1.Третий Рим, Золотой век, земной рай

Русская Мечта Московской Руси была «идеологически» выражена псковским старцем Филофеем (XVI в.). Быть Третьим Римом — вот её основание. Именно быть, воспроизводя некие сакральные реалии. Речь шла не только и даже не столько о преемственности от Римской и Ромейской (Византийской) империй. Филофей точно указывал на то, что Первый Рим начал свою историю 1505 лет назад (имеется в виду время написания). Именно тогда на римских землях возникла Христианская церковь. Таким образом, Рим выступает в качестве первой Христианской империи. Потом, уже после его падения, ею становится Византия. А после падения Ромейского царства Христианской империей становится Царство Московское.

«Рим» есть некое священное, незримое, потаённое царство, сущность которого проявляется в бытии трёх империй. Русь-Россия является третьей и последней империей, проявляющей Незримое царство. И тем самым она воспроизводит и поддерживает бытие всего мира. Характерно, что в русском языке «Рим» обратно читается как «мир». Такое совпадение, конечно же, не случайно, оно имеет глубочайший смысл. Собственно говоря, христианская империя и есть некий особый мир. Она воспроизводит образ некоего «идеального» мира — такого, каким он был до катастрофы грехопадения, до выпадения из небесной, райской полноты. Этим идеальным миром (раем на Земле) является Незримое царство, поддерживающее бытие мира. Оно сокрыто от глаз человека некоей толщей земной, «повреждённой» реальностью. Но великий её отсвет виден в трёх Римских империях. И в данном плане современная патриотическая концепция Русского мира «приобретает» высшее, сакральное измерение.

Тут надо особо оговориться, что само представление о «рае на Земле» вовсе не противоречит Христианству. О нём писал новгородский епископ святой Василий Калика (XIV в.). В своем письме к тверскому владыке Фёдору он утверждает о существовании наряду с небесным («мысленным») раем рая земного, невидимогодля обычных людей. Новгородский владыка ссылался на экспедицию Моислава Новгородца, достигшую этого рая. И рай сей, по словам владыки, находится где‑то на севере, на высоких горах. Он осиян небывалой красой — «многочасьтным» светом, — а на вершине одной из гор чудесной лазоревой краской написан Деисус (изображение Христа, Богородицы и Иоанна Крестителя). До путешественников, сумевших, в силу духовной чистоты, добраться до чудесной северной земли и увидеть её красоты, доносились сладчайшее пение и веселые возгласы.

Обращает на себя внимание именно северное расположение незримого, земного рая. Оно заставляет вспомнить о «мифической» Гиперборее, чей народ, по утверждению античных авторов, жил в райских условиях Золотого века. Эти авторы отождествляли с гипербореями наших предков — скифов. И подобное отождествление свидетельствует о том, что скифы воспроизводили сакральные реалии земного рая — Гипербореи. А уже в Византии с гипербореями отождествляли и русских, подчёркивая их родство со скифами.

Максим Грек в своём письме Макробию (1552 год) сообщает о себе: «Максим, который некогда был жителем Эллады, а ныне стал гиперборейцем». Россия была названа «страной гипербореев» в акте Константинопольского Собора 1593 года об основании Московского патриархата. 14 сентября 2014 года Патриарх Кирилл, выступая в Зале церковных соборов храма Христа Спасителя в рамках VI фестиваля «Слово и вера», сказал: «Когда от церкви отпал Римский патриархат, то на место Западного патриарха был избран Московский Патриарх всея Руси и всех северных стран, в юрисдикцию которого входила вся христианская ойкумена на север от Византийской империи — Гиперборея». Изначально Московский Патриарх именовался «Патриархом Гиперборейских земель».

Таким образом, Россия-Русь была воплощением земного гиперборейского рая, преемствуя здесь как Римской империи, так и Скифскому царству.

В конце XVII в. наверху возобладал излишне «исторический» взгляд на метаисторическую доктрину Третьего Рима. Было принято решение «исправить» русскую религиозную традицию по греческим образцам. Третий Рим как бы склонялся перед Римом Вторым, отказываясь от статуса империи, воплощающей земной рай. Это и стало началом последующего чужебесия, которое вылилось в радикальную вестернизацию. В результате в XVIII в. элита обособилась от Русского мира, противопоставив себя крестьянскому («хрестьянскому») большинству.

А в XIX в. произошло некое чудо. Внутри российской «умственной» элиты возникли два течения, обратившие свои взоры к Русскому миру. Первое образовалось на правом фланге русской общественной мысли и вошло в историю под названием «славянофилы». Второе возникло уже на фланге левом — это были «народники». Как первые, так и вторые ставили в центр российской жизни русскую общину, считая её неким базовым институтом и основой грядущих преобразований. Именно крепость русского общинного мира рассматривалась ими надежным заслоном против распространения в России западного по своему происхождению капитализма. (Любопытно, что Карл Маркс считал общину зародышем социализма в России.) Славянофилы и народники пробудили интерес «высшего общества» к «низовой» российской жизни. Они сильно сдвинули общественное сознание в сторону от Запада и тем самым подготовили почву к отрицанию капитализма.

Через славянофилов и народников русская община вошла в общественное сознание «петербургской» России. Возник контур новой Русской Мечты. Она заключалась в том, чтобы страна стала одной мощной общиной, державой Русского мира. Так концепция Третьего Рима возрождалась в формате Русского общинного мира.

