Евразийский полюс

Тема мобилизации неразрывно связана с темой будущего России. Перефразируя слова одного из политиков нынешней РФ можно с уверенностью сказать: «Есть мобилизация — есть будущее, нет мобилизации — нет будущего!». Собственно, как без мобилизации нет и самой России. Александр Проханов в своей программной статье «Мобилизация или смерть!» доказывает, что без мобилизационного проекта «России не выжить среди нарастающих, один серьёзнее другого, исторических вызовов».

Попробуем разобраться, по каким причинам, и действительно ли нам так необходима сейчас мобилизация. Может быть, нам удастся, как и прежде, обойтись без неё? Для начала проследуем от обратного: если не мобилизация, то что? Мобилизация противоположна расслабленности, демобилизации (как пишет тот же Проханов). По сути, мобилизация — это «выход из зоны комфорта», как любят выражаться современные психологи. То есть комфорт и уют — это не мобилизация.

Иными словами, мобилизация — это нечто противоположное стабильности, а значит любая дестабилизация сама по себе — хороший повод для мобилизации. Например, эпидемия коронавируса, грозящая переделом мира, экономическими проблемами, связанными с крушением глобалистского проекта вместе с его духом финансизма и открытой в мировом масштабе экономикой, — чем не повод для мобилизации? Повод остановиться, задуматься, встряхнуться и начать новый проект, во всём противоположный расслабленности, комфорту и уюту, являвшимся смыслом бытия предыдущих лет: тучных, стабильных, но без всяких признаков мобилизационного развития.

В качестве самоуспокоения будем считать, что в прежние годы, с момента ельцинского падения в пропасть, через период путинской стабилизации и выравнивания, у нас ещё не было повода для мобилизации. Просто не возникало подходящего момента. «Да и просто хотелось пожить» — в стабильности, без катастроф и распада, без крушения государства, вымирания населения по миллиону в год, обвала экономики и галопирующей инфляции, — неотъемлемых атрибутов «святых девяностых», если кто забыл. Ну что, пожили, успокоились, отдохнули? Массы скажут: «Конечно же, нет! Хотим ещё!» Пассионарии, люди длинной воли, носители аполлонического логоса скажут: «Да сколько можно разлагаться?! Необходим рывок».

В любом случае, хочешь не хочешь, а час настал: мир накрыт пандемией коронавируса, после которой уже не будет прежним. А стало быть, пришло время для мобилизации: отставить комфорт, уют, расслабленность, ибо с ними невозможно войти в новый мир. С ними в условиях глобального передела возможна только смерть: уютно, расслабленно и в комфорте умереть на диване, либо загнуться от коронавируса под мерное журчание ТВ, либо — в качестве балласта нового, посткоронавирусного человечества, — превратиться в гумус грядущего многополярного мира, идущего на смену рухнувшему однополярному проекту. Не нравится такой сценарий, не хочется умирать в комфорте? Значит, вы человек психоактивного типа — добро пожаловать к нам, в мобилизационный проект!

Многополярный мир — это мир, в котором существует не один цивилизационный полюс, Запад, а несколько. И один из них — евразийский цивилизационный полюс. Мобилизационный проект для России посткоронавирусной эпохи — создать этот цивилизационный полюс, быть его основой, его центром, а не отсиживаться в масштабах РФ. Для этого необходимо приложить экстраординарные усилия, то есть мобилизоваться. Иначе их приложат другие. Например, Китай, и тогда сценарий будущего Евразии будет не русским, а китайским.

Начать следует с понятного и близкого для всех — с экономики, а конкретно — с создания евразийской валюты. Скажем, евразийского рубля, с соответствующей реформой всей банковской системы нового большого евразийского пространства. С отказа от виртуальной, чисто финансовой экономики и сосредоточения на реальном секторе с последующим переходом к рублю, обеспеченному золотом. Ну и, конечно, с участием в разрушении глобалистского финансового ракового нароста в мировом масштабе, вместе с союзниками из числа других цивилизационых блоков: Китаем, Индией, Ираном, Латинской Америкой, освобождённой от присутствия США.

Мне могут возразить, что мы и так осуществляем евразийскую интеграцию, последние двадцать лет поддерживая и развивая различные евразийские интеграционные проекты: ТС, ЕАЭС, ОДКБ, ШОС и даже Союзное государство России—Белоруссии. Да только развиваем их ни шатко ни валко, расслабленно, вальяжно:

— Хотите интегрироваться?
— М-м-м…
— А, ну ладно, подождём, а пока проведём олимпиаду. Или этот, чемпионат…

Евразийская интеграция должна быть мобилизационной, с включением всех возможностей: не только экономических, но и политических, дипломатических и так далее. Даже, если понадобится, то и военных — когда речь идёт, например, о бывшей Украине, захваченной Госдепом и ЦРУ.

