Русская идея как социальный идеал

 Идеология всеединства 

При обсуждении каких-либо новых моделей или принципов социальной организации общества естественен интеллектуальный скепсис. Особенно это относится к моделям, связанным с социализмом, казалось бы, так бесславно на наших глазах канувшем в лету. И это действительно серьезный интеллектуально-психологический барьер, который при разговоре о каком-либо неосоциализме должен быть в какой-то степени преодолен, прежде чем вообще говорить по существу вопроса. Уделим этому некоторое внимание.

Наверное, одной из принципиальных претензий, которую традиционно предъявляют социализму в качестве общественной теории, заключается в его утопизме как якобы попытке построения рая на земле чисто материальными средствами. При этом чаще не замечают, что последнее относится собственно не к социализму как таковому, а к идеологии социализма в его коммунистическом варианте. Утопизмом в советском обществе оказалась именно коммунистическая идеология, социализм же, наоборот, проявил себя как совершенно реальная и жизнеспособная форма социально-экономической организации общества, вполне способная обеспечить высокую эффективность в различных сферах человеческой деятельности. Это есть факт истории, и ничто его отменить не может.

Но может быть утопизм социализма в том, что он вообще немыслим и нереализуем вне идеологии и соответственно зависим от неких мировоззренческих утопий, сбивающих общество в уклонение от «естественного развития»? И не сюда ли именно относится и идеология «христианского социализма», казалось бы, еще более идеализированная и удаленная от реалий жизни? …Этот вопрос уже более содержателен и требует рассмотрения самой природы утопизма как соотношения идеала и реальности.

Конечно, можно сразу оговориться, что обществу без идеалов никакой утопизм не грозит. Но это в то же время совершенно не значит, что наличие общественного идеала неизбежно ведет к утопизму! Утопизм по своему проявлению – лишь форма искажения идеала в общественном сознании как утрата (редукция) его собственно идеального значения. Идеал в своем историческом содержании есть потенциальное задание национальной истории. Парадоксально, но резкая актуализация идеала «останавливает» историю. В этом и заключается отрицательный эффект утопизма…

Утопизм есть грубая формализация идеала в плоскости исторической эмпирики, придание ему статуса «будущего факта» и, тем самым, жесткое противопоставление именно с сегодняшней социальной реальностью. Это формальное приложение идеала к реальной жизни нарушает истинное (диалектическое) соотношение идеала и реальности, переводя идеал из состояния имманентного потенциала в качество внешнего образца. В таких условиях революционный соблазн становится актуальной задачей, ибо кажется, что будущий социальный идеал лежит рядом, надо только перестроить некоторые элементы социальной реальности в соответствии с образцовыми формами. И в данном случае, применительно к сегодняшней России, мы можем с равным основанием говорить не только об утопии коммунизма, но и об утопии «православной монархии» или утопии «гражданского общества». Всегда, когда схема априорно довлеет над внутренней диалектикой социального процесса, мы имеем дело с той или иной степенью революционного утопизма. С другой стороны, данный механизм социальной диалектики как перевод имманентного потенциала социального идеала на внешний социально-политический уровень есть, вероятно, неизбежная диалектическая составляющая процесса социально-исторической самоорганизации общества. Вопрос лишь в масштабе эмпирической схематизации и формализации данного идеала: чем больше масштаб этой схематизации, тем к большим социальным потрясениям это приводит. В этом смысле реформы Петра I, большевистские преобразования начала XX века или либеральная вакханалия 90-х годов (продолжающаяся и доныне) есть явления одного порядка.

Таким образом, говоря о социальном идеале, необходимо различать собственно сам идеал в его имманентном духовно-теоретическом качестве, органично вызревающем в лоне общественного самосознания, – от его идеологической проекции, имеющей погрешность схематизации. Надо отличать позитивную потребность общества в социальном идеале, как стремление к преодолению несовершенства социальной эмпирики, – от его политической фальсификации, приводящей к уклонению и даже тупику исторического процесса. Другими словами, для общества всегда остается актуальной проблема минимизации дисбаланса между динамизмом развития общества, как стремлением к реализации идеала, и той невосполнимой потерей пассионарности, которую оно затратит при этом на достижение ложных целей. Это, в общем-то, относится и к каждой конкретной человеческой жизни…

Ситуацию усугубляет еще то, что социальный идеал есть понятие не абсолютное, но относительное, имеющее свое значение лишь в рамках конкретной культурно-исторической традиции. В различные исторические эпохи, в различных национально-исторических традициях, в различных религиозно-мировоззренческих системах понятие социальный идеал имеет свое достаточно конкретное значение. Это придает понятию социальный идеал дополнительное динамическое качество – подвижность во времени и в истории. Переплетение человеческой мысли, национальных традиций, экономических систем и религиозно-нравственных императивов придают понятию социальный идеал живую, уходящую вдаль общечеловеческой истории, перспективу. И мы пока не можем говорить об этом понятии в неких универсальных для «всех времен и народов» категориях, подобно общечеловеческим ценностям. Мы можем говорить об этом лишь в рамках нашей конкретной исторической эпохи, в рамках нашей культурно-исторической христианской традиции, в рамках национального русского самосознания, – только тогда наш разговор будет предметным и актуальным. Этому принципу мы и пытаемся следовать в русле данной работы, пытаясь раскрыть в первую очередь русское представление о социальном идеале – так, как оно формировалось в лоне национальной истории и православной религиозной традиции.