2.Космос русской общины

Здесь стоит сделать некоторое отступление и коснуться самой природы русской общины и русского общинного сознания. Русский крестьянин именовал общину «миром», и она действительно была для него целым миром, самой настоящейвселенной. Это было совершенно противоположно западному сознанию, которое ориентировано на «общество», понимаемое как совокупность атомизированных индивидуумов, создающих некие, сугубо прагматические ассоциации. К слову, немецкий социолог Фердинанд Тённис разграничивал два типа организации людей — общину (Gemeinschaft) и общество (Gesellschaft). Первое представляет собой коллектив традиционного общества, основанный на органических, почвенных, «родственных» связях. Второе есть атомизированное сообщество отчуждённых индивидов, в основе которого находится формальный договор.

Мир означает не только «пространство», но и некое состояние отсутствия вражды. Община также была «заточена» на то, чтобы устранять противоречия и конфликты, согласуя интересы «части» (личности, группы) и «целого». Конечно, внутри общины существовали личности, стремящиеся подчинить её своим эгоистическим интересам. Таковыми личностями были кулаки — сельские буржуа, часто занимавшиеся ростовщичеством. (Их следует отличать от просто зажиточных крестьян.) И не случайно, что кулаков именовали мироедами — они нарушали общинный мир и «поедали» общественное пространство. Но сама общинная суть была именно «мирной» — райской. Она стремилась к такому состоянию. Другое дело, что капитализация страны способствовала имущественному расслоению, а следовательно, и нарастанию вражды. Вестернизация всегда раскалывала Русский мир, создавая предпосылки и для раскола всей страны — как социально-политического, так и территориальнорегионального.

Старинная русская поговорка характеризует общину следующим образом: «Мир — большой человек». Действительно, сама община воспринималась как некий единый, разумный организм, все части которого связаны воедино. Таково отличие русского общинного сознания от западного индивидуалистического, которое воспринимает любое социальное пространство как, прежде всего, множество.

«Антропоморфность» русской общинности закономерно подводила и к монархическому идеалу государственности. Россия представлялась огромной, единой общиной, которую персонифицирует «большой человек» — самодержавный государь. Все общины и все общинники как бы находятся внутри царя, составляя единую, соборную личность. В то же самое время западный индивидуализм ставит на первый план одного из множества индивидуумов. И он всего лишь способствует некоторой ассоциации единиц, призванной предотвратить их полное отчуждение друг от друга.

3.Советская трансформация

В последней четверти XIX века общинные движения — славянофильство и народничество — переживают кризис и «затухают». Однако в начале следующего века происходит их возрождение. На базе славянофильства возникает монархическое черносотенство. (Хотя у него был и иной источник — «охранительство» а ля Катков и Победоносцев.) На основе же народничества возникает движение неонародничества. Наиболее мощным его субъектом была партия социалистов-революционеров (ПСР, эсеры).

И «неославянофилы», и  «неонародники» подвергаются мощному влиянию вестернизированного, капиталистического уклада. Большинство вождей монархизма (Владимир Пуришкевич, Николай Марков — 2‑й и др.) выступают за ликвидацию общины и развитие частных крестьянских хозяйств. Эсеры же попадают под влияние социал-демократов — меньшевиков, которые требуют, в соответствии с догмами марксизма, полностью пройти путь развития капитализма, создав необходимые предпоссылки для строительства нового общества. (При этом сам Маркс считал вполне возможным для России не проходить данный путь до конца, использовав, в целях социализации, русскую общину.) Неонародники, следуя за меньшевиками, выступают за то, чтобы развивать парламентаризм, подправляя капиталистический строй социальными реформами. Казалось бы, вестернизация побеждает, предельно минимизируя славянофильско-народническое чудо XIX века.

Но тут происходит новое чудо. После свержения царя, как бы в «компенсацию» за обрушение главной основы традиционного мира, повсеместно возникают Советы. Депутаты которых выбирались на собраниях (предприятий, воинских частей) подобных общинным. Вначале они образуются в городах — в качестве Советов рабочих и солдатских депутатов. При этом сами рабочие имели общинные крестьянские корни — пусть даже речь шла о втором или третьем их поколении. Подавляющее большинство солдат сами были крестьянами — в солдатских шинелях. Ну а потом к процессу советского строительства подключились и собственно крестьяне. Они увидели в Советах новое воплощение столь привычных им общинных сходов (часто эти сходы так и называли — «советами»).

Левые партии приняли активное участие в создании Советов. Но они видели в них всего лишь некую классовую политическую организацию, которую надо использовать для давления на Временное правительство. Идеалом же продолжал оставаться парламент, где было бы желательно создать левое большинство. И такого же подхода вначале придерживались большевики, позиционирующие себя всего лишь как левые социалдемократы.

Но тут в Россию из эмиграции вернулся Владимир Ильич Ленин. Он написал свои знаменитые «Апрельские тезисы», в которых огорошил всех своих оппонентов и сторонников странной идеей — власть должна принадлежать Советам. Патриарх российской социал-демократии Георгий Плеханов вообще назвал подобное предложение «бредом». Но и ближайшие соратники Ильича тоже выступили резко против.