Для евразийской интеграции Украины — а без неё новый цивилизационный блок не сможет быть подлинно евразийским — нужны мобилизационные сверхусилия. Не такие большие, по сравнению с аналогичными сценариями прошлого, в частности, советского. Но для нынешней администрации — именно сверхусилия. И их надо приложить. Не раньше, так позже. Не говоря уже о Белоруссии. Единый евразийский рубль, пока Лукашенко не против, — в качестве отправной точки, далее везде.

Мобилизационный евразийский сценарий — это сохранение патерналистской модели: не только пресловутой «властной вертикали», но и подлинной комиссарской диктатуры (а не «суверенной диктатуры», что в терминах Карла Шмитта, по сути, тирания). Это — внесение поправок в Конституцию без всякого голосования (тем более, что предложенная на сегодня модель и так выпадает за рамки легальности) в качестве отправной точки для новой Конституции: свода базовых догматов русской государственности на пути к установлению полноценной монархии, в качестве институционального задела, после проведения всероссийского Земского Собора (ибо не из этих, конечно, выбирать монарха). Всё это вполне возможно реализовать под предлогом коронавируса, после введения чрезвычайного положения (которое может быть оправдано только таким, мобилизационным набором последующих мер, а не просто так).

Мобилизация для нынешней России — это социальная ориентация. Два с лишним десятилетия оголтелого, несправедливого, грабительского и компрадорского капитализма показали: никакого капитализма в России никогда не будет. В лучшем случае — многоукладная экономика. Капитализм же возможно насаждать только временно, ненадолго, через насилие и утрату легитимности, наращивая отчуждение с собственным народом, и всегда — в страхе перед потерей всего. Отсюда — судорожные конвульсии временщиков: вывезти, спрятать в оффшоре, подальше от страны, где не живёт семья, где сами работают, зажав нос, вахтовым методом, проклиная в жилетку и плюясь в ужасе перед неминуемым возмездием.

Всё равно всё найдём и вернём на Родину, в Государство, народу, ибо так справедливо! Восстановление социальной справедливости — это и есть мобилизационный сценарий для будущей России.

Мобилизация — это развитие приоритетных областей высоких технологий и производства. Не разворовывание огромных бюджетов, выделяемых для «Роснано» в «Сколково», но высокие технологии без Чубайса. С акцентом на оборонную промышленность и изгнанием из профессии за любые помыслы о том, что за счёт безопасности можно сэкономить. Высокие технологии в мобилизационном формате — это весь комплекс, включая восстановление полноценного, фундаментального образования и системы здравоохранения «по Семашко».

Всё это предполагает перестройку социальной системы нынешнего российского государства, тотальную кадровую ротацию, и, в первую очередь, изменение нравственных идеалов и ориентаций. Государственный служащий мобилизационного образца — это аскет-идеалист, движимый безграничной любовью к своему народу и безраздельно жертвующий собой ради русского Государства, лежащего в центре евразийского цивилизационного блока. Любое проявление расслабленно-гедонистских и карьерных мотиваций, любое пренебрежение к идеалам служения, труда, героизма и жертвенности теми, кто призван служить Государству и народу, — должно караться самым жесточайшим образом.

Нет смысла говорить о том, что в мобилизационном проекте такого рода не может быть и намёка на присутствие в самой России сети прозападной агентуры влияния. А она сегодня не только находится при власти и во власти, но даже доминирует во многих секторах жизни: информационной среде, экспертном сообществе, культуре, образовании.

Эти сети либеральной агентуры, симпатизирующей Западу, были встроены в государственную машину постсоветской РФ в те же 1990-е и являются Системой, которая разрушает государство изнутри, представляя собой раковую опухоль. Управляемая напрямую из США, эта Система до сих пор остаётся важнейшим источником формирования социальных процессов и трендов, в том числе — демобилизации и разложения. Присутствие данной Системы не только на теоретических площадках (это пускай), но на государственных постах и в общественно-значимых институтах, противоречит самой идее безопасности России в новых исторических условиях. Именно поэтому для мобилизационного сценария так важно ужесточение наказания за подрывную антигосударственную деятельность.