Чтобы сразу ощутить тему социального идеала во всей полноте ее русского звучания, можно привести известную цитату из Ф.Достоевского, где великий русский духовидец формулирует предельные духовные максимы русского социального идеала в его христианско-социалистическом контексте: «Я не про здания церковные теперь говорю…, я про наш «русский социализм» теперь говорю (и это обратно противоположное церкви слово беру именно для разъяснения моей мысли…), цель и исход которого всенародная и вселенская церковь, осуществленная на земле, поколику земля может вместить ее. Я говорю про неустанную жажду в народе русском, всегда в нем присущую, великого, всеобщего, всенародного, всебратского единения во имя Христово. И если нет еще этого единения, если не созижделась еще церковь вполне, уже не в молитве одной, а на деле, то все-таки инстинкт этой церкви и неустанная жажда ее, иной раз даже почти бессознательная, в сердце многомиллионного народа нашего несомненно присутствуют. Не в коммунизме, не в механических формах заключается социализм народа русского: он верит, что спасется лишь, в конце концов, всесветлым единением во имя Христово. Вот наш русский социализм!»[1].

В этой очень емкой духовно-откровенной мысли выражено все существо русского понимания социального идеала в его христианском содержании, смысле и значении. Как бы прямо не говорилось здесь о «русском социализме», язык не повернется назвать это утопизмом, –  ибо идеал социализма поднят здесь на высоту «Церкви, осуществленной на земле», что само по себе есть истина и непреходящая реальность христианской истории. Но более того, здесь русский социализм как социальный идеал словно замыкает собою историю Церкви, смыкаясь с ней на эсхатологическом горизонте во «всесветлом единении во имя Христово». То есть социализм в его идеальном христианском смысле предстает как социальный идеал Церкви – осуществляемый на земле. Если мы при этом вспомним, что и началом Церкви на земле (ее социальным идеалом) была иерусалимская община, то подобное понимание не покажется искусственным. Это еще раз говорит о том, что разговор о подлинном социализме как актуальной категории нашего времени возможен лишь в христианском контексте. При этом тема христианско-социалистического синтеза перестает казаться надуманной, но получает особое, внутрицерковное измерение.

Учитывая предыдущие размышления о диалектическом соотношении идеала и реальности, следует подчеркнуть, что, говоря о христианско-социалистическом синтезе и, даже более конкретно, о христианском социализме, мы не имеем в виду полную утилизацию идеала христианства в эмпирических формах социализма, но наоборот, подразумеваем динамическую направленность социалистических форм к христианскому идеалу. При этом, однако, надо понимать и то, что этот процесс не может быть односторонним, но является непрерывным взаимодействием и взаимопроникновением христианского идеала и социализма как одухотворение социального процесса. Ибо в любом случае исторический социальный процесс (если отвлечься от теоретических надстроек) есть процесс синергии человека и Бога, в котором идеал и реальность глубоко и неразрывно связаны.

Вышеприведенное высказывание Ф.Достоевского хорошо отражает идеальное содержание русского социального идеала в его христианском понимании. Как же конкретно раскрывает себя этот русский идеал в русской традиции?

Ключевое понятие социальной этики и идеологии русского народа – это, безусловно, соборность. Как пишет митр. Иоанн, «соборное начало проявляет себя в русской истории прежде всего как религиозная и политическая методика по сохранению и возрождению духовной общности народа»[2]. То есть принцип соборности выступает здесь как универсальный критерий истинности духовного и общественного бытия, как главное условие поддержания его внутренней органической цельности.

Единство духовного и общественного здесь принципиально важно. Собор – это прежде всего Церковь. Соборность в жизни – это как бы жизнь в Церкви, т.е. русский человек проецировал церковный идеал соборности (единство Церкви в христианской Истине) и на общественную жизнь, пытаясь и ее строить, насколько это возможно, на основе единения во имя Христово. В этом высшем духовно-мистическом проявлении идеал соборности и отражает сущность русского социального идеала. Соборность в этом значении не просто механическое единство, политический компромисс или баланс интересов, но единодушие, то есть общественное согласие, имеющее глубоко духовную природу. Природа соборности – это тонкое, почти мистическое переживание всеобщего единения, когда каждая индивидуальная мысль и чувство непостижимым образом соединяются в общем надиндивидуальном сознании, которое как всеобъемлющая истина диалектично и гармонично отражает чаяния и устремления каждого, причем так, что несмотря на первоначальную хаотичность и даже противоречивость позиций, никто уже не чувствует себя в этой Истине ущемленным, но наоборот, полностью согласен в ней со всеми.

На более глубоком метафизическом плане соборность предстает как необходимое духовное условие органической самоорганизации жизни, без которого принципиально невозможно целое. Этот духовно собирающий, организующий синергетический принцип соборности проявляется на всех без исключения уровнях бытия: от простейшей клетки до космического всеединства. В этом высшем метафизическом смысле соборность – это то божественное начало, которое побеждает и преобразует хаос, созидает жизненные формы, умиротворяет внутренние противоречия. Соборность – это присутствие Истины в эмпирическом процессе становления, принцип претворения механической множественности в органическое целое, когда каждая часть находит свое оптимальное соотношение и место в ряду объединяющего единства.

В связи с этим социальный идеал Русской идеи можно еще определить как всеединство. Не банальное равенство, которое само по себе ни в какой реальной системе невозможно, а именно сложное всеединство, в котором равенство соизмеряется не по отношению друг к другу, а по отношению к единому – всему социальному целому как одухотворенному организму. В этом смысле мы все равны не как индивидуумы (здесь как раз градации огромного размера), а как члены единого глубоко структурированного организма (социума), и наше равенство определяется абсолютно равной причастностью к этому организму, которое как бы проецирует свой статус целого на каждую, самую крохотную свою часть. Мы равны в этом целом, мы одарены этим целым абсолютным равенством единого Бытия.