Однако за какие‑то считаные апрельские дни Ленин сумел настоять на своём, и большевики выступили за советовластие. Считается, что он, за счёт выдающихся личных качеств, сумел переубедить функционеров своей партии. Несомненно, такие качества у Ленина, как бы к нему ни относиться, присутствовали. Но несомненно и то, что за счёт их одних, он не смог бы переменить настроение сподвижников за столь короткое время. Они ведь тоже были людьми сильной воли и крепкого характера. Как, очевидно чудесным образом, «сработал» монархический архетип, который Ленин выразил подсознательно, не понимая даже, что он делает в реальности. Именно этот архетип и сообщил ему непредставимую мощь, переломившую настрой соратников. (И тут надо отметить, что само могущество государя не столькодирективно, сколько духовно, «идеологично», сверхрационально.)

Произошло второе русское чудо — на сей раз советское. Устранение монарха было восполнено, насколько это можно, общинными по своей сути Советами. Сам факт их появления оказал колоссальное воздействие на Ленина, отличавшегося совершенно критическим отношением к капитализму и западной демократии. В результате в нём пробудился монархический архетип, позволивший в течение нескольких дней кардинальным образом преобразовать целую политическую партию, насчитывающую тогда, в апреле 1917 года, уже 100 тысяч членов. Свершилось некое чудесное превращение — из социалдемократической партии, всегда полемизировавшей с неонародниками, большевики сами стали во многом народнической и в чём‑то даже славянофильской партией. Они сорвали вестернизацию и тем самым сохранили Россию как государственно-политический субъект. Вне всякого сомнения, триумф чуждого нам вестернизированного, капиталистического уклада привёл бы к распаду страны на несколько десятков (если не сотен) «самостийных», враждующих друг с другом и зависимых от внешнего мира субъектов.

Произошло возвращение Русской Мечты, пусть и в коммунистическом формате. Русские осознали себя особым миром, который мечтает о возвращении гиперборейского Золотого века. Третий Рим неожиданным образом воплотился в Советском Союзе.

4. «Всех времён и народов»

Своего пика данный процесс достиг в правление Иосифа Виссарионовича Сталина, который воплотил монархический архетип даже полнее, чем Ленин. (Хотя и он не стал самодержавным царём в русской православно-монархической оптике.) Весьма показательно определение его «неофициального», но в высшей степени значимого статуса: «Вождь всех времён и народов».

«Всех времён» — здесь указание на нечто надвременное, пронизывающее разные исторические периоды и воспроизводящее бытие нашего изменчивого мира. Таковым надвременным началом, символизирующим вечность, и считалась сакральная власть царя.

А словосочетание «всех народов» указывало на всемирный характер данной власти, которая реальна даже в том случае, если не распространяется на все народы мира в директивном, так сказать, порядке. Самое главное, что она уже установилась на уровне духовном, мистическом. «Эмпирическое» же её установление — есть дело второе. (В этом важнейшее отличие от глобализма, который требует именно «эмпирического» объединения всех и смешения всех народов.)

Православный государь как раз и считался всемирным царём. Таковыми всемирными правителями и осознавали себя византийские базилевсы. И в 1561 году первый царь всея Руси Иоанн IV Васильевич Грозный был утверждён в сане вселенского императора соборной грамотой Константинопольского патриарха Иоасафа и всего восточного духовенства. Вне всякого сомнения, титул «всех народов» есть продолжение этой линии проявления Незримого царства в «конкретноисторических условиях».

«Народы» на Руси именовались также «языками», что свидетельствует о мощнейшей роли языка в жизни народов. И здесь необходимо вспомнить, что Сталин проявлял огромный интерес к языку. Он написал в высшей степени концептуальную работу «Марксизм и вопросы языкознания». В ней подчёркивалась надвременнаяи надклассовая роль языка, сохраняющего бытие народов. Немецкий исследователь К. Хюбнер дал интереснейший анализ данной работы и пришёл к потрясающим выводам. Представляется, что здесь будет уместным привести обширную цитату из «Нации» Хюбнера: «…Сталин, в отличие от Маркса и Энгельса, не говорит о связи базиса и надстройки более или менее расплывчатым образом, а категорически признаёт обратное активное воздействие надстройки на базис… Он, помимо всего прочего, выделил общественные элементы высшего значения, которые вообще не могли быть включены в марксистскую категориальную схему: язык и нацию. Ни один из них не мог быть упорядочен в рамках базиса или надстройки. Язык находится в теснейшей взаимосвязи с развитием народа. Он также не подчиняется диалектическим, а значит, скачкообразным процессам, которые являются выражением классовых противоположностей, а выказывает континуальный характер развития. Нация, следовательно, изображается Сталиным как некое целое, внутри которого выступают его классы и классовые противоположности. Если бы этого манифестированного в языке и нации целого не существовало, не могло — слышим и удивляемся — образоваться никакого общества, никакого, даже внутренне противоречивого! Лишь в силу объединяющих национальных уз «классовый бой, каким бы острым он ни был, не приводит к распаду общества». Однако язык и нация — это не только необходимые узы, связывающие в единство граждан государства, но они связывают воедино поколения в прошлом, настоящем и будущем, — поистине можно подумать, что здесь мы слышим голос Адама Мюллера (одного из классиков немецкого «романтического» национализма — А. Е.), поэтому нация переживает классы и сохраняется в бесклассовом обществе точно так же, как и язык, который выступает ее носителем. «Национальные языки, — пишет Сталин, — не являются классовыми языками, но суть языки народные, общие для всех звеньев общества».