Вы скажете, глядя в телевизор, что всё это невозможно. Что описанный сценарий сродни сценариям Илона Маска про полёт на Марс, или полёта на Луну американских астронавтов под командованием Нила Армстронга. Глядя в телевизор, ничего другого сказать и нельзя, ибо в состоянии демобилизации и коронавирусной неги телевизор всегда прав.

Но здесь речь идёт о догматическом ходе вещей, о некоем холодном анализе происходящего и жёсткой констатации умирания без мобилизации. Это — мобилизационный сценарий, а он, как мы выяснили в самом начале, противоположен стабильности, жёсток и даже жесток, он вне рамок зоны комфорта. Можно, конечно, выбрать мир без России. Тогда на вашей стороне демобилизация, смерть и время; если вы никогда не жили, у вас пока ещё есть такая опция. Но не у нас. Ибо на нашей стороне — Государство, Народ, Жизнь и Вечность. Поэтому мы выбираем Мобилизацию!

(с) Валерий КОРОВИН, «Завтра», 20.04.2020

Исключают ли друг друга православие и социализм?

Окончательно покинув пространство модерна с его неизбежным догматическим утверждением прогрессизма, позитивизма и атеизма как базовых предпосылок любой политической теории модерна, выйдя за рамки его тотального доминирования, мы обретаем невозможную доселе свободу переосмысления тех явлений, терминов и понятий, которые до определённого момента казались устоявшимися аксиомами. Сегодня же, плавно вползая в парадигму постмодерна с его безразличием как к «незыблемым» постулатам модерна, так и к ценностям традиции, мы можем совершенно свободно, без каких-либо интеллектуальных «обязательств» и ограничений, осмыслить такие понятия, как, например, православие или социализм. И, не боясь быть подвергнутыми осмеянию или остракизму, — ведь в постмодерне больше нет единых критериев — выявить общее, отбросив частное, и использовать то, что нам нужно и важно в деле формирования идеи русского народа, принимаемого вне зависимости от смены парадигм в качестве высшей ценности, стоящей как над периодом торжества модерна, отрицающего традицию, так и над безразличием постмодерна. Именно это безразличие есть шанс для традиции в равных условиях доказать свои преимущества, вернув понятиям православие и социализм их изначальный — традиционный, а не купированный модерном — смысл. Использовав как базовые категории новой — за рамками модерна — русской идеи.

Православный социализм — невозможность понятия

Главными параметрами модерна, как известно, являются три основные категории: прогрессизм — завтра будет лучше, чем вчера; позитивизм — существует только то, что доказано опытом или установлено чувственно; и материализм с вытекающим из него атеизмом, бытием, определяющим сознание, базой и надстройкой.

В категориях модерна православие — это пережиток, лежащий за рамками прогрессизма, позитивизма и материализма, который следует преодолеть. Православная традиция утверждает, что человечество движется по пути апостасии, отступления от истины и веры, иными словами, деградирует с духовной точки зрения. При этом существование Бога не доказано ни опытом, ни чувственно, а сфера материального рассматривается с точки зрения православной традиции лишь как функция от духовного, как некая производная от духа. Сам модерн постулирован на отрицании такого подхода к осмыслению реальности как вещественной, действительной философской категории.

Совсем другое дело — социализм, рассматриваемый в модерне как явление исключительно прогрессистское — бесконечное развитие и рост, материалистическое, а значит, бесконечное материальное развитие и рост — и позитивистское, где базис и надстройка — это не только теория, но и воплощённая в вещественной реальности практика приращения благосостояния и материи. В этом смысле марксистский — а именно из марксистского учения он был вычленен — социализм есть явление, практически во всём противоречащее православию. Апостасия в нём есть очищение от пережитков тёмного прошлого, Бог не доказан и не обнаружен визуально: «Гагарин в космос летал, а Бога там не видел». Да к тому же материя, физическая категория есть единственная данность в субъектно-объектной паре человека, оставшегося один на один с природой после «вынесения Бога за скобки».

Таким образом, с точки зрения модерна движение в сторону православия и движение в сторону социализма — это два противоположных вектора, явления, исключающие друг друга и во всём друг другу противоречащие. С точки зрения материалистического сознания прогрессиста-позитивиста православный социализм невозможен.

Православный социализм — возможность понятия

Постмодерн пошатнул незыблемость модернистских категорий. Не то что бы выступил с заявкой на возвращение традиции — премодерна, — на отрицании которого выстраивался модерн. Скорее, поставил модерн и традицию в равные, конкурентные условия. Теперь уже прогрессизм, позитивизм и материализм оказались под большим вопросом, в статусе таких же категорий веры, как прежде Бог, дух, метафизика. Отныне данностью является то, во что мы верим: хотим — верим в материю, а хотим — в Бога. У тех, кто в модерне находился под запретом, появился шанс настоять на своей правоте.