Системе социального всеединства совершенно противоположен индивидуализм либеральной демократии, где вообще отсутствует понятие о сверхличном социальном целом, объемлющем собою каждого индивидуума в его личном бытии ради со-бытия в социальном организме. Либеральный индивидуализм принципиально противостоит этой онтологической претензии социального целого на индивидуальное бытие, называя это тоталитаризмом, отстаивая свое право быть вне целого, т.е. по существу – над целым. В этом духовно-демонический смысл так называемых «прав человека», как его понимают разрушители традиционных обществ. Ибо совершенство традиционного общества предполагает духовное единство всех членов общества в со-бытии целого, отрицание этого единства есть отрицание религиозной онтологии общества.

Именно идеал всеединства, его возвышенное духовно-социальное содержание подспудно всегда присутствовало в русской традиции, в русской истории и осуществление его в формах общественной жизни было положительным содержанием русской истории. Из этой традиции напрямую вытекают русское понимание равенства, общинности и коллективизма, стремление решать вопросы всем миром, голосовать единогласно, задумываться о том, «что люди скажут…» и т.д. И именно отсюда, из этого, казалось бы, беспросветного соборного тоталитаризма, вытекает особое русское понимание – свободы воли, как отражение в каждой соборной личности абсолютной причастности к целому, где каждая личность обладает правом выступать от имени целого, ощущать себя целым, и обладать статусом целого. Примеры: новгородское Вече, вольница Пугачева или крестьянские сходы (Советы) начала XX века. Да и сама рабоче-крестьянская революция, где народ взял на себя историческую ответственность за судьбу государства есть не что иное, как проявление свободы национальной воли.

И это не свобода индивидуализма, не свобода от целого, а свобода внутри целого, и ради целого как основное условие творческого, независимого и в то же время целостного национального бытия: бытия – как «общего дела». Соборность, таким образом, выступает как главное, онтологическое основание социальной интеграции, как органическое сочетание свободы и единства, личностного и общественного, духовного и эмпирического, психологического и социального, как идеальное (и единственно возможное) условие гармонизации общественного устройства. Гармония общества понимается здесь как целостность, одухотворенность, личностная многосложность и внутренняя бесконфликтность социальной организации.

Практическим примером, моделью подобной соборной организации может служить русская крестьянская община, просуществовавшая в качестве фундамента русской государственности вплоть до начала XX века. Именно община являлась главным хранителем соборного духа русского национального характера, непрерывно утверждая его в своей социальной практике: в равенстве, взаимопомощи, согласии, справедливости, добрососедстве и т.д. Причем система соборности отнюдь не исключает понятия социальной иерархии как обязательного атрибута любой социальной системы. Но иерархия носит в этом случае исключительно функциональный характер, так формы социального неравенства в традиционной России, заключавшиеся в сословном разделении общества, имели в первую очередь функциональный государственно-образующий смысл. Разложение этих сословных функциональных взаимосвязей в период капитализации, стало основной структурной причиной падения традиционного русского самодержавия.

Здесь можно перейти к рассмотрению феноменологической структуры традиционной социальной организации, в которой открывается комплексный характер социальной гармонии. В этом общесоциальном ракурсе гармоническое бытие человека отнюдь не замыкается лишь в рамках его личного бытия, но раскрывается в виде непрерывного осуществления гармонии всего социального ряда: от личного духовного совершенства до совершенства общественно-социального. В этом отношении основные ступени социальной онтологии: личность – семья – община – государство предстают как целостные субъекты социального бытия, каждый из которых предполагает свой уровень социальной гармонии и совершенства. Понятно, что это совершенство, понимаемое в христианском смысле, может начаться только на уровне личности, но если принять во внимание, что личность не существует в абстрактном пространстве, а всегда появляется на свет в конкретной социальной среде (структуре), в первую очередь в семье, то станет понятным необходимость диалектической зависимости между индивидуальным совершенством личности и совершенством социальной среды. То и другое есть единый духовно-социальный процесс совершенствования человека и общества, который не может быть разделен, но наоборот, требует целостного комплексного подхода.

Такой общий гармонизирующий подход подразумевает понимание каждого уровня социальной организации – семьи, общины (коллектива), государства – в качестве самостоятельного социального организма, входящего в более высокий социальный уровень по принципу русской матрешки. Характерным социально-психологическим проявлением данного принципа является чувство умиротворенности и защищенности на всех уровнях социального бытия, переживаемое как чувство дома. Если на личном и семейном уровне мы, в нынешних условиях, иногда и испытываем это умиротворяющее чувство (субъектно-социальную целостность бытия), то по отношению к государству большинство из нас этого сказать не может. Это говорит о том, что государство в его социальном качестве воспринимается нацией как чуждое (не родное), как не мать, но мачеха, и именно поэтому большинство из нас лишены ощущения социальной защищенности. Возможно для западного индивидуалистического сознания такое отношение к государству (и государства к личности) вполне привычно, и даже является нормой. Но для русского самосознания необходимый элемент социальной гармонии – это чувство общности, чувство государственного единства нации. Именно этого важнейшего чувства макросоциального единства уже второй десяток лет лишено российское общество. И это, конечно, неспроста: государство систематически уклоняется от исполнения своих важнейших социально-интеграционных и патерналистских функций.

При анализе онтологического социального ряда можно заметить, что по мере увеличения уровня социальной организации принципиально раздвигаются идеологические границы соборного единства, расширяется его качественное многообразие в силу органического включения в себя всех нижестоящих социально-субъектных идеологических проявлений. Истинная социальная соборность всегда способна непротиворечиво совмещать в себе в качестве органических фрагментов общественного бытия любые органично-цельные (традиционные) духовно-идеологические субстанции нижестоящих социальных образований. Имеется в виду, в первую очередь, культурно-идеологическая самобытность различных национально-автономных меньшинств, вполне органично находивших свое достойное жизненное пространство в системе соборной русской цивилизации, как в царской России, так и в России советской. Ибо принцип соборности воистину безграничен в своей духовно-социальной доброжелательности и как принцип социальной гармонизации универсален для социальной системы любого уровня сложности. Именно в чувстве соборности заключена тайна всечеловечности русского национального характера, позволяющая вмещать и органично принимать в себя иные культуры.