5.Общинные волны СССР

Сталина часто представляют как некоторого абсолютного этатиста. Это, конечно, большое упрощение. Безусловно, при нём произошло мощнейшее и часто весьма травматическое ужесточение государственного контроля. Оно сильно затронуло и общинную жизнь. Вместо «классических» общин возникли колхозы (именуемые в своём составе «артелями»). Здесь сельский коллектив оказался под «тяглом», что было во многом вызвано необходимостью мобилизации ради нужд промышленности и обороны. Однако, несмотря на весь «этатизм» сталинского периода в стране, существовал мощный артельный (по сути, общинный) вектор, выпускающий 8% всего ВВП.

В 1953 году в СССР было 114 000 предприятий, функционирующих в самых разных отраслях — в пищевой промышленности, в металлообработке, в ювелирном деле, в химической промышленности и т.д. В артельном секторе было занято примерно два миллиона работников. Артелями и промкооперацией производились: треть всего трикотажа, 40% мебели, 70% металлической посуды, все детские игрушки. На артели работало около сотни конструкторских бюро, 22 экспериментальных лаборатории и два НИИ. В рамках сектора существовала даже собственная пенсионная система. Артель предоставляла своим членам ссуды на строительство жилья, а также на приобретение скота, инструмента и оборудования. (В данном плане весьма интересно исследование Андрея Песоцкого «Артели и кооперативы: основа трудового среднего класса».)

И вот этот самобытный, неообщинный сектор был запрещён в 1956 году по инициативе Никиты Хрущева. Весьма символично, что в том же году был разоблачён и «монархический» культ личности Сталина. Таким образом, при Иосифе Виссарионовиче был создан уклад, который вполне мог бы распространяться на более крупные предприятия — в условиях грамотной реорганизации и постепенного отказа от мобилизационной экономики. Однако «прогрессивный реформатор» Хрущёв провёл не реорганизацию, но дезорганизацию, сокрушив при этом советскую артель, что весьма характерно.

Однако артельная организация всё же пробила себе дорогу — в 1970‑х годах. Тогда стал активнейшим образом распространяться бригадный подряд. Обычная схема управления, по сути, игнорировала самое «низшее» базовое звено предприятия — бригаду. Она находилась под жёстким контролем партийно-государственных органов, с ней не заключались никакие договора, вознаграждение за труд отдельного работника бригады не зависел от труда других её работников.

А вот в рамках бригадного подхода «низовой» трудовой коллектив уже выступал в качестве субъекта управления. Он заключал договор с администрацией, переходя на хозрасчёт. Данный метод вполне успешно распространился на четверть всех предприятий страны. К примеру, Калужский турбинный завод, после введения бригадного подряда, увеличил производительность труда в 3,4 раза.

6.Сумерки мечты

Таким образом, структуры Русского общинного мира неизменно пробивали себе дорогу, проявляя чудеса живучести и укоренённости в национальной почве. Однако сама энергетика Русской Мечты стала угасать. Коммунизм воспринимался русскими, советскими людьми как нечто в первую очередь идеальное. Поэтому они и творили невиданные чудеса в жутко неблагоприятных материальных условиях. В последующем эти условия становились всё более и более благоприятными. Но именно тогда и возникла острая нужда в новой идеалистической подпитке. Необходимо было преобразование официальной материалистической идеологии в духовное мировоззрение, прямо апеллирующее к сакральному. Возможно, здесь сыграл бы важную роль русский космизм (прежде всего, имеются в виду идеи Николая Фёдорова). К слову, это вполне соответствовало бы космическому настрою Советской империи.

Однако материализм остался неизменным официальным «дискурсом». Он не мог дать новый импульс Русской Мечте. Сам коммунизм всё больше воспринимался как общество материального изобилия. Достаточно вспомнить по‑своему даже гениальное высказывание Хрущёва: «Коммунизм — это когда много сала». Но в том‑то и дело, что обеспечить «изобилие» могла только прежняя духовная энергетика, которая в своё время и преодолела невероятные тяготы материальных «трудностей». Но когда эта энергетика иссякла, то трудности уже стали преодолеваться с большим трудом. Возник великий соблазн решать все проблемы сугубо материальным путём, к чему подталкивал и «марксизм-ленинизм» с его экономическим детерминизмом, доставшимся от Запада. Этому же способствовал и нарастающий эгоизм многих элитариев, которые тайком завидовали материальному процветанию западных «коллег».

В результате Русская Мечта оказалась преданной. Но, несмотря на это, советское чудо всё же свершилось, и оно спасло Россию. Архетип Золотого века, земного рая не исчез, он просто заснул. И он может пробудиться в любую минуту, к чему надо быть постоянно готовыми.

Источник 

Имея дело даже и с хорошо известными терминами, никогда не будет лишним обратить пристальное внимание на этимологию. Это позволит лучше вникнуть в суть явления. В принципе, любое имя есть энергия некоей сущности, которая проявляет её, причем не частично, а полностью. Рациональное познание обречено работать с «частями», на которые предмет исследования разлагается во время анализа. В этом его важнейшее отличие от знания религиозно-мистического, во время которого созерцается сначала нетварная энергия, в результате чего становится возможным созерцание сущности каждый «вещи», причем не по частям, но сразу. Ведь каждая вещь имеет свою собственную нетварную идею.