Получив такую свободу выбора, попробуем переосмыслить понятия православие и социализм в новых условиях, возьмём православие так, как оно само себя определяет, а не как его определяет модерн. На социализм же можно взглянуть и с точки зрения премодерна — что в нём соответствует традиции, а что — нет, оставив при этом самоопределение социализма в категориях марксизма. Исходя из этого, попробуем постулировать православный социализм как совершенно новое явление. Для этого вычленим несколько пересекающихся параметров. Некоторые из них совпадают с социализмом, вытекающим из марксистской догматики модерна, но в более органичном виде, а некоторые — не совпадают.

Первое, что является неоспоримой дефиницией как для православия, так и для социализма — это нестяжательство, которое номинально внутри православного учения противостоит такому явлению, как иосифлянство. Это явление касается узкой среды — монастырского устройства, и при этом выражено в попытках участвовать, как сейчас говорят, в общественной жизни, влиять на состояние окружающего общества. Все эти нюансы имеют значение только внутри православия и не заметны для внешнего взгляда, особенно с нынешних позиций апостасийной реальности. Нестяжательство также является основным параметром марксистской версии социализма. В этом понятии наблюдается смыкание, а значит, можно принять нестяжательство укрупнённо, как базовую категорию и православия, и социализма, что создаёт основу для нового понятия — православный социализм.

Следующая категория — социальная справедливость. Её воплощение выражается в том, что интересы общества и даже его запросы всегда первичны и стоят над интересами отдельно взятого индивидуума. В соответствии с таким подходом — общее выше частного — и определяется категория социальной справедливости. То есть справедливо то, что отвечает в значительной степени запросам общества. В отличие от справедливости либеральной, которая утверждает, что справедливо то, что отвечает интересам индивидуума, который получает по своим трудам, по усилиям, по знаниям, по талантам, не исходя из общественных интересов.

Доминирование общего над частным — это то, что свойственно и православному мировоззрению, и марксистскому социализму, к которому мы привыкли за период модерна, а значит, социальная справедливость есть вторая базовая категория православного социализма.

Таким образом, выходя за рамки модерна и основываясь на двух базовых параметрах, пересекающихся как в православии, так и в социализме, мы получаем возможность постулирования такого явления, как православный социализм, в новых условиях — без прогрессизма, позитивизма и атеизма.

Переменные составляющие православного социализма

Продолжая рассматривать исходные параметры православия и социализма, можно обнаружить и некоторые принципиальные отличия. Например, то, что в православии отсутствует жёсткий запрет на частную собственность в отношении средств производства, а также на владение тем или иным крупным имуществом, имеющим общественную значимость, что является догматической составляющей марксистского социализма. В пределе, когда социализм достигает своей высшей точки, то есть трансформируется в коммунизм, запрет на частную собственность становится ещё более тотальным, вплоть до обобществления жён и детей, что исключено в традиционном обществе, не говоря уже о каком-либо материальном имуществе.

И в то же время православие жёстко запрещает, вплоть до отлучения от святынь или даже от церкви, банковский процент и производство капитала либо материальных ценностей «из ничего» (ex nihilo). К такому возникновению денег «из ничего», а именно так следует рассматривать банковский — ростовщический — процент, марксизм относится безразлично в том случае, если этот банковский процент приращивает собственность или материальную составляющую, принадлежащую классу труда, а не классу капитала. То есть, если это приращение процента происходит в интересах класса труда, то такой банковский процент в принципе допустим. Что категорически не соответствует православному представлению.

Данные — переменные — составляющие православия и социализма на разных этапах воплощения интегральной идеи православного социализма, концепт которой мы пытаемся сформировать, могут быть как опционально использованы, включены в новую идеологическую модель, так и в какой-то момент, по мере развития (или стагнации) данного концепта, исключены.

В нынешнем состоянии общество, едва вышедшее из парадигмы модерна, всё ещё склонно в большей степени исходить из привычных материалистических категорий. В этой связи для перехода от категорий модерна в общественное устройство, где традиция имеет всё большее значение, на каких-то этапах вполне возможно включить в складывающуюся идеологему православного социализма допустимость использования банковского (ростовщического) процента. Чтобы уже на следующем этапе изжить этот модернистский «пережиток». В случае же, если общество в своём развитии двинется не к традиционным, изначальным формам, а к некоей новой формации на основе православного социализма, возможно, этапом его развития станет и исключение частной собственности в том или ином виде.