Вспомним, как это было в советское время. Когда на любой праздник по телевидению мы видели и искренне восхищались глубокой национальной эстетикой грузинской лезгинки, украинского гопака или удалой русской пляски. Где все это?! Во что превратили великую дружную семью народов? Серая, унылая пустыня, где народы потеряв свой национальный облик, как мутанты «либеральной цивилизации» борются друг с другом за выживание. Как хотелось бы услышать проникновенную украинскую песню, …но мы не слышим. Или монотонный распев народов севера? Поют ли свои бойкие, энергичные песни молдаване? Да и русских песен мы, честно говоря, тоже давно не слышим… и не замечаем, как все вместе, потеряв свой яркий и неповторимый национальный облик, превращаемся в унылое однообразное стадо для нового общества унитарной цивилизации.

Совсем не такое унифицированное единство подразумевает русская парадигма общечеловеческого всеединства. Исходным императивом в международных отношениях является в этой парадигме дружба народов. Однако и это понятие напрочь исчезло из политического лексикона, на его месте все та же утилитарная меркантильность «взаимовыгодных интересов» и рыночной «конкурентоспособности»… Интерес к облику, душе и духу народа отбрасывается как излишняя в деловых отношениях сентиментальность. А это и есть потеря живой непосредственности в восприятии иного народа, глубокий, непреодолимый разрыв человеческих отношений с ним. Всеединство Русской идеи в международном плане, наоборот, подразумевает особый субъектный статус национального бытия каждой нации, возможность равных, дружественных отношений между ними. Народы мира – это семья народов, единство которых возможно лишь на духовно-этическом плане как чувстве взаимной любви, доверия и уважения, и никакие формально-юридические (и тем более экономические) отношения не могут подменить собой эту воистину общечеловеческую основу полноценного совместного бытия. Данный межнациональный аспект Русской идеи имеет ярко выраженное общечеловеческое цивилизационное значение, что делает «русскую альтернативу» принципиальным вопросом человеческой истории.

Важно отметить, что эта альтернатива не является чисто умозрительным (идеальным) выводом, но базируется на всей тысячелетней истории русской цивилизации, основанной на общинном характере народной жизни и соборном характере национального самосознания. И то, и другое придает русской альтернативе отчетливую социалистическую тональность. В этом отношении можно сказать, что Россия предрасположена к социализму как «снизу», так и «сверху». Снизу как имеющая в практическом опыте народной жизни традицию общинного бытия, т.е. уже фактически обладая первичной формой социалистической организации общества. И сверху как имеющая в духовной традиции православия такое важнейшее духовно-интегрирующее социальное понятие как соборность, подразумевающее, а точнее, исповедующее как духовную реальность, возможность человеческого единства в Боге.

Сочетание этих двух факторов делает Россию поистине исключительным местом для реализации и воплощения социалистической идеи. Так как ни Запад, с его традиционным индивидуализмом (атомизмом) общественного бытия, ни Восток с его обезличенной корпоративностью, не знающей истины братского единения во Христе, не обладают полнотой духовной, мировоззренческой и практической предрасположенности к раскрытию социалистического идеала. Поэтому социалистическая эпоха в Советской России не является исторической ошибкой национального самосознания, но, наоборот, полностью соответствует вектору национальной идеи. Другое дело, что срыв этой идеи, неполнота ее осознания национальным духом, приведшая в XX веке к реализации фактически суррогата социалистической идеи, может рассматриваться как фальстарт социалистической истории, что предполагает новый, христианский этап ее реализации. Естественно, эта миссия по-прежнему принадлежит России. Причем уже не в форме некой интернациональной ответственности перед «мировой социалистической революцией», а как сугубо внутренняя необходимость самоорганизации своего национального бытия, как реализация и раскрытие своей собственной имманентной национальной идеи.

Александр Молотков

Ловушки антисоветизма

(статья десятилетней давности, но актуальности не теряет)

Исчерпание антисоветизма

Обострение православных дискуссий об «отношении к советскому прошлому» на двадцатом году «постсоветизма» само по себе удивительно и симптоматично. Похоже, пришло время задуматься о Советской эпохе более принципиально – не в духе диссидентского популизма либеральной революции, а с точки зрения реальной ответственности перед национальной историей. Так как сама национальная история все настойчивее требует ясного представления о будущем, которое словно мираж постоянно тает на горизонте, несмотря на старательную имитацию властью государственного возрождения и вдохновенные призывы «вперед!». Будущее, как потенциальное жизненное пространство русского народа и русской цивилизации, стремительным образом сокращается и с каждым годом по мере удаления от былого советского величия становится все меньше и меньше. Хоть считай это пространство в показателях демографической катастрофы, хоть в гектарах зарастающей лесом пашни.

Это говорит о том, что будущего в избранном направлении – попросту нет! Понимание этого обстоятельства и заставляет все чаще обращаться взором к советской эпохе, чтобы восстановить утерянный смысл истории. То есть вопрос о «советизме» вовсе не ограничивается духовной оценкой советского строя или проблемой позиционирования православного сознания по отношению к личностям Сталина или Власова, а несет за собой нечто значительно большее. За этим отношением сокрыта проблема Будущего!