1. Общество и Община.

Рациональное познание может быть наиболее полным (насколько это только возможно) только в случае самого пристального внимание на имя, энергию «вещи». И, в этом плане, очень показательно слово «социализм», которое происходит от латинского «socialis», то есть, «общественный». А русское слово «общество» имеет одну основу с русским словом «община». И это родство не случайно, пусть даже речь идёт о двух разных (хотя, опять-таки, родственных, индоевропейских) языках. Кстати, на Западе этого «совпадения» нет. В английском языке община — «community», тогда как общество — «society». То же самое и в языке французском, соответственно — «communauté» и «société».

Не случайно немецкий социолог Фердинанд Тённис разграничивал два типа организации людей — Общину (Gemeinschaft) и Общество (Gesellschaft). Первое представляет собой коллектив традиционного общества, основанный на органических, почвенных, «родственных» связях. Второе есть атомизированное сообщество отчужденных индивидов, в основе которого находится формальный договор. Европейский социализм носил на себе мощнейший отпечаток Gesellschaft, будучи реакцией разрушенного Gemeinschaft, существующего в «осколочном» состоянии. И он вполне естественно проделал либеральную эволюцию до социал-реформизма, в котором ничего социалистического, по сути, не осталось.

Иное дело русская Gemeinschaft, которая продержалась до начала XX века. При этом, её ликвидация произошла в спешном порядке (ввиду необходимости срочной индустриализации), в отличие от сходного процесса в Европе, отличавшегося длительностью и тщательностью. Русскую общину ликвидировали весьма непоследовательно. По большей части, её трансформировали в новую, индустриально-городскую и аграрную (колхозную) социальность. И она отличалась наличием чётко выраженного общинного мировоззрения.

Во многом это было обусловлено силой самой общины, которая составляла основу русского традиционного общества. Представление о ней зачастую предельно искажено, её представляют этаким «азиатско-деспотическим» институтом, всячески подавлявшим личность. На самом же деле, крестьянин-общинник обладал всей необходимой социально-экономической субъектностью. Он имел личный земельный надел и вёл собственное хозяйство. При этом, важные дела решались на общинном сходе (прямая демократия) и существовал общий земельный фонд (леса и т. д.). Кроме того, бытовал обычай общинной помощи, которую оказывали всем нуждающимся. Таким образом, коллективное и личное начало органически сочетались, между ними существовало равновесие. Часть выражала целое, целое содержало, но не поглощало, часть.

Социализм — это строй, при котором общество действительно является обществом — по-настоящему социальным. Оно существует как некая большая Община, состоящая из общин малых - городских и сельских, территориальных и производственных. Главенствуют надо всем именно общины, без всякого ущерба для личной инициативы как таковой (при этом, сдерживается эгоизм отдельных личностей или групп.) И в данном плане можно сказать, что традиционное общество социалистично по своей сути, хотя эта суть и бывает сильно искажена. Однако, искажена и вся наша реальность, которая была повреждена в результате изначальной метакосмической катастрофы – «Грехопадения». Существует версия, согласно которой таковой катастрофой был «Большой Взрыв», лишившей человека изначальной Райской полноты, разбитой на множество отчужденных «осколков».

2. Община и Обожение.

Община как раз и воспроизводит (на символическом уровне) эту утерянную полноту, возвращает человеку потерянный райский мир, где часть находилась в равновесии с целым. Поэтому русский крестьянин и называл её «миром». Но символизм общины на этом не заканчивается, он более глубок, многомерен и уходит на самый верх, в область непознаваемого и, в то же время, познаваемого Абсолютно Иного. Согласно православному учению об обожении (теозисе), из сущности Бога, равночестно от трех Ипостасей, исходят нетварные энергии, которые пронизывают весь наш тварный мир. Энергии не «исчерпывают» Божественного, но «содержат» Его во всей абсолютной полноте. Таким образом, можно говорить о высшей диалектике «целого» и «части» — последнее соответствует первому. Разумеется, говорить об этом нужно сверхосторожно, делая огромную поправку на немощь нашего понятийного аппарата.

Сущность Бога (усия) непознаваема, зато познаваемы его энергии («логосы», «идеи-воления»). Если бы человек не знал никаких ограничений в познании Бога, то он потерял бы и свои собственные границы, то есть попросту растворился в беспредельном океана Абсолюта. Многие метафизические доктрины (особенно восточные) именно на это человека и нацеливают. Другие же доктрины, которые относят к т. н. «авраамизму», напротив, ставят между Богом и человеком непреодолимую преграду, пролагают пропасть, перейти которую просто невозможно. В обоих случаях имеет место быть своеобразная проекция нашей поврежденной реальности на религиозное сознание. Можно сказать, что эта реальность капиталистична, точнее сказать, сам капитализм (торговый строй) символически отражает поврежденную реальность. В космосе и социуме происходит, одновременно, поглощение и отчуждение. Ученые говорят о том, что галактики разбегаются, но они же обнаружили и феномен их взаимопоглощения. Люди атомизированы и отдалены друг от друга, но, в то же самое время, одни индивиды (спаянные в группы) эксплуатируют других – как материально, так и психически.

