической живой организации³.

Выше были кратко показаны первичные средства системной организации эволюционно высшей и функционально цельной живой формации (общины) на основе свойств человека и возникших информационных связей. Более подробно они представлены многочисленной научной литературой. Общины устойчиво существовали в сложных условиях окружающего мира и развивались до более совершенного и могущественного состояния, до форм, названных в исторической науке древними обществами. Но, в дальнейшем возникли и стремительно развились товарно-денежные отношения, которые стимулировали деятельности с целями накопления средств жизненного комфорта и денежного обогащения. В системном плане, в общественных отношениях происходило подавление скрепляющих свойств коллективизма и взаимопомощи свойствами эгоизма и агрессии [18] – [21]. Многочисленные исторические исследования экономического и политического развития человечества показывают, что принципы социально-экономического и политического устройства общества, приведшие к так называемому капитализму, получили общемировое распространение и закрепились именно на базе отмеченного подавления скрепляющих отношений в обществе, осуществляемого со стороны имущих и правящих классов (как говорили классики). Принципы социализма-коммунизма были выработаны, как известно, на основе исторических и политэкономических исследований, соответствующими обобщениями Маркса и Энгельса. Наук о человеке и достаточно глубоких теоретических исследований жизни в её эволюционном развитии (кроме учения Дарвина) в ту пору вовсе не было, они только начинались. Фридрих Энгельс в своей «Диалектике природы» (ускоренно сочиненной под влиянием оппонента Дюринга, — доктора естествознания, после основных обобщений Маркса) сделал многие полезные в ту пору для прогрессивного мировоззрения выводы из достижений естествознания, но они, ввиду существенной ограниченности научного познания в области биологии и эволюции, не могли ещё служить в качестве твердых фундаментальных оснований для наиболее целесообразной общественной организации [22]. Вот показательный в этом плане фрагмент текста Энгельса:

«Таким образом, история природы и человеческого общества – вот откуда абстрагируются законы диалектики. Они как раз не что иное, как наиболее общие законы обеих этих фаз исторического развития, а также самого мышления. По сути дела они сводятся к следующим трем законам: …

Все эти три закона были развиты Гегелем на его идеалистический манер лишь как законы мышления: …».

Теперь можно сопоставить обобщения Энгельса (которые существенно обусловили особенности развития марксизма и социализма в России) и современные теоретические и системные обобщения, частично представленные здесь, в работах Шмальгаузена И.И. и других теоретиков, и в кратком представлении законов теоретической биологии [23]. Как теперь понятно, «законы» Энгельса не оказали определяющее воздействие на становление и развитие социализма в России, главными оказались идейно-политические принципы организации на базе догматизированного марксизма-ленинизма и авторитарные принципы государственного управления.

Теперь имеются все научные знания, законы реальной природы, жизни и её организации в различных формах (живых организациях) для перехода к научно и практически выверенным принципам организации и управления в обществе. Но, ещё до начала пресловутой «перестройки» Советский Союз мог перейти, — по состоянию научно-технического развития, к объективно требуемым научным принципам государственного управления (см. работы Афанасьева В.Г.). Однако именно личностный фактор на высшем функциональном месте государства привел СССР к политическому кризису и деградации (что отмечают, в принципе, многие исследователи и подтверждают архивные документы).

Теперь, несмотря на глубокий цивилизационный провал, имеющиеся научные достижения в самопознании и великий опыт общественно-политических преобразований позволяют всё же считать возможным возвышающий цивилизационный переход от политических и социально-экономических реорганизаций (революций, перестроек и реформ) к глубоко осознанной системной самоорганизации на основе кратко представленных здесь и других научных знаний, системных обобщений. С позиции вышеизложенных оснований прошлые и современные направления либерализма видятся легкомысленными выводами из опыта человечества, а идеи социоцентризма – научно обоснованными и положительно выверенными. В современном мире наряду с идеями социализма развиваются и идеисолидарности, философски и научно разработанные совместно с «органицизмом» французскими мыслителями [32] – [35], но как показывает Зотов [34] при рыночно-капиталистических общественных отношениях они направлены лишь на смягчение классовых противоречий и часто используются сугубо в борьбе за власть. Французский исследователь возникновения и развития идеи солидарности отмечает, к примеру, в заключительной части своей статьи [35]:

«От социального государства с видением организации некого общества, претендующего на освобождение каждого, мы перешли к государству – корректору недостатков рыночной экономики. Без коллективной ответственности, которая проходит через обсуждения и договорные соглашения, солидарность скорее носит защитный слой, заделывает бреши в обществе, охваченном неистовым индивидуализмом». 