Параметры русского общества

Основные критерии православного социализма — нестяжательство, социальная справедливость или, в целом, категория справедливости; постановка общего над частным; возможный запрет на дачу денег в рост и отсутствие запрета на частную собственность, если она заработана честным и свободным трудом, а также нежелательность частной собственности на общественно-значимые объекты — всё это основные категории, которые мы относим к социалистическим. И если взглянуть в исторической оптике, то все они являются основными ценностными ориентирами социально-политического устройства русского народа от момента его складывания из множества различных этнических групп: финно-угорских, восточнославянских, тюркских, — до нынешних времён.

В момент принятия православия и возникновения русского народа как некой органичной полиэтнической общности с единым языком, верой, культурой и общей исторической миссией, эти принципы стали основой мировоззрения русских, сформировали онтологическую основу русского народа.

И вполне закономерно, что в ситуации, когда эти принципы попираются, а на первый план выходят противоположные им принципы — обогащения, индивидуализма, ростовщичества, частнособственнических инстинктов — всё то, что соответствует типу буржуазного государства и представляет собой либеральные принципы, — русские оказываются в заведомо проигрышном положении.

Относясь с явным отвращением к наживе, превосходству частных интересов, которые становятся мерой всех вещей, к несправедливости, и внутренне отрицая это, русские, когда они под воздействием нежелательных обстоятельств принимают отрицаемое как данность, тем самым ставят себя в заведомо проигрышное положение. Всякий раз принятие этих антиценностей вопреки коллективному бессознательному отрицательно сказывается как на состоянии самих русских, которые начинают разлагаться под гнётом этих «нерусских» ценностей, так и на русской государственности, ослабевающей, стагнирующей и отступающей в данные периоды нашей истории.

Даже в марксистской версии социализма, которая нарочито выхолащивала эти принципы из национального мировоззрения, помещая их в жёсткие рамки прогрессизма, позитивизма и материализма, даже в этой среде русские чувствовали себя более комфортно, чем в ситуации, когда социалистические принципы не учитываются совсем, а в обществе, напротив, насаждаются и доминируют принципы, противоположные им.

Таким образом, вся несоциалистическая форма государственности бьёт по русским как по органической общности, по русскому государству как государству, стоящему по своей природе на страже справедливости, по субъектности русских в историческом процессе — как народу, выполняющему миссию приближения к всеобщему спасению. Но ровно то же самое можно сказать о православии и его основных ценностных ориентирах. Всякая другая ценностная система — не православная и не социалистическая, — заведомо непригодна для истории, если мы говорим о русском государстве, что прекрасно представляют себе и его враги.

И возвращение к марксистским принципам социализма является неким необходимым, но недостаточным условием нашего развития, в то время как социалистические принципы, вытекающие из православной этики, дают возможность развиваться русским как народу и русской государственности как политической форме самоорганизации во всей полноте. И если говорить об идее спасения как об эсхатологической идее существования русского государства, выходящей за рамки материального, которое само по себе бессмысленно, то обеспечение её реализации возможно только при условии соблюдения главной формулы нашего поступательного к ней движения: православие плюс социальная справедливость, облечённая в форму социализма. В этом синтезе, в чём-то парадоксальном, и заключается сила русского народа и русского государства.

Источник

Либеральное разложение

Последние 20 лет мы находимся под властью гегемонии либерального дискурса[1], и как следствие ценностей, привнесённых в Россию чужеродными силами на волне либеральной революции начала 1990-х годов, повлекшей за собой деструктивные последствия. В центре либеральных ценностей лежит индивид, базовыми качествами которого являются личная корысть, частная заинтересованность, стремление к наживе и меркантильные интересы, все те качества, которые разъедают русское общество последние десятилетия. Именно торгующий индивид лежит в центре развития либерального общества, которое навязывается России, это его главный субъект, а само либеральное общество складывается из индивидуумов — атомизированных, разрозненных, борющихся друг с другом агрессивных единиц. Так общество видят либералы[2].

Русское общество традиционно совершенно иное. В нём целое гораздо выше частного, гораздо больше, чем сумма совокупных частей: холистский, целостный взгляд русского человека, который целое, общее видит выше своих частных интересов, больше и значимее[3]. Именно такой русский взгляд разрушается, подрывается либеральным дискурсом, который все эти годы подаётся как единственно верный.