Осознание советского опыта это, прежде всего, цивилизационный вопрос, который национальное сознание, и в первую очередь его православное ядро, должно разрешить на рубеже нынешнего исторического выбора. Этот выбор, несмотря на видимую активность кремлевских реформаторов, все еще не состоялся. Осуществляемый ими западно-либеральный «выбор России» – и по форме и по существу фиктивен, так как совершен в обход общественного сознания. Никакого мировоззренческого осмысления и тем более стратегического выбора либерально-рыночной парадигмы на уровне национального сознания – не было. Операцию провели под наркозом СМИ методом «шоковой терапии» и пациент просто не успел осознать, что же произошло. Поэтому новое обращение к советской эпохе – не просто ностальгия по прошлому, а потребность в адекватном понимании настоящего. Ибо главной проблемой нашего времени является, конечно, не Власов или Сталин, а острый кризис национально-исторической идентичности как неспособность общества (и православного сообщества в том числе) прямо смотреть в глаза будущему.

Мы принципиально не можем решить эту проблему вне советской эпохи, выводя ее за скобки русской истории как нечто досадное и ложное. Отрекаясь от нее как ближайшей опоры, мы оказываемся в том странном внеисторическом пространстве нынешней «Единой России», где катастрофически иссякает настоящее и не существует будущего. Это пространство исторической пустоты – невесомость свободного падения. Здесь уже неуместна запоздалая рефлексия антикоммунизма, а встает задача практического национально-исторического выживания. На фоне обвальной деградации государственности, экономики и общества опыт советского строя предстает как ближайшая в историческом, экономическом и политическом смысле социально-мировоззренческая альтернатива нынешней ситуации. И этот фактор становится сегодня определяющим.

Ведь по-прежнему ничего более позитивного не просматривается – ни в теории, ни в практике. За двадцать лет реформ та же «православная оппозиция» не смогла предложить никакого сколько-нибудь реального социально-государственного проекта по выходу из исторического кризиса. Все ограничивается отвлеченными мечтаниями об «идеале православной монархии» непонятно какого образца, с безвольным признанием диктата рыночно-капиталистических отношений во всех сферах общества – типа, иного не дано. А сам вопрос о национально-государственном возрождении уходит в туманную перспективу «постепенного воцерковления» общества, народа и власти. Предельно идеализированные и беспочвенные ожидания.

Пора, наконец, признать, что для предметного построения современной православной историософии недостает одного исторического звена – и это звено советский социализм! Только тогда все встанет на свои места и можно будет думать о реальной стратегии возрождения. Именно прямолинейный и поверхностный антисоветизм, владевший православным сознанием все постперестроечные годы, делает нас исторически слепыми. Не случайно именно антисоветизм был и остается главным принципом информационно-идеологической политики нынешнего режима. Нас явно держат на игле антисоветизма, чтобы мы никогда не смогли воссоединиться со своей реальной историей.

То, что развернувшаяся дискуссия вновь обнажила болезненные моменты XX века, так что даже некоторые подозревают искусственный умысел в разжигании внутренней национальной розни, не должно нас смущать. Это естественное подтверждение незавершенности и недосказанности русской истории, эхо Гражданской войны, которую, конечно же, не отменишь по одному благому пожеланию. Она будет присутствовать в национальном самосознании, пока не состоится полное искупление братоубийственной трагедии нашей истории в новом воссоединении ее частей – советской и русской. Простой декларацией «народного единства» здесь ничего не изменишь.

И можно сказать, этот процесс уже начался. Как ни странно, его началом явилась горячая дискуссия о генерале Власове, всколыхнувшая не на шутку церковное сообщество и заставившая задуматься о некоторых парадоксах и противоречиях современного православного патриотизма до конца. Рафинированный «белый патриотизм» доходит здесь до своего предела, до своей противоположности – до оправдания предательства! Феномен Власова, так прямолинейно и прямодушно выведенный прот. Георгием Митрофановым в герои России [i], явился тем жгучим катализатором общественной дискуссии, который до основания обнажил все доселе откладываемые в долгий ящик «запретные темы» православно-патриотического самосознания.

Симптоматично, что церковное сообщество в большинстве своем категорично воспротивилось попытке реабилитации генерала Власова в качестве «патриота» России. Это тот рубеж, дальше которого отступать под напором оголтелого либерального антисоветизма стало уже невозможно! Сам инстинкт национального духа, сама народная память и правда, словно голос отцов и дедов, восстали против вопиющего абсурда. И именно с этой точки начинается обратный отсчет времени – отступление антисоветизма и восстановление целостного отношения к советскому XX веку.

История XX века это единая история. Попытки разделить ее на русскую и советскую – бессмысленны и спекулятивны. Наоборот, чем глубже и полнее мы осознаем советское как русское, тем скорее встанем на путь национального возрождения. Это вопрос о принципиальных координатах истории. Потому и буксует национальное самосознание, что этот вопрос требует полновесного, а не половинчатого решения, сознательного цивилизационного выбора, а не пустопорожнего перебирания грязного белья истории.

Антисоветизм является здесь главной помехой. В его самоуверенной природе проступает «хамское» самоотречение от Отечества, неизбежно ведущее к утрате права на будущее. За мишурой антисоветских штампов теряется смысл истории. Грандиозное значение эпохи умаляется до пресловутого «совка» не имеющего ценности. Подвиг народа, потом и кровью создавшего великую Советскую цивилизацию, обращается в прах. Но именно последнее невозможно! Подвиг народа вечен – это сама суть истории! Не случайно общественное сознание категорически против унижения символов Великой Победы – последнего бастиона советской эпохи, – не позволяя всяким «погребенникам» отрицать святую правду пролитой за Родину крови. Это говорит наша совесть, не дающая окончательно столкнуть советское время в область абсурда. Это инстинкт самосохранения народа отстаивает единство своей истории.