Отчуждение имеет свою метафизическую мотивацию. Здесь налицо отличие западного и восточного понимания христианства. Православие настаивает на том, что творящие энергии Бога нетварны и содержат в себе всё Божество. Следовательно, и весь тварный мир причастен Божеству. Каждая «вещь» имеет свой Божественный логос, и ею владеет только Бог. Все остальные виды владения относительны – они могут рассматриваться как некое временное пользование. Показательно, что русские общинные крестьяне считали землю (главное богатство аграрного общества) – Божией.

3. Обожение и Отчуждение.

Западное христианство (еще задолго до Реформации) считало энергии Бога сугубо тварными. В этой оптике, Бог всего лишь вызывал какие-либо явления своей волей, но сама эта воля была отчуждена от явлений, выступала как нечто сугубо внешнее, которого нельзя достичь. Получается, что и весь тварный мир отчужден от Бога, поэтому можно и даже нужно присваивать «ничейное» творение. Если в Православии человек есть символ Творца, в силу чего его творческие, трудовые энергии неотделимы от него самого, то в «западном христианстве» совершенно не важен их источник. Важно – кто организует сам Труд и присваивает его (разумеется, с компенсацией). По сути, на Западе отделили Творца от творения. И в этом «метафизический» исток отчуждения.

Отчужденный труд необходимо вернуть человеку, соединив (точнее, воссоединив) его со средствами производства. Сделать это можно только в общине, где нет антагонизма между частью и целым. И это воссоединение будет символизировать обожение. Тогда человек максимально уподобится Творцу — на социально-экономическом уровне. Его труд станет по-настоящему свободным, творческим и неограниченным во времени. Ныне человек вынужден выполнять работу (ср. со словом «рабство), которая в большинстве случаев ему ненавистна. Хотя даже и любимая работа надоедает и человек требует отдыха. Возникает дуальность – «труд»/«отдых». Между тем, человек, соединенный со средствами производства (со своим отчужденным трудом), эту реальность преодолеет, ведь он будет работать действительно на себе и от себя же преображать мир своими неотчужденными энергиями (символами энергий нетварных).

Разница между трудом и отдыхом практически исчезнет, человек будет трудиться, отдыхая и отдыхая – трудиться. Это и будет торжеством Труда, понимаемого как абсолютное, тотальное творчество. Именно о таком Труде и писал немецкий писатель и философ, идеолог революционного консерватизма Эрнст Юнгер: «Труд – это не деятельность сама по себе, а проявление особенного бытия, которое стремится заполнить своё пространство, своё время, согласно собственным закономерностям. При этом труд не знает никаких законов, кроме своих собственных; он подобен огню, который поглощает и изменяет всё, что горит, и спорить с ним в этом сможет только его же собственный принцип, только встречный огонь. Поле деятельности безгранично, как и рабочий день вмещает в себя двадцать четыре часа в сутки. Ни покой, ни свободное время не противоположны такому труду. С этой точки зрения вообще нет такого состояния, которое, так или иначе, нельзя было бы понимать как труд. На практике в качестве примера можно привести разновидности того, что сегодня уже считается для человека отдыхом. Такой отдых либо носит, как спорт, абсолютно не прикрытый характер труда, либо, как развлечения, представляет собой демонстрацию чудес, которые способна творить техника, пребывание на загородном участке, внутреннюю разновидность работы, окрашенную в тона разных игр, но ни в коем случае не противоположность труду. С этим же связана растущая бессмысленность всевозможных выходных и праздников – того календаря, который всё меньше соответствует изменяющемуся ритму жизни». («Рабочий»).

Обожение преодолевает отчуждение людей от Бога, и социализм, таким образом, выступает как социальное обожение, преодоление отчуждения людей друг от друга посредством объединения в некоей ассоциации, где средства производства принадлежат самим труженикам, не отчуждены от них. Но тут надо особо подчеркнуть, что речь идёт именно об общине с её равновесием личного и общего. Когда целое поглощает часть, то это оборачивается новым отчуждением. В. И. Ленин, в своё время, определил социалистический строй как некую единую фабрику. Тем самым он невольно выразил архетип поглощения, предложив модель коллективной эксплуатации, субъектом которой стало государство. Но эксплуатация (поглощение) невозможно без отчуждения работника от средства производства, только так можно отнимать от него прибавочную стоимость, пусть и с благими целями. Там же, где собственность принадлежит всей общине тружеников, она распределяется между всеми, что обеспечивает высочайшие заработки. А они в свою очередь резко повышают покупательную способность населения, в результате чего промышленность получает мощный импульс развития.  («Артель»)

4. Труженик и собственник.

Преодолеть отчуждение и эксплуатацию можно только в рамках общинного строя, возрожденного на новом социально-политическом и технико-экономическом уровне. В настоящий момент, в мире существует общинный, коллективный сектор, в лице народных предприятий и производственных кооперативов. («Альтернативный уклад») Его необходимо всячески расширять, поддерживать на государственном и общественно-политическом уровне. При этом, важна и производственная демократия, органы рабочего самоуправления должны существовать на каждом предприятии вне зависимости от форм собственности.

Общинная (коллективная) собственность позволяет полнее реализовать возможности человека.  Сам человек обладает двойственной социальной природой, выступая и как труженик, и как собственник. В первой своей «ипостаси» он участвует в процессе создания общественного богатства, во второй — закрепляет своё право на непосредственное получение доли этого богатства. Именно непосредственное, то есть без посредников, которые эту долю присваивают и сами решают, в каком размере её передать. Понятно, что размер передачи они обычно предпочитают уменьшать. При этом, если речь идёт не о «дикой» эксплуатации, посредники (частные и государственные) компенсируют своё распоряжение долей общественного богатства разными социальными услугами.