Основываясь на чуждых для России либеральных ценностях, апологеты либерализма навязывают модель гражданского общества, которое вытекает из этого либерального принципа. Данный принцип доминирует в Европе, по этой логике развивались европейские государства-нации. Но когда мы механически, бездумно переносим принцип гражданского атомизированного общества, где гражданин, индивидуум, а не иные, совокупные критерии значимости, является «мерой всех вещей», мы создаём атмосферу отчуждения общества от власти. Нарастание этого отчуждения мы и наблюдаем последние 20 лет.

Таким образом, когда власть сверху спускает либеральные модели, а либеральный дискурс доминирует на уровне научного и экспертного сообщества, утверждая, что смысл жизни в том, чтобы обогащаться и наживаться, тогда общество замыкается в себе. Оно естественным образом отторгает эти чужеродные для русского человека ценности, и так выражает федеральной, центральной власти, где либералы продолжают своё идеологическое господство, полное недоверие.

Возникает пропасть отчуждения общества от власти, когда власть говорит на одном языке, общество, может, формально и соглашается, но ценностно, на уровне коллективного-бессознательного[4] отторгает это и замыкается в себе. В результате начинается процесс делегитимации, потери незримой поддержки со стороны общества. Всё это в совокупности приводит к тому, что государство оказывается на грани своего существования. На этой грани мы и балансируем последние два десятилетия.

Что происходит сегодня в федеральных органах власти? Не сложно заметить некое шизофреническое раздвоение. С одной стороны, президент Владимир Путин утверждает, что наша цель – это евразийская интеграция, создание Евразийского союза, и восстановление большой России, возвращение стратегического контроля над постсоветским пространством[5]. С другой стороны, мы вступаем в ВТО, и другой лидер нашего государства говорит о том, что либеральные ценности, социальная модернизация (под которой как раз и подразумевается либерализация) и рост потребления — главные приоритеты[6]. Но эти тренды дезавуирующие друг друга, убивают один другого и вводят в когнитивный диссонанс всё общество, усиливая состояние отчуждения. Таким образом, население России отчуждается от власти.

В результате сама Россия трещит по швам. Регионы обосабливаются, закрываются и начинают жить своей жизнью, не обращая внимания на то, что делает и заявляет Федеральный центр. Проезжая по регионам России, мы видим, какие настроения преобладают: нас не волнует, что там, в Москве, пусть они там хоть на головах ходят, мы здесь живём как можем, главное чтобы они не лезли в нашу жизнь. По факту возникают некие регионалистские обособленные анклавы, и это неслучайно. Это, выстраивая логическую цепочку, происходит именно под давлением либерального дискурса, навязанного извне, который не принимается нашим населением, и, в конечном итоге ведёт к распаду.

Большой русский народ – коллективный субъект

Что же принимается нашим населением, русским народом в ответ на либеральную гегемонию? Русский народ – это народ общинный, это народ коллективистский, и каждый представитель нашего народа понимает своё благо, своё благосостояние как благосостояние всего общества. Здесь мы неизбежно приходим к принципам солидаризма[7], когда человек, живущий в единстве с обществом, отождествляющий себя с русским обществом, не может чувствовать себя комфортно, когда плохо другому, когда плохо соседу, когда у него что-то не так.

Конечно, нашего человека 20 лет заставляли вести себя именно таким образом — достигай личного успеха, и когда у тебя всё будет хорошо, если все будут достигать личного успеха, то общество будет развиваться, а слабый вымрет как вид. Вот это — «вымрет как вид» русскому человеку не подходит. Это его не устраивает. Он не согласен с тем, что слабый должен умереть, а он за счёт него должен подняться и иметь личное благосостояние. Такая система ценностей чужда русскому человеку, она противоречит памяти крови, которая формировала русскую цивилизацию на протяжении веков. И тогда русские солидаризируются против этого либерального дискурса, против такой позиции и такого мнения. Происходит это естественным образом, снизу, прямо вовлекая в этот процесс тех, кто живёт рядом, создавая солидаристские группы и восстанавливая общины.

Зачастую мы сетуем на то, что русский человек в последнее время превратился в гражданскую массу, которую сегодня и представляет собой Россия[8]. Нам оставили лишь один фактор идентичности – это некий безликий россиянин. Гражданство России – это последний элемент идентичности. Больше никаких официальных признаков идентичности нет. На этом фоне мы замечаем, что этнические, так называемые «национальные республики», имеют весь комплекс идентичности. Этнические чеченцы знают, что такое быть чеченцем. Этнические татары знают, что такое быть татарином. Это целый набор сводов, правил, обычаев, регламентация образа жизни, это традиции предков, это могилы отцов и моральные принципы. А что такое быть русским сегодня? В ответ на этот вопрос нам суют в нос паспорт гражданина РФ и говорят – у тебя есть паспорт, на этом всё… Нет, на этом не всё! Быть русским – это огромный труд, это колоссальные усилия — сохраниться. Это сначала восстановление своих традиций, обращение к ним, а потом их передача следующим поколениям. И это то, что требует огромных общих, солидаристских усилий. Русские – это большой народ.