История всегда абсолютно права только потому, что она единственная История! Никакие «если бы» здесь неуместны. Поэтому принять или отвергнуть эту историю мы можем лишь кардинально – оставаясь с ней или выходя из нее. И по своему прав прот.Г.Митрофанов, когда, отождествляя себя с «белым патриотизмом» несостоявшейся России, возводит Власова в ранг ее патриота. И сам он оказывается патриотом этой «не бывшей России» как и множество других убежденных сторонников белого патриотизма, на дух не переносящих «совдепию». Ошибка лишь в том, что фактическая Россия XX века была не «белой», а советской! И именно по отношению к ней определяются критерии истинного патриотизма – не иллюзорные и рафинированные, а реальные и подлинные. Здесь молчаливый труд по созиданию могущества реальной России и ее народа, как это делали множество известных и неизвестных «подвижников благочестия», оказывается несоизмеримо подлинней любых псевдо-патриотических измышлений.

Может быть оправдан антикоммунизм как несогласие с марксистской идеологией, но не может быть оправдан антисоветизм – как непризнание общенародного советского выбора, ставшего новым историческим воплощением русской цивилизации, олицетворением Родины и Отчизны. Здесь любой антисоветизм оказывается предательством – политический и либеральный, зарубежный и почвенный, националистический и православный. Ибо предается сама национальная история в ее Реальности, отрицается Промысел Божий ее определяющий.

Либерально-православные вдохновители антисоветизма зеркально повторяют ошибку большевиков, пытавшихся разорвать отношения с национальным (дореволюционным) прошлым путем его исключительно негативной интерпретации. Но если тогда за этой попыткой стоял откровенный волюнтаризм, то нынешняя либеральная революция надежно прикрыта апелляцией к прошлому. В этом двусмысленном либерально-православном тандеме сокрыта сегодня вся ложь эпохи: либералы прикрывают антисоветизмом устроенную ими катастрофу – а православные принимают это за «православное возрождение», придавая процессу видимость легитимности! Именно инерция антисоветизма заданная либералами и активно поддержанная православным большинством – загоняет русскую историю в тупик небытия, в ту систему координат, откуда нет выхода. Парадоксально: некогда отсталый Китай, мудро сохранивший во «времена перемен» свое «советское» прошлое, уверенно выходит в мировые лидеры; а еще недавно могучая Россия, упорно отрекаясь от него, – умирает и вырождается. Что может быть нагляднее?!

Антисоветизм был актуален (и даже позитивен) в контексте критики существовавшего советского строя, как необходимое внутреннее условие его развития. Но сегодня предельно актуален иной контекст – выход из национально-исторического тупика и преодоление либеральной разрухи. И в этом контексте антисоветизм становится принципиально деструктивным фактором. Не неся уже никакого позитивного смысла относительно будущего, он целиком направлен на дальнейшее уничтожение прошлого – бессмысленно разрушая все мосты и переходы связывающие историю, общество и культуру. Все постперестроечные годы именно антисоветизм остается главным энтропийным фактором, непрерывно множащим хаос общественного сознания, не позволяя ему восстановить стабильный вектор национально-исторического развития. Отказ от антисоветизма – первое и принципиальное условие возрождения!

Социализм как Традиция

Но это именно предварительное условие. Следующим шагом должно стать выделение того позитивного начала советской эпохи, которое способно стать опорой будущего. Это начало конкретно и многогранно, имеет свои проявления в экономике, культуре, идеологии, но общее его определение – социализм.

Само явление социализма требует переосмысления. За ним скрывается нечто значительно большее, чем привычная рационально-материалистическая догматика марксизма (справедливое распределение, диктатура пролетариата и т.д.). Социализм существовал задолго до Маркса и будет, несомненно, существовать после, ибо выражает собой правду традиционного общества!

Принято считать, что социализм это явление эпохи Модерна. И в историческом смысле можно с этим согласиться. Однако, если посмотреть глубже, то социализм выступает как реакция Традиции на Модерн, представленного в первую очередь разрушительной экспансией капитализма. В системе буржуазного мира социализм знаменует именно нравственную революцию как возвращение к фундаментальным началам социальной справедливости, без которых невозможно общество. Если бы не существовало социалистической альтернативы в мировоззренческом и историческом измерении, то капиталистический мир давно бы заблудился в джунглях социал-дарвинизма.

Не случайно общепринятым считается утверждение о функции удерживающего, выполняемой советской Россией по сохранению мира от либерально-потребительского беспредела. Но в чем существо этого «удерживающего»? Может ли оно быть чисто механической преградой мировому злу без внутренней сопричастности Истине? Существо это в нравственной правде социализма как традиционно организованного общества! Агрессивному либерализму, выпустившему на свободу все мыслимые пороки человеческого индивидуализма, может противостоять только твердая воля организованного традиционализма.

Либеральная битва за «права человека» давно уже перешла все границы разумного и прямо ведет к социальному разложению. «Когда все предъявляют свои права и никто не берет на себя обязанностей, мир на глазах превращается в ад» – писал А.Панарин [ii]. Провозглашение «свободы от общества» неизбежно оборачивается «свободой от нравственности», ибо нравственность – понятие общественное. Человек по природе социальное существо, и свобода личности должна быть подчинена формату общества – в этом существо традиционализма.