В СССР эта компенсация достигла своего апогея. Как известно, присвоенную у рабочих прибавочную стоимость там аккумулировали в фондах общественного потребления, откуда и происходило финансирование «бесплатной» медицины, «бесплатного» образования и т. д. То есть, как очевидно, никакого особенного социального альтруизма в СССР не было. Хотя, безусловно, система такого социального госкапитализма намного человеколюбивее всех форм капитализма классического. О человеке здесь действительно проявляется забота, и государство берёт его под полную социальную опеку, практически заставляя учиться и лечиться. Здесь основной упор делается на ипостась труженика, созидающего общественное богатство, понимаемое не сугубо экономически, но во всей полноте человеческой реализации. Общество, в такой оптике, не может быть по-настоящему богатым в условиях хоть какого-либо социального нездоровья – духовного, физического и т. д.

Однако ипостась собственника при социальном госкапитализме находится в забвении (точнее, вытесняется в сферу криминальной теневой экономики). Напротив, при «частновладельческом» капитализме происходит перекос в сторону ипостаси собственника. А поскольку фактор общественного здоровья минимизируется, то господствующие позиции занимает группа собственников, присваивающая долю всех остальных.

Необходимо соединить две ипостаси в одном синтезе. Человек должен проявлять себя в равной мере, точнее в равновесии — как труженик, и как собственник. И в качестве собственника он должен владеть своей долей общественного богатства непосредственно. Такое возможно только в условиях главенства общинной собственности. Именно община позволяет задействовать обе природы человека в полной мере. И тут, как и в «случае» с нетварными энергиями Бога, приходит на ум соединение (без слияния) Божественной и человеческой природы в ипостаси Христа. Община как бы «воспроизводит», на символическом уровне, высшую диалектику Божественного и Райского. На этом символизме и основывается христианский, православный социализм.

Понятно, что в обществе всегда будет существовать сильный частный сектор, ибо очень многие склонны делать основной упор на своей ипостаси частника. И здесь со всей остротой встаёт вопрос о социальном мире, без которого само общество легко скатывается в хаос и взаимное истребление. Общину тоже называли миром и это, опять-таки, очень символично. Именно она и может обеспечить социальный мир. Как уже подчеркивалось выше, в общине гармонично сочетались два начала – коллективное и личное. Был общинный сход, был общий земельный фонд (леса и т. д.), но были и личные хозяйства. И ещё была общинная помощь, когда всех нуждающимся поддерживали «всем миром». Поэтому, кстати, и не было того массового разорения крестьянства, которое наблюдалось в странах Запада. И, что характерно, промышленность развивалась бурными темпами. Существовали, конечно, очень серьезные проблемы, но ситуация сложилась просто уникальная – бурное развитие промышленности сочеталась с сохранением крестьянского мира. В города уходило меньшинство, массовой пролетаризации не наблюдалось. Однако, после революции 1905-1907 гг. с общиной стали бороться, в результате чего оттуда вышло 20 %. Из них 50 % разорилось, что составило примерно 10 % всего русского крестьянства. Понятно, что разорившиеся образовали нечто вроде новопролетарской армии, чрезвычайно восприимчивой к леворадикальной пропаганде. Атака на общинный мир нанесла мощный удар по социальному миру – как в городе, так и на селе.

Новая община может стать лучшей, социалистической формой организации русского народа — в целом, и предпринимателей – в частности. Место для национального бизнеса найдется в самых разных организациях. Так, возможно создание территориальных предпринимательских общин. А возможно и активное участие предпринимателей в жизни и деятельности всеобщих территориальных образований. К примеру, предприниматель мог бы организовывать производство или/и содействовать его организации, получая содействие от самой общины.

Ничто не мешает участию предпринимателя в деятельности коллективных предприятий. К примеру, он мог бы консультировать народные предприятия и производственные кооперативы, получая от них вознаграждение в виде гонорара. Само собой, найдутся те, кто захочет быть вне всяких «общин», надеясь только на себя и на закон. В таком случае им придется вступить в зону большого риска, тогда как общинная помощь никогда лишней не бывает, как и государственная. Так, государству выгоднее (прежде всего, политически) кредитовать тех предпринимателей, которые интегрированы в различные общественные проекты. Совершенно очевидно, что предприниматель, отдавший обществу и государству часть своих прав, получит от них неизмеримо большее – горячую поддержку подавляющего большинства нации.

5. Государство и Община.

Если в экономическом плане социализм означает главенство общин, то в плане политическом он подразумевает наличие сильного государства с сильной властью правителя. В первую очередь это относится к монархическому государству, которое социалистично само по себе. (Другое дело, что его социальный характер может быть затушёван — как это было, до некоторой степени, в Российской Империи.) Монарх, уже по самой логике автократии, стремится стоять над различными группами, не допуская излишнего усиления одной из них, ведь это усиление угрожает самой его власти. Сосредоточив в своих руках излишние ресурсы, группа может либо устранить монархическую власть, либо превратить её в свой инструмент. Вот почему монарх стремится удалить все группы от власти, но при этом быть близок ко всем группам в плане заботы о них.