Конечно, в России сегодня соприсутствуют и традиционные этносы, которые давно преодолены в Европе, и большой русский народ — народ-цивилизация, народ, образовавший континентальное государство, инвестировавший себя в это государство, народ-континент, слившийся с этим государством. Ну и, конечно же, при этом за годы реализации красного проекта и после – в период некоего современного гражданского, либерального проекта — сложился небольшой слой гражданского общества. Все эти социальные слои соприсутствуют: традиционные этносы, базовый слой общества; большой народ, русские, который в результате этногенеза интегрировал в себя многие этносы – финно-угорские, тюркские, восточнославянские[9] — народ, создавший государство; и слой гражданского общества, тот, который отражает собой именно европейскую, западную модель национального государства[10].

Конечно, есть и отщепенцы, считающие себя гражданами мира, космополитами, у которых родина нигде, и они тоже живут в России, присутствуют в виде некоего гей-парада, который постоянно бьют и разгоняют. Все эти слои соприсутствуют. Но каким образом они должны сосуществовать? Каким образом они должны войти в гармонию, чтобы представлять собой не только один-другой солидаристский регион, но и солидаристскую страну, которая является совокупностью всех типов общественного устройства, начиная от этнического и заканчивая элементами гражданского общества. Таким ответом является имперское государственное устройство.

Империя – как технический термин

Рассматривая возможность имперского государственного устройства для России нужно понимать понятие «империя» в техническом смысле, как его определял европейский социолог Карл Шмитт. Он говорил о том, что империя – «большое пространство» — это стратегическое единство всего того многообразия и многоцветия, которое в эту империю входит[11]. Империя, в отличие от национального государства, государства-нации, не унифицирует всех под единый стандарт, что пытаются сделать с Россией либерал-реформаторы, слив всех в плавильном котле перемалывания этносов с большим русским народом путём создания на базе всей этой размолотой субстанции некоего унифицированного гражданского общества. Это в России можно сделать только через кровь и ломку последней сохранившейся идентичности. Имперский центр берёт на себя лишь стратегические функции: обеспечения единства территории; рост империи, движение цивилизационных границ путём включения новых народов и новых пространств, предлагая им увлекательный, конкурентоспособный принцип развития (контроль целостности территории и её постоянный прирост – необходимое условие выживания, ибо когда рост империи останавливается, она начинает стагнировать и разрушаться, от неё начинают отваливаться куски, большие и малые, империя начинает распадаться на части); вопросы глобальной безопасности.

Однако на уровень жизни общества, на уровень социального устройства, самоорганизации, на уровень быта каждого отдельного человека и семьи имперское руководство не распространяет своё влияние. Самоуправление и саморегуляция людей в бытовом смысле остаётся на уровне общин, они сами решают, как им жить, каким традициям следовать. Федеральный центр, федеральная имперская власть отвечает только за глобальные стратегические вопросы[12].

Здесь не следует путать нашу евразийскую, русскую империю с западным империализмом, потому что существует, как известно, два типа империй. Есть империи морские, колониальные, западные, которые строятся на грабеже, на захвате колоний и выкачивании из них ресурсов. Есть империи сухопутные, империи обустраивающие. И если в морских империях – это митрополия и колония, то в сухопутных империях – это центр и периферия. Центр обустраивает те периферии, которые включает в ландшафт империи[13]. В этой связи следует обратить внимание, что даже советская империя – десакрализованная, светская – обустраивала те окраины, которые вошли в её состав, создавала там объекты культуры, образования, медицины. Даже Афганистан, который мы в итоге так и не включили в пространство большой советской империи, был обустроен за период т.н. советской «оккупации», там были построены школы, которыми пользуются до сих пор, больницы, объекты культуры. Таким образом, империя сухопутная — обустраивающая, империя благая. Безусловно, у империй есть исторический контекст, часто это понятие сопоставляют со сталинской империей, с романовской империей, с их перегибами, поэтому, избегая исторического контекста, обратиться к этому термину необходимо в техническом смысле, т.е. взять его «по модулю», как стратегическое единство многообразия.