Тем не менее, понятие солидарности в правовой сфере, думается, может содействовать целесообразному развитию общественно-экономических формаций. Опыт СССР показывает, что необходима определенная правовая нормирующая композиция общественно целесообразного согласования социоцентричных и свободно-творческих деятельностей. Всё свободно генерируемое (на основе природной активности человека) должно быть общественно целесообразно обработано и усвоено. Этот принцип имеет место и в функционировании сознания человека по собственным целям жизнедеятельности, в самой целевой деятельности. В современных обществах «свободы и демократии» имеют место сверхбольшие множества общественно «лишней» и вредной информации. Имеет место объективная необходимость организации специализированных и общих, стратегических экспертных систем (история становления общественно целесообразной фильтрации социальной информации начинается с древней общины, с властных подходов к её пониманию). В научно-политических слоях общественного сознания должны доминировать понятия общественной целесообразности, полезности и эффективности, понятия системного самопознания. Проблема информационно-функциональной цельности в общественном устройстве и развитии требует наиболее глубокого и всестороннего междисциплинарного изучения, определенной популяризации. Для предварительного осмысления и осознания общественной важности, прогрессивности целесообразной цельности надо обратить внимание на великие исторические примеры положительного, судьбоносного действия её как в отдельных сферах общества, так и во всем обществе, в общемировом опыте. Здесь полезно вспомнить реализацию масштабных проектов и строек в СССР, послевоенного возрождения в течении нескольких лет (с одновременной реализацией атомного проекта!). Но, высочайшим из всех исторических примеров поистине «божественного» действия цельности общества (Союза народов), несомненно, является Великая Победа СССР над мощнейшей агрессией фашизма!