Да, социализм явление тоталитарное! Но и само понятие «тоталитаризм» обрело свой содержательный (негативный) смысл лишь в контексте «победившего либерализма» XX в., оттеснившего традиционное общество на задворки истории. Существо же вопроса состоит в том, что всякое традиционное общество принципиально и органично тоталитарно! Эта «тоталитарность» определяется полной соподчиненностью личности императиву общества как высшему субъекту права, этики и морали, сакрально освященному традиционной религией. В этом смысле понятия «традиционное» и «тоталитарное» в контексте либерализма есть синонимы и можно смело говорить о том, что социализм – это явление традиционное! В нем проявилось стремление истории сохранить патриархальные основы общественного бытия в условиях либерально-капиталистического прогресса. Отсюда многочисленные параллели межу Традицией и социализмом: между традиционной религией и общественной идеологией, самодержавной властью и централизованным планированием, народной общинностью и производственным коллективизмом, всеобщей государственной повинностью и принципом служения обществу. Все это имеет глубокий подтекст традиционализма и только завалы политизированных штампов мешают понять непреходящую правду исторического становления социализма.

Сегодня мы можем это сделать вполне независимо. Будучи не ограниченными ни постулатами «единственно верного учения» марксизма-ленинизма, ни тем более заклинаниями либеральной пропаганды. Пришло время поднять знамя социализма как символа утверждения Традиции в условиях постиндустриальной цивилизации XXI века.

Тем более, что в основе социалистических идей лежит фундаментальное христианской начало. Это достаточно очевидное обстоятельство, к сожалению, часто снисходительно опускается из рассмотрения, как якобы второстепенное и условное. С одной стороны адепты ортодоксального (атеистического) коммунизма не желают видеть в числе «великих источников» коммунизма своих идеологических конкурентов – религиозную традицию христианства, а с другой сами христиане не могут признать атеистический (и богоборческий) социализм как свое порождение – в лучшем случае считая его проявлением хилиазма и «ереси утопизма». Правда посередине. И именно нам сегодня предстоит поднять на уровень актуальности эту лежащую под спудом времен, затоптанную и гонимую со всех сторон правду. Без нее нам просто не выбраться из своего цивилизационного тупика.

Правда же состоит в том, что социализм и христианство глубоко и неразрывно связаны в духовном, социальном и историческом измерении [iii]. Их видимое мировоззренческое расхождение определяется в первую очередь самой духовно-материальной природой мира, ее эволюционным отражением в становлении человеческой цивилизации. В этой системе координат, как и в самой русской истории, социализм оказывается земной проекцией христианства, его материализованным «атеистическим» полюсом. В рамках линейной логики данное обстоятельство может трактоваться как исчерпание русской идеи (и русской истории). Однако на уровне диалектики это имеет значительно более оптимистический горизонт: православие и социализм в русской истории предстают как тезис и антитезис. Что с неизбежностью подразумевает дальнейший мировоззренческий и исторический синтез!

Именно здесь начинается Будущее. Оно находится не «снаружи» нашего политического времени, в форме тех или иных западно-ориентированных преобразований, а «внутри» русской истории, в глубине ее исключительного духовно-мировоззренческого потенциала. Наша история идеологически распалась в XX веке между православием и социализмом, – здесь же, в этом зияющем пространстве истории находится и вход «внутрь» – в аутентичную перспективу будущего. Только отсюда мы можем продолжить свою историю, соединив ее в единое целое.

Иных вариантов нет. Исчерпала себя материалистическая версия социализма, но на наших глазах теряет энтузиазм и волна «православного возрождения» на либерально-рыночной основе. Это закономерно: реальных перспектив для «симфонии» церкви и либерально-капиталистического мира кроме апостасийного варианта не существует! Об этом убедительно свидетельствует опыт Запада. В этих условиях путь православно-социалистического развития остается последним и одновременно неисчерпаемым резервом русской пассионарности.

Думается, если бы не переворот 90-х, то движение России само развивалось бы именно в этом духовно-гуманистическом направлении – при сохранении социальных завоеваний социализма и одновременном восстановлении в общественном сознании истин христианства. Все предпосылки для этого были. И это был бы лучший, безболезненный для истории вариант. Однако некто владеющий «технологией истории» в ситуации идеологической бифуркации резко перевел стрелки русской истории в сторону западно-либерального выбора. Но явная ложь лишь обнажила правду! Очевидный провал либерального курса, катастрофически опустившего Россию на уровень слаборазвитых стран, однозначно требует возвращения на путь Традиции. В русле сегодняшних реалий это и означает путь христианско-социалистического синтеза. Жесткая историческая необходимость требует сформулировать эту идеологическую альтернативу предельно четко, заявив ее в качестве алгоритма общественно-политических преобразований.

Православный проект Развития

На самом деле выбор будущего крайне ограничен. История инерционна и глубоко детерминирована своим прошлым. Как бы ни фантазировали различные идеологи, но исходить она может лишь из самой себя, из конкретной данности национальной традиции в ее прошлом и настоящем. Здесь как и в жизни – «от себя не уйти». Единственное требование предъявляемое субъекту истории помимо фундаментального традиционализма – это Развитие. Ибо существовать в истории можно только развиваясь!

С этой точки зрения нынешнее историческое перепутье достаточно прозрачно. Либеральный проект развития при всей своей «рыночной эффективности» начисто лишен традиционализма и прямо ведет к утрате национальной идентичности. Советский проект исчерпал свое развитие в идеологической сфере и явно не находит внутренних ресурсов для ее обновления. И только оставшийся в резерве православный проект развития может претендовать на будущее. Но существует ли он – православный проект развития?! В этом и весь вопрос… Главной проблемой его становления является необходимость сочетания двух противоположных факторов –консерватизма и активности, подразумевающих переход традиции на позиции творчества.

В этом диапазоне в современном православном отношении к будущему можно выделить три принципиальных подхода: консервативный, пассивный и активный.