Составные части империи

Такие субъекты нынешней России, которые обладают, помимо гражданских признаков ещё какой-либо идентичностью, являются естественными составными частями именно имперского образования большой России. Качественное социальное пространство имеет свою идентичность. Оно может быть населено русским большинством, но это не значит, что это безликая масса без своих корней и без цивилизационных признаков. Конечно, гораздо легче установить признаки кавказских «национальных республик», тюркских, финоугорских регионов, они ярко выражено демонстрируют свою идентичность, утверждая – да, мы представители того или иного народа, традиционного этноса, и у нас такие признаки. А у русских никаких признаков нет?

У русских людей, у большого  русского народа, помимо общепринятых языка и «культуры» (в современных условиях это понятие изменило своё качество не в лучшую сторону), есть его величайшая история, и глубокая традиция, главной составляющей которой является русская православная вера, принятая нашими предками, сохраненная и пронесённая сквозь века. Несмотря на тяжелейшие периоды, православная вера сохранилась и осталась точкой сборки, главным элементом идентичности большого русского народа.

Сегодня доля русского языка во всём мире значительно снижается, в том числе и в самой России. Культура находится под большим вопросом. Включая федеральные каналы что мы видим? Это что – эталон русской культуры? Скорее это эталон некоего русского вырождения, принятый с Запада. Русская культура совершенно иная. Восстановление культурных цивилизационных кодов большого русского народа и является функцией русских солидаристских регионов. Когда эти формы идентичности будут восстановлены в каждом русском субъекте по-своему (но в целом они же являются совокупностью русской традиции, русской идентичности), тогда все эти регионы сложатся в солидаристское имперское общество, т.е. в стратегическое единство всего многообразия культурно-цивилизационных региональных субъектов – с одной стороны, но и как этнические пространства входящие в состав русской империи – с другой. И здесь, конечно, наши общие принципы – справедливость выше целесообразности и общее благо выше частного – являются общими как для большого русского народа, так и для всего русского государства, русской империи.

Служение обществу, холистский подход большого русского народа — является эталонным, а русские как большинство являются имперообразующим народом, который свой увлекательный, культурно-цивилизационный тип ретранслирует на все народы, малые и побольше, примкнувшие к нему, и в солидарной совокупности развивает, строит большое русское государство. Таким образом, следует констатировать, что важнейшей задачей на сегодня становится восстановление идентичности большого русского народа. Следствием этого процесса должно стать солидарное общество, которое ложится в основу русской империи, за которой – будущее. И которое единственное своей целью и своим смыслом общего спасения может ещё как-то дать шанс тому стремительно умирающему современному миру, который загибается на наших глазах. Видя мир в солидаристской оптике, мы спасаем не только Россию, но и человечество в целом от краха и гибели.

[1] См. например Лестер Дж. Теория гегемонии Антонио Грамши и современность // «Философия практики» и современность. Маркс и Россия, Выпуск: N 9 декабрь 2003.

[2] Милль Дж.С. О гражданской свободе // Либроком, М.: 2012.

[3] Никифоров А. Л. Холизм // Новая философская энциклопедия. Том четвёртый. М., 2001.

[4] Юнг К.Г. Структура бессознательного // Очерки по психологии бессознательного, Когито-Центр, М.: 2010.

[5] Путин В.В. Новый интеграционный проект для Евразии — будущее, которое рождается сегодня // «Известия», 3 октября 2011.

[6] Дмитрий Медведев: нам нужна технологическая, социальная, политическая модернизация и экономическая диверсификация // Выступление на Гайдаровском форуме в Москве, 17 января 2013.

[7] Солидаризм (франц. solidarisme, от solidaire — действующий заодно) // БСЭ, 1969-1978

[8] Олег Костин: «Вместо русского народа – безликое население» / Выступление на конференции «Солидарное общество: новое качество человеческого потенциала», БелГУ, 31.01.2013.

[9] Гумилёв Л.Н. Этногенез и биосфера земли // Айрис-Пресс, М.: 2010.

[10] Дугин А.Г. Этносоциология // Академический Проект, М.: 2011.

[11] Шмитт К. Государство и политическая форма // Высшая Школа Экономики (Государственный Университет), М.: 2010.

[12] Дугин А.Г. Евразийский федерализм в современной России // Главная тема. – 2004, ноябрь. – С.96.

[13] Хаусхофер К. О геополитике // Мысль, М.: 2001

http://falangeurasia.blogspot.ru/2013/02/blog-post_27.html