Литература

1. Системные исследования 1971. Сб. статей. М., 1972. – 280 с. URL:https://www.twirpx.com/file/239809/ (дата обращения: 11.02.2020).
2. Системный подход в современной науке (К 100-летию Людвига фон Берталанфи) / Отв. ред. Лисеев И.К., Садовский В.Н. М.: Прогресс-Традиция, 2004. — 560 с. URL:https://www.twirpx.com/file/2187374/ (дата обращения: 10.02.2020).
3. Васильев А.И. Философия и наука о жизни и для жизни: От философии живой материи к интегративным системным исследованиям (из опыта авторских исследований 1990 – 2018 гг.) // «Академия Тринитаризма», М., Эл № 77-6567, публ.25886, 19.11.2019.
4. Шмальгаузен И.И. Организм как целое в индивидуальном и историческом развитии. Избранные труды. М.: Наука, 1982. — 386 с. URL: https://www.twirpx.com/file/1769273/ (дата обращения: 18.02.2020).
5. Гринин Л.Е., Марков А.В., Коротаев А.В. Макроэволюция в живой природе и обществе. М.: Либроком, 2013. — 248 с. https://www.twirpx.com/file/2187767/ (дата обращения: 18.02.2020).
6. Артемова О.Ю. Личность и социальные нормы в раннепервобытной общине (по австралийским этнографическим данным). М.: Наука, 1987. — 200 с. https://www.twirpx.com/file/2089165/ (дата обращения: 18.02.2020).
7. Поршнев Б.Ф. О начале человеческой истории (Проблемы палеопсихологии). М.: Мысль, 1974. — 255 с. URL: http://www.twirpx.com/file/319989/ (дата обращения: 18.02.2020).
8. Кропоткин П.А. Взаимопомощь как фактор эволюции. М.: Самообразование, 2007. — 240 с. URL: http://www.twirpx.com/file/851299/ (дата обращения: 18.02.2020).
9. Эфроимсон В.П., Родословная альтруизма (Этика с позиций эволюционной генетики человека). // Новый мир, 1971, №10. URL: http://www.twirpx.com/file/223715/ (дата обращения: 18.02.2020).
10. Семенов Ю.И. Как возникло человечество. Изд. 2-е, с нов. предисл. и прилож. — М.: Гос. публ. ист. б-ка России, 2002 — 790 с. https://www.twirpx.com/file/160818/ (дата обращения: 19.02.2020).
11. Токарев С.А. Ранние формы религии. М.: Политиздат, 1990. — 622 с. https://www.twirpx.com/file/2071123/ (дата обращения: 19.02.2020).
12. Сакрализация власти в истории цивилизаций. Части I, II, III. Отв. редакторы: Д.М. Бондаренко, Л. А. Андреева, А.В. Коротаев – М., 2005. – 447 с. https://www.twirpx.com/file/1173983/ (дата обращения: 19.02.2020).
13. Назаретян А.П. Антропология насилия и культура самоорганизации. Очерки по эволюционно-исторической психологии. Изд. 3-е, стереотипное. — М.: Либроком, 2012. — 256 с. URL: https://www.twirpx.com/file/1128154/ (дата обращения: 18.02.2020).
14. Маркарян Э.С. Вопросы системного исследования общества. Монография. М.: Знание, 1972, — 62 с. URL: http://www.twirpx.com/file/1545718/ (дата обращения: 19.02.2020).
15. Маркарян Э.С.: 1) Интегративные тенденции во взаимодействии общественных и естественных наук. Монография. Отв. ред. Д.И.Дубровский. — Ереван: Институт философии и права АН Армянской ССР, 1977. — 230 с. URL: https://www.twirpx.com/file/1545722/ (дата обращения: 20.02.2020); 2) Теория культуры и современная наука. Логико-методологический анализ. М.: Мысль, 1983. 284 с. URL: https://www.twirpx.com/file/36346/ (дата обращения: 09.09.2019).
16. Нерсесянц В.С. Сократ. М.: Наука, 1977, — 156 c. URL: http://www.twirpx.com/file/903124/ (дата обращения: 19.02.2020).
17. Доватур А. Политика и политии Аристотеля. Монография. — М.: Наука, 1965. — 393 с.URL: https://www.twirpx.com/file/117889/ (дата обращения: 20.02.2020).
18. Докинз Р. Эгоистичный ген. М.: Corpus. 2016. — 610 с. URL:https://www.twirpx.com/file/2059175/ (дата обращения: 20.02.2020).
19. Кулишер И.М. Очерк экономической истории Древней Греции. Монография. Ленинград: Книгоиздательство «Сеятель» Е.В. Высоцкого, 1925. — 240 с. URL:http://www.twirpx.com/file/1262571/ (дата обращения: 18.02.2020).
20. Экономическая история мира / Под ред. М.В. Конотопова. Том 1. В 6-ти томах. — М.: КНОРУС, 2008. — 492 с. URL: http://www.twirpx.com/file/1860855/ (дата обращения: 18.02.2020).
21. Камерон Р. Краткая экономическая история мира. От палеолита до наших дней. М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2001. 544 c. URL: http://www.twirpx.com/file/1222559/ (дата обращения: 18.02.2020).