Различные группы часто стремятся поставить часть (себя) превыше целого, апеллируя при этом к самому целому (народу). В реальности же, вместо народного правления (демократии) часто имеет место быть правление какой-либо олигархии — аристократической, бюрократической или буржуазной. Монархия предполагает равновесие целого (общества, нации) и части (группы, личности). Эти две реалии социального бытия нуждаются в третьем — в том субъекте, который сумел бы преодолеть их разделение и ликвидировать их конфликт. Собственно, сам Монарх как бы становится целым, персонифицирует его, придаёт ему живые, личностные черты. Государство здесь — не бездушный механизм, но одушевленный, разумный организм (единство души и тела), личность, внутри которого содержатся «органы» (группы) и «клеточки» (личности). Подданные как бы находятся внутри Монарха, и Часть здесь выражает Целое. Впрочем, тут нужно иметь в виду, что монархизм (так или иначе) может быть присущ и республиканско-демократическому государству с сильной президентской властью. Дальнейшее укрепление такого государства — как мощной державы, вне всякого сомнения, будет иметь и огромное социальное значение. Только сильная державная власть способна обеспечить справедливое равновесие в обществе, не допустить того, чтобы одна часть социального целого подавляла другую его часть. (Многие историки и историософы часто отмечают «социалистичность» самодержавно-монархической Российской Империи. При этом, накануне Февраля социалистическое начало только усиливалось («Социализм и Империя»)

6. План против Хаоса.

Либералы разных направлений указывают на благодетельную роль рыночной стихии. Однако, факты показывают, что все материальные достижения западной цивилизации стали возможными, в первую очередь, благодаря мощной государственной организации, посредством которой Запад эксплуатировал (и продолжает эксплуатировать) менее развитые страны. Сама же рыночная стихия вносит в жизнь стран и народов хаос, из которого они выбираются, опять-таки, благодаря государству.

Важнейшую роль в процессе преодоления рыночного хаоса играет планирование, весьма активно применяющееся и в капиталистических странах. Причем, есть там и элементы директивного планирования, хотя преобладает, конечно, планирование индикативное, рекомендательное. Здесь явно имеет место быть перекос в сторону либерализма. При госкапитализме же, наоборот, наблюдался перекос в сторону директивного планирования, что делало сам процесс управления бюрократическим. Обуздание рыночной стихии посредством планирования также обладает высшим символизмом. Оно символизирует творение оформленного мира «вещей» из бесформенного хаоса первоматерии. И здесь, безусловно, необходимо совместное усилие как социалистического государства, так и социального общества (Общины).

Необходима полная автоматизация экономического управления, которая соответствует запросам информационного общества. (В СССР её пытались осуществить в рамках проекта ОГАС, но всё сорвала партократия, защищающая интересы многочисленных управленцев.) При новом и, в то же время, традиционном, общинном киберсоциализме, в области плановой экономики, будет полностью стёрта грань между мнением (рекомендацией) и директивой (приказом). Таким образом, окажется устранена ещё одна дуальность (которая из того же ряда, что и противоположность «труженик»/«собственник»), а планирование станет абсолютным, символизирующим непостижимую, до конца, но и явленную нам абсолютность Творца. Мнение будет иметь характер директивы, исполняемой без чётко выраженного принуждения.

Схема общенационального планирования представляется такой. Информацию отслеживают и обрабатывают машины, руководимые операторами. При этом, особые коллегии экспертов делают свои оценки, а окончательное решение, на базе всего этого, выносят глава государства и народное представительство. И оно вовсе не будет директивой («тоталитаризм») как, впрочем, и просто рекомендацией («либерализм»). Местные, территориальные и производственные общины, находящихся друг с другом в самых разнообразных горизонтальных, сетевых связях, получат совет, являющийся предельно насыщенным информационным сгустком, очевидной смысловой энергией. («Даёшь новый Госплан!»)

Речь идёт о совете, который имеет под собой серьёзнейшее основание, возникшее в результате функционирования киберсистем, экспертов и народных представителей, выбранных от общин в ходе весьма жёсткого отбора. Само значение информации, поступающей в результате подобной деятельности, будет оцениваться чрезвычайно высоко после великой образовательной революции, призванной выработать новое, информократическое сознание. Понятно, что такой совет будет восприниматься совсем иначе, чем рекомендация. Можно сказать, это будет одновременно и приказ, и рекомендация, но в тоже время и не, то и не другое. Суть информократии – в советократии, понимаемой не только как власть избранных институтов, но и как власть советов, данных одной частью социума другой её части.

**********

Разговор о социализме был начат с этимологии. Думается, будет уместно и закончить его именно этимологией. Слово «религия» происходит от латинского слова «religare» («воссоединять»). Понятно, что речь идёт о воссоединении с Богом, о преодолении самого главного Отчуждения – человека от Творца. Отчуждение сие, конечно же, происходит со стороны человека, Бог же присутствует в мире своими нетварными энергиями.

И без религиозной (вертикальной) мотивации невозможно преодолеть и все другие (горизонтальные) отчуждения. В то же время, без решения социальных проблем будет сильно затруднена и вертикальная реализация человека. Религия и социализм должны быть соединены в традиционном, органическом и почвенном синтезе. И основой этого синтеза должна стать возрожденная и обновленная Община.

Источник