а) Консервативный проект (самый распространенный) лежит на поверхности, его не надо выдумывать и искать – это проект православной монархии. Никто не усомнится в его фундаментальном традиционализме – однако проблема в том, что он не подразумевает развития. Исторически это развитие однозначно завершилось в Феврале 17-го и запустить его вновь после векового опыта социализма и демократии вряд ли возможно. Тут надо быть честными. Монархический проект на сегодня не имеет под собой социально-политической основы и в случае осуществления рискует иметь лишь «потешный» образ.

Само представление о монархии в наше время выглядит отвлеченно без конкретной социально-экономической структуры. Какова она? Монархия плюс капитализм – как это было в конце XIX века? Но именно в таком сочетании русская государственность потеряла свое цивилизационное равновесие. Именно буржуазная экспансия перечеркнула национальную Традицию на всех ее уровнях: в сословиях (иерархия служения – власть капитала), в народе (соборность – индивидуализм), в мировоззрении (православие – либерализм) и в государственном управлении (монархия – демократия). Лишь советский социализм смог на своем уровне восстановить эти фундаментальные архетипы русского традиционализма.

Поэтому «консервативный проект» в его чистом виде на сегодня лишь подтверждает «наличие отсутствия» исторически адекватного православного проекта Развития.

б) Проект «пассивный» (официальный) более реалистичен по отношению к настоящему, но еще менее определен по отношению к будущему. Его суть в пассивном самоустранении церкви от участия в «выборе будущего» и предоставление этого выбора самому обществу. Подразумевается, что само присутствие Православия обеспечит обществу традиционализм, а уж направление развития – дело самого общества. По принципу «богу богово, а кесарю кесарево». Казалось бы вполне взвешенная позиция, однако проблема в том, что она не является собственно «православным проектом развития» и в нынешней ситуации никак не влияет на историческую динамику.

К сожалению, куда стремится общество само по себе православному сознанию вполне известно – к торжеству греха и беззакония. Во всей красе это демонстрирует только что освободившееся от «оков тоталитаризма» российское общество. Празднующая успех либерально-рыночная система именно создана для удовлетворения растущих «потребностей мира» – однако назвать это «развитием» с православной точки зрения невозможно! Фактически за «пассивной» позицией скрывается капитуляция православного духа перед авторитетом мира, перед его секулярной волей.

Так чем же тогда мотивируется «пассивный» православный проект? Какой надеждой? Тем, что «новое миссионерство» как-то сможет оседлать энергии либерально-рыночного потока и взяв его под уздцы, в конце концов повернет в нужную сторону? Скорее будет наоборот – «симфония» с либеральным миром не оставляет для Православия шансов. Это «симфония апостасии», не более того. Чтобы направить общество к подлинно христианскому Будущему надо формировать мир собственной христианской волей, ясно обозначив для общества спасительную социально-политическую альтернативу.

в) Активный проект и должен стать такой альтернативой. Его принципиальными качествами должны быть историческая преемственность и политическая предметность, мировоззренческий универсализм и христианская одухотворенность. Он должен всецело опираться на Традицию и в то же время быть уверенно устремленным в будущее, органично сочетая в себе консерватизм и активность. В целом же, выражать собой большую Идею развития – как ясную стратегию будущего.

Как нетрудно видеть, именно этим параметрам и отвечает идеология православно-социалистического синтеза. Здесь утверждается исторический традиционализм, задается новый масштаб Развития и открываются новые горизонты православно-исторической активности.

Подобная активность в рамках существующей социально-экономической модели не имеет сотериологического смысла, т.к. прямо ведет к апостасии. Активность в глубоко консервативном режиме – в рамках дореволюционной социально-монархической модели – не преодолевает отвлеченных мечтаний. И только советская эпоха (парадоксальным образом постоянно выпадающая из православно-стратегического интереса) остается ближайшим плацдармом для актуального духовно-исторического творчества. Здесь, на «отвергнутом камне» советского прошлого может быть заложена новая ступень русской цивилизации. И если «пассивный» и «консервативный» проекты в силу своей исторической условности вполне допускают продолжение безответственного «антисоветизма», то «активный» проект на таком основании невозможен! Он требует принципиально новой православно-патриотической парадигмы, включающей позитивный опыт советского социализма в качестве одной из основных составляющих развития.

На предыдущем этапе «воинствующего антисоветизма» мы во всей полноте осознали недостатки советской эпохи, ее ложь и трагические ошибки, многократно осудили ее «богоборчество», «репрессии» и ГУЛАГ. Но очевидно, она не исчерпывается этими недостатками, но имеет под собой и безусловную историческую правду! Эта жизнеутверждающая правда позволила советскому народу построить великую страну «от южных гор до северных морей», победить в самой страшной мировой войне и уверенно выйти на позиции сверхдержавы. Создать лучшие в мире системы образования, здравоохранения и культуры, и обеспечить каждого человека такой системой социальных гарантий, о которой сегодня можно только мечтать. Приходит время нового одухотворенного осмысления этой «советской правды» как в русле самой национальной истории, так и в контексте сегодняшней катастрофы. Причем, не отрывочно – по случаю Дня Победы, а системно и фундаментально. И тогда, возможно, поборов в себе постсоветский исторический нигилизм, мы поймем наконец «замысел Божий о России» не только на уровне ее великого прошлого, но и в масштабах не менее великого Будущего

Примечания:

[i] См. Прот.Г.Митрофанов «Трагедия России. «Запретные» темы истории ХХ века» – СПб., 2009.

[ii] А.С.Панарин «Антиномии русской власти и христианская духовность: перспективы возрождения «Третьего Рима»»// ж. Трибуна русской мысли. №2. 2002.

[iii] См. книгу автора: А.Е.Молотков «Миссия России. Православие и социализм в XXI веке». СПб. 2008.