22. Энгельс Фридрих. Диалектика природы. М.: Госполитиздат, 1941. — 338 с. URL: https://www.twirpx.com/file/2777777/ (дата обращения: 21.02.2020).
23. Чернов Г.Н. Законы теоретической биологии / Биология 1990, №01 / М.: Знание, 1990. — 64 с. (Биология). URL: https://www.twirpx.com/file/1669061/ (дата обращения: 19.02.2020).
24. Гринин Л.Е. Государство и исторический процесс. Эпоха формирования государства. Общий контекст социальной эволюции при образовании государства. Монография. — М.: КомКнига, 2007. — 272 с. URL: https://www.twirpx.com/file/713756/ (дата обращения: 19.02.2020).
25. Гуторов В.А. К вопросу о происхождении государства: парадоксы и аномалии современных интерпретаций. Конспект статьи // Политические исследования. 2014. №03 — М.: Наука, 2014. – 29 с. URL: https://www.twirpx.com/file/1773778/ (дата обращения: 20.02.2020).
26. Афанасьев В.Г. Общество: системность, познание и управление. М.: Политиздат, 1981. — 432 с. URL: https://www.twirpx.com/file/2204966/ (дата обращения: 20.02.2020).
27. Поваров Г.Н. Ампер и кибернетика. М.: Сов. радио, 1977. — 96 с. URL: http://www.twirpx.com/file/292730/ (дата обращения: 20.02.2020).
28. Прангишвили И.В. Системный подход и общесистемные закономерности. М.: СИНТЕГ, 2000. — 528 с. URL: http://www.twirpx.com/file/1115706/ (дата обращения: 20.02.2020).
29. Кемеров В.Е. Методология обществознания. Проблемы, стимулы, перспективы. Монография. — Свердловск: Изд-во УрГУ, 1990. — 164 с. URL:https://www.twirpx.com/file/1615038/ (дата обращения: 21.02.2020).
30. Марков А.В. Эволюционные корни этики: От бактерий до человека // Историческая психология и социология истории. — 2010. — №2. С. 152 – 184. URL: https://www.twirpx.com/file/2610269/ (дата обращения: 21.02.2020).
31. Идея эволюции в биологии и культуре / Отв. ред. Баксанский О.Е., Лисеев И.К. М.: «Канон+» РООИ «Реабилитация», — 2011. — 639 с. URL:https://www.twirpx.com/file/1799922/ (дата обращения: 10.02.2020).
32. Сен-Симон. Избранные сочинения в 2-х томах. [Предшественники научного социализма]. Москва – Ленинград. Изд. Академии наук СССР, 1948. Т.1 – 468 с. / Т.2 – 486 с. URL: http://www.twirpx.com/file/268799/ (дата обращения: 07.09.2019).
33. Вормс Рене. Общественный организм. М.: Либроком, 2012. 274 с. — (Из наследия мировой социологии). URL: https://www.twirpx.com/file/819651/ (дата обращения: 07.09.2019).
34. Зотов А.А. Солидаризм во Франции в период Третьей Республики: Леон Буржуа и Селестен Бугле: рецензия // Социологические исследования №10, 2018. С. 171-174.
35. Блэ М.-К. Солидарность / Пер. с фр. А.А. Зотова // Социологические исследования №8, 2018. С. 12-21.
36. Быков А.В. Социология морали и эволюционная теория: история и перспективы взаимодействия // Социологические исследования №1, 2017. С. 127-134.
37. Лапин Н.И. Антропосоциокультурный эволюционизм – метатеоретический принцип изучения сообществ людей // Социологические исследования №3, 2018. С. 3-13.

Примечания:

¹ В нашей истории, к началу текущего века такого рода обобщения были сделаны главным образом Н.Ф. Овчинниковым и В.С. Степиным (с сотрудниками).

² Используемый некоторыми исследователями биологический подход и соответствующий термин политогенез видится научно неоправданным, поскольку структурно-функциональные единицы соответствующих процессов в обществе (живой организации) обладают управляющим сознанием (развивающимся стохастическим образом) и соответствующим самодвижением, то есть функционально развиваются под определяющим действием не биологических, а социальных процессов.

³ Насколько помнится, в 90-х годах в официальной академической науке было принято решение отказаться от наиболее полного и адекватного научного определения общества как такового. В настоящий период, в связи с развитием системного самопознания (в том числе эмпирического) видится целесообразным вернуться к этой теме, но в направлении выработки квази-идеальной модели целесообразного общества.

К материалам Международной научной конференции «Формирование целостной отечественной гуманитарной науки на системных основаниях» (Москва, 25.02.2020)

 Источник